Господин шоколатье

Глава 1

Господин Мейер смотрел в окно на тихую улицу небольшого городка к северу от столицы. Гладковыбритый, уже одетый для выхода на улицу, он гладил небольшое потрёпанное кольцо на левой руке, в карих глазах отражалось затянутое тучами небо, редкие багровые и золотые листопады ранней осени. Мужчина осел, притянул к себе свежесваренный кофе и оглянулся – было тихо, лишь изредка били ход времени часы, отдаваясь ритмом во всем доме. С ранней проседью тёмные волосы падали на лоб маленькими прядями, казалось, что что-то происходило там, в самой голове Мейера, но спустя пару минут, осушив кружку, он уже стоял на пороге дома, затягивая шнурки лакированных ботинок, поправляя истрёпанный платок.

Не раз обожжённые пальцы коснулись тёмной деревянной рамки на столе у двери – на покрытой сепией фотографии стояли три фигуры: господин Мейер, ещё не такой седой, всё с таким же платком, молодая женщина, уже теряющая прекрасные черты юности, с припухлыми щеками и заботливыми глазами, и мальчик лет семи – сорванец в школьной форме, улыбающийся ещё совсем по-детски, кудрявый и несколько даже взъерошенный. Взгляд мужчины смягчился болезненно – замыленным взглядом он встретился с каждым из троих и оставил рамку ровно там же, где она лежала всегда – рядом с флаконом духов и деревянной игрушкой коня с приклеенным на место ухом.

Мейер закрыл дверь невысокого кирпичного дома, вжатого между точно такими же домами с ещё зашторенными сонными окнами и пыльными крышами красной черепицы, и пошёл вверх по улице, впереди его ждала прогулка длиною в полчаса, привычная, постоянная и давно ему знакомая. Улицы и проспекты сменяли друг друга плавными линиями, менялись дома и музеи, аллеи и парки, он проходил по ним слегка шаркающей походкой, смотря на фонтаны, несуразно узкие переулки и бесконечные маленькие лавчонки, стоявшие то отдельно, то внутри застеклённых витрин первых этажей с однотипными деревянными вывесками, качающимися в городе из поколения в поколение на одних и тех же ветрах.

Манекены с одеждой, книги и бутылки вина на витринах не волновали мужчину и лишь сладости манили его – хрупкие создания из теста и фантазии, залитые розовой глазурью, осыпанные снегом сахарной посыпки и поцелованные румянами печи, они были для него интереснее всего. Он остановился у витрины кондитерской Рихтера и осматривал подставные пряники, имбирные сердца и домики, кукольные фигурки из мастики на высоком торте, бесконечные марципановые импровизации – отводил взгляд от них, зажимая кольцо на пальце, ища шоколадные плитки, пока не находил их где-то вдалеке. Совсем неказистые, спрятанные от глаз, казалось, они были забыты всеми на свете, квадратики чистого какао, изрезанные бороздками как шрамами, скопищем они лежали ближе к прилавку на уровне детских глаз.

- Доброе утро, Готфрид! Что показывают? – рядом остановился мужчина и согнулся к витрине с интересом, светлые волосы его были зализаны назад от чего он был похож на выдру.

- Доброе, Аарон. Ничего нового, разве что фигурки запылились, - голос прозвучал слегка хрипло, облачко пара вырвалось наружу и растворилось в прохладном утреннем воздухе.

- Ты заходи к нам на ужин, если время будет – Аннета обещала испечь пирог с яблоками. Рады будем видеть, - внезапный собеседник поправил ворот пальто и стряхнул соринку с рукава.

- В другой раз. А что ты так рано сегодня?

- Владелец подхватил болезнь, вот и я сегодня открываю пекарню – ничего нового, дел невпроворот. Ладно, Готфрид, мне пора. Удачи сегодня! – светловолосый мужчина продолжил путь к очередной лавке, и понемногу людей на улицах становилось больше.

Ветер поднимался, медленно рассеивались по небу тяжёлые тучи. Под ногами летел мелкий мусор, брошенный кем-то нечаянно и скитавшийся теперь вместе с порывами по городку, огибая дома и кустарники: листья осени, прошедшей уже давно и листья новые, разорванные клочки газет, сигаретные окурки. В голове у господина Мейера крутились беспорядочные мысли, и он, уже не разбирая улиц шёл по заученному наитию вперёд, то поворачивая, то останавливаясь, то кивая редким знакомым прохожим.

Если бы он мог писать на ходу, то вписал бы скрюченным почерком в свой дневник то, что сейчас вырывалось из него наружу:

«В прочем, а чем я не этот лист, не газета, не окурок? Изо дня в день я хожу как не бывало, готовлю свои имбирные пряники, лакрицу, но что важнее – небольшие осколки дымчатого кварца, заточенного в оправу тёмного дерева – шоколадные плитки «Франц», те, что другие бы и не сделали, но если бы сделали, то убрали бы с глаз гостей, как то бывает в лавке Рихтера… Они смеются, говорят, что я больше сказочник, чем кондитер, больше ребёнок, чем взрослый не смотря на седину и морщины, и всё-таки нарекают меня чудаком, хотя сами живут марципаном и булочками, тем, что так легко найти везде, что так легко создать и потерять…»

Ещё один поворот, и он упирается в небольшую дверь со стеклянным разноцветным витражом. На заборе рядом висит маленькая перчатка. Господин Мейер стоит рядом с ней минуту в ступоре и осторожно снимает с острой пики, держа на ладони что-то хрупкое и невесомое, бьющее по нервам слабым током. Из связки выпадает небольшой бронзовый ключ с узорчатой рукояткой и бородкой, отпирая поспешно на три оборота запертую дверь магазина сладостей Мейера. Снимая одежду, вешая её на гвоздь, вбитый почти что у самого угла мастерской, он выходит в зал и наводит порядок: подметает полы, протирает витрины, и смотрит снова на крохотную, будто давно знакомую перчатку, рыжую, как тигриная шёрстка, и немного порванную между большим и указательным пальцем, будто бы оставленную случайно у самого его заднего порога. Карие глаза смотрят на неё долго, думая, кто же мог её обронить?..

До открытия ещё долго, первые гости приходят обычно поздно, и седой мужчина уходит обратно в свою мастерскую – еле освещённую светом лампы комнату, где на столе лежат все рецепты, которые давно никто не открывал, стоят бесконечные тяжёлые мешки и коробки, уложенные рядами. Пустая комната, где изредка тихо играет потрёпанное радио с длинной антенной, повёрнутой к выходу, наполняется звуками – переплетением методичных стуков, тихих нот и голосов из прекрасного далёкого мира, запечатлённого на истёртой заедающей плёнке, на которой господин Мейер никогда не писал никакого названия.

За столом он раскрывает мешок, убирая незрелые какао-бобы и редкие камешки. Спустя полчаса мелодия сменяется и бобы отправляются в старенькую, но работающую без перерыва уже как десять лет, машину для жарки, шаркающую точно также, как это делает её хозяин. Хозяин этот встаёт, закатывая назад опадающие пряди, и скрипя половицами под ногами, идёт в зал – ждать первых гостей, которых он кличет «ранними пташками».

По торговой улице снуют люди, жмутся друг к другу спросонья и от холода, то замирают, то идут нескончаемым потоком редких дождевых капель по серым плитам и мостовым, кричит что-то продающий газеты мальчонка в шляпе с острым козырьком, и люди эти, проходя мимо, нет-нет, да и купят у него за пару монет большие листы, исписанные застарелыми чернилами и оттеснённые кем-то не далее как вчерашним вечером. И среди всех этих людей, шагающих мимо по своим делам, никого, только останавливались дети, смотря на витрины и машущие рукой владельцу магазина, пока их не оттащат родители куда-то обратно вдаль.

Первая ранняя пташка заходит через парадную дверь, открывая её еле-еле, и колокольчик входной двери встрепенулся в ответ, запел и неловко замолк для неё, отдаваясь тихим эхом по лавке и спрятанной за каруселью стойки мастерской. В тёмно-синем платье и такой же курточке с надетым косо беретом стоит девочка лет десяти с большой щербинкой меж передних зубов и улыбается – вокруг неё в витринах цветного стекла отражаются танцующие лучи выглядывающего солнца, пряничные домики сияют и фигурки из марципана салютуют ей, хозяин лавки знает – в такие моменты можно просто кивнуть, ведь детям всегда интереснее увидеть что-то новое, чем услышать что-то давно знакомое. Девочка отошла к пряничным домикам и смотрела на них, как на сокровища – промазанные белой глазурью швы, выпиленные оконца из леденцовой слюды и дымоходы, будто застывшие с облаком сахарной ваты, подсвеченные изнутри и оттого будто живые, они стояли полукругом как стоят дома вокруг площади, огибая малый парк, наполненный ароматом осенних яблок. Мейер знал, что у неё с собой было не больше нескольких монет, может быть даже ещё два или три пенни, потрёпанных и будто слегка помятых. Не проходит и пяти минут, как девочка отрывается от домиков, заставляя себя идти к карусели – той самой большой карусели, где большая стойка и господин Мейер, стоящий там всегда в одном и том же синем сюртуке и шляпе, похожий на фокусника.

- Дяденька Мейер, мне на все! И самые-самые вкусные, пожа-алуйста! – он уже знал, что она попросит и потому достаёт из-за прилавка уже набитый небольшой бумажный пакет с пряничными сердцами и звёздами, покрытыми глазурью.

- Эти, Эми?

- Да, именно эти! – она протягивает монеты, и всё совпадает, просто потому что это не может быть иначе, повторяясь из недели в неделю вот уже как пару лет.

- Скажи мне Эми, не знаешь ли ты, кто мог это потерять? – воображаемый фокусник кивает на перчатку, и берёт в другой пакет две маленькие шоколадные плитки.

- Нет, не знаю… Я завтра спрошу – может Леон опять посеял, он же у нас такой потеряшка!

- Спасибо. У вас же завтра школа начинается? Вот тебе для боевого настроя – но осторожно, это очень волшебные плитки, они тебе на всю неделю, хорошо? – второй пакет, шуршащий фольгой, переходит от Готфрида к Эми.

- Да, завтра первый день. Спасибо, я буду очень стараться, дяденька Мейер! – она снова улыбается и, торопясь, уходит к высокой женщине в синем, стоящей у входа в магазинчик.

- Будь осторожна, сегодня прохладно! – но вот уже дверь закрылась, и песнь колокольчика затихает вновь, пока голос с тихой тревогой стучит в голове, - Леон, наверное, Миллер. Спрошу у его отца завтра, всё ли хорошо. Не забыть, главное – не забыть…

Снова наступает мерная тишина, и хозяин магазина уходит в свою мастерскую. Он снимает шляпу, надевает перчатки и дробит по-старому, будто в деревянной ступке, прожаренные плоды, прессует дурманящий порошок.

И так продолжается день – моросит дождь, выглядывает сумрачно солнце, снуют люди, то заходя, то покупая что-то в лавке, и проходит час за часом, пока привычный для них волшебник ходит взад и вперёд, в голове пропуская бесконечные мысли, смотря то на своё потрёпанное кольцо, то на детскую перчатку, которую никто так и не признал знакомой. Никто, кроме самого Мейера, в голове которого смутно витает воспоминание о чём-то похожем – слишком смутное, слишком неуловимое, чтобы можно было его поймать и зацепиться взглядом.

Всё это не так важно – вечер, вот чего господин Мейер ждёт больше всего сегодня. Остальное не так примечательно и отнюдь не так нужно, если есть, чего ждать потом. Но мысли, до чего же сложно человеку отпустить то неведомое, что держится там - на границе сознания.

Синий сюртук превращается в пальто, тёмно-бардовый платок вновь у своего хозяина. В магазине гаснут огни, засыпают все фигурки и дома, а ключ проворачивается в двери, ведущей из мастерской обратно на серые улицы, укрытые к вечеру покрывалом листопада, под которым мерно дремлют обрывки газет и сигаретные бычки, которые никогда не появлялись в мире сладостей на торговой улице. В кармане пальто хрустит и шуршит небольшой пакетик, ничего не мешает Готфриду Мейеру остаться наедине с собой, растворяясь в шумном потоке отголосков колокольчиков и песен старой плёнки, звучащих беспрестанно.

***

Старое кладбище на холме за городом никогда не переставало расти – его аллеи росли новыми серыми камнями и крестами, ширились то новой криптой, то крохотной церквушкой, изредка лишь, потерявшись во время вечерней охоты, к тем, кто лежал в земле и к тем, кто приходил к ним бродили потеряно лисы и редкие сипухи. Для господина Мейера такие встречи были редкими и по-своему приятными, но сегодня к нему на встречу вышла лишь знакомая старушка – мадам Люсьен, участок для которой был наполовину пуст, что её в прочем и не удручало. Готфрид напевал то, что слышал в записи целый день – любимую песню той, к кому шёл вверх по холму.

У серого низкого камня стояли ещё не запылённые искусственные цветы, совсем похожие на те, которые стоят у хозяина лавки в вазе в комнате. Точно такие же лилии с той лишь разницей, что здесь их было на одну меньше. Редкий ветер блуждал среди деревьев и гладил их кроны, но больше никого не было – абсолютная тишина. Две фотографии смотрели на седого мужчину с небольшого надгробия, улыбаясь, стоя рядом друг с другом. «Франц и Сильвия Мейер. Самый яркий из мечтателей и самая лучшая из тех, кто творит этот мир». В креманку посередине уходит весь пакет сладостей – все пять плиток шоколада, который они придумали так давно вместе.

- Привет, Франц, привет, дорогая… Снова листопады идут, но в лавке ничего нового – разве что взрослеют дети и стареют их родители, но ничего не ново под луной. Сынок, тебе бы через месяц было уже двенадцать – стал бы совсем взрослым, смог бы помогать мне с уборкой и выдумывать новые сласти… Я зажгу для тебя на торте все свечи, мой маленький мечтатель… Я зажгу для тебя их в любой год… - тяжёлые слёзы скатились к бардовому платку с вышитой надписью «моему дорогому Готфриду», и господин Мейер закрыл руками лицо, прислонившись головой к холодному камню, рассказывая о всём, о чём уже никогда бы не успел. В груди его ныла пустота, такая же, как всегда, но лишь сейчас не требующая себя забыть и стереть с лица во благо всем остальным, - хоть сто свечей, чтобы вы снова были дома со мной!..

Под серым надгробием было пусто, и господин Мейер знал это – но все поиски ничем не заканчивались, отчего два года назад здесь и воздвигли постамент, один из многих таких же, что стояли на кладбище в светлой земле под кронами деревьев.

На следующее утро хозяин лавки снова шёл привычным путём – через аллеи и фонтаны, узкие закоулки до привычной двери своей мастерской. Газетные отрывки путались о носы лакированных ботинок и мешались с листьями. На площади кричал мальчонка в шляпе с острым козырьком: «Ужасающие новости! Свежий выпуск! Пропал Леон Миллер, сын молочника! Свежий выпуск!»