Горячее предложение

Глава 1

Андрей Викторович, солидный мужчина сорока трёх лет в дорогом, идеально сидящем костюме, тупо смотрел в монитор. Там, перекрывая квартальный отчёт, пульсировало алым и золотым окно: «ГОРЯЧИЕ ШАЛУНЬИ В ТВОЁМ РАЙОНЕ ЖАЖДУТ ВСТРЕЧИ!». С фотографии на него смотрела девица с гипертрофированными, будто накачанными насосом, губами и грудью, которая бросала вызов законам гравитации.

— Чёрт, — сквозь зубы процедил он, лихорадочно кликая по крестику. Баннер был неуловим, как таракан, и ровно такой же отвратительный. Наконец тварь исчезла, но настроение было безнадёжно испорчено.

И тут, словно по сигналу, дверь без стука распахнулась. Его секретарша, Леночка, вплыла в кабинет, источая волны цветочного парфюма. Юбка-карандаш обтягивала её бёдра так, что, казалось, ткань вот-вот лопнет, а блузка была расстёгнута ровно настолько, чтобы при каждом вдохе демонстрировать розовое кружево и два аккуратных, неестественно круглых полушария — явный силикон. Она наклонилась ставить кофе, задержавшись в этом положении чуть дольше необходимого, а затем, играя бёдрами, развернулась к двери, и юбка натянулась на тугих ягодицах. Андрей Викторович уставился в потолок, чувствуя глухое, свинцовое раздражение.

Спасаясь от офисного душного соблазна, он уехал пораньше. Чёрный «гелендваген» мягко поглощал километры, летя в элитный фитнес-клуб. У большого перекрёстка рядом затормозил ярко-жёлтый Mini Cooper с открытым верхом. За рулём сидела фитнес-дива с длинными светлыми волосами, в огромных очках и крошечном топе, едва сдерживающем пышную, но, по всей видимости, натуральную грудь. Заметив его, она не просто повернулась, а изогнулась, демонстративно поправив лямку и облизав губы. Её накачанные бёдра обтягивали короткие шорты, и когда она нарочито медленно потянулась к бардачку, тугой зад приподнялся — накачанный в спортзале, без силикона, но оттого не менее вызывающий. Андрей демонстративно уткнулся в телефон.

В зале было не лучше. Личная тренерша, поправляя на фитболе микроскопическую неоновую тряпочку, которая едва прикрывала ягодицы, выполняла наклоны прямо перед его дорожкой. Её спина, татуированная крыльями и иероглифами, блестела от масла, серебряный пирсинг в пупке ловил свет ламп, а подтянутые, рельефные ягодицы двигались в каком-то отточенном танце — плод тысяч приседаний, а не хирурга. Но смотрел он на это всё равно с холодком. Двадцать лет назад он бы сбился с шага и умер счастливым. Сейчас же думал лишь о том, чтобы поскорее закончить подходы. «Стресс и возраст, — с фатальным прискорбием думал он. — Раньше бежал бы, высунув язык, а теперь одна мысль — тоска».

Вечерний подарок судьбы не заставил себя ждать. Партнёр по важному контракту, развратный, но баснословно богатый Илья Борисович, назначил встречу в местном стрип-баре «Эдем». Там, под визгливую музыку и в полумраке, пропитанном запахом сладкого кальяна и дешёвого шампанского, перед ними извивались танцовщицы. Одна, с механической улыбкой, делала шпагат прямо на их столе, и с её платформы сыпались блёстки. Андрей рассеянно смотрел на её грудь — два натянутых до предела шара неестественно круглой формы — и на ягодицы, вздымавшиеся чересчур идеальными куполами. Хирургия чувствовалась, но издалека, за блёстками и светомузыкой, это уже не вызывало эмоций — только желание подписать бумаги. Домой.

Дорога домой стала последним аккордом. На пустынном шоссе, освещённом мертвенным светом фар, стояли они — придорожные ночные бабочки. Одна, в свете его фар, откровенно задрала короткую куртку, демонстрируя абсолютно голую, живую, мягко колыхнувшуюся грудь с проколотыми сосками. Другая, в чём-то напоминающем латексные полоски, повернулась спиной и прогнулась в пояснице, являя ягодицы, не прикрытые даже иллюзией стрингов, — возмутительно круглые и глянцевые. Андрей нажал на газ сильнее, и «гелендваген» утробно рыкнул, унося его прочь от этой ярмарки искусственной и натуральной, но одинаково чужой плоти. Внутри всё кипело от усталости и почти брезгливой тоски.

Было далеко за полночь, когда он наконец открыл дверь своей квартиры. В прихожей горел тусклый ночник. Из спальни, шаркая тапочками, вышла Катя, его жена. Заспанная, взлохмаченная, в мятой пижаме с милыми медвежатами. Она зевала, по-детски кулачком потирая глаз, и бессознательно потянулась, застонав от удовольствия. Её пижама задралась, и Андрей увидел пухленький, мягкий животик. Он был украшен не пошлыми татуировками или сверкающим пирсингом, а природными, нежными растяжками — серебристыми дорожками материнства, картой их общей жизни, по которой он когда-то гладил рукой, ощущая толчки их ещё не рождённой дочки.

— Ты чего так поздно, родной? — сонно пробормотала она, подходя ближе. — Есть хочешь?

Он смотрел на неё и чувствовал, как с души, словно накипь, сходит весь этот день. Вместо агрессивной глянцевой косметики — милые морщинки «гусиных лапок» у глаз. Вместо пошлых нарядов — родная футболка со слегка вытянутым воротом, из-под которой трогательно виднелась ключица. Вместо нарочитой сексуальности — естественная, сонная грация. Родинка на скуле, которую он знал лучше, чем свои собственные. Непосредственный жест, которым она убрала прядь волос за ухо. Запах дома, тепла и её кожи.

Весь этот бесконечный день — реклама, Леночка, фитоняши, стриптизёрши, проститутки, силиконовые и натуральные, но одинаково навязчивые — всё схлопнулось в одну чёрную точку и исчезло. Осталась только она. Его Катя.

В порыве неудержимой, почти юношеской страсти он схватил её в охапку, заглушая её сонный смех поцелуями.

— Андрюша, ты что?! — хохотала она, слабо и игриво упираясь ладошками в его грудь. — С ума сошёл? Ночь на дворе!

— Я сошёл, — хрипло прошептал он, уже настойчиво, но нежно увлекая её обратно в сторону спальни, к их широкой кровати. — Я по тебе сумасшедший маньяк.

— Да подожди ты, сексуальный маньяк неутомимый! — смеясь и в шутку отбиваясь, она кивнула на дверь в соседнюю комнату. — Нашу дочурку Сашку разбудим своими утехами, будет нам потом концерт по заявкам.

Но её глаза, полные любви и нежности, уже зажглись ответным огоньком. Она обвила руками его шею, и её тёплое, родное тело окончательно прильнуло к нему. И именно в этом несовершенном, помятом, домашнем, но таком живом и настоящем моменте и была та самая страсть, от которой захватывало дух сильнее, чем от всех «горячих предложений» вместе взятых.