Горячей не будет...

Глава 1

За окном уплотнялись бархатистые майские сумерки. Весна угасала, и синева вечера понемногу сменялась душной летней чернотой. В тесной прихожей двухкомнатной квартиры пахло старой кожей и духами "Красная Москва", которые Лариса хранила в комоде как память о бабушке. Сквозящий сквозь щели ящиков резковатый аромат неплохо перебивал горьковатый дымок — это Виталий опять втихаря курил на балконе.

В ванной шумела вода. Лариса стояла, низко наклонившись над белой фаянсовой раковиной и зажмурив глаза от едкой мыльной пены, которая густо покрывала её короткие, выкрашенные в "жёсткий" блонд волосы. Пальцы её, унизанные золотыми перстнями, методично, со знанием дела втирали шампунь в кожу головы.

Вдруг струя, бившая из крана, тонко свистнула, фыркнула редким парком и иссякла. Из никелированного горлышка сорвались последние, тёплые капли.

Лариса замерла. Стало так тихо, что она отчётливо услышала тиканье настенных часов на кухне. Механизм явно барахлил. Ах, нет. Это она сама сипит.

Лариса провела ладонью по лицу, стирая мыльную жижу, открыла один глаз — воспалённый, красный от пены — и уставилась на иссохший кран. По запотевшему от обилия пара зеркалу медленно сползала вниз густая, прозрачная слеза конденсата.

— Виталий! — выкрикнула Лариса. Голос её, резкий, сорвавшийся на верхних нотах, мгновенно разорвал плотную тишину квартиры на тонкие лоскуты. — Виталий!

За дверью послышался глухой, шаркающий шаг. Виталий подходил с опаской. Его силуэт колыхнулся размытой тенью за матовым стеклом.

— Что, Лора? — донёсся спокойный, слегка уставший голос. Виталий всегда говорил так, будто безмерно хочет спать.

— Воду! Воду выключили, мерзавцы! — Лариса рванула ручку двери, приоткрыв её на ладонь. Пена лезла ей на лоб, капала на кафельный пол. — Ты знал? Знал?! И не сказал?! Сегодня же двадцать девятое! На подъезде три дня этот чёртов клочок бумаги висел!

— Я... я думал, ты помнишь, Лора. Ты же сама вчера у подъезда плевалась, когда ключи искала...

— Думал он! — Лариса взъярилась, и этот, похожий на рёв львицы звук заставил тень за стеклом отшатнуться. — Чем ты думал? У тебя в голове хоть раз что-то задержалось, кроме твоих документов дурацких? Я вся в мыле! Вся! Кожа горит! Кастрюлю ставь! Слышишь меня или оглох на пятом десятке лет? Набирай пятилитровую, ту, с отбитой эмалью, и на газ её! Живо!

Она захлопнула дверь с такой силой, что вздрогнула пластмассовая мыльница на раковине.

В ванной всё ещё было душно, но понемногу пар рассеивался. Дышалось тяжело. Глядеть на себя было ещё тяжелее: Ларисе было сорок лет. И шея дряхлела, и кончики губ тянули за собой углы глаз. А тут ещё эта горькая пена! Раствор уже успел растечься по всей голове и даже заползти за шиворот. Не преминул просочиться и в рот, хотя там была натянута преграда из плотно сжатых губ.

Похоже, Виталий не торопился с кастрюлей. А двадцать лет назад, в многолюдном Ростове, этот человек казался ей редкой находкой — красивый, высокий студент, который носил на свидания полевые ромашки в газетном кульке.

"Он же стеной мне будет", — думала она тогда, перебирая пальцами мягкие, покорные кудри жениха. Одновременно в голове созревали приятные мысли о жизни за мужем, как о беспечном времяпрепровождении.

Но "стена" не торопилась обрастать домом и достатком. Приходилось перебиваться на съёмных квартирах и питаться гречкой. На жилплощадь, где и двоим было тесно, Виталий однажды притащил облезлого котёнка с перебитой лапой. Отмыл, собрался нести к ветеринару. Лариса устроила скандал: лучше бы о ней подумал! Муж должен заботиться в первую очередь о семье, а не распыляться на вшивых кошек! Кульминацию крика ознаменовала вылетевшая в окно тарелка. Виталий молча оделся и отнёс котёнка обратно во двор. И никогда впредь не вспоминал об этом.

Эта его уступчивость, это непробиваемое молчание с годами стали раздражать Ларису сильнее, чем если бы он пил. Она привыкла бить в эту стену со всего размаху, зная: ни трещины не появится, ни ответа не прозвучит.

— Ну?! — крикнула она снова, прильнув ухом к холодному стеклу двери. — Долго мне ждать? Или ты опять, как тогда на вокзале, загляделся на облака и чемодан упустил? Господи, за какого недотёпу я жизнь свою молодую отдала! Все мужики как мужики — бизнес строили, крутились, а мой — геодезист, тьфу!

В сердцах Лариса стукнула кулаком по раковине и ойкнула — перстнями ударилась. У неё были и браслеты и цепочки. Гречку теперь ели по желанию, а не по нужде, и кое-какие сбережения водились. Достаток со временем протиснулся сквозь тяготы и занял своё место на банковском счету. Конечно же, не благодаря Виталию. Да, он брал подработки и на выходных работал, только то было с подачи жены. Без неё сдулся бы от голода.

За дверью было тихо. А потом глухо звякнула конфорка. Значит, пошёл. Поставил кастрюлю.

Лариса прислонилась спиной к раковине, чувствуя, как пена начинает стягивать кожу лица, превращаясь в сухую, зудящую корку. Злость горячей волной приливала к горлу. Опять ей муж свинью подсунул — на этот раз про воду не напомнил. А в прошлом году на отдыхе в Анапе чуть до "скорой" не довел. Не нравится ему, видите ли, санаторий — скучный, серый! Дурак, не понимает, что отдых — это пляж, зонт и абсолютное безделье, а не бестолковые прогулки. Виталий тогда весь отпуск только и делал, что читал какую-то пожелтевшую книжку про горы — будто нарочно портил ей настроение. Пришлось наносить превентивные удары, жалуясь соседкам и персоналу на тупость и упрямство мужа. Иногда даже при нём, ожидая хоть какого-то оправдания. Но Виталий молчал.

— Ты хоть спичку-то зажёг, геодезист? — крикнула Лариса, распаляясь от собственных воспоминаний. — Или опять пальцы обжёг и стоишь, слюни пускаешь? Помнишь, как ты на даче мусор палил? Нас чуть не сожгло к чертям собачьим! Права была мама, царство ей небесное: позволь дураку богу молиться, он лоб расшибет! Вода закипает, спрашиваю?!

Никакого ответа не последовало. На кухне не было слышно ни шума закипающей воды, ни стука крышки.

— Виталий! Не доводи меня! У меня давление! — Лариса сорвала с крючка махровое полотенце, резко намотала его тюрбаном на покрытую подсыхающей пеной голову и толкнула дверь ванной. — Я кому говорю…

Она осеклась.

В коридоре царил полумрак и удивительная промозглость. Окна кухни выходили на запад, и оттуда уже не видно было багровых лучей заката, которые обычно ложились на линолеум длинной, широкой полосой.

На кухонной плите стояла большая эмалированная кастрюля. Она была пуста. Тёмный, холодный круг газовой конфорки не горел. Рядом, на столе, лежали ключи от квартиры — стальное колечко и два зубчатых оттиска.

Лариса шагнула. Скрипнул пол.

— Виталя?.. — позвала она, не замечая, как разъярённая львица уступила робости ростовской девчонки.

Шкаф в углу прихожей оказался приоткрыт. Лариса подбежала и рванула дверцу. Деревянные вешалки закачались, задевая друг друга со звонким стуком. Где серый пиджак Виталия? Исчезла и потёртая сумка, с которой он ходил на работу последние десять лет и которая распространяла по прихожей знакомый аромат кожи.

Лариса, путаясь в полах длинного халата, бросилась на балкон, к тайнику мужа. Пачка сигарет тоже исчезла.

В секундном порыве она чуть ли не полностью высунулась в окно, вцепившись ногтями в подоконник.

Внизу лежал пустой двор. На детской площадке в сумерках тускло поблёскивали железные цепи скрипучих качелей. Старый тополь шелестел молодой, клейкой листвой. Далеко, у самого выезда на шоссе, промелькнул и скрылся за углом серый силуэт человека с сумкой в руке.

— Витя! — закричала она изо всех сил. — Витя, вернись! Воду... воду же отключили, Витя!

Тяжёлое, махровое полотенце съехало набок, а затем и вовсе упало. Лариса до боли щурилась в темноту, не смея обернуться: за спиной уже не было ничего, кроме остывающей тишины.