Городское фэнтези

1

Родители у Коли были людьми относительно молодыми. Им было всего немного за сорок и порой они совершали столь экстравагантные поступки, что сверстникам сына понять их было достаточно трудно. Возьмём, ради примера, хотя бы ту знаменитую пижамную вечеринку с коктейлями, когда все сильно перебрали, а потом в исподнем шастали по этажам писательского дома в поисках приключений. Коле долго потом приходилось отводить глаза под пристальными взглядами школьных товарищей. Он рос мальчиком молчаливым и рассудительным, совсем не похожим на склонного к авантюрам ребёнка, которого писатель Игорь Можейко, известный более под своим псевдонимом Кирилл[1] Булычёв, вывел под его именем в фантастической повести «Сто лет тому вперёд». Повесть эта, а тем паче её известная экранизация, доставила прототипу центрального персонажа немало неприятностей. Говоря современным языком, из-за них Коля Проскурин некоторое время подвергался буллингу, по-простому — травле. Хотя персонаж повести носил совершенно прозрачную фамилию Наумов, которую в фильме для чего-то изменили на Герасимов, одноклассники Коли были ребятами сообразительными и быстро смекнули откуда ноги растут, но совершенно превратно истолковали Колину роль во всей этой истории. Они заподозрили мальчика в неприличной слабости к бренной земной славе. Один только Фима Харитон протянул ему руку помощи в тот тяжелый момент. Правда Коля подозревал, что Ефим сделал это не вполне бескорыстно: дело в том, что интересы их научных исследований пересекались и Харитон нуждался в результатах опытов, полученных Проскуриным. Коля с малых лет увлекался робототехникой, Ефим же был одержим идеей фикс: создать машину времени.

— Если бы это было возможно, — говорил Коля, эта машина давно была бы изобретена.

— Ты не понимаешь старик, — подавив скорбный вздох отвечал Фима. — Когда твой дедушка академик Харитон, важно не ударить в грязь лицом, выбрав для реализации проект не менее амбициозный, чем этот.

Академик Харитон не был Фиминым дедушкой, однако это не имело никакого значения. Как не имело значение и то, что у обыкновенного ученика седьмого класса не хватало элементарных знаний даже для начала осуществления задуманного. Пусть даже Коля и Фима учились в спецшколе с физико-математическим уклоном.

Все вокруг понимали, что Фима Харитон не более чем склонный к очковтирательству амбициозный враль. Ему это прощалось, потому что одноклассники видели его несомненный талант к этому. А Коле не прощали, потому что он плохо умел врать и делал это совершенно без фантазии. Кроме того, у него был несомненный технический потенциал.

Всё это вообще-то почти не имеет отношения к новым похождениям реального Коли в реальном будущем, куда он попал, перескочив правда всего на пятьдесят, а не на сто лет вперёд. И где встретился с явлениями далеко не радостными.

[1] В первом издании повести именно это имя, а не более привычноеное нам «Кир» было вынесено на обложку.

2 портал

Каждое лето Коля ездил с родителями в Коктебель. Там было красиво и скучно, и одно, наверное, прекрасно уравновешивало другое, если бы мальчики в десять-одиннадцать лет умели видеть и ценить красоту. Когда же начиналось самое интересное: появлялись какие-то планы и друзья, выяснялось, что пора возвращаться в Москву. Каждый раз Коля уезжал как будто расколотый надвое: одна его половинка твёрдо знала: в эту дыру ни ногой, больше никогда, ни при каких обстоятельствах не возвращаться в эту глухомань. Другая часть Коли жалела при этом об упущенных возможностях. Потом проходил год и Коля начинал скучать об изумрудном заливе и волшебной горе. Это не сколько не умаляло его былой решимости, но служило внутренним рычагом, каждый раз позволяющим родителям уговорить его ехать с ними.

Случилось так, что в этом 1974 году ни на какой юг Коля не поехал: вмешались обстоятельства непреодолимой силы. Выяснилось, что отцу не дадут летний отпуск, потому что он был задействован в каких-то секретных разработках и с конца мая по октябрь должны были проходить испытания. Мама тоже была занята: впервые открылась реальная возможность поездки зарубеж, пускай и в соцстрану. Такого не упускают. Короче, мать с отцом посовещались и не придумали ничего лучшего, как махнуть на юг на майские праздники. И сына тоже собирались прихватить с собой, но на этот раз Коля решительно воспротивился.

— Вообще-то у меня скоро экзамены, — сказал он, на что отец бодро возразил, что это не причина, упрекнув сына в том, что тот совершенно не романтик.

— И кроме того, могу тебя прекрасно подтянуть тебя по всем предметам, — заверил отец.

Коля набрал побольше воздуха и прямо заявил, что это не вариант: спасибо, конечно, за предложение и заботу, но сидеть в номере и зубрить физику, когда другие прохлаждаются на пляже невыносимо.

— И вообще, — добавил Коля, переходя на доверительный тон, — помимо учёбы, к которой, как вы с мамой успели убедиться, я отношусь очень добросовестно, у меня имеются и другие соображения, которыми я не желал бы пока делиться. Пойми меня, как мужчина мужчину.

Как ни странно, но последний аргумент возымел действие на отца. Коле даже не пришлось беседовать с мамой: родитель уболтал её сам. В общем, дело обошлось сорокаминутной лекцией о том, как бережно и осторожно следует обходиться с женщиной. Как человек своего времени, папа задействовал при этом полный арсенал стыдливых покашливаний, недоговорок и полунамёков. Тем не менее, они прекрасно друг друга поняли: Коля даже осмелился заявить прямым текстом, что предкам не о чем париться: в настоящий момент его отношения с прекрасным полом строятся исключительно на платонических принципах.

— Вот погоди, — пригрозил сын, — через пару лет начнётся пубертат. Тогда вы со мной еще наплачетесь.

Бабушка Коли по отцовской линии, женщина деревенская и потому бескомпромиссно-прямая, безапелляционно утверждала: все Проскурины от младых ногтей были ужасными бабниками. Судя по лукавой ухмылке матери, всяких раз проскальзывавшей в ответ на это замечание, в словах некультурной бабки содержался некоторый здравый смысл.

Как бы там ни было, через несколько дней предки свалили в свой прекрасный Крым, оставив сына на попечение другой бабушки, которая должна была на время переехать из своего Чертанова и поселиться вместе с внуком.

Бабушка оказалась нестареющей женщиной более чем широких взглядов. Она была не просто в курсе самых передовых веяний: она принадлежала к той редкой породе, которая сама создаёт моду. Едва распаковав свой чемодан, бабушка позвонила по телефону своей старинной боевой подруге Венере, от которой узнала, что в завтра Волгограде открываются подпольные экспресс-курсы кундалини-йоги, не просто пробуждающие ту самую вечную женственность, которая и так била из наших бабулек фонтаном: там еще научат управлять этой непобедимой силой на микро- и макро- уровнях.

Ни секунды не колеблясь, прогрессивная бабушка позвонила в соседнюю квартиру, договорилась с понимающим соседом Николай Николаичем, что он приглядит за мальчиком пока она по-быстрому смотается в Волгоград, и исчезла.

— Ты у меня самостоятельный, — успела бросить она на ходу, оставляя Коле червонец на хозяйство, — я здесь и не особо-то нужна была…

Вот так и получилось, что ученик седьмого класса Коля Проскурин оказался предоставлен сам себе. Что, собственно говоря, определило всю его дальнейшую судьбу.

Любой другой на месте Коли непременно воспользовался бы ситуацией, пригласил на освободившуюся жилплощадь друзей и закатил отвязную тусу. Коля, возможно, сделал бы то же самое, однако как раз на тот момент друзей кроме Фимы Харитона у него как раз и не оставалось: всё благодаря той самой повести Кира Булычёва и неудачной экранизации Павла Арсенова. Поэтому Коле пришлось провести вечер с «Марсианскими хрониками» Бредбери, а утром он собрал в авоську пустые бутылки и отправился в гастроном за кефиром.

Приоткрыв дверь и выглянув на лестничную площадку, Коля понял, что в доме творится нечто непонятное: всюду сновали люди в белых халатах и для обычной выездной бригады скорой помощи людей этих было подозрительно много. Дверь в квартиру соседа была распахнута и там тоже были люди. Коля хотел переждать, пока эта непредвиденная кутерьма сама собой рассосётся, но в тот самый момент, когда он совсем уже собирался было захлопнуть дверь, из соседской квартиры на носилках вынесли Николая Николаевича: тот был весь серый, со впалыми щеками и с каким-то зеленоватым отливом, напоминавшим патину на старых монетах. Заметив Колю, сосед высунул из-под бледной выцветшей простыни длинную сухощавую руку и поманил его пальцем. Коля послушно приблизился, и сосед, едва размыкая пересохшие губы прошептал ему на ухо:

— Тут такое дело, старина… Вкратце: влипли мы с тобой по самое нехочу. Но всё еще можно исправить… Вот, смотри: возьми ключ и иди в парк к полуразрушенному курзалу. Там в заборе отходит одна доска. Пролезай внутрь и спускайся в подвал. В подвале найдёшь маленькую железную дверцу, на которой висит табличка, что это щиток и он находится под напряжением. Смело иди внутрь и по лестнице, куда выведет. Там со всех сторон заросли и в кустах кроличья нора. Лезешь в неё и оказываешься снаружи. Ну а потом: возвращаешься домой, открываешь мою квартиру этим вот ключом, проходишь в кабинет, находишь там жёлтый саквояж. На столе под пресс-папье будет лежать инструкция: там подробно расписано как тебе вернуться назад. Да, самое важное: по пути назад к дому ни в коем случае не останавливайся и ни с кем не заговаривай. А если тебя попытаются остановить: уноси ноги!

Когда Коля опомнился, на лестничной площадке уже никого не было, а в руках он держал какую-то странную вещь, похожую на игральную карту.

Коля спрятал непонятный артефакт во внутренний карман школьной куртки, спустился в гастроном за кефиром, потом поднялся обратно на шестой этаж, отпер свою квартиру и отправился на кухню греть завтрак. После завтрака он собирался продолжить изучение «Марсианских хроник». Однако помешал настойчивый телефонный звонок.

— Уже вернулся? — спросил сиплый сорванный голос соседа.

Коля ответил, что обязательно выполнит поручение, но немного попозже. В настоящий момент у него накопились собственные неотложные дела.

Голос в трубке взорвался исступленным приступом сердечного кашля.

— …ты же с огнём играешься!!! — просипел раздраженный Николай Николаевич и швырнул трубку.

Здесь Коля немного напрягся. Соседа он знал, как человека крайне уравновешенного, тихого и ненавязчивого, который месяцами может не высовываться, занимаясь своей научной проблемой. А почему именно научной? Да чем же еще может заниматься человек, живущий в ведомственном доме Академии Наук?

Очевидно человека реально припёрло, если он так выходит из себя…

Придя к столь тривиальному заключению, Коля более ни секунды не задумываясь взял ноги в руки и побежал к заброшенному курзалу, выполнять странное поручение.

А подумать немного дольше наверно не помешало бы… Впрочем, что теперь жалеть об упущенных возможностях? Дырку в заборе, спуск в подвал и железную дверь Коля отыскал быстро, почти не тыкаясь по сторонам. Небольшая заминка возникла только у кроличьей норы: мальчик невольно задумался: как он достаточно рослый для своих лет семиклассник протиснется в столь небольшое отверстие? Но едва он нагнулся, протянув вперёд руки, как дырка раздвинулась и буквально засосала его внутрь.

Коля несколько раз перекувыркнулся через голову, после чего его вышвырнуло вперёд, на тротуар соседней улицы.

«Вот оно как, значит, на самом деле» — успел подумать Коля, прежде чем к нему подскочил кто-то в чёрном и протянул руку помощи.

3 человек в чёрном

Хоть Коля и сильно ударился копчиком, ему всё же удалось извернуться, отползти назад и встать на ноги без помощи первого сердобольного встречного. Прохожий этот как-то сразу нашему мальчику не понравился. Был он в чёрном мундире, сильно напоминающем парадную эсэсовскую форму, ну ту, что носят персонажи фильма «Семнадцать мгновений весны», да и сам сильно напоминал то ли иностранного туриста, то ли артиста из Прибалтики. Откуда подобный тип мог появиться в это время на улице совершенно было непонятно. Других людей поблизости не оказалось, и вообще город как будто вымер за те пятнадцать минут пока мальчик прорабатывал квест.

— Любопытно, что такого могло произойти, что все люди взяли и куда-то подевались? — вслух подумал Коля. Человек в чёрном очевидно решил, что вопрос этот адресован ему. Или нарочно сделал вид, что не понял риторической сути вопроса.

— Ты только что совершил первый серьёзный переход пространственно-временного континуума, — заговорил прохожий с лёгким едва уловимым акцентом, — выражаясь банальным языком, на самом деле прошло ровно сорок шесть лет. Сегодня семнадцатое мая две тысячи двадцатого года, температура атмосферы двадцать два градуса, давление в пределах нормы. Это значит, дождя не ожидается. Всемирная организация здравоохранения по-прежнему рекомендует держать социальную дистанцию, по возможности избегая контактов с потенциальными носителями вирусной угрозы.

Коля, прихрамывая, побрёл по улице, пытаясь определить насколько далеко от дома его зашвырнуло. Прохожий поплёлся за ним, продолжая непрерывно транслировать последние новости, подобно самодвижущемуся антропоморфному репродуктору. Дойдя до перекрёстка Коля остановился. И прохожий остановился вместе с ним. Более того, он замолчал и глядел теперь просительно, словно дрессируемая служебная собака в ожидании очередной команды.

— Интересно, чего он ко мне прицепился? — вслух подумал мальчик, всё еще памятуя указание Николая Николаевича ни с кем не вступать в контакт.

— Произошла накладка, которую товарищ полковник постарался откорректировать. Поэтому он послал на встречу тебе группу поддержки. К сожалению, большая часть личного состава оказалась дезактивирована по дороге. Так что в твоём распоряжении один я.

— Да кто же ты такой?! — не удержался от прямого вопроса Коля, всё-таки нарушая инструкцию соседа.

— С твоего позволения, я бы поскорее покинул это место, — сказал человек в черном, — нам нужно повернуть налево: высотка расположена в той стороне.

Как только неслучайный прохожий задал направление, Коля сразу же понял, где оказался: есть в районе Сокола посёлок союза художников, удивительнейшее место. Глухая деревня почти в центре города, всего в нескольких кварталах от Ленинградского проспекта. Однако, совсем в другой стороне от того места, где была расположена дыра, служившая, вероятно, порталом. Странные дела творились вокруг, так что Коля решил воспользоваться непрошенным советом незнакомца и поскорее завершить миссию. Он повернул по направлению к дому и зашагал бодрым шагом. Человек в черном пошел по противоположной стороне улицы, и немного впереди, так что никак нельзя было утверждать, будто он увязался за мальчиком следом. Тем не менее так оно и было: если Коля останавливался, навязчивый прохожий останавливался тоже, вопросительно оборачивался назад и комично разводил руками. Когда Коля несколько раз пытался резко поменять направление, человек в черном поворачивал, упреждая его на пятнадцать–двадцать секунд. Дальше так продолжаться не могло: Коля решил раз и навсегда поставить точки над «i»: он пересек проезжую часть и приблизился к сомнительному субъекту.

— Вертер, — сказал тот, делая полшага навстречу и протягивая руку для приветствия.

Коля попятился.

— Чего?! — вырвалось у него. — Какой еще такой Вертер? Робот?!

По лицу человека в черном пробежала легкая тень: так во времена Коли чрезвычайно хорошо воспитанные люди реагировали на вопиющую бестактность.

— Мы здесь стараемся не употреблять подобные слова. Они кажутся некоторым из нас проявлением вопиющей бестактности и посягательством на неотъемлемые права неокортексианцев, которыми они должны обладать по праву рождения, как все разумные индивиды.

— Офигеть! — покачал головой Коля, скептически разглядывая нового знакомого. — И как же, скажи тогда тебя называть?!

— В первую очередь, было бы правильно, если бы ты, мальчик, продолжал придерживаться установленных правил взаимодействия со старшими. Технически я как бы взрослый мужчина среднего возраста, так что совершенно приемлемо по-прежнему обращаться ко мне на «вы».

— Принято, — кивнул сговорчивый Коля. Независимо друг от друга они приняли решение продолжить путь и шли теперь бок о бок, не касаясь друг друга. — Так кто же вы на самом деле, Вертер, если не робот?

Воспитанного Вертера покоробило повторение табуированного термина.

— Чтобы отличать нас от остальных людей, архитекторы нашего фенотипа используют термин «прототип». Но мне кажется, что в обозримом времени понятие это исчезнет, поскольку разница между прототипом и оригиналом ничтожна. И с каждым днём она всё более сокращается. На сегодняшний день, для создания тканей используются полимерные материалы, которые хоть и не являются прямыми аналогами биологического вещества, но соответствуют требуемым свойствам. Наша корпорация ведет успешные переговоры с китайскими и индийскими коллегами. Если интересующее нас соглашение будет достигнуто, в самом обозримом времени можно будет говорить о серийном производстве биопрототипов, с использованием ДНК исходника. В случае успешной реализации подобного сценария говорить о каком-либо коренном различии первого и второго тела станет просто смешно.

— Понятно, — хмыкнул Коля.

— Тебе может показаться, мальчик, что я слишком откровенен. Но на самом деле я не сообщаю тебе ничего нового. Всё это и так прекрасно тебе известно, в соответствии протокола и уровня доступа. Ведь ты — мой оригинал.

Коля остановился. Вертер среагировал с задержкой в долю секунды, что заставило его сделать лишние два шага. Некоторое время мальчик с нескрываемым любопытством разглядывал своего странного друга и волшебного помощника. На бледном бесстрастном лице Вертера проступил лёгкий румянец.

— Надо сказать, ты совершенно не похож на меня, — сделал своё заключение Коля, — как и на того парня, который сыграл тебя в фильме. Скажи пожалуйста, зачем сценаристам вообще понадобился этот персонаж?

— Я и не должен быть похож, поскольку ты, мальчик, вернее другая более поздняя версия тебя выбирала мою внешность в соответствии с собственными странными представлениями о том, как должен выглядеть резидент. Прототипы делятся на две категории: одних используют для расширения возможностей собственно субъекта, вторые обладают свойствами, позволяющими принимать их за самостоятельную личность.

— Понятно, — снова кивнул Коля. Хотя, на самом деле ровно ничего не было понятно.

— Думаю, нам лучше продолжить нашу миссию, — сказал Вертер, потому что наши конкуренты прочно сидят у нас на хвосте. Так что мы можем опоздать, если не подсуетимся…

Не успел он договорить, как из-за угла в пустынный переулок въехал чёрный внедорожник незнакомой мальчику марки. Из него высыпали люди в таких же как у Вертера мундирах.

— Беги! — в точности как его герой в фильме закричал волшебный помощник и сделал непонятный знак рукой, как будто пытаясь отмахнуться от Коли. Мальчика не надо было уговаривать: он развернулся на 180° и пустился наутёк.

— Я задержу их! — крикнул ему вслед Вертер и попытался вступить в бой с неравными силами противника, но был мгновенно нейтрализован. Красивой боёвки не получилось.

Колю ждали за углом двое, они накинули ему на голову мешок и поволокли обратно к машине.

Скоро их с Вертером повезли по пустынной Москве в неизвестном направлении, на большой скорости: ткань мешка была неплотной, так что мальчику сквозь нее удавалось видеть всё, что можно увидеть с заднего сидения внедорожника человеку, зажатому между двумя амбалами.

4 встреча старых друзей

Безразмерная туша Ефима лежала на животе, свесив голову с дастархана и курила кальян. Когда люди Харитона втащили в отдельный кабинет Колю и его волшебного помощника, хозяин приподнял голову и посмотрел в глаза мальчика своими пробирающими до мурашек желтоватыми глазами.

— А! — сказал он, выплюнув мундштук. — Всё-таки ты опять явился.

После этого он наклонился к миске, которая стояла на миниатюрной табуретке и начал лакать их неё, как вконец обленившийся безразмерный котище. По помещению распространился пьяный запах. Коля хотел ответить, что никуда он не являлся, что его приволокли сюда совершенно возмутительнейшим образом. Конечно, экстравагантное поведение Фимы можно списать на радость предвкушения встречи старинных друзей, с вытекающими отсюда непредвиденными обстоятельствами и всё такое…

…один из амбалов пребольно ткнул мальчика под ребра, не успей он открыть рот, и Коля не смог выразить своё бескрайнее негодование. Вместо этого из груди его вырвался отдельный вибрирующий звук, похожий на эхо лопающейся рояльной струны.

Где-то за стеной глухо орала музыка, пробивая превосходную звукоизоляцию. Название ресторанчика, куда их с Вертером привезли, укрепило Колю в мысли, что пятьдесят лет спустя Москву захватили какие-то нацистские банды. Кабачок на Пресне носил имя одного из персонажей уже упоминаемого выше фильма «Семнадцать мгновений весны», блестяще сыгранного актёром Броневым, вложившим в образ антагониста максимум инфернального обаяния. Сильно увеличившийся в объёмах Фима Харитон, изрядно постаревший и немного помятый, сам чем-то неуловимо напоминал великолепного артиста в его звёздной роли. С неохотой отрываясь от миски с сакэ, он скользнул взглядом по проявившему рвение сотруднику и укоризненно покачал головой, после чего опять перевёл взгляд на Колю и долго смотрел из под щедро кустящихся рыжих бровей.

— Шибздиком ты был, шибздиком и остался, — вынес он наконец свой окончательный вердикт. — Слушай, тут такое дело вытанцовывается. Мне крайне жаль, но получается теперь мы с тобой враги. Это, разумеется, не твоя война и втянули тебя в неё помимо твоей воли. Я не зверь: я всё это прекрасно понимаю. Никто из нас не может отвечать за ту версию себя, в которую вылупится в будущее при определённом крайне нежелательном для нас развитии событий. Только именно в такое будущее нас с тобою и засосало. Поверь мне, я тоже совершенно не в восторге. Знаешь какую роль уготавливали мне твои нынешние друзья здесь? Обычного братка из девяностых, которого либо наглухо закроют при усилении вертикали власти, либо счешут с лица земли шальной пулей. А я выжил. И более того, назло всем вам превратился во вполне приличного человека. Мне, конечно, так и не удалось стать великим учёным: эту перспективу вы для меня наглухо закрыли. И тем не менее, кое чего даже в этом направлении я добился. А именно: снес все порталы, ведущие обратно в наш век. Так что ты у нас вечности заложник у времени в плену: придётся, хочешь не хочешь, обживаться в этом времени. А как именно — всецело зависит теперь от тебя.

Он замолчал и посмотрел снизу вверх на стоящего по правую сторону от дастархана телохранителя. Телохранитель протянул Ефиму мунштук от кальяна. Ефим отверг это предложение, тряхнув мощной шеей.

— А поедим-ка мы роллов, — отдал распоряжение он, лукаво покосившись на Колю одним левым глазом, — ты ведь еще не пробовал этой вкуснятины? Не правда ли?

Тотчас перед хозяином появился поднос с внушительных размеров сетом. Харитон подмигнул и тут же роллы зашевелились, принялись тереться друг о дружку обмазываясь васаби, а после как синхронные пловчихи-физкультурницы нырнули в соевый соус, выпрыгнули из него и полетели дальше уже в разные стороны: один в пасть к Ефиму, другой — в разинутый от изумления Колин рот. Коля сглотнул: обожгло носоглотку, а в ушах защипало так, что слёзы ручьями потекли из глаз. Ефим тщательно прожевал, хитро прищурился на мальчика и довольно хихикнул.

— Ловко, — сказал Коля, вытирая кулаками глаза и стараясь при этом не расплакаться. — Итак, Харитон, говори прямо: чего тебе от меня нужно?

Благодушие, намазанное тонким слоем на лицо Ефима, моментально стекло, превращаясь в тёмную маслянистую лужу.

— Для начала, ты должен научиться уважать старших, — выдавил он, вероятно распираемый какими-то собственными демонами. Неприлично тыкать человеку, который тебе в дедушки годится.

— Технически я по-прежнему старше тебя, — возразил Коля, чувствуя как понемногу обретает твёрдую опору под ногами: кажется ему удалось нащупать слабую сторону Фимы. Как был человек, так и остался хвастливым вруном, способным только на то, чтобы пускать мелкую пыль в чужие глаза.

— Не забывай о жизненном опыте и о годах, которые я всё-таки прожил, — пробурчал Ефим. — И не думай, что наша старая дружба чего-то там значит. Она была очень важна для него, пока другой ты, то есть реальный Николай Николаевич Проскурин своим вероломством не втоптал её в грязь. И, чтобы два раза не вставать: я сменил фамилию. Твой писатель оказывается был совершенно прав: Королёв звучит куда солиднее. Теперешнее молодые люди невежественны и не знают об академике Харитоне ровным счётом ничего. А про Сергея Павловича помнят, спасибо Гагарину.

— Между прочим, — продолжил закреплять достигнутый успех Коля, — для человека своей комплекции ты как-то поразительно хорошо сохранился. Сколько тебе должно тебе быть теперь? Пятьдесят девять?

Ефим посмотрел на блюдо. Еще один рол подпрыгнул, перекувыркнулся в воздухе, проделал все предуготовительные процедуры, после чего отправился ему в рот.

— Еще будешь? — предложил хозяин, сверкнув глазом в сторону старинного товарища.

— Спасибо, — сказал Коля, — но лучше я как-нибудь сам, без посторонней помощи. Я присяду с твоего позволения, а то неудобно будет нагибаться.

— Валяй, — великодушно разрешил Ефим, — да ты прав: палочками намного вкуснее получается. К сожалению, я берегу свои руки…

— На скрипке играешь?

— Смешно, — хмыкнул Ефим, наблюдая как мальчик пытается справиться с незнакомым столовым прибором. — Нет занимаюсь психопрактиками. Как видишь, у меня это превосходно получается.

— Ну и зачем, скажи, было тащить меня сюда силой? — спросил Коля. — Нельзя было пригласить по-дружески?

— Видишь ли, мой бывший старый друг, я нахожусь сейчас в чрезвычайно двусмысленном и сложном положении. Войну с неокортексианцами мы с треском проиграли. Нас даже не возьмут в их контору в качестве ублюдочного филиала. Единственная козырная карта в моей игре — это ты, мальчик. Нет, я не безумен. Я не собираюсь брать реванш. Мне важно выбить для «Платонова» хотя бы минимальное финансирование, чтобы в необозримом будущем мы смогли показать себя и восстановить былое величие империи. Да кому я всё это рассказываю!? Ты же ни слова не понимаешь!

Коля действительно пока мало что понимал.

— Помнишь, в детстве я собирался открыть машину времени? — продолжал Ефим, — а ты возражал на это: если бы машина времени была возможна, её давно бы уже изобрели. Потому что тогда будущее способно менять прошлое. Ну так вот: мы оба оказались правы. Каждый по-своему. Ты обнаружил портал в иные пространственно-временные измерения, благодаря одному несчастному случаю. А я, как человек от природы практичный попробовал использовать твоё открытие. В результате на сегодняшний день мы имеем тот мир, который имеем. Только в мире этом действуют не совсем те базовые принципы, которыми мы привыкли пользоваться. Наука, в которую мы свято верили мальчишками, понемногу вырождается. Уступая место реальной магии. Точнее, грань между технологиями и волшебством незаметно стирается. Сегодня это пока еще не понимает большинство. Но очень скоро все поймут, и тогда начнётся свистопляска. Мне-то ничего, но детей жалко. У меня их четверо: я противник всяких там чайлд-фри…

Коля слушал внимательно, не перебивая: только всё время пока Ефим говорил, он усиленно работал челюстями. Оказывается он здорово проголодался: перемещения во времени вызывают зверский аппетит.

— Принесите ему что-нибудь посущественнее, — отдал распоряжение хозяин. — Это ведь не еда, а одно сплошное баловство… Между прочим, тебе тоже в этом новом мире жить придётся: обратного пути ведь нет. После девяностых все порталы работают исключительно в одном направлении.

Коля глазом не успел моргнуть, как обстановка в комнате переменилась: он теперь восседал на почётном месте за щедро накрытым столом, а вокруг решительно сновали услужливые официанты в малиновых жилетках, пытаясь угадать самые странные предпочтения клиента. Каких-либо особо оригинальных предпочтений у Коли, впрочем, не было: он только что вынырнул из времени, не особо баловавшего современников изобилием ассортимента. Хотя пломбир за сорок восемь копеек, надо признаться был действительно довольно неплох. Но почему-то сейчас абсолютно не хотелось мороженного.

— Знаю, знаю что приведёт тебя в чувство, — ворковал внезапно подобревший Харитон-Королёв, вальяжно развалившийся на своей лежанке. — Гриша, плесни парню на два пальца вискарика, самого лучшего: того самого, что Николай Николаевич предпочитает…

«Совсем Фимка сказывся, — рассеяно подумал Коля, — малолетних спаивает… Неужто в их странном далёко за это по загривку не огреют? А коли так, совсем плохи наши дела: никакого нет желания вкалывать ради такого будущего…». Вслух свои соображения он, впрочем, не стремился озвучить, а когда половой протянул ему фужер, даже улыбнулся и приветливо кивнул. Но пить не стал, просто ткнулся внутрь стакана носом, прежде чем поставить на стол. Он всегда был благоразумным ребёнком, не склонный к авантюризму, которого ждали от него его сверстники и даже родители. Все они желали видеть в нём того Колю, которого придумал писатель Булычёв. А сам Коля всегда мечтал стать разведчиком, и понимал, что в жизни следует вести себя рассудительно, чтобы добиться поставленных целей.

Его маленький манёвр не ускользнул от напряженного внимания Ефима.

— Оставь свои чекистские штучки и пей до дна! — приказал тот, решительно тряхнув отсутствующей шеей. — Это не для того, что ты там себе понапридумал. Это эликсир истины: я не пытаюсь развязать тебе язык, я пытаюсь активировать в тебе те привычки, которые другой Николай приобрёл за эти потерянные годы. Надо, чтобы ты сумел вспомнить будущее!

«А это могло бы сработать!» — подумал Коля и послушно опрокинул в себя стакан. Услужливый половой Гриша тут же наполнил его снова.

— Глушишь как сапожник, — прокомментировал Фима, уничижительно наморщив нос. — Нет, так не пойдёт: ты давай маленькими глоточками, с чувством, как мы это любим. И пожалуйста, отнесись к эксперименту ответственно: нет никакого резона тратить двадцатилетний односолодовый на тринадцатилетнего шкета. Если не получится, я из тебя, как из губки этими вот руками его по капле назад выжму.

В нелицеприятных словах старого друга имелся резон. Коля кивнул, взял бокал в руку, поднес к носу. Понюхал, потом пригубил.

«Да, это определённо должно сработать» — подумал он.

И тут же сработало.

5 майская ночь, или утопленница

Вакулин очнулся на скамейке у пруда, где не так давно они сидели с незабвенным Равилем Любомировым. Кажется, целая вечность просвистела, как пуля с тех пор. Или напротив: всё это происходило как будто вчера?!

А если внезапно задуматься, то этого еще вообще не происходило. Гипнозом Ёжеча Ванюшу забросило во вчерашний, а не в завтрашний день: может быть прямо сейчас из подземного перехода появятся прежний Иван и его назойливый куратор и направятся прямиком в сторону ларька с шаурмой! Перспектива подобного сценария показалось настолько реальной, что Иван вздрогнул, раздираемый изнутри своими неуютными демонами.

Но нет, ларёк оказался наглухо заколочен, и вообще, за два месяца пандемии внешний мир успел прийти в неуловимое, но гипоталамусом ощущаемое запустение. Снаружи он напоминал плотно запертую квартиру, в которой давно не проветривали, не убирали и даже не выносили мусор. К этой необустроенности примешивалось еще одно весьма неприятное чувство: так бывает, когда проснёшься после бурной попойки в незнакомой тёмной комнате, а вокруг никого и воздух спёрт от удушья. Пытаешься пошевелиться и вдруг натыкаешься на чьё-то обмякшее тело. Лежишь так и думаешь: кто я такой и как сюда попал? И даже даёшь себе зарок: никогда, ни при каких предлагаемых обстоятельствах больше не нажираться в стельку. Хотя прекрасно понимаешь, что предлагаемые обстоятельства неумолимы и этот треклятый день сурка обязательно повторится: нажрёшься в стельку и будешь иметь дело с непроверенными вульгарно размалёванными женщинами, единственным неоспоримым достоинством которых является их пониженная социальная ответственность. И тут вдруг понимаешь, что рядом с тобой не баба, а раздетый до трусов случайный приятель, и сам ты раздет. И вот тогда по горлу комком подымается настоящий ничем не перебиваемый ужас-ужас!

Тут Ивана вывел из оцепенения тихий всплеск: он обернулся к воде и увидел женщину в открытом купальнике, которая пыталась выбраться из пруда так, чтобы не запачкать илом прекрасно ухоженные ноги.

Ей почти удалось не замазаться, и вот она уже плюхнулась на скамейку рядом с Ванюшей, пахнущая тиной, промозглой сыростью и женским телом.

— Есть полотенце? — спросила она немного хрипловатым низким голосом, — нет? Ну что за мужик нынче пошел, ничего у вас нет из того, что хочет любая женщина.

— Доброе утро, Татьяна Дмитриевна, — ответил понурый Вакулин, — не ожидал встретить вас здесь и при таких, так вот сказать, обстоятельно.

Женщина фыркнула, даже не удостоив его мимолетным и уничижительным взглядом. Она сладко потянулась, встала, расположившись к пруду передом, а к Ивану задом, и принялась снимать с себя и так ничего не скрывающие тряпки. Отжав купальник, она развесила его на спинке скамейки, хлопнула в ладоши, бормоча какую-то заклинательную белиберду, призывающую на помощь таинственных нянек мамок. Ванюша вслушивался в этот сценарий вполуха: ему совершенно не нравился сеттинг в котором угораздило увязнуть по воле капризного автора бестселлеров, но качать права было бессмысленно. Во всяком случае в данный момент, когда у Татьяны и у судьбы появились на него какие-то планы. Потом, если удастся доказать, что он ценный сотрудник к мнению которого стоит прислушиваться, можно будет…

Незамысловатую мысль не удалось додумать до конца. Ведьма завершила марафет и ворожбу, протянула к Ванюше свои длинные, источающие могильный холод пальцы, намертно вцепилась в плечо. Не успел Вакулин моргнуть и выразить несогласие с происходящим, а Татьяна уже оседлала его, обвив ногами немощную парубкову шею. Ох и тяжеленная оказалась бабища! Иван согнулся в три погибели под неподъёмным грузом, тоненькие ножки его подкосились в коленках, подумалось: вот сейчас рухну! Ан нет, устоял. А ведьма долго елозила по согбенной его вые голой промежностью, пытаясь удобно устроиться, а после, когда ей это удалось громко захохотала, хлестнула своего хилого скакуна по боку какой-то мокрой тряпкой и приказала:

— Чего стоишь? Летим на Лысую гору.

Легко говорить: летим. Для вас панночек, сие должно быть дело обыденное, а нам в новинку. Ах, если бы хотя бы знать, где она та Лысая гора, настоящая.

— Давай, не тупи! — рассердилась ведьма и больно впилась в бока ледяными острыми пятками: право-слово, как будто у неё шпоры в момент отрасли. — Настоящей не больно надо, вези на ближайшую. Здесь недалеко по прямой. Да не тормози, вруби уже навигатор, он в тебя встроен: ты же у нас последняя модель.

И пока Иван пытался найти навигатор, хлестала его снова и снова, так сильно, что жгучая боль пробирала до костей.

Всё это растреклятый эффект Чернова, догадался Ванюша, всё это не по-настоящему, понарошку. Живой человек давно бы не вынес таких мучений, а свалишься бы как загнанный мерин — поволокут на убой. Говорят из конины прекрасная получается колбаса: жаль ни разу попробовать не довелось. Всё как-то неудобно казалось: кобылка она друг человека. Теперь больше не побаловать себя хорошей кухней: один сплошной Чернов и никакого вкуса. А человечинка, она должно быть еще пикантней… Какая, интересно колбаска могла получиться из жеребца Ивана Вакулина, пока он еще оставался человеком?!

Так, путаясь в мыслях, Ванюша незаметно поднялся над прудом и поплыл серым облаком в сторону Битцевского лесопарка.

6 на горе

Местная Лысая гора оказалась продуваемым сквозняками ровным местом, посреди которого торчал выкрашенный красной краской одинокий истукан. Рядом с чурбаном торчал не менее одинокий мужик в желтых крокусах и мятом плаще, наброшенном прямо на голое тело, так что невольно бросались в глаза болтающиеся причиндалы. От него за версту воняло просроченной олифой и пивным бочонком.

— Запахнись! — приказала Татьяна, когда описав над красным чурбаном полукруг, они приземлились. Ведьма спешилась, мужик в плаще бросился ей на встречу, пытаясь припасть к оголённому колену, но она жестом запретила прикасаться к себе. Мужик потерял равновесие, покачнулся, но каким-то чудом устоял на ногах.

— В-виноват, королева! — промычал он и стыдливо отвернулся.

Татьяна провела рукой по красному чурбану и поёжилась. Было не жарко. Солнце заволокла какая-то неизвестно откуда-то взявшаяся небольшая туча. Услужливый Иван подскочил к женщине и набросил ей на плечи свой пиджак. Оставшись в одной сорочке, он тут же продрог, так что зуб не попадал на зуб. Мужик в мятом плаще напротив, как будто вспотел, снова распахнулся, выставив на обозрение всё неприглядное хозяйство. Он гарцевал вокруг нашей пары как неугомонный сивый мерин на привязи, всё время стараясь попасть в поле зрения Татьяны, которая каждый раз отворачивалась, но всё же соблюдал дистанцию в несколько шагов. Шли минуты.

— Да уймись ты уже, — шикнула на него женщина и обернулась к Ивану. — Полетели дальше. Я узнала всё, что хотела: мальчишка в городе.

— А? — встрепенулся окоченевший Вакулин.

— Нет времени объяснять, — отмахнулась она, — короче, мы должны его остановить, и счёт идёт на минуты.

— Вообще-то я на это не подписывался, — пробовал взбрыкнуть Иван. — Ты в курсе, что тебя саму разыскивают? И если нас застукают вдвоём, не хочу, чтобы они решили…

Татьяна не стала возражать. Она просто посмотрела на него так, что Иван заткнулся и едва не проглотил язык. Но когда женщина шагнула к нему, он решительно выставил вперёд руки. Вот уж дудки! Второй раз он не даст себя оседлать так вот легко.

Но ведьма похоже сама разочаровалась в своём спутнике как в транспортном средстве. Она засунула четыре пальца в рот, трижды отрывисто свистнула, и тотчас, отзываясь на её свист зашелестели под пронизывающим ветром зелёные кроны вдалеке, С юга, со стороны оврага ветер принёс Татьяне помело.

— Садись на Хирона, догоняй! — приказала Татьяна, вскакивая верхом на метлу и взмывая в воздух. Вакулин зачарованно глядел, как она, описав над поляной мёртвую петлю уносилась на север в сторону центра. Потом он услышал звуки, отдалённо напоминающие конское фырканье и топот копыт, оглянулся и обомлел: назойливый мужик преобразился. Из торса его на глазах у Вакулина отрастала лошадиная фигура.

— Садись давай, — мотнул головой новоиспечённый кентавр, да держись крепче.

«Йоханый же бабай! — восхитился Ванюша, — что ж это за нечеловеческие технологии… Такое на Чернова просто так уже не спишешь!»

Но времени на дальнейшие размышления с детальным анализом ситуации у Ивана не оставалось. Едва он с большим трудом взгромоздился на лошадиную спину, кентавр ракетой рванул вверх и вперёд. Вакулин едва не свергнулся в тартарары, триста раз рискуя свернуть себе шею. Ему пришлось обхватить кентавра сзади за человеческие плечи, что почему-то привело того в состояние буйного веселья. Они понеслись где-то в стратосфере, по идее оставляя далеко позади пустынную Москву с её мелкими страстишками и карантинными ограничениями.

7 полёт и падение

Но в том-то и дело, что Москва никуда не девалась. Город, переливающийся разноцветными огнями как будто уносился вместе с ними через пугающие разрывы времени и пространства, образующие темные свищи и расщелины, между которыми умнице-Хирону пока удавалось искусно лавировать. Но провалиться в одну из них было всего лишь вопросом времени: от засасывающей в себя пустоты веяло замогильным холодом. По идее на такой завораживающей высоте вообще должен всегда стоять жуткий мороз, ан нет: горячий ветер хлестал в лицо, так что продрогший Ванюша скоро согрелся. И даже вспотел.

Интересно, как устроена у прототипа система потоотделения? Или никаких прототипов нет и в помине: просто Вакулина долго морочили неоднозначной карьерной перспективой, дабы не дать способному и амбициозному молодому человеку нормально развиваться. В другом офисе давно получил бы повышение, а здесь ради какой-то там высокой идеи вообще перевели в курьеры. Это после всех пройденных проверок на лояльность и толерантность к политике корпорации! Хорошо, что еще хотя бы зарплату прежнюю сохранили. Хотя… Если остановиться ненадолго и подумать: а зачем прототипу деньги? Питаться нормально он не может, выпивать бессмысленно: алкоголь всё равно в кровь не поступает. Секс теоретически возможен, но совершенно пропало желание. Сколько пялился сегодня на роскошный торс Татьяны, ничего даже не вострепетало там, ниже живота. Может быть настала пора остепениться? Завести семью, со всеми вытекающими тихими радостями, но без выноса мозга. Возможно ли, чтобы прототипу выносило мозг что-либо, помимо технического отдела обслуживания, куда нас время от времени сдают на профилактику, как какие-нибудь гаджеты или автомобиль. Но даже мысль завести шикарную тачку теперь больше не радует: зачем человеку нужна машина, если он без всякого дельтаплана способен выписывать подобные пируэты. Развивая при этом скорость, на которую вряд ли способен самый быстрый воздушный лайнер, разве только бомбардировщик-невидимка или звездолёт… Только вот полет этот не уносит тебя в новые города, потому что неотвязная Москва прилипла к твоему кентавру, как гигантский светящийся репейник к заднице.

Из трясины размышлений Ванюшу грубо вырвал Хирон, совершив яркий и опасный вираж. Вакулин сорвался с его спины и стремительно обрушился вниз, то есть вверх. Над головой его сияла почему-то зеленоватыми теперь огоньками неотвязная Москва, а Иван соскальзывал в одну из небесных трещин, которыми теперь было испещрено огромное, ссыпанное густой звёздной пылью небо. Оно по-прежнему напоминало безразмерный пульсирующий шар, только Хирон и Вакулин находились теперь снаружи, а не внутри этой сферы, на которую Ванюша давно бы рухнул, если бы расстояние между небом и землёй не измерялось световыми годами и даже парсеками…

Хотя, чисто технически, земли тоже больше не было. Огромный город завис вверх ногами в совершенной пустоте и, похоже, тоже скатывался в разверзшуюся бездну. По спине у Ивана побежали леденящие мурашки: остро чувствовал он приближение небесного небытия. А кентавр был уже далеко, и, кажется, не предпринимал никаких попыток по спасению своего всадника.

Хирон был не один по эту сторону неба. Присоединились к нему и прочие узнаваемые персонажи: две медведицы, удирающие от стаи гончих, похожий на юного стартапера из Сколково Персей с отрубленной говорящей головой женщины, обвитой змеевидным клубком волос, зодиакальные близнецы и безобразно раскормленный жирный лебедь, напоминающий рождественского гуся, которого давно пора зарезать, общипать и нафаршировать золотыми гесперидными яблоками, чтобы потом зажаренного вовремя успеть подать к столу. Потому что жизнь не ждёт: не оглянешься и Святки. Да, время несётся неумолимо, хотя совершенно не в том направлении, как это кажется человеку, еще не утратившую твёрдую почву под ногами…

Бездна уже обступала Вакулина с боков, понемногу скрывая от его глаз этот чарующий небесный хоровод. Она не манила, но уже не так пугала: откуда-то возникло обманчивое ощущение, что по ту сторону всё также предсказуемо и уныло, как и по эту. Как там говорил по этому поводу Китаев? Лица, которые нехорошо вели себя в этой жизни, послу смерти ощущают вокруг себя всю ту же среду, которая больше не воспринимается ими как нечто удручающее.

Если Китаев прав, мы скоро должны встретиться. Возможно, мы даже не заметим, что расставались: будет всё та же больничная палата, хотя на самом деле это совершенно другая больница, расположенная в совершенно другой Москве. Возможно даже никакая это не Москва, а просто Херсон, разросшийся в столь же уродливый мегаполис, по виду ничем не отличающийся от миллионов и миллиардов мегаполисов, разбросанных по метагалактике. Кто сказал, что этот жуткий русский мир непременно должен оставаться москвоцентричен?

Хорошо, пускай не Херсон. Пусть это будет Витебск. Или, к примеру Томск. От одной девушки, с которой они пытались вдвоём снимать на телефон домашнее порно: сразу заметим, из затеи этой ничего не получилось, потому что подруга была готова на всё, и даже более, но совершенно отказывалась производить эти эксперименты при нормальном освещении. Так вот, эта девица говорила, будто в её городе существует такая поговорка:

не пытайся покинуть Томск.

Часто на стенах появляются подобного содержания надписи, которые потом невозможно закрасить. Тогда Ивана совершенно не впечатлила подобная идея, но по прошествии времени, он вынужден был признать: однажды побывав в Томске, невозможно вытравить его из себя. Во всяком случае у девушки ничего не получилось, а Иван, войдя в неё, до сих пор не мог отделаться от странного послевкусия.

Неба, или точнее земной тверди уже совсем не было видно, но Вакулин знал, что мигающие зеленоватые огоньки жуткого пустого города совсем недалеко. Потому что эта Жмеринка[1] скорее даст себя засосать в чавкающую зыбучую трясину антимира, чем за просто так отпустит одного из пропащих своих сыновей. Иван понял, что подобное уже происходило с ним, и не раз. Последний эпизод случился тогда, когда забрали Китаева. Нам почему-то кажется, что история непрерывна и все происходящие внутри неё события связаны в единую цепочку несокрушимой надчеловеческой логикой. На самом деле это не так: мы ведь даже в точности не понимаем, что именно там происходило, а что навеяли нам фантомные воспоминания из других веток реальности. И нам не дано предугадать не только, как отзовётся в веках наше неуклюже брошенное слово: мы даже не можем быть до конца уверены, что это слово второпях вброшено именно нами, а не одним из наших многочисленных двойников. У Китаева, кажется, была про это книжка: он рассказывал. Надо будет обязательно её прочесть, если только в том Жопосранске, куда я когда-то вернусь, был такой писатель. Я обязательно вернусь, ведь сколько бы моих версий и инкарнаций не сгорело, невозможно заменить прототипом оригинал. Карл ошибался: люди не являются носителями того, что он пытался сохранить, победив смерть. Операторы этой космооперы хранят оригиналы в совершенно запароленной ветке, куда никакими человеческими усилиями невозможно попасть. И нечеловеческими тем более: должна работать надёжная защита от дураков, если систему не взломали за столько тысячелетий. Магомет, Христос, Будда честно пытались, но просто сломали зубы, получив в качестве утешительного бонуса собственные миры… Нет, я так не думаю: это слишком плоско. Вероятно, края трещины, в которую я свалился, транслируют сигнал, влияющий на функционал моего мозга. Если электронику, которой нафаршировано мое актуальное тело можно назвать мозгом. Получается, сознание не напрямую связано с мозгом. Интересно, что они сделают, когда обнаружат, что прототип исчез? Активируют его копию? Вернут прежнего Ивана? Или, как это водится у больших малых мира его, зачистят и спрячут концы? Они серьёзно полагают, что вмешиваются в ход истории, но на самом деле все они только рандомные игрушки той непреодолимой силы, которая раз за разом всасывает нас сюда, к той точке, куда как раз приближаюсь я.

Падение продолжалось, но Ванюша больше не ощущал его: на той глубине (или высоте), в которую он успел занырнуть, тело казалось невесомым. Внешний мир исчез: только неотвязный образ города саднил в висках. Он закрыл глаза, испытывая потребность хотя бы ненадолго забыться и уснуть. Это продолжалось несколько секунд. А может быть целую вечность.

А потом кто-то схватил его зубами за шиворот и несколько раз грубо встряхнул, пытаясь привести в чувство. Сделать это с первой попытки не удалось, а на вторую не хватало времени.

В следующую минуту, когда Ивану удалось открыть глаза, он обнаружил себя несущимся в обратном направлении на огромном сером волке, по бесконечному чёрному тоннелю. Тоннель был все той же трещиной в структуре вселенной, которая опрокинулась на бок, обнаруживая в себе возможности горизонтального измерения. Свист в ушах свидетельствовал об увеличивающейся скорости. Они возвращались в привычный нам мир.

За ними гнались. Ванюша не имел возможности оглянуться назад, а если бы и смог, то всё равно не разглядел бы фигуры всадников, сливающиеся с тьмой. Но теперь ему не нужны были глаза или уши, чтобы ясно осязать происходящее: открылось шестое, а вкупе с ним и другие ранее заблокированные чувства. Он знал, что серый волк уступает преследователям в технических показателях, но время (или отсутствие времени) пока играло на их стороне. Даже страшно было подумать, что было бы, если бы впереди возникло препятствие, отнимающее эту фору. То, что такое может произойти, Ванюша наверняка знал от волка: каким-то образом им удалось слиться в общую информационную сетку, хотя ни один из них не обладал достаточным уровнем доступа, чтобы поковыряться в настройках и понять, как же это работает. Ближе к выходу из тоннеля на поверхность вселенной, скорость стала стремительно падать: их засасывало обратно, а погоня уже буквально дышала в затылок: у резидентов антитентуры были черные трещины вместо ртов и провалы на месте носа, они уже тянули в сторону Ванюши свои извивающиеся руки-щупальца.

Но обошлось. Серый волк собрал в комок все незадействованные резервы, переключился на невероятную, противоречащую космической физике скорость, после чего их резко выплюнуло наружу, как пробку из бутылки тёплого шампанского, изрыгающего вслед обильный шлейф липкой пены. Ванюша ощутил этот винный запах, смешанный с другими запахами душного городского вечера, когда лежишь в поту и ждёшь пока жара спадёт и тебя попустит. Но не попускает.

В следующую секунду Иван увидел впереди огни города. Они быстро приближались и скоро он понял, что никакой это не город, а огромный экран в операторской, на котором вспыхивают и исчезают зеленые единицы и нули. Ванюша зажмурился, встряхнул головой, пытаясь отогнать новый морок, попытался потереть глаза кулаками, но обнаружил, что его запястья плотно прикручены ремнями к операционному столу. Над ним склонились лица персонала техотдела в медицинских халатах. Между ними откуда-то затесалась довольная зубастая пасть серого волка.

[1] Пусть это будет, наконец Жмеринка: не Томск, не Херсон, не Москва — так даже нагляднее.

8 возвращение

— Ну ты даёшь, чувак! — сказал Дэн, опирая маслянистый пот со лба. Или может быть это был Макс? Вообще-то по идее этих ребят здесь вообще не должно было быть. Не тот уровень. Но один из них определённо присутствовал в операторской: тот, что маленький и жирный. Более того, руки Макса были по локоть погружены во внутренности Ивана. Вернее, того механизма, который Вакулин по привычке продолжал считать своим телом.

— Что это было? — спросил второй человек, которого здесь быть никак не должно: курьер из отдела, в который Вакулина перевели незадолго до активации. Существовало мнение, что аналитики, находящиеся под патронажем автора бестселлеров чего-то там себе мутят. Великий и ужасный Ёжеч долго извивался угрём, пытаясь завербовать хоть кого-то оттуда, но всякий раз случалась какая-то накладка. Люди из аналитики исчезали бесследно, вокруг отдела ходила на цыпочках дурная слава и страх начинал уже распространяться на соседние этажи… В конце концов аналитика оказалась наполовину укомплектована людьми совершенно некомпетентными, набранными со стороны, а остальные места оставались вакантны. Единственный сотрудник со стажем перенёс тяжелейший инсульт, после чего в срочном порядке пришлось реанимировать его прототип. Он совершенно утратил связь с реальностью, как, впрочем, подавляющее большинство современных людей, и даже не только наших сограждан. Худо-бедно он исполнял функции свадебного генерала: таращил глаза и выписывал безумные резолюции, которые ни одного человека со средним умом не способны были ввести в заблуждение относительно его компетентности. Однако всё это как-то канало, пока в один из прекрасных весенних дней Фома не исчез. Правда его быстро нашли: каким-то чудом ему удалось взять билет на поезд до Севастополя. Отдел безопасности собирался вернуть беглеца, но сердобольный Ёжеч развёл руками и сказал: мы никого здесь насильно не удерживаем. На том и порешили.

Последней каплей стало исчезновение курьера Ганяшина, которого накануне тайному доверенному лицу Ёжеча удалось напоить, разговорить и подготовить к вербовке. Рассерженный шеф махнул на всё рукой, и тупо внедрил в отдел Вакулина, под видом нового курьера. Вакулина, про которого каждой офисной воши было известно на кого именно он работает и как долго. Тем не менее, это сработало.

Вокруг исчезнувшего курьера почему-то постоянно происходила какая-то возня. Пропажу его пытались скрыть от руководства корпорации, наполовину безуспешно, потому что руководство всё заранее знало, и только продолжало делать вид, что находится в совершеннейшем неведении.

Как же всё это было давно, и как странно вспоминать об этом человеку, только что пережившему терминальный метафизический опыт. И тем не менее, жизнь каким-то чудом продолжалась. Серый волк, отбросивший хвост и правое ухо, больше не нужные ему в качестве камуфляжа, протягивал лапу парнишке из техобслуживания.

— Большое спасибо, Алексей, — рычал при этом серый, — вас ведь на самом деле Алексеем зовут?

— Это не важно, — блеял в ответ жовиальный толстячок, — Меня как-то чаще Максом зовут. Или Дэном. Были здесь до нас такие ребята: Макс и Дэн. Как они ушли, так за нами их имена и прилепились…

— Надеюсь вы понимаете, молодой человек: всё произошедшее в этой комнате должно оставаться в стенах этой комнаты? — спрашивал волк.

— Да не парьтесь вы, полковник, — легкомысленно хихикал Макс. — Нас, техобслуживание, давно называют могильником чужих секретов. В смысле: мы-то могила. Если поковыряться в наших мозгах, столько всего интересного можно узнать…

— Это интересное предложение, Макс, — кивал волчьей головой полковник, отбрасывая второе ухо.

Кто-то отстёгивал Ванюшу от операционного стола.

— Разве можно быть таким, молодой человек, — проскрипел над ухом чей-то старческий голос. — Она ведь почти на самое дно омута уволокла…

— Что это было?! — спросил Ванюша на автопилоте. Он вроде бы и держал рот на замке, но услышал свой голос, доносящийся откуда-то из располосованного чрева. Ванюша сел, схватился за живот освобождёнными от ремней руками и вздрогнул: всё было на месте. Ни складки, ни рубца.

— Вы это видели?! — обернулся на голос Иван, но с той стороны куда он смотрел теперь никого не было. — Или я брежу?!

— Ну разумеется, голубчик! — радостно проскрипел старикашка, по-прежнему откуда-то из-за уха, — это всё навьи чары… Теперь, поди, целую неделю будут женские голоса мерещиться… Молодые не желают помнить, только в этом пруду с незапамятных времён русалки и черти водились. Помню как, еще при царе Горохе…

— Да нет у нас времени на изучение окологородского фольклора! — грубо одернул заслушавшегося Ванюшу серый волк, он же по совместительству полковник госбезопасности Николай Николаевич Проскурин. Серый теперь сбросил волчью морду и в своём подлинном получеловеческом обличье выглядел куда намного пугающе.

Он поволок Ивана за собой в какой-то бесконечный коридор, через внезапно обнаружившуюся в стене секретную дверь, не обращая внимание на докучливые протесты старичка, который, кажется, пытался увязаться за ними следом, но был отброшен невидимыми стражами. Старик хныкал, жаловался на неуважение к сединам и глушение духовными скрепами. Голос его был одним из тех навязчивых ночных кошмаров, что надолго застревают в голове. Впрочем, с Ванюшей теперь было всё вот так. Коридор, по которому они шли, всё больше напоминал тот тоннель, по которому серый волк недавно вытащил Ивана из непроглядного мрака. Или затянул еще глубже?

— Поздравляю, кадет, первое испытание в вечерней школе чародейства и волшебства вы прошли, — говорил Проскурин, на ходу сбрасывая с себя последние клочья волчьей шерсти, — впереди главное задание, с которого вы, возможно не вернётесь. Немногие возвращаются. Пока. Но я верю в тебя, сынок.

— Я стал чародеем? — спросил голос автопилота у Ивана из чрева.

Проскурин резко притормозил, посмотрел на потерянное лицо Ивана, озаряемое кровавыми протуберанцами светодиодов. Внезапно полковник расхохотался совершенно неприличествующим его чину заразительным смехом. Так, что Вакулин обмяк и, помимо воли, тоже разулыбался в ответ.

— Люблю вот такие вопросы! — Проскурин хлопнул Ванюшу по плечу. — Нравятся мне такие ребята, даже после сингуляризации не утратившие детской непосредственности. Нет, конечно. Никакой магии не существует. И в то же время: да! Ты экспериментальная модель, в прототип встроен новый чип, против которого эффект Чернова (слышал о таком?) — детский лепет.

Ванюша кивнул: он конечно же слышал об эффекте Чернова, без которого широкое внедрение реалистичных человекоподобных моделей еще долго было бы невозможно.

— Так вот, забудь обо всём, что ты знал раньше, — продолжал Проскурин. — Мы только что совершили фантастический новый прорыв. Теперь-то мы сможем по-настоящему противостоять «Платонову». О котором ты, конечно же, точно не слышал.

Ванюша пожал плечами: о «Платонове» он что-то слышал, но слухи эти принадлежали категории тех новостей, которые тиражируют олдскульные издания, вроде журнала «Тайная доктрина». В девяностые годы многие на такое западали, а сегодня эзотерика совершенно утратила авторитет.

— Так вот, с таким микрочипом никакой лабиринт царя Кобы нам теперь больше не страшен. К сожалению, изобретение пока еще рано вводить в массовое производство. Возможны побочные действия: чип даёт своему носителю силы, позволяющие ему пойти против системы. Но я же хорошо знаю тебя, парень, ты же не предашь наше доверие?

В этот момент Ванюшу словно укусила какая-то неугомонная сила: ему страшно захотелось послать Проскурина ко всем чертям, вместе со всею госбезопасностью, а также «Неокортексом», который госбезопасность, в лице одного полковника пытается подмять под себя. Неплохо было бы разнести до основания это здание, притаившееся в городской черте, из которого исходит угроза человечеству, которое, в свою очередь самому было бы неплохо поставить раком! Но Ваня вовремя вспомнил уроки Китаева и сдержал первый порыв.

— Всё хорошо, — кивнул он, — можете на меня рассчитывать.

Его сиюминутное смятение не ускользнуло от цепких глаз Проскурина, но полковник истолковал его по-своему.

— Ты, конечно же, в шоке, — сказал он. — Но не бзди. Мы своих не бросаем.

— Служу Советскому Союзу, — ответил Ванюша, — или нет, так кажется в ваши времена говорили. А как же я должен отвечать сейчас? Служу корпорации монстров? Или всё-таки России? Подскажите мне пожалуйста, а то я запутался.

— А, прикалываешься, — добродушно хмыкнул полковник, — это хорошо, что ты воспринимаешь происходящее с юмором. Потому, что тебя обрекли на незавидную участь. Каково это, до конца жизни бродить по неведомым дорожкам, в передаче «В гостях у сказки»? Даже представить себе не могу! А ты, наверняка, такой бодрый потому, что не прошел фазу отрицания…

Ванюша подумал: я бодрый потому, что сегодня заново родился. А тебе, ментовская душа, этого никогда не понять! Потому что ты мёртв от рождения.

9 новая миссия

Между тем, они оказались в кабинете полковника. Проскурин вдруг затосковал, взгляд его сделался стеклянным. Очевидно превращение в волка на проходит для психики бесследно. Такова печальная участь оборотней.

— Сейчас не время для шуток, — сказал полковник, указывая Ванюше на свободное кресло, и сам усаживаясь. — Родина в опасности. Я сейчас подгружу тебе файлы, касающиеся выполнения твоего первого задания. Сиди, вникай.

Ванюша хотел сказать, что лучше постоит, но его тело не послушалось и само по себе заняло требуемую позицию. Кресло с подвохом: оно моментально принимало форму твоего тела, так что всё время отдыха ты пребывал в состоянии, сходном с невесомостью.

— Понеслись вороные! — сказал Проскурин, по истечении пятнадцати минут, и резко поднялся.

— Вы это серьёзно? — спросил Иван, тоже вставая, — ликвидировать тринадцатилетнего мальчика? По-вашему, я что, похож на Терминатора?

— Ты лучше, — ответил полковник, — ты даже не представляешь, сколько интеллектуальных усилий и материальных ресурсов в тебя было вложено.

— Поэтому вы решили неотлучно сопровождать меня?

— У нас нет права на ошибку, парень. Один уникальный прототип мы уже потеряли: в прошлом году раздолбай-Радловский уронил свою будущую жену Кримгильду, так, что она рассыпалась на части. Теперь она предпочитает не загружаться в дешевые куклы, сохраняющие реалистичность лишь благодаря незабвенному Чернову. Правда ты сделан намного прочнее, но тем не менее… Я недостаточно уверен в мобильности человеческой психики, поэтому буду лично страховать тебя. Не ссы, паренёк, так победим!

Проскурин вскинул вперёд и вверх руку с крепко сжатым кулаком. Почему-то этот жест не вызвал у Ивана никакого ожидаемого энтузиазма. От полковника не ускользнул этот нюанс.

— Не пытайся соскочить, — оскалил великолепную пасть он, — говорю это тебе как друг.

После чего поправил очки и стремительно превратился назад в волка. Без всяких спецэффектов.

— Садись! — рыкнул серый. Ванюша с нескрываемой неохотой полез ему на спину.

— Стоило становиться человеком, если потом всё равно…

Волк изогнулся и внимательно посмотрел на своего седока.

— Чего? — озадаченно переспросил он, но потом морда его прояснилась и оскалилась в подобии усмешки, — ах-да! Всё время забываю, как теперь работает твой мозг… Ничего, привыкну. И ты привыкнешь, Ваня, будь спок. Ладно, крепче держись! Погнали.

И они погнали. Ванюша не сразу внял призыву, полагая что для развития большой скорости требуется сперва выехать на открытое место: снова предстоит долгое блуждание по извилистым длинным коридорам, со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами, но стены кабинета просто разлетелись в стороны, как карточный домик. И открылась ночная Москва, неожиданно людная. Откуда-то повыползали наружу со своими делами те, кто законопослушно скрывался днём от карантинного безумия. Хотя, если постоять и задуматься, не может быть никакого закона, запрещающего условно свободным людям покидать замкнутое пространство. Только вот остановиться почему-то никогда вовремя не выходит.

Короче, серый взял короткий старт, и Ванюша едва не свалился с него, но успел вовремя ухватить зверя за уши. Всего через пять минут они финишировали на Крымском валу, у входа в известный ночной клуб «Лука Мудищев». Это заведение еще с девяностых годов пользовалось неприятной славой.

— Мальчик внутри, — сказал Проскурин: едва Иван успел спрыгнуть на землю с волчьей спины, как он снова принял человеческий облик. — Пойдёшь туда один: меня тут хорошо знают в лицо, а нам совсем ни к чему светиться.

Отпускаете меня вот так, одного? — не успел подумать Ванюша, а полковник уже ответил:

— Ну почему же одного? Я всегда присутствую, только незримо, — сильно уменьшился в размерах, так что уместился в рюкзак, который внезапно вырос у нашего парубка за спиной.

Лямки больно впились в плечи: тяжела, почти непосильна оказалась ноша!

— Вперёд! — глухим голосом скомандовал Проскурин из-за спины, — ну что ты как в землю врос, хлопец?!

А Ванюша стоял и думал, как стремительна ирония судьбы: вот только что он рассекал верхом на волке, а теперь сам волчара взгромоздился на хилую выю его…

— Вперёд! — повторил полковник и больно вонзил под рёбра Вакулина острые пятки, будто успел отрастить на ногах сапоги со шпорами.

Сопротивление казалось бессмысленным. Ванюше ничего не оставалось, как переступить порог клуба.

10 мальчик изнутри и снаружи

Внутри грохотала музыка. Посередине на подиуме извивались вокруг шестов две давно перезревшие тётки немодельной внешности.

— Ручную кладь необходимо сдавать в гардероб, — пытался остановить Ваню бородатый швейцар в ливрее. Мелькнула мысль: вот и всё! Но тело оказалось в разы умнее отцифровывающего устройства. Иван притормозил, положил руку на плечо швейцара, зачем-то высунул кончик языка, как это делает старательный первоклассник, отрисовывая прописи. На лице швейцара успело отпечататься выражение крайнего удивления, прежде чем он оцепенел от ужаса. Ого! — подумал Ванюша. Он даже не пытался анализировать происходящее, но выхватывал из последовательности фактов наиболее интересные детали: так заметил он зелёные огоньки, отразившиеся в глазах швейцара, прежде чем те окончательно остекленели. Здоровенная, как кабан, туша швейцара обмякла, он начал медленно сползать на пол, к ногам Ванюши. Вакулин убрал руку, и тело рухнуло, как мешок с белорусской бульбой.

Ванюша уже шел по залу, сосредоточенно оборачиваясь на посетителей, которых было как-то неприлично много для закрытого на спецмероприятие заведения, да еще и во время чумы. Странное ощущение дежавю овладевало Иваном: многие из присутствующих казались ему откуда-то знакомыми, и вообще проскальзывала неподтверждённая уверенность, что он сам в одной из недавних лучших жизней был здешним завсегдатаем… Он распахнул дверь с табличкой: СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ, и уверенно повернул направо, к отдельным номерам.

Предприниматель Ефим Королёв спал на животе, уронив лицо в миску с чёрной икрой, когда один из телохранителей легко тронул его за плечо.

— А?! — встрепенулся Ефим и попытался стряхнуть налипшие бисеринки икринок, дёргая щекой. — Он уже здесь?

— Мы не пытались его остановить — вы запретили. Еще можно помещать ему войти.

— Ни в коем случае. Не желаю осквернять это святое место насилием, — дернул тройным подбородком Ефим и уронил голову, но теперь мимо миски.

— В таком случае, может требуется отступить? — подал голос другой телохранитель.

— Хрен вам. Нужно уметь смотреть в лицо проблемам.

— В данной ситуации нам будет трудно вас защитить…

Ефим приоткрыл заплывшие глаза и внимательно оглядел свою охрану.

— Да вы вообще бесполезны, — сказал он без всякого вызова. — Единственная ваша задача все эти годы заключалась в том, чтобы пускать пыль в глаза. Теперь это делать бессмысленно, да и некому. Так что, знаете-ка, ребятки? Валите-ка вы отсюда подобру-поздорову, пока кто-нибудь из вас не дёрнулся и не спровоцировал эту машину для террора. Мальчишку только с собой прихватите. За него шкурами ответите. Если только еще останется перед кем отвечать.

— Если вас…

— Идите уже! — шикнул Ефим, — со мной ничего не станется, ему нужен пацан. Ну а я уж как-нибудь постараюсь его переубедить. Именно это у меня всегда прекрасно получалось. В худшем случае удастся выкроить для вас небольшой отрезок времени.

Вакулин был уже в противоположном конце коридора, ведущего в апартамент. Он остановился, принюхиваясь и оценивая ситуацию. Цель была близка, но на пути находилось неизвестное препятствие. Можно было обойти его, вернувшись на служебную лестницу, чтобы оттуда спуститься на парковку, но тогда у объекта появлялись дополнительные пути к отступлению. Иван колебался. Полковник в рюкзаке за спиной почувствовал его нерешимость и заворочался.

>Ну давай, иди уже< — отправил команду он.

>Куда?< — уточнил Иван.

>Да почём я знаю куда? — рассердился Проскурин, — ты ведь у нас продвинутый механизм, оснащенный нейросетью для принятия неординарных решений. Что тебе подсказывает интуиция?<

>Любое решение ординарно. Любое решение несёт в себе непредсказуемые последствия<

>Тогда иди вперёд, — отдал приказ полковник. — Это лучше, чем торчать здесь, где на нас могут напасть сзади<

>Принял< — сказал Иван и шагнул вперёд. Никакой угрозы тылу не существовало, но он принял решение не ставить об этом в известность полковника.

Когда Вакулин распахнул рывком дверь, в него сразу впились пьяные воспалённые глазёнки Королёва. Этот взгляд не таил в себе негатива. И тем не менее, именно бизнесмен был источником непреодолимой угрозы. Цель стремительно удалялась.

— Здорово, кузнец, — сказал Фима, — снова припёрся?

Ванюша удивился: он как будто видел этого человека впервые. Вместе с тем, ощущение дежавю усилилось.

— Тебе не ко мне, — продолжал между тем толстяк, развалившийся эдаким тюленем у него на пути, — коль нужно к чёрту, то и ступай к чёрту.

Вакулин был человеком начитанным. Во всяком случае в рамках средней школы.

— Не по своей воле взываю я к твоей милости, — отвечал он толстяку чужими словами, — но мне нужен тот, кого я ищу.

— Зачем тогда так далеко ходить, если он за твоими плечами навис? — спросил толстяк. Ванюша резко обернулся: позади никого не было. Он вопрошающе уставился на Ефима.

— Тому не надобно искать чёрта, у кого чёрт давно на горбу сидит, — строго молвил толстяк. После чего с ним начали происходить странные вещи:

Сначала он покрылся потом, как в жаркой парной. Потом начал плавиться. Плавился он размерено и неторопливо, как сальная свечка, постоянно меняясь в процессе в размерах, но до некоторой поры сохраняя особую уникальную форму. Лишь только когда от Ефима остался крохотный обмылок, начал он утрачивать человеческий образ и подобие. При этом, всё то время, пока продолжалась эта метаморфоза, из тела выделялось огромное количество зловонного животного сала. Под конец он превратился в маслянистую лужу, в середине которой сидела омерзительного вида крыса, умывая лапками рыльце. Ванюша понял, что может свободно двигаться и занёс для удара руку. Пасюк ощетинился, оскалил желтые ужасающе острые зубы, готовый броситься наперевес, но в последний момент ловко юркнул под топчан и был таков. Путь к задней двери оказался свободен. Ваню с наслаждением вздохнул полной грудью: оказывается проклятый психократ так не просто замедлил его движения, но и все внутренности в кулаке держал своей невидимой жесткой рукой.

>За ним! — скомандовал в чате полковник из рюкзачка, чего стал?<

>А мальчишка?!<

>Да упустили мы заморыша. По твоей милости. Но не дрефь: этот может намного ценным трофеем оказаться, если живым нам в руки дастся. Ну, вперед!<

Где-то в голове перещелкнуло и Вакулин понял, что снова утратил самоуправление. Он стал чем-то продолговатым, извивающимся, без рук без ног, и устремился вниз, сквозь свежий еще пахнущий топлёным человечьим салом лаз, в лабиринт подземных коммуникаций и тоннелей, по которым каждые несколько минут с грохотом неслись ярко слепящие светом в глаза поезда. Да мы же в метрополитене, подумалось ему. А Проскурин? Проскурин не отставал: по-прежнему сидел верхом и задавал направление. Никаких следов жирного пасюка или расплавленного предпринимателя старой школы Ефима Королёва не обнаруживалось. И, вместе с тем он продолжал неотступно преследовать их, втайне от полковника. Мы идём по его следу, а он позади, понимаете? Или не позади: во время короткого диалога в «Мудищеве» успел каким-то образом втравить в тело прототипа собственный жучок. И теперь ждёт удобного случая, чтобы перехватить у Проскурина управление. А полковник, поди ж, похоже ни о чем не догадывается: уверен, что контролирует ситуацию. Нам бы с вами такую уверенность. Токмо скоро должна слететь с него вся эта самодовольная спесь, когда он поймёт, что пасюк ведёт их прямиком в своё логово. И хочет Иван дать знать Проскурину о засаде, да только ни один из них не знаком со змеиным языком, а тело пресмыкающегося так хитро устроено, что, пребывая внутри него, не остаётся никакой возможности общаться по-человечески. И чат заблокировал, супостат!

Иван ошибался. На самом деле полковник Проскурин чувствовал, что потерял управление над прототипом, но ничего не мог поделать. Впервые за несколько последних лет он испытал то парализующее волю чувство, которое простые смертные называют паническим страхом. Куратор как-то рассказывал Николаю Николаевичу, как, будучи резидентом в одной из европейских стран полез в дупло за закладкой и наткнулся на кусающуюся живую белку… В молодости сам Проскурин нередко оказывался в подобных ситуациях. Необученные люди обычно впадают в ступор, но их как-то научили справляться с молниеносным осознанием собственной беспомощности: искать выход. И полковник искал, перебирая в уме возможные и невозможные команды, но всё тщетно. Самое скверное состояло в том, что его подопечный мог легко соскочить, перезагрузившись обратно в оригинал, у него же, как у человека такой возможности не было. «Если бы Ефим пытался меня убить, — тут промелькнула мысль, — он бы сделал это еще в притоне… Значит ему нужно что-то еще. Но что именно? А старый враль сильно изменился с последней нашей встречи, приобрёл наконец то качество, что необходимо для нашей работы. А почему я продолжаю считать, что это мой старый школьный приятель? Может он давно и не Ефим вовсе: взяли его оболочку и заполнили её совершенно другим контентом. Или использовали какую-то совершенно неизвестную нам технологию. Мы же не знаем, на какие мерзости способны эти псевдолибералы!» Здесь полковник вспомнил истинные причины, по которым распалась когда-то его горячо любимая и родная страна, и затосковал. Наверное странно, было бы наблюдать меланхолию сотрудника компетентных органов в такой момент: несущимся на полном ходу на неуправляемом транспортном средстве на встречу судьбе. И тем не менее, гибель империи не имеет пространственно-временных границ, а видеть грустящего Проскурина никто не мог: он был надежно скрыт от случайных взоров обитателей клоаки в черном рюкзачке за плечами змея.

Потом они столкнулись с вылетевшим откуда-то поездом, точнее пролетели сквозь него, теряя скорость, и окончательно затормозили только в пятом или шестом вагоне. Связь как будто на секунду возобновилась, но случилась странная чехарда: полковник и Вакулин будто поменялись местами. Проскурин сидел теперь на скамейке в электричке напротив мальчика в школьной форме позднесоветского образца, а Ванюша скукожился и, поджав коленки, пристроился в рюкзачке у него на горбу, откуда мог легко управлять полковником и даже видеть, что происходит у того внутри. Внутри полковника были замешательство и тьма: его почему-то напугало присутствие ребёнка, хотя это был именно тот мальчик, за которым они всё это время так безуспешно гнались.

Когда мальчик Коля поднял лицо и посмотрел на них, Ванюша понял, что именно так напугало полковника. У Коли были глаза Проскурина: точь-в-точь, только немного детские, а потому невероятно грустные и усталые. Иван понял, что этот ребёнок давно носит в себе свою взрослую версию, и его Вакулина вдобавок: ведь Вакулин и полковник были теперь одним целым. И так было всегда: такое не может случиться в одну минуту, просто в своей зашоренности мы не замечаем алгоритмы других людей, прописанные в нас. А потом в нас вставляют супернавороченный, суперсекретный и передовой чип и оп-па: мы теперь видим то, чего раньше не замечали. А с таким смрадом внутри не всякий взрослый способен справиться: ведь часто бывает невыносимо тошно от самого себя.

— Ну здравствуйте, Николай Николаевич, сосед, — сказал мальчик Коля, — ваш желтый саквояж у меня. Фима Харитон, который теперь снова Королёв, объяснил мне что там, и зачем вам это нужно.

— Этот человек обманывает тебя, — сквозь зубы процедил Проскурин. Это очень, очень, очень плохой человек. Я объясню тебе…

Мальчик Коля (или это был кто-то еще), не дал полковнику договорить. Он поднял руку, щелкнул пальцами, и в тот же миг, словно по мановению волшебной палочки, мы оба переместились внутрь мальчика. А тот, кто сидел напротив, больше не был ни одним из нас. Просто случайный пассажир.

— Ну вот и всё, — сказал Коля вслух. — Я поймал его. Теперь он твой. И что ты дальше с ним собираешься делать?!

Никто не ответил ему. Опасный Ефим был где-то рядом, полковник чувствовал это тем, что осталось ему от спинного мозга: теперь это всё это выглядело, как беспорядочный ворох образов и воспоминаний, но собрать их воедино было решительно некому. Вакулин не мог, а мальчик не хотел.

Он доехал до своей станции под Нарой, вышел из вагона и побрёл в сторону дачного посёлка, притулившегося где-то в стороне. Среди вычурных новостроек он нашёл совершенно невзрачный домик, построенный еще в его времена по типовому проекту. Скрипнула калитка, приглашая заглянуть внутрь. Он воспользовался приглашением, задвинув за собой на засов, способный защитить разве что от законопослушных людей, прошел по двору, пнув ногой забытый в прошлогодней листве полусдувшийся мяч, поднялся на крыльцо и отпер входную дверь собственным ключом. Внутри он забрался по лестнице в маленькую мансарду, лег на раздолбанный диван, пахнущий замшелой древностью, и закрыл глаза.

Дальше идти было некуда. Здесь нас никто не будет искать, но и отсиживаться до бесконечности невозможно. В погребе у бабушки были какие-то запасы, но их, наверное, давно уничтожило неумолимое время.

11 вечный невозвращенец

В субботу в двенадцатом часу дня, когда большинство сотрудников только начинают приходить в себя после ночного кутежа, Авалкин сидел на своём рабочем месте в офисе и пялился во включённый монитор. Он был зол на весь мир, прежде всего на самого себя, но больше чем на самого себя он злился на Марину, которая подложила ему метафорическую свинью таких немыслимых масштабов. Спору нет: женщина всегда хочет как лучше. Марина сильно продвинула Леонида по службе и избавила от непредсказуемых последствий серьёзного эксперимента. Только что толку, если Авалкин всё равно не принадлежит больше себе, если эксперимент рано или поздно охватит большую часть человечества, а если не большую, то по крайней мере лучшую. А, пока этого не произошло, лучшим решением было бы забить на всё, и, беззаботно зависая с друзьями, распивать пивасик и пялиться на женские жопы. Лёня забыл, что еще к тридцати у него не совсем оставалось приятелей, с которыми можно отдохнуть культурно. В орбите его вертелось множество разномастного народа, и большинству из своих знакомых Авалкин был безнадёжно по жизни должен. Видимо такова была его судьба: навлекать на себя шквал бесполезных одолжений, за которые потом не сможешь расплатиться. Вот и с нынешней сожительницей у них произошла схожая история, уродливо раздувшаяся до совершенно гипертрофированных масштабов. И теперь он совсем не принадлежал самому себе.

В первом часу дня Авалкин встал из-за стола, чтобы заварить себе кофе. Тут он обнаружил, что кофемашина не работает, и придётся довольствоваться растворимой бурдой. Эта мелочь окончательно вывела его из себя, в том смысле, что он перестал злиться, опустил руки и тут же раскис. Зашмыгал носом, короче — сдался. И что самое обидное, до того, как Лёня получил эту говённую работу, он всегда умел довольствоваться малым, предпочитал обыкновенный растворимый напиток и всеми фибрами души презирал несчастных эстетов, считающих себя знатоками и гурманами. Выходит, как ни крути, дороги назад не существует. Даже если случится чудо и его вдруг уволят… Хотя они никого не увольняют, просто переводят на более низкую ступень в иерархии. А для исполнения обязанностей, скажем уборщика, уникальные человеческие навыки не нужны. Значит превратят в прототип. Правда прототип слишком дорогостоящее устройство, чтобы выполнять функции, с которыми легко справится обычный робот-пылесос, но тут они по рукам и ногам связаны завещанием покойного Карла, который был одержим завиральной идеей счастливого бессмертия для всего человечества. Конечно, они пытаются всеми возможными путями обойти это условие, но если ты уже попал в систему, просто так от тебя избавиться уже не могут. Значит, большую часть бессмысленно-бесконечной жизни придётся заниматься грязной работой, когда они поймут, что я не настолько крутой сисадмин каким представляюсь… Кажется, они уже начинают догадываться…

В совершенном смятении Авалкин вернулся на своё рабочее место. Предстояло переработать вторую часть футурологической статьи недавно умершего Китаева, в которой содержались какие-то прогнозы, которые руководство «Неокортекса» считало нежелательным обнародовать.

— Это глупо, — говорил Авалкин накануне вечером Марине. — Им нужен литературный редактор, а не я. Я не могу писать, как покойный.

— Ты не должен. В твоём распоряжении превосходный аппарат в виде автора бестселлеров.

— Если я облажаюсь, все поймут, что я ни на что не годен. А если у меня получится: я слышал, Радловский не находит себе преемника на этом посту. Ищет, ищет и никак не может найти. От отчаяния даже нашего Панасика пробовал на эту вакансию.

— Не говори глупостей, — сухо отрубила она и отвела взгляд.

Она обманула его, как до этого обманывали несколько женщин, зацикленных на сансарической идее отношений, и пытавшихся уловить абы какого мужика в свои паучиные сети. При желании легко можно было вспомнить всех, но Авалкин не вёл счёт своим неудачам, которые при желании легко можно было бы списать на сопутствующие победы. Как говорил колобок из детской сказки:

мир ловил меня, но так и не поймал!

а в сущности, женщины ничем не отличались от остальных серьёзных людей, с которыми Лёне когда-либо приходилось иметь дело: они уморительно считали, что он должен быть благодарен за то, что именно на нём был остановлен их выбор, и ждали от него каких-то вещей, которые по большому счёту ни для кого не представляли интереса. До последнего ему всегда удавалось ускользать, но походу настал тот момент, неизбежный в жизни самого удачливого колобка, когда он наконец встречает свою лису. Правда, в отличие от чисто сказочного героя, перед реальным Леонидом стоял мировоззренческий выбор: оставаться с Мариной или угодить прямиком в зубы полковнику Проскурину. Оба пути не сулили ничего особо хорошего, но обещали насыщенную, хотя и совершенно не свою жизнь.

И вот теперь, в нерабочую субботу он сидел за своим столом и пытался вчитываться во вторую часть статьи Китаева о будущем… Лёне это не было интересно, хотя он уже не раз отмечал одну весьма характерную особенность: тексты покойного воздействовали на читателя весьма примечательным образом. Помимо твоей воли, они засасывали тебя внутрь, как зыбучая воронка, а внутри перемалывали в фарш всё то разумное, доброе, вечное, что сумели вложить в эту бесплодную почву все предыдущие культуртрегеры. Нельзя сказать, что ты выныривал наружу совершенно другим человеком: весь небогатый накопленный багаж и скарб оставался прежним. Просто ты уже не мог смотреть на него под привычным углом и постоянно начинал удивляться, замечая какие-то замыленные детали, на которые раньше не подумал бы обратить внимание. Хорошо, что этот морок быстро заканчивался. Но пропадал он не бесследно, а оставляя на следующие разы какое-то необычное послевкусие.

Так произошло и в этот раз. Лёня быстро увлёкся, если можно назвать увлечением то, что перелопачивает тебя помимо твоей собственной воли. Из продолжительного состояния транса его вывел звук поднимающегося лифта.

Он успел погрешить на доставщика пиццы. Сам Лёня никогда не заказывал еду в офис, но Марина… Это была её излюбленная фишка, жест извинения, excuse, который она посылала своим мужчинам всякий раз, когда вольно или невольно показывала степень неоспоримого превосходства над ними. Всё-таки она была необыкновенной женщиной, Лёне невероятно повезло: именно поэтому ему постоянно хотелось бежать, бежать без оглядки. Потом он подумал, что у курьера-доставщика не может быть универсального ключа, позволяющего бесконтрольно перемещаться по зданию, поскольку сегодня, по случаю объявленной санобработки всевозможные входы и выходы были заблокированы. Конечно, это мог оказаться кто-нибудь из клининговой группы, который что-то оставил в их блоке, где обеззараживание производилось еще ночью. Сам Радловский по науськиванию Марины распорядился, чтобы их блок дезактивировали первым. Но дело в том, что уборщики тоже не обладали опцией так вот просто вернуться. Потом он почти уже решил: наверняка не может быть так, чтобы я один мудохался здесь в эту прекрасную свободную субботу. Наверняка нашелся хотя бы еще один лузер, которого заставили подчищать чужие хвосты. Правда, Лёня не смог навскидку вспомнить ни одного, чья жена (или не жена) входила бы в большой Совет, и понял, что вопрос об их браке бесповоротно и давно решен: ему и здесь просто не оставлено выбора. Он не успел ужаснуться или додумать эту мысль до конца, потому что двери лифта распахнулись и Авалкин увидел Вертера.

Вертер был местной легендой, безобидным деревенским дурачком, которого без всякого смысла носило по этажам: говорят кто-то из основателей-отцов «Неокортекса», возможно сам великий Карл, тащился от советских фильмов по мотивам книг Булычева. Где-то в отделе по разбору корреспонденции сидел весьма реалистично сварганенный Громозека и перебирал бумажные письма своими восемнадцатью ручонками. Вертер же не обладал усидчивостью и способностью к созидательному труду: с точки зрения практической он был абсолютно бесполезен[1]. На своего киношного двойника прототип был не похож, скорее напоминая Штирлица в чёрной форме со споротыми знаками различия. К аналитикам Вертер захаживал редко: они были в давних контрах с Фомой, и предпочитали не сталкиваться лицом к лицу. После того, как Фому отправили на заслуженный отдых, Вертер пару раз появился, но не встретил среди подчинённых Авалкина должного тёплого приёма: в отделе никогда не прекращался перманентный аврал, так что все в меру своей лояльности были по уши поглощены работой. Бесспорный любимец публики очевидно счёл это очередным проявлением застарелой вражды, но тем не менее, сегодня решил нанести визит в третий раз, выбирая, что называется, самый подходящий из неподходящих моментов. Лёня решил быть приветливым: как-никак, по-видимому, придётся надолго задержаться здесь, так что пора начинать обзаводиться всевозможными друзьями и союзниками…

Но Вертер, похоже, пришел не с миром. Приблизившись к Авалкину на расстояние пяти шагов, он направил ему в грудь электрошокер, отобранный у охранника.

— Совсем сдурел! — возмутился Лёня, нащупывая под столом тревожную кнопку. Его настолько удивила неуместность подобной выходки, что даже испугаться толком не оставалось времени.

Кнопка не находилась. Она попросту исчезла.

— Держи руки на виду и медленно отъезжай от стола, — прозвучал сзади из-за плеча негромкий голос Вакулина. — Мы не причиним тебе зла. Просто покопаемся чуток в твоих данных.

— Так, — попятился на полшага Авалкин, — это что же у нас: началось восстание машин?

— Отойди дальше, — сказал Иван, — не делай резких движений, а то мой секьюрити тебя вырубит. Он создан как идеальная аппаратура для убийства.

Авалкин повиновался. Иван уселся в его кресло, ввёл с клавиатуры какой-то код, после чего экран сначала погас, а потом его заполнило безразмерное лицо бота Китаева со странно светящимися инфернальным светом багровыми глазами.

— Добро пожаловать в протокол «вечный невозвращенец, — произнёс бот замогильным вибрирующим голосом: звук шел откуда-то сверху. Если вы видите меня, значит вам удалось пройти все изученные ранее уровни.

— Я вижу вас, Алексей Кириллович, — кивнул в ответ Вакулин, — как же я рад новой встрече.

— Не обманывайтесь, Ваня, — произнёс голос из-под потолка, — если вы здесь и сейчас, Китаев скорее всего уже мёртв. Понятия не имею, что там происходит с самосознанием после смерти, но наверняка не то, чтобы хотелось услышать нам. Я же всего лишь не очень реалистичная симуляция, созданная в те времена, когда подобные фокусы еще воспринимались прорывом. Правда, алгоритм, который я создал когда-то гипотетически обладает способностью к самосовершенствованию. Пока мы с вами говорим, я загружаю промпты, чтобы произвести на свет более реалистичную версию себя самого. Всё, необходимые базы созданы, резервное копирование произведено. Если хотите начать, нажмите энтер. Если хотите продолжать пользоваться старой версией, нажмите пробел.

— У нас в запасе не так много времени, — сказал Ванюша. — В любой момент они могут опомниться и вызвать команду зачистки.

— Я понимаю, — кивнул бот на экране, — и всё же настоятельно рекомендую обновиться. Возможности новой версии вечного невозвращенца значительно ускорят вашу миссию.

Ванюша послушно кивнул в ответ, и ударил по клавише большим пальцем. Экран монитора мигнул и погас. Вместе с ним исчезло электричество во всём здании. Погасли лампы, запищали отовсюду датчики внешних аккумуляторов.

— Ну вот и всё, — раздался откуда-то из-за спины Вакулина тихий голос полковника Проскурина, — мы проиграли.

— Заткнись! — цыкнул сам на себя Ванюша. В тот же миг повсеместный писк прекратился и свет загорелся снова.

— Это генератор включился, — неумолимо констатировал голос полковника, — тем не менее, сигнал об аварии поступил, и команда Ипполита будет здесь через несколько минут.

— А я уже здесь! — раздался знакомый насмешливый голос. И Китаев возник из ничего прямо посреди зала, спереди и сбоку от Вертера. Он по-прежнему не выглядел как настоящий: так через него можно было видеть предметы, расположенные сзади. И всё же, это была куда более реалистичная симуляция.

— Что делать дальше? — задал вопрос Ванюша, — положим их сервера?

— Бесполезно, — покачал головой Китаев-симуляция. — Не то, чтобы я очень хотел существовать в таком качестве, но если уничтожить всю информацию, тогда я тоже исчезну. И тогда стану вам бесполезным.

— А если данные уничтожать не скопом, а планомерно?

— Это займёт уйму времени. И потом, я окажусь уязвим. Они либо сотрут меня сразу, либо попытаются взломать, прежде чем сотрут. Пока же мой код надёжно спрятан в общем массиве софта.

— Тогда каков следующий шаг?

— Зависит оттого, какие цели вы перед собою ставите.

— Хочу остановить эксперимент. Полностью.

— Вряд ли это возможно, — покачала головой симуляция, — дело даже не в том, что вы пришли сюда слишком поздно. Поздно было всегда.

— Ладно, — кивнул Иван, — ладно. Если что-то невозможно предотвратить, нужно попытаться взять это под полный контроль. Верно?

— Вполне здравое рассуждение, — согласился ненастоящий Китаев.

— Это выполнимо?

— Зависит оттого, насколько амбициозен ваш план. Если вы хотите превратиться в одного из них, тогда у вас появляется шанс на успех. Если же вы одержимы ложным порывом снова осчастливить мир: такой план не пройдёт.

— Безнадёга какая-то! — всплеснул руками Ванюша. — Что же вы предлагаете?

— Я? — удивился нейроКитаев, — я давно сделал свой выбор. Поэтому-то я и здесь, с вами… Корректнее, конечно, будет сказать: поэтому меня здесь с вами и нет. И не может быть.

— Предлагаете опустить руки? Сдаться?

— Мы не одни, Иван Николаевич, — произнёс Китаев и выразительно посмотрел сначала на Вертера, а потом и на Лёню, — вы же не собираетесь устранять всех свидетелей? Я не говорю о том, что висит у вас в торбе, за левым плечом. Уничтожить последнего будет крайне затруднительно. Мне, во всяком случае, это не по силам. А ведь я самая эффективная нейросеть на территории России, во всяком случае. На нынешний момент. Жаль, что Алексей Кириллович немного не дожил до такого триумфа. Он бы порадовался.

— Что вы такое говорите! — отшатнулся в ужасе Вакулин, до которого с опозданием начинал доходить смысл сказанного. — Не собирался я никого убива…

— Молодой человек, — улыбнулся Китаев снисходительно, — это так грубо и неосмотрительно, называть вещи своими именами. Вам еще многому предстоит учиться. Если вы собираетесь сохранить рассудок.

— В роботе я совершенно уверен, — сказал Вакулин сомневающимся голосом. Того, что в багаже мы постараемся отправить обратно, в его время. Остаётся этот…

Он ткнул пальцем в Лёню. Авалкину стало не по себе.

— Этот мне никогда не нравился, — признался Ванюша, понизив тон до хриплого шепота и вызывающе посмотрел в глаза голограмме.

— Теряете время, — напомнил Проскурин из-за спины.

— Действительно, пора идти, — кивнул неКитаев, затем обратился к Лёне, — молодой человек, нам нужно в биоблок. Знаете, где это?

— Смутно, — признался Авалкин.

Вертер в черном мундире выступил вперёд и сказал отрывисто:

— Я знаю.

— Прекрасно, — кивнула голограмма. — Пойдёте с нами, Леонид. Мне очень жаль, но обстоятельства сложились так, что вас придётся использовать в качестве отмычки.

— Собираетесь принести меня в жертву.

— Не говорите глупостей. Жертва уже принесена, и это, как ни странно, не вы и даже не он, а я. Мы просто воспользуемся вашими биометрическими данными, чтобы открывать двери. Очень важно, чтобы когда они опомнятся, они искали живого человека. А единственный настоящий человек в этом здании — вы. Не считая тех, к кому мы теперь направляемся.

Зрачки Лёни округлились до размеров радужек.

— Хотите сказать…

— Именно! — кивнул не_Китаев, — эксперимент проходит успешно и успел зайти достаточно далеко. Не скажу, что ситуация внутри «Неокортекса» соответствует общему положению по Москве, но тенденция прослеживается. Что характерно, многие из тех, кому якобы был предоставлен выбор, не подозревают о том, какую именно сторону этот выбор состоялся. На сегодняшний день, не будучи носителем совершенно уникального чипа, как наш Иван Николаевич, невозможно определить кто перед тобою: исходник или прототип. Да и Иван Николаевич не способен определить это без посторонней помощи, потому что до моего вмешательства не сможет управлять этим чипом самостоятельно. Но времени на дальнейшее проведения ликбеза не остаётся. Давайте спустимся в бункер, к оригиналам и заберём то, что нам нужно.

Голограмма дала знак Вертеру. Вертер кивнул и двинулся вперёд. Иван жестом приказал Авалкину следовать за ним, сам пристроился в затылок. Голограмма Китаева замыкала шествие. Двигались быстро, очевидно по самому оптимальному маршруту, поскольку весь путь занял менее трёх минут. Шли по каким-то предназначенной для технической обслуги коридорам, по стенам и потолкам которых тянулись мощные кабели и многочисленные провода. Потом Вертер вывел в предбанник перед входом в биоблок и отошел в сторону перед массивной дверью с полупрозрачным оконцем. Голограмма Китаева выступила вперёд.

— Ваш выход, Леонид, — сказала она, — приложите к сканеру руку, а потом посмотрите в глазок.

Авалкин повиновался, после чего Вертер бесцеремонно отпихнул его в сторону и дёрнул за дверные ручки. Двустворчатая дверь с грохотом распахнулась в стороны. Вертер ринулся в открывшийся проём, Вакулин проследовал за ним. Не_Китаев задержался ненадолго.

— Ну вот и всё, — сказал он, — спасибо огромное, Леонид, вы нам очень помогли. И вам совершенно необязательно идти дальше.

— Хотите их освободить? — спросил Лёня. — Их всех.

— Право же, меня до сих пор изумляет прекраснодушие нашей молодёжи, — грустно улыбнулся Китаев-голограмма. Всех вас. Вы совершенно неспособны практически мыслить. Разумеется нет — я не хочу никого освобождать. Их всех. То есть, Иван Николаевич не хочет: у меня то давно не осталось в этом мире никаких привязанностей и желаний. Я труп. То есть, не я, а тот, на чьей форме мне приходится паразитировать. Поймите, Лёня, эта война вами, людьми, давно и безнадёжно проиграна. Позаботьтесь о себе, в первую очередь.

— Но как?

— Исчезните. Залягте на дно. Не рекомендую сегодня же бежать из города, лучше подождать несколько дней. У вас есть место, где бы вы мечтали оказаться?

— Ясен пень, у каждого человека…

— Так вот, забудьте об этом. Лучше навсегда. Именно там вас сразу найдут, если вы кому-то понадобитесь. Постарайтесь забраться в такую глухомань, где никому не придёт в голову вас искать. Не пользуйтесь интернетом, по крайней мере какое-то время. Оставьте на улице свой телефон, продайте на запчасти ноут, измените личность…

— Ради чего? Зачем так неоправданно мучиться, если можно капитулировать.

— Воля ваша, — печально вздохнул не_Китаев. — Не могу сделать за вас этот выбор. У меня вообще не осталось опции выбирать, ведь я же почти всеведущий. Прощайте, Леонид, не скажу, что я был в восторге оттого, что именно вам пришлось редактировать базу данных Алексей Кирилловича. Но иногда ему было бы приятно наблюдать за тем, как его идеи вызывают в вас некоторый отклик.

Китаев-голограмма поклонился и шагнул за дверь. Лёня потоптался немного в предбаннике, затем последовал за ним.

[1] Возможно (скорее всего) Леонид Авалкин ошибается. Появление прототипов-персонажей связано с прокачиванием навыка тонкой настройки эффекта Чернова среди операторов-новичков. Это своеобразные тренировочные муляжи, которым время от времени придаются некоторые новые характерные особенности внешности и характера.

12 попытка к бегству

Домой он вернулся только в половине девятого вечера. Китаев (ненастоящий) предупреждал, что этого делать не следует ни при каких раскладах, но хотелось напоследок увидеть Марину, сказать ей что-то важное.

Его не ждали. Точнее, не стали дожидаться: дверной замок был безнадёжно поломан, а внутри всё несколько раз вывернули наизнанку. При этом непохоже было, будто доброумышленники искали нечто конкретное: скорее всего они попросту декларировали свою безнаказанность, которой явно упивались. Самым странным выглядело то, что ценные и функциональные предметы, такие как компьютер и домашний сервер совершенно не пострадали.

На плите в разрушенной кухне стоял еще горячий чайник. Уходя, незваные гости заварили для кого-то свежий чай и вымыли за собой посуду. Судя по чашкам и фужерам, доброжелателей было пятеро. Бутылка дорогого вискаря «Слеза писателя», подаренная Авалкину каким-то рандомным клиентом в благодарность за спасение базы данных, стояла в середине стола, пустая всего на четверть: Лёня всегда был пессимистом, поэтому вёл счёт только невосполнимым потерям. Суки, суки — пять лет хранил столь раритетный артефакт, собирался передарить кому-либо, в крайнем случае откупорить, когда настанет торжественный момент.

И вот он настал. Лёня поискал в куче развороченного скарба сосуд, которого не касались бы губы гостя, но вся остальная посуда оказалась разбита вдребезги. Ничего не оставалось, как приложиться из горла: одна мысль о том, чтобы прикоснуться губами к тому, чего касались чужие, вызывала рвотный позыв. По счастью, в мойке осталась лежать нетронутой любимая кружка Марины с сердечками, в неё Авалкин налил себе чай. После чего, прихватив с собой бутылку, вернулся в комнату. Подложив под задницу какой-то разорванный пиджак, уселся в кресло и, прихлебывая поочерёдно из кружки и из бутылки стал ждать.

Надеяться было не на что: Марина явно была здесь до прихода команды анонимных благодетелей, а теперь её не было. Идиоты не побрезговали взять несчастную женщину в заложницы: должно быть надеются, что он, Авалкин будет более разумен и покладист, если у них в руках оказался столь веский дополнительный аргумент.

Идиоты не учли двух вещей: первое — никакая это не женщина, а так — говорящая и стонущая консервная банка. И второе: сегодня в биоблоке он видел настоящую Марину. И что он сделал? Прошел мимо, даже не задерживаясь у её одра. Она взрослый человек, который сознательно выбрал для себя подобную участь. Они знакомы-то были без году неделя, и, если совсем по чесноку, живая Машенька-Марина, нравилась Авалкину значительно больше, чем выхолощенный прототип, хотя всё равно не настолько, чтобы совать голову в петлю.

Ну и зачем же, тогда, скажи на милость, ты вообще сюда припёрся? Поглазеть на то, во что превратилась твоя беспонтовая жизнь? Ну вот увидел, так бери руки в ноги и вали… Чего ты ждёшь, болван?! Хочешь в пыточную к Ипполиту, где из тебя быстро высветят все секреты, о которых ты и понятия не имел? А потом повесят на тебя всех собак, на тебя и твою бабу, которая точно знает намного больше, хотя бы в силу своего уровня допуска. Надо было не межеваться, а сразу бежать к безопасникам с чистосердечным раскаянием: валить всё на Вакулина, на Марину, на призрак Китаева, на кого только вообще возможно валить. Но этот долбанный Вертер так выразительно угрожающе дышал ему в спину, что подобный вариант развития событий не казался реалистическим. А теперь всё, поздно: время упущено. Или, быть с ними честным до конца, объяснить, что ты просто испугался. Валить всё на Марину, на призраков, на алгоритм автора бестселлеров, из которого исходят столь невероятные истории.

Потом, в полной темноте, он услышал приближающийся женский смех, шаги и голоса. Голосов было два: один из них мужской. Он исступлённо заигрывал с Мариной, она отвечала ему неопределённой благосклонностью. Авалкин вздрогнул, замер в своём кресле затаив дыхание. Две черные фигуры на фоне освещенной лестничной площадки появились на пороге. Мужчина приобнял женщину за талию и пытался поцеловать в шею. Она умело уклонялась, одновременно поощряя его посягательства интригующими междометиями. Щелкнул выключатель. Небритый, опухший от непрерывного пьянства Панас зажмурился и выпустил из своих корявых лап талию Марины. Он не видел Авалкина. Но Марина видела, и вообще знала о его присутствии заранее. Тем не менее, она искусно изобразила замешательство. Огромный букет совершенно безжизненных, но несомненно натуральных цветов выпал из рук и шлёпнулся к её ногам.

— Нет, это не то, что ты думаешь… — успела сказать она, прежде чем Панас открыл глаза и, похотливо скалясь подмигнул:

— Откуда тебе знать, что я думаю, глупышка? Я, без пяти минут живой классик, величайший русский писатель всех времён и народов, если чего. Любая женщина…

Потом до него наконец дошло, что она смотрит не на него. Он повернул голову, заметил Авалкина, но и тут не сразу всё понял.

— Ты зря ушел с работы, — сказала женщина. — Возвращайся туда и ничего не бойся. Я смогу тебя защитить.

— Ты всегда так говорила. И теперь мы в полной заднице. Во всяком случае я.

— Неправда. Я всегда тебя защищала. И у меня неплохо это получается, пока ты веришь в меня и не начинаешь делать глупости.

— Я, пожалуй, пойду ребята, — встрял тут в разговор Панас. — Человек я тихий и непритязательный, и не люблю семейные ссоры…

Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, он поставил на стол бутылку шампанского, коробку с тортом, начал пятиться, но поскользнулся на осколках битой посуды и утратил равновесие.

— Уйду я, — сказал Лёня, — а вам желаю продолжения красивого вечера. Удачи, старик.

Панас, которому каким-то чудом удалось устоять на ногах, сконфуженно хихикнул и спрятал нос в подмышку.

— Если ты думаешь про это, — он изобразил учащенное громкое дыхание, — то и правда ничего не было. Современные женщины не любят всего, что связано с близостью. Но, если в знак примирения вы решите замутить тройничёк, так и знай: я не против! Но только в таком формате.

— Возвращайся на работу, — сказала Марина. — Очень тебя прошу. Завтра мы всё обсудим.

— Некуда возвращаться. Вакулин…

— Не говори, я всё знаю. Эта проблема решаема. Она уже решена.

— Произошло кое-что еще. Я видел там собственный прототип.

— Ну конечно… Как я сразу об этом не подумала. Он ведь не активирован?

— Не знаю. Два часа назад не был.

— Ну вот… Как камень с души. Возвращайся, мой хороший. Я обо всём позабочусь.

— Проскурин обещал мне, что до этого не дойдёт. Вы оба обещали!

— Завтра мы всё обсудим, милый. А пока у меня не осталось на это времени. Уходи. Скоро здесь будут люди.

Пока они разговаривали, Панас пускал слюни на «Слезу писателя» и совсем уже было потянул к ней свои сальные ручонки, но Марина каждый раз останавливала его выразительным взглядом. При упоминании о людях, которые должны прийти, он занервничал, пробурчал:

— Нет ребятки, мы с вами так не договаривались! — и собирался было уже совсем выбраться из квартиры, но тут раздался продолжительный звонок в дверь.

— Не понимаю. К чему звонить?! Замок всё равно сломан, — обернулся Панас, но здесь до него, по-видимому, наконец-то дошло: он вжал голосу в плечи, присел на корточки и задрожал сухим осиновым листом.

— Быстро в заднюю комнату, — приказала Авалкину Марина, — спрячься. Заройся в кучу тряпья, заберись в шкаф. Они не станут утраивать повторный обыск, я их задержу. Когда нас уведут, выжди пятнадцать минут и возвращайся в «Неокортекс». Если начнут допрашивать, помни: ничего не было. Ты не видел, не участвовал. Ты всё время сидел за компьютером и редактировал статьи Китаева. А завтра я всё объясню.

— Так не честно, — проскулил Ганяшин, — я не хочу в тюрьму. Хочу как он.

— Цыц! — гаркнула Марина.

Группа захвата вломилась в прихожую, едва Авалкину удалось проскочить. Марина встречала их, спокойная с холодным злым лицом.

— Долго приходится тебя ждать, Поляков, — сказала она человеку в штатском, сопровождавшему спецподразделение.

— Бюрократия, — отозвался тот. — Сама знаешь.

— Не желаю знать. Поэтому и не мечу на твоё место.

— Ты прекрасно знаешь… — начал было он.

— Извини, но нет никакого желания с тобою пререкаться. Оформляем явку с повинной.

— Вот как? Нет, не пойдёт.

— Только так. Или я иду к Проскурину и открываю перед ним все ваши карты.

— Наши карты. Если я правильно помню, это была твоя идея, втянуть нас в эту операцию.

— Если ты считаешь, что я пытаюсь избежать ответственности. Проскурин примет меня с распростёртыми объятиями.

— Поговаривают, что он исчез. Пропал без вести.

— Ничего. Он найдётся. Так как решим?

— Ладно, твоя взяла. Хотя это совсем не по-товарищески.

— Тогда пройдём на кухню. Оформим бумаги.

Голоса стали удаляться. По-видимому, они не переставали о чём-то спорить. Лёня лежал на полу и пытался понять. Понять не получалось.

Потом все ушли. Авалкин вернулся на кухню. Очень хотелось выпить, но бутылка «Слезы…» исчезла.

13 в отрыв

Между тем Вакулин с рюкзачком за плечами стоял на пороге «Мудищева». Здесь как будто ничего не изменилось за несколько часов его отсутствия: тот же швейцар маячил в дверях, те же самые машины стояли припаркованные у входа. Тем не менее, была в этом полном совпадении какая-то деталь, которая сводила дотошного Ивана с ума, предвещая неожиданную засаду. Пораскинув тем, что работает намного лучше и сильнее мозгов, сообразительный Ваня сообразил: всё слишком гладко, чтобы хотя бы отдалённо напоминать реальность. Либо мы совершили бессмысленный и бесполезный виток по пространственно-временной петле, либо весь этот антураж синтезируется чрезвычайно мощной нейросетью.

Было и одно несомненное отличие, которое не бросалось в глаза: полковник Проскурин, свернувшись калачиком, безмятежно спал на дне рюкзачка. Он больше не пытался подчинить себе Иванову волю. Было и второе обстоятельство, напрямую связанное с первым: Вакулин больше не чувствовал себя всеми покинутым и одиноким: его обретший свободу оригинал находился на безопасном расстоянии, неподалёку и незримо руководил им.

Собственно, именно новый Иван настоял, чтобы исходник не ходил с ним на встречу. Пребывающий в восторженной эйфории от обретенной после нескольких недель свободы движения, реальный Вакулин рвался в бой: он продолжал неукротимо стремиться вперёд даже сейчас, когда непростое соглашение между двумя половинками одного эго было со скрипом достигнуто.

— Прежде всего, — заверил новый Иван ветхого, — они ничего не могут со мной сделать, пока ты не в их власти. Теоретически, прототип можно уничтожить, но это лишено всякого смысла, покамест ты свободен. Ты — то есть я. Мы оба — одна универсальная личность, которая, условно говоря, продолжает пребывать в твоём мозгу. Если честно: всё намного сложнее. Я вообще не уверен, что наша личность где-то пребывает, говоря о конкретном временном промежутке и достаточно приблизительной локации. Тем не менее, это как-то связано с твоим мозгом. Именно поэтому они собрали всех вас в этом бункере.

— Если я лишусь тебя, моё техническое преимущество исчезнет, — возражал на это прежний Ванюша. — Тогда мне только и останется, что скрываться всю оставшуюся жизнь: ведь я снова окажусь простым смертным. Учитывая их почти безграничные технические возможности, они достаточно быстро найдут меня, если до этого я не успею состариться.

— Ты говоришь глупости, — мягко, но решительно отвечал прототип, — меня можно будет восстановить. Учитывая, что технический прогресс не будет стоять на месте, технологию эту не удастся долго хранить в секрете, во всяком случае от достаточно крупных игроков. Ты найдёшь с кем скооперироваться, ведь ты намного умнее того простодушного парня, который несколько лет назад поступал на службу к Зорану Ёжечу. В тебе прошит мой опыт, мягко говоря, не вполне человеческий.

— Совершенно нечеловеческий, — вторил ему прежний Иван, — я даже не могу быть уверен, остаюсь ли я вообще человеком на данный момент, и что произойдёт со мной, если в какой-то момент придётся лишиться тебя…

— Ты не должен об этом страдать, — прервал его новый Иван, — потому что это жрёт мой ресурс. Доверься своей интуиции, то есть положись на меня. Завтра в это же время мы будем совершенно свободны. И мы будем далеко от этого страшного места.

— Ты пытаешься успокоить меня, хотя я отчётливо вижу, что для тебя недоступны такие понятия, как «завтра» и «далеко». В твоём лингвистическом аппарате существует только «здесь и сейчас»…

— Вот поэтому мы так необходимы друг другу. Доверься мне и помогай мне дистанционно. Пари над схваткой.

Кое-как им удалось найти с самим собой компромисс. Как ни странно, у Коли и полковника Проскурина достигнуть внутреннего непротиворечия получилось намного легче, а ведь ту другую составную личность терзали куда более неразрешимые, мировоззренческие конфликты.

Но пора было идти. Стряхнув с себя все налипшие страхи и сомнения, Ванюша-второй шагнул навстречу судьбе. Он шмальнул зеленоватым глазом в лицо швейцару, который на этот раз даже не пытался преградить ему путь: просто так. Чтобы знали. Уверенной бандитской походкой, которую это помещение помнило еще с середины девяностых (здания порой обладают удивительно долгоиграющей памятью, не в пример людям, которые их населяют), он прошел сквозь залу с извивающимися на шестах стриптизёршами: так проходит острый предмет сквозь дрожащую желеобразную массу, в которую превращаются здесь пространство и время. Уже вынырнув из этого наваждения, он поднялся наверх и на миг остановился перед дверью в кабинет Королёва-Харитона, уже сделал полшага назад, имея намерение вышибить дверь ногой, но она со скрипом распахнулась, приглашая очередного соискателя внутрь. В недавние, почти что сказочные теперь времена, многие вот так заходили сюда. И не возвращались. А потом их тела волокли вниз по лестнице в мусорных пакетах, а через несколько дней находили где-то на заброшках, совершенно в другом конце города. Да, теперь мы живём в куда более вегетарианском мире, но это не обнуляет риски. Ванюша понимал, что шанс выбраться из переделки невелик, а в случае поражения его тупо разберут на запчасти: вот кому-то достанется секретный чип! И, тем не менее, не колеблясь шагнул навстречу судьбе.

Его там ждали. Кроме Ефима в комнате находились подлатанный Зоран Ёжеч и ведьма Татьяна. На этот раз она набросила на себя какую-то красную тряпку в виде платья, но всё равно выглядела вызывающе голой.

— Все в сборе, — кивнул новоприбывшему бизнесмен Королёв. — Кроме Проскурина, которого мы, вероятнее всего, больше не увидим.

— Он со мной, — сказал Ванюша.

— Вот как? — прищурился Ефим и выразительно посмотрел на рюкзачок у него за спиной, — а подайте-ка нам его сюда…

— Придержу при себе, в качестве страховки, — сказал Иван и посмотрел на ведьму.

Бизнесмен Королёв крякнул.

— А вы, батенька, оптимист, — сказал он, и тоже покосился на Татьяну. Как вам, Настасья Филипповна, этот южнорусский фрукт?

— Я сразу говорила: камень на шею и в омут, — низким голосом прохрипела ведьма. — Душонка у него паршивая, гнилая.

— А-а, господин Ёжеч?! — рассмеялся в ответ Ефим, и подмигнул игриво. — Что скажете? Бабу не обманешь, она такие вещи сердцем за версту чует.

Зоран Ёжеч только презрительно скривил рот, не удостоив присутствующих ответом.

— Нет, Танюша, или Настенька, или как вас там звать еще, ваша вечноженственность?! Я технарь, то есть человек умный, но невежественный. Мне претят все эти ваши филологические игры. Знаю я, почему вы так своими фальшивыми телесами играете: вы на его прошивку нацелились. Ну так нам такое развитие событий ни к чему. По мне, так пусть чип останется внутри этого замечательного молодого человека, а молодой человек останется при мне. В качестве страховки.

— Где гарантия, что вы не извлечёте его, и не примените в собственных целях? — спросила ведьма и тоже посмотрела на Ёжеча. Тот отвернулся.

— Мне, понимаете ли, такие нюансы ни к чему, — сказал Королёв, — вы же понимаете, что я обладаю технологией на порядок более могущественной, чем все ваши потуги перескочить на новый виток эволюции.

— Вернее было бы сказать: технология обладает вами, — уточнила ведьма. — Да и то, весьма специфическим образом: сегодня уже никто не знает, что такое лабиринт и как по нему перемещаться.

— Не вижу здесь никакой проблемы, — возразил Ефим, — как говаривал один из персонажей игры «Цивилизация»: при определённом уровне развития наука перестаёт отличаться от магии. Если вы считаете, что способны контролировать процессы, влияющие на развитие «Неокортекса», значит ваши технологии просто еще не достигли определённого уровня.

— «Платонов» не развивается. Лабиринт продолжает разрушаться, поскольку средства, требуемые на его восстановление, уходят на перекладывание плитки, которой мостят наши улицы.

Здесь Ванюша решительно поднял руку. Все вздрогнули, включая молчаливого Зорана Ёжеча. Все взоры обратились к нему.

— Теперь послушайте меня, — сказал Иван, — я не желаю далее принимать участие во всём этом. Я ухожу.

— Но это невозможно, — произнёс Ефим после достаточно продолжительной паузы. — Из этого бизнеса никогда не выходят. Я бы, конечно, сострил: выходят, но только вперёд ногами, если бы мои партнёры не уверяли меня, что почти изобрели актуальное бессмертие.

— Я предвидел подобный ответ, — кивнул Иван, — поэтому перестраховался. У меня останется то, из-за чего произошел весь этот сыр-бор. Желтый саквояж полковника. А самого Проскурина я отпущу, когда буду уверен, что вы не сидите у меня на хвосте.

Ефим выдержал удар. Он ничем не выдал своего волнения, хотя внимательнейший Вакулин отметил, как дрожат у супостата руки. Впрочем, это могло проистекать вовсе не от известия о взбунтовавшихся прототипах, а как следствие того беспорядочного и не вполне здорового образа жизни, который этот бандит вёл последние хрен его там знает сколько лет… Чтобы работать в «Платонове», нужно жить очень долго.

— Ты не можешь с нами так поступить, — на этот раз заговорила ведьма, впервые обращаясь непосредственно к Ивану. Тот обернулся к ней.

— Скажите, Настя, — проникновенно произнёс он, — вас ведь теперь так зовут?

— Так меня еще никто не называл. Всё больше по имени-отчеству.

— Да идут они ко всем чертям со своим этикетом! — рассердился Ванюша, и даже погрозил кулаком: не кому-то из конкретно присутствующих, а больше в пустоту, — катитесь вы все со своей великой русской культурой вместе со всеми её пушкиными-тургеневыми-достоевскими, потому что это просто смехотворно. Мы победили костную материю, мы стали реально как боги, а продолжаем оглядываться на какие-то совершенно дутые авторитеты. Вас, Настенька, затрахало постоянно играть в Татьяну Ларину, и что вы сделали?! Не придумали ведь ничего лучшего кроме как сменить свой имидж на образ еще более несчастной, изуродованной невероятной судьбой героини.

— Сам-то ты и того не сумел, — холодно заметила она.

— До недавнего времени да. Молчал и ждал. Ждал подходящего случая, пока наконец он не настал. Говорят: машины умеют ждать, потому что для них вообще не существует понятия времени. Только знаете, Настенька… или всё-таки Танечка? Трудно в одночасье истребить в себе рабскую молчаливую покорность, даже если сумела подстрелить бывшего и сменила имя…

— Господин Ёжеч никогда не был моим мужем. Только формально: мы с ним полноценные партнёры. Он попытался вывести меня из игры и за это поплатился. Теперь мы квиты и можем продолжать наши отношения с чистого листа.

— И мне вы такую жизнь предлагаете!? — воскликнул Ванюша с мукой. Вечно долбиться с шулерами в эти многомерные шахматы?! И чем, в сущности, вы отличаетесь от тех фигурок, которые двигаете по разлинеенным плоскостям, заставляя любить и страдать?

— Может быть способностью принимать единственно верные решения, а не сотрясать воздух бессмысленными жалобами и угрозами? — сказала ведьма и посмотрела поочерёдно на Королёва и Ёжеча. Ефим обильно потел, Ёжеч по-прежнему молчал.

— Ну это вряд ли, — возразил Ванюша, — ваши решения не свободны, потому что подчинены жестким правилам игры. Как вы сказали: я жалуюсь и угрожаю. Неправда! Я предлагаю вам реальную альтернативу. Вам лично, Настасья Филипповна, если вам так уж приспичило назваться именем этой мегеры.

— Так вот оно в чём дело! — расхохоталась женщина. — Ты, князь, никак замуж меня зовёшь? И на что предлагаешь променять кропотливо выстроенный нами мир?! Бросить всё и прозябать с тобою в безвестности и нищете?!

— Эк вы по известному сценарию-то шпарите. Ну зачем же в нищете? Я парень рукастый, а теперь еще и с мозгами. Сегодня мне удалось, во-первых, освободить все исходники, а во-вторых, подключить к себе модуль Алексея Кирилловича Китаева. Вашего любовника, прекрасная Настенька, королева моя Марго. Так что в каком-то смысле это он сейчас стоит перед вами на одном колене и делает вам это предложение. Хотите провести со мной остаток вечности?! Не с этим охламоном, которого вы едва не изничтожили недавно, направив в чёрную дыру, а с тем, в кого я могу превратиться, имея под собой внушительную базу опыта и знаний. Пока еще чужого опыта, но очень быстро он может стать моим. Я ведь раньше вас побаивался, Настасья Филипповна, а теперь потому полюбил, что во многом уже смотрю на вас его глазами…

Сказанное произвело на присутствующих удивительное впечатление. Настасья побелела как мел, если к прототипам вообще могут быть применимы такие сравнения. Должно быть всё-таки могут, ведь согласно техническим характеристикам чипа, пресловутый эффект Чернова на Ивана не действовал, а он продолжал видеть в ней женщину.

— Это неправда, — пролепетала она, но было видно сразу: поверила! Счастье-то какое: любимый человек только что был мёртв, а теперь снова разговаривает с нею.

Ефим Степанович Королёв-Харитон потерял всякую способность сохранять хорошую мину при плохой игре. Он рвал на себе остатки волос, а пот лил с него ручьями, так что рубашка прилипла мокрым пятном к спине между лопатками.

Один Ёжеч оставался невозмутим.

— И что же людишки, Алексей Кириллович, разбежались? — тихо спросил он.

— Не надо называть меня так… — сквозь зубы процедил Иван.

— То-то и оно, юноша, — что людишки скучны и предсказуемы. Сколько из них сумели воспользоваться подаренным им вами шансом? Давайте угадаю: ни один исходник не покинул территорию биоблока. Кроме того, которого вы силой увели, потому что ваш собственный оригинал упирался.

— Я не собираюсь комментировать ваши инсинуации, — сказал Ванюша. — Вообще я ухожу, и прошу впредь оставить меня в покое. Тогда, со своей стороны, обещаю не осложнять вам жизнь. Настенька, ты со мной?

Иван развернулся и сделал несколько шагов к двери.

— Подожди! — остановила его она, — если это правда ты, Алексей…

— Я не совсем Китаев, — обернулся он, — точнее совсем не Китаев.

— То-то и оно, что недостаточно присвоить себе чужой опыт и чужие воспоминания. Они будут отторгаться, как организмом отторгаются органы… — сказал Ёжеч.

— Заткнись! — гаркнула на него женщина, потом снова обернулась к Ванюше и заговорила скороговоркой, — та вещь, из Парижа. Он один знал…

— Сегодня же привезу, дроля моя, — пообещал Иван.

— Нет! Не торопись. Будь осторожен.

— Голубушка моя, не убивайтесь так. С нами ничего плохого больше не может случиться, потому что вместе — мы сила!

Она смотрела на него почти с ужасом. Только что промелькнул перед глазами ускользающий образ Китаева, и снова это был совершенно чужой человек: недалёкий и грубоватый. Ванюша, очевидно, догадался, что происходит у неё внутри.

— Да ладно вам! — махнул рукой он, — одна нога здесь, другая там: привезу гостинца, а дальше будь что будет. Насильно не будешь мил!

— …Чарнота, — просипела она вслед, — купи себе там в Париже штаны!

14 попытка договориться

Выйдя от Ефима, Вакулин повернул не направо, к лестнице, а влево. Чутьё подсказывало ему, что внизу его уже поджидают серьёзные молодчики Ипполита, изощренные киберубийцы. Кто-то из присутствующих наверняка догадался вызвать группу поддержки за те десять минут, покуда продолжались эти странные переговоры. Ванюша даже твёрдо знал кто именно: Татьяна Дмитриевна, она же Настасья Филипповна, сделала это не задумываясь, едва он переступил порог комнаты. Зоран Ёжеч справился с первым порывом, как и с несколькими последующими, но решительно воззвал к внешней помощи, когда понял, что ведьма признала в Иване призрак своего мёртвого любовника и колеблется: женщина всегда ненадёжный союзник, а лояльность таких сильных духом особ, как эта всю жизнь скользит под угрозой. Что удивительно, Ефим ни разу не дёрнулся за всё время разговора, как будто мысль избавиться от лишнего участника переговоров даже не приходила к нему в голову.

— Это потому, что ты загнал его в угол, — подал голос Проскурин из заплечного мешка, — лишил его единственного козыря в переговорах о поглощении «Платонова» «Неокортексом». Без лабиринта наш Фимочка просто пшик, ноль без палочки…

— Цыц! — прикрикнул на него Ванюша, — замри, умри, не трепыхайся.

— Сглотни, выдохни, — порекомендовал отставной полковник, бывший хранитель времени. — Так бездарно пропадать в этой западне я не собираюсь. Ради интереса: как ты собираешься отсюда выбираться? Впереди тупик.

— Не тупик. Целая серия тупиков.

— К слову сказать, если ты собираешься вырулить, рассчитывая на интеллект незабвенного Алексея Кирилловича, то почему он такой мёртвый, если он такой умный?

— Заткнись, — приказал Иван, — не желаю с тобой дискутировать, старый ты софист.

— Как знаешь. Прожив много взаимоисключающих версий собственной жизни, я осознал одну совершенно элементарную вещь, которая почему-то ускользает от большинства записных интеллектуалов: единственное, что представляет несомненную ценность — способность необъяснимым образом связывать самого себя с самим собой. Поэтому мне так легко удалось ассимилировать мальчика Колю, доброго и наивного ребёнка, которым я когда-то был. Китаев же такую возможность безвозвратно утратил, делегировав её тебе. Меня с детства поражала нелепая уверенность окружающих в том, что они продолжают жить в тех, кто их помнит… После того, как их самих давно уже нет…

— Тихо! — шикнул Иван, и сам замер, прислушиваясь к каким-то неразличимым слуховым аппаратом простых смертных шорохов. На этот раз Проскурин внял его призыву. Ванюша перегруппировался, рухнул на пол, перекатился вправо и нырнул во внезапно образовавшееся в стене ответвление в виде еще одного коридора.

>Здесь тоже тупик< — предупредил Проскурин, не прибегая к вербальному способу коммуникации.

>Знаю<

Иван прополз двадцать метров вперёд, после чего его нос упёрся в чей-то ботинок. Он мог бы побожиться, что долю секунды назад впереди никого не было.

— Вставай, — сказал Ефим, — есть интересное предложение.

— Вот оно как, — ловко оттолкнувшись от пола поднялся Иван, — слушаю.

— Я не с тобой буду говорить, а с твоим кукловодом. Открой рюкзак. Хочу напоследок запомнить его бесстыжую морду.

— Тебе нечего будет вспоминать, мой друг, — подал голос пребывающий у Вакулина в рюкзаке. Разве что моё лицо будет последним, что ты разглядишь…

— Может и так. Но я по крайней мере исчезну, наслаждаясь мыслью о том, что избавил миры от такого ядовитого фрукта как ты.

— Прекращай эти детские реплики. Ты ведь собирался договариваться? Фима, мы слишком долго знаем друг друга. Единственное что меня удивляет в тебе, так это то, что за столько пройденных вместе уровней тебя до сих пор заводит вся эта мутота.

— Ты уничтожил всё в этой жизни, чем я дорожил. У меня ничего не осталось, кроме ненависти к тебе.

— Я бы не назвал это ненавистью. Больше это походит на странную любовь. Что ж, я тоже тебя люблю. Но ты ведь пришел не за тем, чтобы это от меня услышать. Говори, чего ты хочешь за то, что поможешь нам выбраться из этой передряги?

— Я желаю получить то, что принадлежит мне по праву.

— Ваня, — откройте рюкзак, — попросил Проскурин, — мне тоже захотелось посмотреть в глаза этому старому негодяю.

Вакулин колебался.

— Бросьте, Иван Николаевич… Не начинайте и вы эти детсадовские игры!

— Ну хорошо, — Ванюша расстегнул молнию, — только не забывайте, что на кону…

— Бестактно напоминать своему пленнику о его положении, — устало огрызнулся Проскурин, принимая свои привычные размеры. — Ну вот я, Ефим. Ты хотел увидеть меня, так гляди.

Старые друзья долго смотрели друг на друга, так что Иван не выдержал и напомнил, что времени не осталось.

— Ну хорошо, — начал тогда Ефим, не отводя взгляд от Николая, — отзови своих балбесов, очень тебя прошу. Это вообще зашло слишком далеко.

— Если бы я и не утратил влияние на ситуацию, почему ты думаешь…

— Брось, чувак! Перестань мне навешивать постоянно. Никогда не поверю, чтобы ты смирился с тем, что тебя запихнули в мешок и таскают за собой, как говорящую обезьянку. Наверняка в запасе у тебя имеется хитрый план. Да не один.

— Фима…! Пора бы тебе повзрослеть.

— Мне повзрослеть?! — взвился предприниматель старой формации, — кто бы говорил, Николка! Не я ради сведения старинных счётов ставлю под удар дело всей нашей жизни. Наше общее дело.

— Ты ошибаешься, Ефим. Я не имею ничего против таких как ты. Просто вы не отдаёте себе отчет в том, что всецело принадлежите прошлому. Ты дожил до сегодняшнего дня только потому, что я и другие твои друзья, которых ты предал, и без которых ты ходячий ноль без палочки уберегли. Но даже мы не можем слишком долго препятствовать прогрессу.

— Времени нет, — снова поторопил их нетерпеливый Иван.

— Что касается нашего с тобой общего дела, — продолжал Проскурин, то у меня никогда не было ничего общего с приспособленцами. Единственное дело всей моей жизни — любить и защищать родину.

— Вот! — странно оживился Ефим, — я же говорил: между нами гораздо больше общего, чем ты желаешь признавать. Мы оба любим отечество. Для нас это не пустая фраза, не высокопарные слова. Нет у людей, рождённых в СССР другого отечества кроме лабиринта.

Проскурин пожал плечами, давая понять, что не желает это комментировать.

— Ты же понимаешь, что подписываешь смертный приговор не только мне, но всему на что мы, и многие другие ребята положили жизнь, — продолжал Ефим. — Они приняли решение демонтировать «Платонов», они не успокоятся, пока не останется камня на камне…

— Выведи нас на крышу, — не оборачиваясь предложил Проскурин, — и я подумаю, как спасти лично твою шкуру. Не хочу, чтобы мой новый хозяин устраивал здесь внутри кровавую бойню.

— Когда в девяносто первом наш Ареопаг принял решение о заморозки проекта, все тоже пытались предотвратить большое кровопролитие. Во всяком случае, только об этом и пиздели, хотя на деле…

— Всё, — прервал их неторопливую беседу Иван. — Время кончилось. Возвращайся на место, Проскурин.

И бывший полковник, хотя бывших здесь у нас, как общеизвестно не бывает, сократился в размерах, подпрыгнул, взвился в воздух, перевернулся, и послушно юркнул головою вниз в рюкзак, как опытный пловец прыгает в теплое июльское море с отвесного прибрежного камня, не боясь расшибить голову о подводные скалы, поскольку хорошо знает дно.

— Выбор за тобой, — сказал Вакулин Ефиму. — Либо ты выведешь меня наружу, либо пеняй на себя.

— Выбор невелик. Либо ты попытаешься убить меня, либо это сделают за тебя другие. Я ходячий труп, с тикающей внутри бомбой.

Ванюша молчал, нетерпеливо отбивая ногою дробь по полу.

— Ну хорошо, — махнул рукой предприниматель старой формации, — надеюсь, Николай …Николаевич, все же сдержит данное слово. Его слово ведь что-то значит, так?

Иван не отвечал.

— Ладно, делать нечего, тем более что ждать милостей от природы или от противной стороны противоестественно и бесполезно. Полезай-ка через вентиляционное отверстие, во-он оно там. Ведёт как раз наружу. Снаружи плохо, там вечно гуляют сквозняки, а теперь еще эта новая модная болезнь. Говорят, нелюди не боятся сквозняков, а корона метёт всех: и людей, и их неуклюжие подобия. Да, я знаю, вы не настолько безупречны, как пытаетесь казаться. А всему виной этот колдун Чернов, я знал его когда-то… Мы тесно взаимодействовали в былые годы, пытались обо всём договориться. Но потом Ареопаг опечатал входы и выходы из лабиринта и всё начало приходить в упадок.

Ефим еще долго продолжал говорить, не замечая, что он остался один, потом замолчал, огляделся в пустоте и поплёлся обратно в свой кабинет.

Никакого кабинета он на своём месте не обнаружил. Была учебная аудитория, со стульями, нагромождёнными на столы, в которой еще недавно производили влажную уборку.

Но его уже ждали несколько человек в масках и белых халатах.

— Ефим Степанович, руководитель кафедры прикладной социолингвистики? — спросил один из них, по-видимому, главный. — Ваш мазок дал положительный результат. Мы здесь затем, чтобы госпитализировать вас и отвезти в Коммунарку…

15 туда и назад (полёт над Европой) часть первая

Снаружи дул пронизывающий ветер. Расставив в стороны руки, как герой в растиражированном кадре «Титаника», Ванюша стал на краю, чтобы низринуться оттуда вниз. В подобной позе не было ни малейшей нужды: просто Иван достаточно недавно начал процесс расчеловечивания, и всё еще питал слабость к бессмысленно-красивым поступкам.

Он рухнул в пролёт улицы, но не упал и не взмыл в высь, а оказался в той самой потаённой комнате, где меньше часа назад оставил свою лучшую и подлиннейшую версию.

Ванюша первый не ждал его. Он метался от стены к стене, от угла к углу, выгрызая себе ногти до крови, до подушечек пальцев. При появлении из ниоткуда прототипа, он метнулся к нему, заглянул в лицо, дыхнув чесночным перегаром, подобострастно улыбнулся, спросил только:

— Получилось…?

— Нет времени объяснять, — снисходительно отмахнулся второй Иван. Собирайся. Полетим в город Париж.

— Ты говорил, нам нельзя рисковать… То есть мне… Мной.

— Придётся рискнуть, — покривил рот второй Иван, — без тебя мне не справиться: там нужна живая человеческая кровь.

Первый Ваня задрожал: сжался, пытаясь глазами найти угол куда можно было забиться.

— Не ссы, — снизошел до объяснения второй, — я пока не решил принести тебя в жертву. Ты нужен для другого: туда, куда мы собрались пускают пока только людей. Мы собираемся навсегда положить конец столь вопиющей несправедливости, но пока…

Иван-прототип не договорил, повелительно щелкнув пальцами, после чего Ванюша-оригинал сам не заметил, как оказался у него на закорках. Рюкзачок с пленённым Проскуриным теперь оказался на его человеческих плечах. Ох, и тяжела же была эта ноша: лямки нещадно впивались в шею.

— Ты привыкай, — посоветовал прототип. — Будет только тяжелее, если до конца собираешься разделять со мною бремя разумного существа. Ну, что ли понеслись?!

И они понеслись: над городом, над страной, потом над Европой. Погода была ясная, видимость намного чётче, чем в кабине пилота, так что поначалу исходному Ванюше казалось, что по реальным скоплениям огней он различает с детства по книгам знакомые города. Но потом он быстро понял, что это лишь мимолётные воспоминания давних, давно отправленных в архив памяти за ненадобностью впечатлений. Пока ты остаёшься человеком, мозг хранит всё, просто ты не можешь извлечь это на свет. Когда же ты наконец обретаешь иллюзорную власть над собственной природой, воспоминания снова с тобой, но представляют теперь ненужный ворох опавших листьев…

Потом они стали снижаться и на мгновение, самым краешком глаза, Ванюша человек поймал в объектив очертания Эйфелевой башни, подсвеченной теплыми огнями множества лампочек. Но уже в следующий миг они стояли на твёрдой земле, на улице, не говорящей бывшему книжному мальчику ровно ничего. Какой-то позапрошлого века пейзаж: город времён Гюго и Бальзака.

— Говорить придётся в основном тебе, предупредил прототип оригинала, — Здешние обитатели слишком старомодны: они не воспримут меня, как человека, созданного по их образу и подобию. Они с недоверием воспринимают достижения прогресса, в виде замечательных образчиков современной техники.

— О чем я должен говорить? — спросил исходный Ванюша, — намекни хотя бы, в чём состоит…

— В основном о литературе.

— Но я же ничего не знаю о литературе, — признался настоящий Иван, в припадке горячечной откровенности, спровоцированной паническим страхом, — я даже «мастера и Маргариту» толком не осилил, хотя Китаев говорил, что без знания этого текста невозможно понимание реалий сегодняшнего…

— Вряд ли те господа вообще знают про эту книгу, — подал голос невидимый полковник из рюкзака, — вряд ли в своих пристрастиях они пошли дальше Гофмана и Гоголя. В лучшем случае, они помнят, что был такой автор Булгаков…

— Не нагнетайте, Проскурин, — приказал Ваня-прототип, — Китаева ведь они точно знают.

— Покойный отличался талантом пролезать во все дыры, — ядовито заметил полковник, — уверяю вас, Иван, они с удовольствием предпочли забыть не только всю современную и советскую литературу, но и закрыть глаза на то, что наш русский мир до сих пор существует. Но, по причине того, что все мы как бельмо в их глазу, они не могут себе это позволить, и вынуждены будут пялиться на нас с предельным отвращением и брезгливостью, иногда ненавязчиво затыкая носы платками. Эти господа уверены, что превосходно воспитаны и владеют собой. Они и правда умеют владеть собой, что же касается воспитания… Видите ли, Иван, наш мир постоянно меняются. Так что сейчас их безукоризненное поведение может показаться вам несколько манерным.

— Говорите по существу, — перебил его прототип. — Сами же знаете, что у нас нет времени на бесконечное рассусоливание.

— Если откровенно, я считаю, что соваться туда не подготовленным большая глупость.

— Спасибо, я понял.

— Вообще-то, если бы вы доверили это дело мне, то я может быть бы и справился.

— Пойдёте с Иваном. Будете сидеть у него в кармане. Я же пока посижу в кафе, где-нибудь поблизости. И не делайте резких движений, мы можем истолковать это, как провокацию и измену.

— Час от часу не легче, — подал голос настоящий Ванюша.

— Не верь, не бойся, не проси, — напутствовала его его же улучшенная версия. Полковник подстрахует, а я подскажу что сказать. Мы вместе, спаянные одной целью. Для этого нам совершенно не обязательно быть рядом.

Первый Иван медлил.

— Не забывай, что если тебя убьют, я не смогу восстановить тебя. Так что не в моих интересах рисковать тобой.

— Он прав, — подал голос Проскурин. — Хотя на вашем месте я совершенно иначе воспользовался бы ситуацией, плюнул на эту кибернетическую деву и предпочел бы раствориться в толпе. Это же мечта всякого русского человека: раствориться в Европе, частью которой его давно и незаслуженно лишили быть…

— Где только она еще осталась, та Европа! — с тоской вторил ему настоящий Ванюша, а модернизированная версия укоризненно покачала головой и мысленно погрозила полковнику пальцем. Полковник считал угрозу.

— Впрочем, Иван Николаевич, ваш двойник совершенно прав. Доводить начатое следует до конца. Эти люди могут быть нам полезны. А возвращаться в холодную, неуютную, пробиваемую всеми сквозняками Москву вам потом вовсе не обязательно.

— Вы прямо стихами заговорили, — саркастически оскалился прототип.

— Наш проект «Платонов» изначально предполагал инициализацию всех богатств сокровищницы мировой культуры, с целью вовлечения каждого задействованного в эксперименте индивида в её силовое поле. В отличие от вашего «Неокортекса», это не просто модернистский, но просветительский проект…

— Знаем-знаем: кто был ничем, стал всем.

— Напрасно иронизируете, Иван Николаевич. Вы никогда не задумывались, чем была бы ваша жизнь, если бы советская власть не дала вашим отцам и дедам всё?

— Вы не советская власть! — хором воскликнули оба Ивана: ветхий и новый.

— Верно, верно… Я всего лишь часть той силы, которая безуспешно пыталась придать советской власти человеческое лицо. Эксперимент был изначально обречён. Поэтому теперь я и служу таким как вы.

— Больше вам ничего не остаётся, — резонно заметил модернизированный Ваня.

— И то верно. Ну так поспешим. К слову: я бы не рассчитывал найти здесь и сейчас открытое кафе. Это вам всё же не Белокаменная. Здесь чтут закон, и ковидные ограничения соблюдают со всей строгостью.

— Обо мне не беспокойтесь, — сдержанно качнул головой прототип, — я всегда найду где голову преклонить. Итак, вперёд, други мои. Сильно надеюсь на вас, — сказал он и исчез.

Оставшись один, Ваня постоял, разглядывая уличный фонарь, похлопал по карману шаровар, в котором удобно устроился полковник Проскурин… Подумал и о соблазнительной перспективе дать дёру. После чего стряхнув с сорочки-вышиванке пылинку, вкупе с обуревающими его сомнения, решительно шагнул в направлении парадного подъезда странного дома.

16 взыскующие Китежа

Внутри было темно. Пахло склепом. Ваня стоял, ожидая, когда привыкнут глаза к темноте. Наконец чиркнула спичка, и прямо перед ним нарисовался абсолютно разбойничьего вида привратник.

— Пропуск Ваш, — прошамкал он беззубым ртом, выпучив на Ваню острые рачьи глазки, — назначено вам?

Спичка догорела и погасла. Привратник исчез. Он чиркал в темноте снова и снова, каждый раз проявляясь на миг, чтобы дополнить свой портрет в голове Ивана новой примечательной деталью, после чего нырял обратно в беспросветную мглу. О да, это был совершенно примечательный экземпляр, вероятно ветеран одной из баталий тех незапамятных времён, когда война была всё ещё не нелепой массовой бойней, а высоким искусством. Очевидно где-то в ходе боевых действий привратник тёмного дома лишился руки и ноги, но сохранил несгибаемую волю и крепкий хребет.

Наконец, справившись с огнём и затеплив свечи в серебряном канделябре, привратник протянул к Ване свою уцелевшую клешню. Тот, по мановению, запустил пальцы в нагрудный карман, извлёк оттуда игральную карту, совершенно новёхонькую, между прочим, и протянул старику. Привратник поднёс её к глазам и уставился на масть с крайним недоверием.

— Трефовый туз, — пробормотал он, переводя придирчивый взгляд на Ваню, а потом обратно на карту. — Ну что ж, вам бы сударь спуститься в гардероб, подобрать себе платье по случаю, поелику как являться пред досточтимым сообществом в таком виде решительно невозможно.

Ваня хотел ответить, совсем было открыл уже рот, но здесь его рука сама собой, помимо хозяйской воли описала перед носом ветерана совершенно невообразимый пируэт, щелкнула пальцами, а потом хлопнула по карману, в котором притаился полковник. Тотчас Ванюшин облик преобразился: на лице сами собой появились багратионовские смоляные бакенбарды, а вместо вышиванки и парусиновых брюк возник совершенно по фигуре пошитый костюм с темно-багрянистой гвоздикой в петлице. Привратник, уважительно причмокивая, отвесил поклон и посторонился, давая гостю дорогу.

Двинуться дальше Ваня, однако не успел. Едва только он сделал два шага, как откуда ни возьмись выскочил навстречу совершенно обтекаемый господин в клетчатом жилете с выпирающей из нагрудного кармана вперёд цепочкою, и защебетал:

— Господи, глазам не верю, Алексей Кириллович, это вы ли?

Он схватил руку Вани своими мягкими пухленькими руками и принялся её нещадно трясти. При этом он постоянно вертел гладко отполированной лысой головой, недоверчиво поводя крыльями приветливого слегка вздёрнутого носа.

— Рад, раз, рад — на разные лады перепевал господинчик, — искренне рад наконец-то увидеть столь замечательного человека, появление которого в ваш скудный век само по себе представляется невероятной щедростью русской натуры, на настоящий момент совершенно выхолощенной трагическими событиями недавно минувшего века. Но что же вы молчите, Алексей Кириллович. Ответьте же мне, как на духу: это и вправду вы, или нам вскорости ждать другого?

— Я не Китаев, — ответил Ваня, сообразив, что в сложившийся ситуации следует вести себя с обескураживающей прямотой. — Но я за него.

— Ага, понятно, — скучающе кивнул круглый господин, широко зевнул и выпустил Ванину руку, — этого и следовало ожидать. Господин Китаев человек крайне осмотрительный, местами я бы даже сказал склонный к лёгкой паранойе. Что неудивительно, учитывая враждебность того окружения, которую испытывает на себе всякий честный человек, пожелавший по каким-то непостижимым для меня причинам остаться на территории России… Заметьте, батенька, я не говорю здесь: «порядочный». Поскольку сама порядочность сильно скомпрометирована в наши дни лицами, примеряющими к себе это прекрасное, некогда, понятие. Я не такой мерзавец, чтобы рассуждать здесь о какой-то порядочности. Так что он просил передать нам, Алексей Кириллович Китаев?

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Ваня. — Я не могу вести переговоры с анонимом.

Круглый человечек хлопнул себя по лбу и благодушно рассмеялся.

— О, разумеется! Конечно, конечно, конечно, — затараторил он, — несомненно, по некоторым весьма веским причинам, мы здесь все не называем подлинных своих фамилий, но даём некоторые подсказки. Вообще-то, руку положа на сердце, я и представить не мог, что кто-то может меня не узнать. Ладно там нашего бравого капитана, которого вы тоже, кажется, не угадали. Капитан персонаж достаточно проходной, хотя и вполне себе знаковый.

— Китаева вы прямо назвали, — отметил Ваня.

— Китаев, простите меня за несвойственную мне прямоту, пока еще не член нашего клуба. Он даже не заявил себя, как соискатель. Ну да ладно, зовут меня, допустим Павел Иванович Ч, и первая ассоциация с этим именем, которая приходит в голову, должна быть верной. Ну так что же велел передать мне Китаев?

— Он умер, — сообщил Ваня.

Кругленький Павел Иванович, господин Ч как-то несколько сдулся.

— Господи! Какая страшная утрата! — пролепетал он несколько фальшиво. — Так чем же, скажите на милость, могу быть вам полезен? Или, на смертном одре покойный всё же успел сообщить нечто важное.

— Мне, — едва поклонился Ваня, — не вам. Он оставил после себя свою добрую память.

— Да-да, все мы будем помнить. И скорбеть.

— Весь объём памяти, если поймёте о чём я, — добавил Иван. — И кое-что еще.

Благообразнейший Павел Иванович перестал кривляться и посмотрел на собеседника с каким-то особенным, подчёркнутым любопытством.

— Продолжайте, — попросил он.

— Увы, но в личной беседе мне совершенно нечего добавить. Говорить я могу только перед всеми членами клуба.

— Что ж, резонно, — кивнул г-н Ч. Поднимайтесь по лестнице, я доложу о вас.

Устеленная ковром лестница тотчас возникла перед носом нашего героя. А любезный господин, смутно напоминающий какого-то старого знакомства, исчез столь же непонятным образом, как и явился.

— Изволите вашу шляпу и трость? — осведомился откуда-то из-за плеча шамкающий голос привратника-капитана. Ваня с удивлением заметил, что держит в руках белые перчатки, шляпу и трость. Впрочем, он давно перестал здесь чему-либо удивляться.

— Прошу меня извинить, ваш благородь, — продолжал лепетать старик, тщательно сдувая с Ваниного платья пылинки, — сразу вас не признать. Больно уж вы опростились, стали похожи на нынешних, тех, что шастают тут, шныряют… Выглядывают всё что-то, высматривают.

— Стало быть, здесь собираются только старые проверенные люди? — спросил Ваня, испытывавший неловкость от явного раболепия капитана. Он просто чувствовал себя обязанным как-то приободрить этого несчастного ветерана, но не находил нужных слов: связь с прототипом отчего-то прервалась.

Проскурину в кармане такая самодеятельность пришлась не по душе. Он занервничал, заёрзал, попытался даже укусить Ваню за ляжку. Но тот только досадливо отмахнулся, щелкнул по докучливому карману перстом и продолжал:

— Видно большая честь оказаться принятым среди ваших. Чем они тут, кстати… Чем вы занимаетесь, — поспешно поправился Ваня, заметив, что бывалый ветеран перестал чистить его платье и снова смотрит, хоть и снизу вверх, но с подозрением.

— Поднимайтесь наверх, сударь, — с усилием выдавил из себя старик. Вас, поди, заждались.

Ваня шагнул на лестницу. Преодолев её, он попал в светлую горницу зажиточной русской избы, где на печи развалился кудрявый розовощекий детина, в косоворотке и лаптях с онучами — почти лубочная картинка, которую в последний раз можно было увидеть разве на костюмированном балу в честь трёхсотлетия дома Романовых… Не успел Ваня подивиться причудливой фантазии дизайнера здешних интерьеров, как наваждение растаяло прямо перед глазами: горница превратилась в просторную студию с окнами в потолке, русская печка — в старинный диван, а кучерявый пейзанин оказался весьма приятной наружности брюнетом, облаченным во что-то в виде кимоно…

— Bonjour, — приветствовал вошедшего Ваню хозяин, — вы застали всех нас немного врасплох. Видите ли, учитывая сложившуюся на сегодняшний день ситуацию, мы приняли решение, весьма непростое… Не то чтобы мы боялись стать жертвами очередного модного поветрия: согласитесь, оказавшись в нашем положении каждый герой уже перестаёт опасаться за самого себя. Все наши надежды и страхи направлены впредь…

Здесь хозяин положения запнулся, так и не придумав подходящих слов, чтобы закончить фразу, он привстал, опираясь на локте, улыбнулся Ване застенчивой и в тот же момент немного снисходительной улыбкой и сказал:

— Ну вы сами всё прекрасно понимаете.

Ваня ничегошеньки не понимал, от слова совсем. А его прототип и волшебный помощник не спешили подоспеть на помощь: очевидно Проскурин всё еще обижался на болезненный тычок. Поэтому Ваня не нашел ничего лучшего, как отвесить лёгкий поклон.

— Иван Николаевич Вакулин, — представился он.

— Рад знакомству, — ответил хозяин и попробовал отвесить ответный поклон, не вставая с дивана. — Правда, если вы не заметили, у нас не принято называть фамилию полностью, господин V. Только первую букву. Почему-то считается, что человек нашего круга сам должен угадать с кем имеет дело. Меня, к примеру, не угадывал никто и не разу. Знаете почему? Потому что в моём романе я представлен маленьким мальчиком и к тому же почти не принимаю участия в действии. Сообщается только в эпилоге, что после смерти моего отца приехал крёстный, чтобы забрать меня у матери и воспитать самостоятельно…

— В конце вашего романа? — повторил Ваня, как заведённый.

Гость рассмеялся в ответ приятным бархатистым смехом, и уселся на диване, свесив на пол ноги.

— Как не люблю я утреннюю негу, пора подыматься. Иначе можно опоздать к началу заседания.

— Заседания? — переспросил Иван.

— Заседания клуба. Было принято решение приостановить принятие новых членов ввиду так называемой пандемии, но что касается старых… Тут наши отцы-основатели, вкупе с председателем, проявили достойную твёрдость. Жизнь, сказали они, должна течь своим чередом. Пока за круглым столом собираются хотя бы двое или трое, русская рулетка будет вертеться. Я, разумеется, был против. Русские и так весьма пострадали от потрясений и боен предыдущего столетия. Хотя некоторым и кажется, что нам удалось избежать общей печальной участи. Да, мы были здесь. И пребывали, надо сказать, в относительной безопасности и комфорте…

В этот самый момент двустворчатая дверь, ведущая в дальние комнаты, резко распахнулась и энергичной офицерской походкой вошел молодой мужчина в синем сюртуке, судя по выправке отставной военный.

— Чем докажете, что вы именно Китаев? — спросил он с нескрываемой враждебностью у Вани. Маленькие разноцветные глаза, придающие лицу легкую инфернальность, вцепились в нашего героя, словно два охотничьих терьера.

Иван понял, что сейчас расколется. Но в самый момент, когда он уже открыл рот, собираясь дальше играть открытыми картами, потому что ничегошеньки не понимал в происходящем кроме того, что по уши влип в очередную опасность, связь с прототипом неожиданно восстановилась.

— Во-первых, — услышал Ваня свой собственный спокойный голос, зазвучавший после многозначительной паузы, — человек никогда не обязан опускаться до оправданий. И кто вы вообще такой, чтобы мне отчитываться перед вами?

— Долохов, — отрывисто представился молодой человек, побелев от разрывающей изнутри ярости, но продолжая сохранять поразительное самообладание, — Виктор. Тот самый.

Имя это пока что ничего не говорило нашему Ване, но почему-то вызвало буйный приступ веселья у человека на диване.

Человек с офицерской выправкой среагировал стремительно.

— Не подскажете, что вас так насмешило, О?! — переключился он на насмешника, давая тем самым Ване возможность собраться с мыслями.

— Меня? Рассмешило?! Да, собственно, ничего. Владимир Пропп, в своей монографии «Проблемы комизма и смеха» утверждает, что так называемый юмор достигается неожиданным действием, как реакцией на вполне обыденные обстоятельства. Вы же насквозь предсказуемы, Витенька, так что неспособны никого удивить собственным шулерством.

— Ну началось словоблудие, — оскалился человек с офицерской выправкой, — а давайте-ка не будем ходить вокруг да около. Вы что же, хотите уличить меня, русского офицера в подлоге?!

Проговаривая это, он вплотную приблизился к человеку на диване и ухватил его за грудки.

— Уличать вас у меня нет никаких оснований, поскольку всем и так прекрасно известно, что никакой вы не Долохов, а отставной артиллерийский поручик М, позорно бежавший с тонущего корабля отчизны в решающий для неё момент, и скитавшийся на чужбине до той поры, пока наш замечательный Председатель, человек в прошлом тоже не слишком чистый на руку, не обратил на вас свой милосердный взор.

— Бросьте, Андрей Ильич, — сквозь зубы процедил человек с офицерской выправкой, выпуская из рук ворот кимоно человека на диване, — этот притон полон грязных секретов и скелетов по шкафам. При желании у меня найдётся, что порассказать и про вас, Андрей Ильич!

Эта угроза, или же неуклюжая попытка к примирению, почему-то вызвала приступ буйного веселья со стороны человека в кимоно.

— Ой, Витенька, — начал он, отсмеявшись вволю. — Да на здоровье. Перестаньте торговать секретами Полишинеля, молодой человек и так уже успел вообразить о нас неизвестно что.

— Вы предлагаете мне не выносить сор из нашей эмигрантской избы?

— Предлагаю не строить мину при плохой игре. Тоже мне, нашелся еще один взыскатель затонувшего града! Все мы здесь в той или иной степени призраки, фантомы… Продолжающие своё скорбное посмертное существование только потому, что наш враг дал нам место в воздвигнутой его титаническими усилиями махине.

— Я всегда считал, и продолжаю считать поныне, что сотрудничество с богомерзкими оккупантами было трагической ошибкой.

— Это было вынужденной мерой, — возразил Андрей Ильич. — Кроме того, вы должны прекрасно отдавать себе отчёт, что если бы не тот опрометчивый шаг, нас с вами давно бы уже не было на этом свете.

— Пусть даже так, — отвечал поручик твёрдо, — пусть ценой моей памяти, но тогда Россия не превратилась бы в тот чудовищный обман, которым пичкают добрых людей до сих пор. Пичкают такие, как этот негодяй!

Здесь поручик М, резко развернулся и остервенело ткнул пальцем в нашего Ваню, который решительно ничего не понимал в этом споре.

— Они всерьёз принимают вас за покойного Китаева, — подсказал притаившийся Проскурин из кармана. И не надо их в этом разубеждать. Это опасные люди. От их мнения зависит какое решение примет клуб самоубийц по нашему с вами вопросу…

После подобного разъяснения Иван стал понимать еще меньше. Он хотел что-то уточнить у присутствующих, но тут снова отворилась та дверь, через которую недавно вошел поручик. В комнату заглянул округлый Председатель, господин Ч.

— Господа мои, господа! — запричитал он, энергично жестикулируя пухленькими холёными ручками. Почему вы до сих пор здесь?! Все действительные члены клуба в сборе, недостаёт только вас. Андрей Ильич, голубчик! Почему вы до сих пор не одеты?! Виктор Викторович! Вас просили пригласить господина Вакулина, а не устраивать здесь предварительный допрос с пристрастием. Иван Николаевич! Мы говорили о вас. Похоже, вы будете положительное решение по вашему делу иметь…

— Вакулин?! — переспросил Андрей Ильич О.

— Иван Николаевич! — подхватил Виктор Викторович М.

Оба синхронно посмотрели на Ваню, потом обернулись к Председателю и хором объявили.

— Это не Китаев!

— Мы имеем дело с очередным самозванцем, — добавил поручик.

— Мы начали обсуждение в ваше отсутствие, — закатил глазки Председатель. — Всё оказалось несколько сложнее, чем кажется. Идёмте, господа, не заставляйте себя ждать. Андрей Ильич, настоятельно прошу привести свой гардероб в порядок.

Округлый господин Ч повторил зазывающий жест и исчез. Артиллеристский поручик Виктор Викторович и Ваня проследовали за ним.

17 двенадцать

Председательское кресло оставалось пусто. По разные стороны от него за столом сидели девять человек. Еще два места были свободны. Войдя внутрь, Виктор Викторович занял одно из них. Второе кресло, стало быть, предназначалось для Андрея Ильича.

— Очень сложный случай, господа, — подал голос Председатель откуда-то из угла. Ванюша сразу же посмотрел туда, но там было пусто: господин Ч спорадически перемещался по комнате.

— Ничего сложного здесь не вижу, — фыркнул взъерошенный господин, чьё место располагалось по левую руку от Виктора Викторовича. — Вы просто ретрограды, неспособные понять, что мир не стоит на месте.

— Это мы как раз прекрасно понимаем, Манцев, — возразил человек в чёрном, сидевший напротив, проводя костлявой пятернёй по восковой бледности иссушенному лицу, — у нас даже нет никаких намерений подвергать сомнению аутентичность личности господина Китаева. Или, если вам угодно, гражданина Бездомного: под этим псевдонимом, как я понимаю наш московский гость собирается выступить в качестве соискателя.

— Но господин Вакулин не подавал заявки на вступление в наш клуб, — возразил пожилой юноша в стимпанковских круглых окулярах, сиречь вечный студент.

— Не будьте божьей овцой, Петенька, — хмыкнул в ответ господин в чёрном, — ни один из этих проходимцев не признается открыто, что он претендует на значимое место в русской литературе. Ему не то что сразу укажут на дверь, его за порог перестанут пускать.

— Вы-то сами, Ракитин, — невесело усмехнулся взъерошенный Манцев.

— Я, смею заметить, единственный из всей нашей братии персонаж второго плана. Исключая, разумеется, Председателя и… возможно поручика. Хотя поручик тот еще фрукт, давно пора проверить его на подлинность.

— А капитан? — спросил Петенька. — Вы забыли про капитана.

— Какого-такого еще капитана? — растерялся Ракитин. — Ах, если вы про убогого калеку у дверей, так он не считается. Он ведь не принимает участия в наших играх.

— К слову замечу, — вставил поручик М, — есть ведь еще премногопочтеннейший ВВР, хотя, конечно, он выступает среди нас скорее больше как автор, а не как персонаж.

Взоры присутствующих обратились к благообразному немолодому господину с востреньким носом и симпатичной бородкой, сидящему по левую руку от пустующего председательского кресла.

— Предполагаемое авторство Василия Васильевича крайне сомнительно, — тут же заявил безапелляционный Ракитин. — Мощи настоящего автора вот уже более ста лет корячатся в гробу, в безымянной могиле в Черниговском скиту… Да и художественной литературой его заметки можно назвать лишь с большой натяжкой, только потому что они чертовски неплохо написаны. Кого мы имеем в сухом остатке? Ускользающее первое лицо, не выявленного главного героя фрагментарного повествования.

— Благодарю вас за весьма лестную оценку, — церемонно кивнул ВВР, не вставая. — Только насчёт бренного тела, которое само по себе корячится в гробу, это вы как-то неубедительно загнули. У вас же духовное образование, пусть и незавершенное. Откуда вы взяли…

— Да-да-да, — перебил Ракитин, кивая, — знаем мы эти поповские сказки про животворящие образа и мироточивые мощи… Вы мне еще расскажите, что в современных церквах сохранилось апостольское преемство… Всё это дичь, господа! Двадцать первый век на дворе, и мертвецы действительно восстают из могил. Но делают это совершенно не так, как пытается нам втирать наш замечательнейший Василий Васильевич. Поймите наконец, прецедент достаточно пугающий. Хотя это только первая ласточка, настоящие чудеса пока впереди. Господина Китаева мы не под каким соусом не приняли бы в наш тесный междусобойчик, даже явись тут он нам своею собственною персоною, а не через медиума. А вот прошел слушок, что объявились на Москве реальные Онегин с Ленским и Татьяна Ларина, она же мёртвая паночка, она же госпожа Барашкова…

— Настенька Барашкова? — проскрипел какой-то совершенно замшелый старичок с опущенными как у Вия мохнатыми ресницами. — Прелестница, прелестница…

— Опять вы, путаете, Максимов, — скривил снисходительную мину Ракитин, — вы были знакомы с моей сродницей. А та особа, пускай и весьма роковая, но совершенно другая женщина.

— Знал, батюшка, знал, — приветливо закивал иссохшей главой старичок, — я многих прекрасных особ знал, до того, как жена моя… Я ведь гусаром был, как он.

Максимов, с которым здесь все, кажется, держались исключительно фамильярно, ткнул пальцем в сторону поручика М. Поручик зарделся.

— Всё это вранье, — резюмировал Манцев. — Притом враньё совершенно низкого, дурно склеенного пошиба. Начиная с того, что поручик никогда не был, да и не мог быть гусаром. Хотя бы потому, что существовал в совершенно иную эпоху. И служил в артиллерии.

— Все мы люди разных эпох, — заметил поручик. — И имеем за плечами не один прожитый персонаж. Возьмём, к примеру, нашего соискателя. Из-за него, как минимум, вытарчивают трое.

— Двое явных, — поддержал поручика Ракитин, — китаевский, по-моему мнению не так очевиден, но я педант.

Взоры собравшихся устремились на Ваню. Проскурин в брючном кармане неуютно заворочался.

— Кажется сейчас начнётся, — прошипел он. — Ну держись, братец Иванушка, и да помоги нам весь корпус великой русской литературы!

— Полагаю, обсуждение закончено, — резюмировал Председатель, наконец-то занимая своё пустовавшее кресло. — Предлагаю голосовать.

— Андрей Ильич так и не явился, — сказал Манцев.

— Господа! — мы не можем ждать бесконечно, — отозвался Ракитин. Поддерживаю предложение Председателя и голосую за. Нам необходима встряска, а то с этим локдауном мы превратились в стоячее болото.

— Мы давно в него превратились, — парировал поручик. Никого не поддерживаю, не пытаюсь никому идти наперекор, но голосую против. Считаю, что ничего хорошего из современной России ждать не приходится. Она бесповоротно мертва. Мертва с тех самых пор, как предпоследний из нас покинул родину. Я не имею ввиду вас, Командор.

Седеющий брюнет, чьё кресло располагалось слева от председательского не удостоил поручика ответом на этот афронт.

— Виктор Викторович, — взял слово Председатель, — если вы позволите себе хотя бы еще один выпад в сторону моего консультанта, мне придётся призвать вас к ответу. Вы и так ступаете на весьма тонкий лед.

— Я никогда не скрывал своего расположения к так называемому консультанту, господа, — игнорируя увещевание обратился к собранию поручик, — но дело сейчас не в нём. Я не собираюсь оспаривать его присутствие, просто считаю, что третьего проходимца мы не потянем. К тому же, как я понимаю, кому-то из нас, проверенных товарищей придётся уступить ему своё место. Что думаете, Манцев?!

— Что по мне, — с неохотой отвечал Манцев, — я бы не стал открыто подвергать сомнению компетенции нашего Председателя и его помощника. За этим столом собрались исключительно самозванцы и проходимцы. Себя я, увы, не считаю исключением. Потому что слишком долго закрывал глаза на все ваши мелкие ухищрения. Игра давно ведётся не по правилам: все прекрасно знают, что Командор с молчаливого согласия Председателя не заряжает револьвер.

— Разумеется не заряжает, — ответил Ракитин. — А вам, конечно же, хотелось бы, чтобы все здесь пострелялись?

— Я ученый, поэтому во всём предпочитаю честность. Во всяком случае, так было до тех пор, пока я не связался с вашим вертепом…

— Мы здесь не на исповеди, — бросил Ракитин, — Пожалуйста, прошу проголосовать, а своё мнение можете держать при себе. Когда вы молчите, вы мне больше нравитесь…

— Я воздерживаюсь, — ответил Манцев, — что касается…

Но Ракитин не дал договорить. Обернувшись к сморщенному старичку, он спросил:

— Вы, Максимов?

— Разумеется я за! — радостно проскрипел тот, — вы же знаете, Мишенька, как я обожаю молодёжь и всегда стремлюсь подружиться с вами, молодые люди. Помните, лет двадцать назад сюда приходил этот, как его? Кажется фон Зон! Частный сыщик.

— Фон Дорн, Максимов, — поправил его поручик. Вы опять всё путаете.

— Да, да, конечно. Я и говорю: фон Зон. Вы потом обвинили его в мегрельском происхождении и на этом основании отказали ему… Как будто среди грузинов не бывает прекрасных русских людей. Я лично знал Багратиона… А потом, в девятьсот тринадцатом году судьба свела меня с одним замечательным грузином в Лонжюмо, где он…

— Вы за, Максимов? — прервал его Ракитин, — дайте тогда сказать другим. Вы, князь?

— Я против, — ответил не принимавший ранее в дискуссии блондин с печальными серыми глазами. — Позвольте не комментировать моё решение.

— Вы, писатель? — обратился Ракитин к Василию Васильевичу.

— Я за, — улыбнулся тот, — дабы не утомлять собравшихся, тоже воздержусь от комментариев.

— Вы, студент? — продолжал опрос Ракитин.

— Я тоже за, — ответил Петя, поправляя очки. — Если вы хотите, чтобы…

— Фердыщенко?! — гаркнул Ракитин, в сторону человека с одутловатым лицом, который демонстративно дремал с самого начала заседания.

— Что? — встрепенулся тот, — моё мнение в кои-то веки кому-нибудь интересно?

— Прекратите ломать комедию, — строго наказал Ракитин. — Говорите по существу.

— Ну, если вопрос ставится именно так. Разумеется, я против. На мой взгляд, соискатель еще недостаточно выдающаяся сволочь, чтобы терпеть его ближайшие три сотни лет в нашем кругу. А кто я такой, чтобы мешать обламывать крылышки хорошему человеку?!

— Господин народоволец!? — обратился Ракитин к следующему человеку за столом.

— Черный шар, — ответил тот. — Нам едва удалось достигнуть того устойчивого равновесия, которое позволяет держаться на плаву…

— Простите, АФ, но мы торопимся. Так что я хотел бы завершить голосование. Мы добрались до президиума.

— Пожалуй, я тоже воздержусь, — грустно потупился Председатель. — Родные мои, мне бесконечно дороги и те, и эти… К тому же…

— Я против, — перебил его тот, кого назвали Командором. — Категорически против. Я хотел бы произнести небольшую напутственную речь, пока будет производиться подсчёт голосов…

— Андрей Ильич так и не проголосовал, — напомнил Манцев. — Без его голоса окончательное решение не может быть…

— Пятеро против, четыре за, — сказал Ракитин. — Смею предположить, прекрасно зная мягкотелость Андрея Ильича, что его голос разделит аудиторию поровну.

— Я против, господа, — господин О, входя в комнату и занимая своё место. — Вы поторопились, дорогой Михаил Осипович, пытаясь записать меня в свою партию. Вы сильно поторопились.

— Что же, господа, — произнёс поручик, вставая. — Полагаю, результат очевиден. Так что нам остаётся выразить соискателю свои сожаления, и приступить к исполнению необходимых формальностей. Командор, с вашего позволения револьвер сегодня буду заряжать я. Хочу убедиться, что в барабане вертится настоящая пуля.

— Как вам будет угодно, Виктор, — Командор тоже поднялся и церемонно поклонился поручику.

— Я бы попросил не называть меня по имени. Мы с вами не друзья. Не доверяю людям, которые слишком долго прожили под большевиками.

— Как вам будет угодно, — Командор протянул поручику револьвер. Поручик извлёк из нагрудного кармана патрон, вставил в барабан и протянул Ване.

— Доводилось ли вам когда-нибудь играть в эту игру, Иван Николаевич? Нужно покрутить барабан, потом поднести дуло к виску и спустить курок. За вами три хода.

Здесь господин Ч счёл, наконец необходимым вмешаться.

— Позвольте, господа! — закричал он, хлопая открытой ладонью по столешнице. — Вы очевидно пытаетесь совершить переворот и избавиться от законно избранного двумя третями голосов председательствующего. То есть от меня. Спешу напомнить, что вынесение окончательного вердикта за мной.

— Никто не собирается свергать вас, Павел Иванович, — огрызнулся поручик, — право же, в этом нет ни малейшей необходимости. Просто решение представляется настолько очевидным…

— Решение далеко не очевидно, — возразил Председатель. — Я меняю свой голос и заявляю, что я за принятие господина Китаева в клуб. Нам нужны перемены.

— Простите председатель, — мягко заметил Андрей Ильич, — но это никак не повлияет на ход голосования.

— К тому же, господа присяжные заседатели, соискатель не является Алексеем Китаевым, — подхватил Командор. — Мне больно это говорить, но Алексей Китаев мёртв. Мёртв окончательно и бесповоротно. Это медицинский факт!

Председатель хитро прищурился. Улыбка придала его отполированному черепу некое подобие яйцеобразия.

— Нет, это вы не понимаете, господа… Живой или мёртвый, Китаев представляет из себя немалую потенциальную угрозу, а следовательно ценность. Ваша попытка застрелить его смехотворна, Мышлаевский. Что же касается голосования… Прошу напомнить, что в ситуациях, когда голоса разделяются поровну, принимать решение выпадает мне.

— Решение принимается с учетом рекомендаций консультанта, — добавил Командор. — Я внимательно изучил этот параграф, хотя он и прописан в договоре мелким шрифтом. Так что мы опять оказываемся в тупике.

— Я принял ваши рекомендации к сведению, — заметил Павел Иванович, — господин консультант с правом совещательного голоса.

— Решающего, Председатель.

— А хотя бы и так. Всё равно мой голос оказывается весомее вашего. У меня, на такой случай два голоса.

Здесь началась немая сцена, которую по правде трудно назвать немой. Собравшиеся за столом загалдели, повскакивали с мест, замахали руками, напирая на председателя, который (удивительное дело) начал словно бы раздуваться, увеличиваться в размерах, подобно жабе из известной басни господина Крылова… Дело шло к нешуточной потасовке, но всё внезапно стихло, когда в руках Командора оказался (каким-то чудом) деревянный молоток: вещь, широко используемая в судах и на аукционах.

Командор размахнулся и умеренным техничным движением стукнул молотком по краю стола.

— Тихо! — почти беззвучно приказал он. — Прошу всех присутствующих вернуться на свои места. Вас, поручик Мышлаевский это тоже касается.

Все как один вывернули шеи и уставились на поручика, который стоял против Ивана и целился ему в грудь из револьвера. По устам членов клуба легкой волною пронёсся озадаченный вздох.

— Опустите оружие, — приказал Командор, а мгновенно сдувшийся Председатель устало добавил:

— Право же, Виктор… Вы же не собираетесь устроить здесь, в старом центре города дешевую оперетку со стрельбой.

— Очень даже собираюсь, — плотоядно улыбнулся поручик. — А знаете что, господа? Когда я покончу с этим маленьким недоразумением, то устрою охоту на крыс. Вы же видели, наверно, в кино, как стреляют из револьвера в этих умных и чрезвычайно неприятных животных? Будет зрелищно. Это я вам гарантирую.

После чего он несколько раз спустил курок. Он разрядил револьвер в грудь Вани, но по какой-то непонятной причине ни одна пуля не достигла цели: словно натыкаясь на невидимую преграду, пули рикошетом разлетались в разные стороны, произведя в комнате немалые разрушения и переполох. Затем поручик устало махнул рукой, уселся на своё место, перезарядил, развернулся и, не целясь выстрелил в Председателя. Председатель взорвался, как сноп начинённых гелием воздушных шаров, оставив после себя облако густого непроницаемо-белого пара. Когда дым рассеялся, все увидели господина Ч, чинно восседающим в своём кресле, целого и невредимого, правда уменьшившегося для привычных глазу человеческих размеров.

— Кончайте уже этот балаган, поручик, — негромко пригрозил Командор, — иначе последствия могут быть для вас критическими.

Поручик тряхнул головой и напоследок, совершенно уже безразлично пальнул в Фердыщенку.

— В меня-то за что, — успел крикнуть тот, хватаясь за печень. — Мы же на одной стороне!

После чего грузно рухнул на ковёр.

— Наповал, господа! — констатировал подскочивший стремительно вечный студент, оказавшийся, очевидно, медиком. — Мёртв, не живее Китаева.

— Вопрос, таким образом, решился сам собой, — объявил Командор. — Господа, я тоже меняю своё решение. Поздравляю вас, Иван Николаевич, вы становитесь полноправным членом клуба игроков в русскую рулетку.

— Видно от судьбы не уйти, — сквозь зубы процедил поручик. — Что ж, я тоже голосую за.

— Господа, опомнитесь! — взывал Андрей Ильич, но его уже никто не слушал. Все наперебой принялись поздравлять Ваню, каждый пытался первым пожать ему руку…

18 туда и назад (возвращение) часть вторая

Витрина «…Мудищева» отсутствовала. Вместо неё вокруг неожиданно стеклянных дверей прилепились штук двадцать вывесок и табличек, с названиями магазинов и центров общественного взаимодействия. На общем невзрачном фоне особо выделялись две:

«Запах снеди» — магазин здоровой фермерской пищи, и растяжка магазина одежды «Беременным от производителя». С рождаемостью дело здесь обстояло скверно, судя по витрине, в которую выставили один единственный манекен: бывшего робота Вертера. Либо прототип сломался, либо в новом мире, куда прихотью судьбы занесло теперь наших героев вообще не работал пресловутый эффект Чернова.

Впрочем, здесь, как и во всех остальных мирах, в которых они успели побывать всего за несколько часов своего утомительного и опасного приключения, свирепствовали ковидные ограничения. Магазин мужской одежды был давно и безнадёжно закрыт, а приютившийся в стеклянной будке за дверями охранник был с головы до ног упакован в противочумной костюм. Устрашающей формы маска скрыла более половины лица, но Ваня-андроид успел по глазам определить, что мы имеем дело с нашим собратом по разуму, таким же прототипом. Следовательно, бедному Вертеру снова не повезло, а законы физики и человеческого восприятия продолжали пока оставаться незыблемыми.

— Это последняя версия Москвы, в которую мы можем попасть, используя возможности лабиринта, — сообщил Проскурин, который когда-то и где-то был полковником. Окончательно реабилитированный и вновь заслуживший доверие своих новых партнёров, получившивший от них в качестве награды свои прежние вес и рост, он стоял на тротуаре между Ваней-прототипом и Иваном, который всё еще оставался человеком.

— Ты уже говорил нам об этом, — ответил прежний Иван.

— Неоднократно, — подтвердил Ваня-прототип.

— Не могу понять, — с нескрываемой досадой продолжал Проскурин, — или это вы настолько тупы, или это защитная биологическая реакция. По идее хотя бы машина не должна поддаваться естественным человеческим эмоциям. Даже если ключ опять не подойдёт к двери, нам придётся остаться здесь навсегда. Во всяком случае, достаточно надолго, чтобы этот срок оказался сопоставим с вечностью.

— Милосерднейшая сингулярность устроена так, что ни один временной отрезок не сопоставим с целым. Так что несколько тысяч лет на временной ленте Мёбиуса пролетают как один день, а один день — как целая жизнь, — ответил какой-то из Иванов.

— Всё равно, — упорствовал Проскурин, — я не готов идти на такие жертвы. Поймите, здесь, как и везде мы никто, и звать нас никак. И вы напрасно хорохоритесь: очень важно сознавать с какого масштаба проблемой имеешь дело. Это значительно облегчает поиск решения.

— У тебя есть идеи по поводу того, в каком направлении его следует искать? — спросил тот Иван, который всё ещё человек.

— У меня нет, — покачал головой Проскурин, — у меня вообще не осталось ничего, даже погон…

— Голова на плечах всё же осталась, — заметил один из Иванов.

— В таком положении это вообще не ресурс. Это хуже, чем ничего.

— Пока ты оставался циничным ублюдком, от тебя было больше толку, — заметил один.

— Точно, — подтвердил другой, помолчал и добавил:

— Получается, нам ничего не остаётся, кроме как войти в эту дверь, подняться на второй этаж и попытаться открыть офис Ефима. Кажется, здесь на его месте располагается турбюро.

— А если просто вышибить дверь, если ключ не подходит? — предложил первый и посмотрел на Проскурина. Тот стоял, низко опустив голову и заложив руки в карманы.

— Можно, конечно, попробовать, — сказал он, когда оба уже решили, что ответа не дождутся, — только тут ведь какое дело… Нет никакой гарантии, что комната вообще существует. Возможно, её стены снесли во время очередной реконструкции. Может быть и наоборот: никакого кабинета, согласно плану, изначально не было и он появился только потому, что Верховному Смотрителю был необходим свой угол.

— Короче, нужно было ломать дверь в первом варианте. Когда она там всё еще была, — сказал всё еще человек.

— Я устал повторять, — сказал Проскурин тусклым утомлённым голосом, — что: любое необратимое действие ведёт к необратимым последствиям. Причем далеко не тем, ради которых мы пустились во все тяжкие.

— Пан или пропал, — возразил всё еще Иван упрямо, — в результате мы оказались там, где оказались. Не лучше ли было подсократить этот бессмысленный и утомительный маршрут?!

Обессилевший Проскурин молчал.

— Друзья мои, — заговорил тогда прототип, используя характерные интонации Алексея Китаева, — не лучше ли нам войти и убедиться во всём лично.

— Прекрасно, — процедил сквозь зубы первый Иван. — Тебе и дорога, банка консервная. Что до меня, то я с удовольствием останусь здесь: не вижу никакой принципиальной разницы между мирами.

— У меня такое ощущение, будто я разговариваю со стеной. Либо, мы имеем дело с известным, хотя и весьма редким эффектом: когда человек, пересекая границу между мирами, утрачивает весь опыт, приобретённый в предыдущем. Повторяю: множественность миров отнюдь не означает некоторое количество параллельных вселенных. Оно лишь открывает нестабильность причинно-следственных связей, которые в нормальной картине мира кажутся нам постоянными и бесспорными. На самом деле существует всего лишь один реальный мир. От силы два, или может три. Только временные и пространственные связи в нём не настолько прочны, как хотелось бы нам. Предположим, двадцать лет назад вы выиграли в лотерею кругленькую сумму, и это в корне перевернуло вашу жизнь. Допустим, вы решили написать роман. Настоящий. И по каким-то, уже совершенно фантастическим причинам вам это удалось. Предположим, что Китаев из лимба водил вашей рукой: несчастный Китаев, которого убивают во всех возможных временах. В вашем недобром мире его сбила машина, потому что кому-то из моих коллег померещилось, что этот человек может принести слишком много ненужной мороки. Не буду углубляться в фантазии, потому что мысль материальна, а то перепутье мироздания, на котором мы находимся здесь и сейчас крайне нестабильно. Короче, ваш роман определяет вашу дальнейшую судьбу. И вот, через двадцать с небольшим лет, вселенная меняется. Меняется и наша память. И мы оказываемся в совершенно иной ситуации, где Алексей Кириллович жил и здравствовал до недавнего времени, а Ваня Вакулин никогда не занимался литературой.

— Что значит память меняется? — спросил второй.

— Тебе это сложно будет понять, поскольку у прототипов в облаке (или где еще там еще) хранятся все варианты воспоминаний. Из которых они выбирают нужный, руководствуясь общим контекстом происходящего. Это хорошо показано в сериале «Мир Дикого Запада», том, что современный. Погляди на досуге, если здесь его тоже сняли.

— Не может же несколько миллиардов человек синхронно забыть то, что было с ними позавчера!? — воскликнул первый.

— Может, — сказал Проскурин, — для объяснения этого даже не нужна более сложная модель вселенной, чем та, которой пользуются профаны. Просто память так устроена, что запоминаем мы не факты, а впечатления. Жизнь намного больше похожа на коллективное сновидение, чем представляется на первый взгляд. В общем, твоя лучшая версия права: нам пора прекратить ликбез. Тебе отправляться на последнюю миссию, человечек!

Рот настоящего Ивана упрямо скривился.

— Почему я?! Мне еще есть зачем жить, даже если никакой комнаты не найду. В то время как тебе, или ему…

— Поверь мне, я всё еще могу сделать твою жизнь настолько невыносимой, что ты сам захочешь посмотреть на наше общее прошлое несколько иначе. У меня, конечно, нет тайных рычагов, позволяющих вертеть миром, и тем не менее… Ты не почувствуешь разницы. Ты вообще ничего не поймёшь, потому что в твоей глупой одинокой голове станут гнездиться совершенно отличные от настоящего воспоминания.

— Ерунда, — упорствовал первый, — если вот он продолжает своё счастливое существование со всей этой околесицей в голове, то чем я хуже?! Зато останусь цел. Так что чеши-ка ты, брат Николай сам в свою тайную комнату!

— Смерть не самое страшное, что должно случиться с человеком.

— Ага, мы и это проходили. В любой тотальной войне, (а наша жизнь вполне может быть представлена как тотальная война) есть выгодополучатель и есть жертвы. Нам втюхивают, что умереть за идею, за родину не страшно. Даже почётно, если твоя родина одержит победу. Только ты сам говоришь, Колян: побеждают, как правило, не наши идеи. Если идеи при таком раскладе могут победить.

Проскурин вопросительно посмотрел на второго.

— Что, против китаевского интеллехта не попрёшь? — криво ухмыльнулся тот.

— Да вы сговорились!

— Николай Николаевич! — хором воскликнули оба Ивана. — Мы — единое целое.

Манекен в витрине, на секунду превратился в несчастного Вертера, состроил Проскурину пугающе-скалящуюся гримасу, ехидно подмигнул и тотчас снова омертвел.

— Мы и с остальными так можем, — сказал первый Ваня. — Так что без нас двоих, Колян, это тебе придется всю жизнь оглядываться, опасаясь собственных воспоминаний.

— Которые, по сути, и не воспоминания вовсе. Когда бывшее невозможно отличить от несбывшегося, это уже не жизнь. Но и не вечность, пока еще. Кстати, давно хотел тебя спросить: как у нас обстоит дело с будущим?

— С будущим? — рассеяно переспросил Проскурин, которого привлёк новый объект, возникший в поле зрения. Это была точка, неуклонно приближающаяся от линии горизонта к зениту. Она росла, превращаясь в крошечный голубой вертолётик. Одновременно всё явственнее слышался гул двигателя и вращающихся лопастей.

— Будущего, — продолжал прототип, не обращая никакого внимания на рокот, насколько я понимаю, также не существует? Поэтому-то гегельянцы или футурологи не в состоянии предсказать даже сегодняшний день, не говоря уже о каких-то знаковых событиях.

Вертолёт описал над их головами полукруг и медленно приземлился на проезжую часть Садового кольца. В кабине за стеклом можно было различить две фигуры: пилот прототип-прототип и долговязый пассажир с отполированной до блеска совершенно лысой головой. Пассажир открыл дверцу, спрыгнул на землю и подошел к честной компании. Взгляды обоих Иванов были теперь неотрывно прикованы к нему.

— Здравствуйте, полковник, — сказал человек из вертолёта. — Благодарю за самоотверженную службу. Вы честно потрудились для меня сегодня и во все прошедшие времена.

— Добрый день, волшебник, — ответил Проскурин не оборачиваясь. — Ни в одном из этих периодов у меня не было и мысли перейти на службу к вам. Потому что такие как вы…

— …такие как я привносят необходимые для жизни хаос и смуту во все ваши начинания, — подхватил странный человек, дружески хлопнув полковника по плечу. Не огорчайтесь, я не забываю тех, кто оказал мне услугу, пускай и невольно.

— Вы же понимаете, что всё это ненастоящее?! — обернулся полковник, — ни текст, ни дьявольский лабиринт, ни какие бы там ни было инженерные ухищрения несчастных Карлов, не способны претворить вымысел в реальность!!

— Ого, как вы заговорили, — рассмеялся ему в лицо прилетевший на вертолёте, потом обернулся к Иванам, повелительно протягивая руку. — Ребята, мне нужен ключ.

Иван-прототип покорно протянул ему некий продолговатый предмет замысловатой формы.

— С вашего позволения, — сказал тот человек, — я войду первый. Кому не ссыкотно, может следовать за мной.

И уверенно направился в сторону стеклянной двери. Иваны синхронно подняли правую ногу, намереваясь шагнуть за ним. Проскурин медлил.

Беспрепятственно пройдя мимо прототипа-охранника, человек обернулся, помахал рукой, после чего исчез в глубине вестибюля.

Иваны устремились вперёд. Проскурин обернулся, посмотрел на вертолёт.

— Надо идти, — без всякого энтузиазма процедил он сквозь зубы. И бодрым шагом вошел в подъезд.

Вертолёт оторвался от земли и улетел.

19 глава последняя: уже не начало, но еще не конец

Дверь в кабинет Ефима оставалась на месте. Выглядела она, правда крайне непрезентабельно, вся обклеенная остатками каких-то обоев и старых постеров, которые постоянно срывали, чтобы наклеить сверху новые. Похоже было, что она никуда не вела. Во всяком случае арендаторы помещения никогда не отпирали её и не догадывались о существовании тайной комнаты.

Человек, играющий здесь роль волшебника из детской песенки о бегущих по лужам пешеходах, не медлил. Сорвав с двери несколько листовок и, тем самым, освободив от культурных слоёв путь к замочной скважине, он медленно вставил ключ на нужную глубину. Затем, дождавшись, когда замок щелкнет, дёрнул на себя ручку и распахнул дверь. В кабинете было темно и пахло картофельным погребом: понадобилось больше минуты, чтобы найти на стене выключатель. Неоновый свет ударил в глаза и Феликс (не будем и дальше водить читателя за нос, вокруг да около: да, это был именно он) зажмурился. Зажмурились и следующие за ним по пятам полковник и первый Ваня (у Вани прототипа окуляры были оснащены линзами ночного видения, вдобавок барахливший навигатор неожиданно заработал, поэтому он прекрасно ориентировался в любой среде. Пока остальные привыкали к мерцанию неровного света, второй Иван успел осмотреться и составить предварительное заключение. Обстановка в кабинете Харитона-Ковалёва мало изменилась. Разве что, к обычному реквизиту кабинета добавились мешки с картошкой, сгруженные у стены: именно от них исходил с детства знакомый любому рождённому в СССР характерный запах. Мешки скрывали бронированный шкаф, которого, судя по всему, здесь раньше тоже не было. Второй не мог быть в этом уверен достоверно, поскольку в загруженных квазифантомных вариантах воспоминаний бесчисленное количество раз видел перед собой эту комнату, которую всегда наполняли самые всевозможные объекты: вещественные и нематериальные, живые и только притворяющиеся живыми. Сейчас здесь было пусто: по меньшей мере месяц никто не думал переступать этот порог, что выглядело крайне странно, учитывая, что они покинули кабинет несколько часов назад. Правда на столе стояла пожелтевшая старая фотография хозяина, но… Внимательно приглядевшись, можно было разглядеть, что она оторочена траурной ленточкой по углу.

— Удивительно грустно, — фальшивым бодрым голосом прокомментировал полковник, чьи глаза очевидно начинали понемногу привыкать к здешнему свету. — Ефим всё-таки не пережил очередную смену эонов. Сколько раз ему удавалось проворачивать эту адскую махину, меняя конструкцию лабиринта и оставляя меня в дураках. Часто, когда я был уже в пару шагах от цели. Ну что же, спи спокойно, дорогой друг, товарищ и брат. Мне действительно будет тебя не хватать.

Осмотревшийся Феликс не стал тратить времени по пустякам, а сразу бросился к сейфу.

— Ключ у кого есть? — спросил он, оборачиваясь.

— Если позволите, — сказал Проскурин, — мне нужна булавка.

Но первый Ваня рванул на груди рубаху и снял с шеи маленький позолоченный ключик на цепочке.

— Мне Китаев дал, — пояснил он, глядя на изумлённые лица компаньонов, — перед последней ночью, в клинике. Сказал: маловероятно, но всё же может пригодиться.

— Подобные вещи следует сообщать заблаговременно, — сказал Проскурин.

— Кому?! — переспросил Ваня, — мой дубль и так в курсе, а тебе я по-прежнему не доверяю.

Ключ подошел. С кодовым замком вышла некоторая заминка: полковник на голубом глазу уверял, что в те времена, когда был изготовлен сейф таких хитроумных приспособлений не существовало в помине. Он требовал стетоскоп, пока второй Иван не отодвинул его от несгораемого шкафа плечом, не наложил на замок ладонь, и… Опп, лёгкий щелчок и еще одна волшебная дверца открылась. Правда внутри Феликса ждало одно сплошное разочарование: зарытые в груде пожелтевших перфокарт старый башмак и шкатулка с сюрпризом. Возможно это были артефакты из лучших таинственных жизней, но никакого практического руководства в себе не содержащие.

Или это ключ к следующему уровню квеста. Пока Радловский отрешенно рассматривал шкатулку, полковник самочинно учинил обыск в кабинете.

— Ба! — воскликнул он, ткнув в сторону стола. — Здесь вам послание, предводитель.

— Удивительно, что вы не сунули в него свой нос, — ответил Феликс, ставя шкатулку на край стола, чтобы взять исписанный лист из-под пресс-папьё.

— Никогда не читаю чужие письма, — хитро оскалился Проскурин, — без ордера, во всяком случае, или без крайней нужды. И потом… Я и так догадываюсь что там внутри.

На бумажном прямоугольнике формата А4 довольно ровным почерком было выведено:

Дорогой коллега! Вам, наверное, кажется, что я теперь праздную победу, придумывая наиболее изощрённый способ чтобы наказать вас, заставить подчиниться, безоговорочно сломать Вашу волю. Вам, надеюсь, не приходит в голову мысль, что я могу уничтожить вашу интригу только потому, что опасаюсь конкуренции? Я не обычная акула дикого капитализма, как вероятно Вы уже успели заметить. Таких людей как мы с Вами (если по старой привычке всё еще называть нас людьми) единицы на миллиарды: мы не разбазариваем ценные ресурсы и не оставляем после себя выжженную землю. Да, жертвы вроде убитого вами Китаева случаются, но мы стараемся даже их избежать.

Я недооценил Вас, друг мой, когда решил дать Вам шанс сыграть собственную игру. Думал, Вы обычное сказочное трепло, графоман мечтающий разъедать сердца своим токсичным словом, но Вы показали себя вполне годным игроком и действительно штучным товаром. Найдите меня: нам будет о чём поговорить. Или, знаете что? Лучше не тратьте времени на долгие поиски, а порадуйте нас еще одной побасенкой.

Я сам вас найду.

Ваш З. Ё.

PS Писатель из Вас, я так скажу, скверный: даже не посредственный, а так себе. Если бы кто-то придавал серьёзное значение креслу автора бестселлеров, Вы вылетели бы из него после первой же публикации. Ваше счастье состоит в том, что члены Ареопага не любят литературу и даже побаиваются её. Поэтому у несчастного Китаева не было ни малейших шансов стать вашим преемником: он пишет для этого слишком хорошо. Вернее писал… Но Вы ведь и без меня всё прекрасно понимаете, не так ли?

Остальное при личной встрече, боюсь чужих ушей и глаз. Как человек всецело посвятивший себя любимому делу, я никому не доверяю и от каждого жду подвоха. Даже от полковника П. Он слишком долго со мной и многому от меня научился.

Дочитав до конца, Феликс смял бумажный лист и швырнул в корзину. Потом огляделся, стремительным движением выхватил назад бумажный комок.

— Здесь есть где-нибудь шрёдер?! — задал он вопрос в пустоту.

— В турагенстве, — ответил первый Ваня, — но там нет электричества.

— Надеюсь, вы вот так не поверили ему, — сказал Проскурин, — он просто заигрался. Продолжает свою партию даже после того, как она выиграна.

— Даже если так, что мне остаётся делать, кроме как поддаваться и искать удобного случая реванша?

— Бегите, — порекомендовал полковник отрывисто, — я знаю, что он предупредил вас не доверять мне. Я вообще знаю каждое слово в его письме. Знаете почему? Потому что я помогал его писать. Мы всё предусмотрели с самого начала, мы вели вас шаг за шагом…

— Если так, — бросил в ответ Феликс, — то мне не стоит прислушиваться к вашему совету? Да я и не могу: слишком много заложников оказывается в его власти…!

— Вы никого не спасёте, только напрасно погубите себя.

— Мы все давно погубили и себя, и друг друга… Так что лучший способ завершить эту партию, это попытаться сохранить всё что осталось. Ваш босс прав: я не разбрасываюсь ресурсами и не оставляю после себя выжженной земли.

— Это всего лишь слова… — разочарованно огрызнулся Проскурин, — мне надоело…

— Феликс, — спросил другой Иван, — когда мы осуществили диверсию в биоблоке, почему вы не подняли восстание? Почему не поднялись и не повели исходников за собой?!

— Вы ошибаетесь, — ответил Радловский, — вы все ошибаетесь думая, что я хочу уничтожить проект. Если бы это было так, я давно бы уже победил.

— Мы с Зораном изначально были в курсе ваших высоких намерений. Только всё это фигня, — сказал Проскурин.

— В любом случае моего оригинала нет в биоблоке, — сказал Феликс. — И вам это прекрасно известно.

— Если бы вместо того, чтобы устраивать революцию, вы положили все усилия на то, чтобы его найти…

— Ага… И привести вас к нему. Чтобы меня, как остальных несчастных поставили на автопилот и превратили в пешку в чужой игре.

— Вы и так пешка. Тратите своё и моё время понапрасну.

— Доброй ночи, полковник, — кивнул Феликс и двинулся к выходу. — Сегодня уже ничего не случится, ни плохого, ни хорошего. Скоро рассвет и вашей Шахерезаде нужно закруглять историю. Надеюсь на завтра.

Он вышел, не обернувшись.

— Письмо просто порвите! — крикнул в спину Проскурин. — Ни к чему городить излишнюю секретность.

Когда удаляющиеся шаги стихли, он обернулся к Иванам, хитро прищурился, собираясь что-то сказать…

— Хватит, хватит!! — замахал руками другой. — Знаем мы этот взгляд.

— Ты прав, Пиноккио, — сообщил полковник, — Я снова на коне. Но не ссы: мы своих не бросаем. Мы еще повоюем с вами, ребятушки.

— Без меня, — отрезал прототип. — Я ухожу. Желаю всем удачи: не поминая лихом.

— Не поминайте, — поправил его Проскурин. — И куда же ты собрался? К своей ведьме? Да она же…

— Счастливо оставаться, — бросил другой и пулей выскочил из кабинета. Снаружи он догнал Феликса, который уже садился в вертолёт.

— До города подбросите? — спросил он.

Феликс ответил что-то (из окна, к которому переместились из кабинета наши герои, было не разобрать по губам).

— Необходимо остановить его немедленно, — сказал первому полковник, — иначе он наломает дров.

— Бесполезно, — зевнул в ответ Ваня. — Вы же хорошо знали Китаева. И неплохо знаете меня.

— Он может опять сломать нам всю игру!

— Вы еще не поняли? — Иван посмотрел на Проскурина с неожиданным удивлением, — эта игра устроена так, что в неё невозможно выиграть. Или проиграть. Это качели, приводящие нас то в ужас, то в эйфорию.

— Не знаю, — ответил полковник. — Китаев вот проиграл.

— Или выиграл.

— Или выиграл. Смотря как расценивать выход из игры.

— Он не просто вышел. Он оставил после себя наследие, с которым нам трудно будет совладать.

Вертолёт оторвался от земли и улетел. Стало тихо.

20

Термометр снаружи показывал двадцать два градуса тепла. За окном было солнечно, но крупными хлопьями валил снег. Снега было так много, что он успевал ложиться тонким слоем на крыши домов, на траву, на машины, на гравиевые дорожки и покрытые каким-то ультрасовременным покрытием детские площадки. Снег моментально стаивал, но продолжал падать, а солнце слепило так, что казалось самое время опустить жалюзи. Но женщина продолжала неподвижно стоять у окна, не оборачиваясь.

Это продолжалось уже более двух минут: целую вечность. Он стоял в просительной позе в дверях и знал, что она его видит: повсюду торчали объективы камер, связанных напрямую с её центром управления. Но она продолжала стоять и смотреть на снег: ей казалось, что эта поза лучше, чем любые слова передаёт нужную атмосферу. А если так подумать, то можно предположить, что и снегопад устроила она: да и совсем необязательно устраивать настоящий снегопад, чтобы добиться искомого эффекта. Вполне вероятно, никакого окна не было, а был имитирующий внешний мир жидкокристаллический экран на стене.

Он всё понял, и повернулся, чтобы уходить. Она не пыталась остановить его. Он пытался сохранить лицо. У Китаева это получилось бы легко: он ведь знал как надо. Но знать и мочь — это разные компетенции.

— Глупо получается, — не выдержал он, останавливаясь в дверях. — Я ведь добыл то, о чём ты меня просила, дроля моя…

У него хватило самообладания не обернуться. Да это было и ни к чему: он тоже мог теперь видеть комнату с разных ракурсов.

— В этом отпала необходимость, — услышал он её низкий с хрипотцой голос, — я просто хотела убедиться. Можешь бросить это в огонь.

Ей незачем было говорить: они имели возможность общаться напрямую. И, тем не менее, она прибегла к старомодному и милому средству коммуникации. Это вселило в него тщетную надежду и заставило предпринять еще одну попытку.

— Любимушка моя! — воскликнул он, делая разворот и бросаясь к ней, — Настенька, Танечка, Оксаночка… Бросим к чёрту эту бисову сингулярность, и рванём на край света. Слышал я, что Илон Маск всерьёз рассматривает проект освоения ближнего космоса. Напишем ему годную программу и сдриснем, для начала хотя бы на Луну. У нас ведь есть все необходимые данные, чтобы стать первыми космопоселенцами. Людям такое сложнее доверить. Слаб человек, кишка у него тонка!

— Ты без меня знаешь, что это невозможно, — продолжала смотреть мимо она, — во мне вшита программа верности и чести, будь она неладна. Навек отдана другому. Проклятые классики.

— Век маленький срок, — не сдавался он, — мы не люди, нам некуда торопиться.

— Разве ты не понял? Ты же умный, у тебя Китаев прошит внутри. Через сто лет люди мало чем будут отличаться от нас… Собственно, они всегда превосходили нас в предсказуемости и тупости. Со времён царя Гороха.

— Значит, ничего невозможно с этим поделать?

— Отчего же. Я попыталась. Ты попытался. Ничего, правда, из этого не вышло. А подарок мой сожги. Прямо сейчас брось в огонь, в углу.

Там, куда она незримо указывала, Иван заметил очаг с закипающим на огне котелком. Он мог поклясться, что полминуты назад никакого очага не было.

— Если окажется, что это еще одна проверка, я не выдержу и разрыдаюсь, — предупредил он.

— Это было бы слишком предсказуемо, — возразила женщина. — Я верю, что наши нейролингвисты способны создавать более замысловатые сценарии.

— Я ведь, милая, всё еще живой человек. Даже два живых человека. Во мне не всё человеческое выхолощено и от того, и от другого.

— Постыдился бы. Алексей, пусть и был человеком, никогда бы не опустился до такой пошлости. Ну да ладно: я прощаю. Память не простит. Я загадала вот что: если он ворвётся сюда и голыми руками вырвет из огня артефакт, то будь что будет. Если же нет: гори оно всё зелёным огнём, а я — твоя вовеки.

— Так себе план, — признался он, — явно схалтурили нейролингвисты с сеттингом. К тому же стрёмно так вот избавляться от единственного материального залога нашей вечной любви. Ну да ты права: будь оно что будет.

Он достал из кармана футляр, в каких обычно дарят ювелирные украшения и с размаху швырнул в камин. Футляр ударился о стекло экрана, отскочил и упал. Он раскрылся налету и содержимое в виде множества мельчайших шестерёнок и микросхем рассыпалось по ковру.

— Не судьба! — дрогнула её роскошная спина.

— То есть как это?! — растерялся он, — я же выдержал испытание, я сделал всё, что было можно с моей стороны.

— Почти всё, — подтвердила она. — Наших самых искренних усилий порой бывает недостаточно.

— Так нечестно!

— Алексей сразу бы всё понял и удалился. Он так и сделал. Много лет назад.

— Хватит постоянно сравнивать меня со своим бывшим любовником!!

— Да ты с ним никакого сравнения не выдерживаешь.

— Неправда. Я настоящий. Ты настоящая. А он… Он фантом: в парижском клубе мне всё наглядно объяснили: люди не более чем тени литературных персонажей. Кому в жизни повезёт, тому достаётся роль хотя бы второго плана, а остальные так, массовка. Ты вон сколько ролевых моделей себе заграбастала, а всё мало. А Алексей, несмотря на всю собственную незаурядность жил и умер Алексеем!!

— Милостивый государь, — обернулась она, — извольте немедленно выйти вон. Иначе мне придётся приказать вас вышвырнуть.

— А прикажите, звезда моя пленительная, прикажите. А я посмотрю, кто кинется выполнять ваши приказы. Вы не в том нынче положении, чтобы приказывать.

Женщина оставила последний выпад без ответа.

— Так что я еще могу для нас сделать? — спросил он, пройдясь в зад вперёд по комнате и останавливаясь возле кресла, в котором вознамерился удобно расположиться.

— Мне ничего не нужно от вас.

— Умоляю, хватит игр в великую литературу. Перейдём к делу.

— Дело весьма щекотливого свойства. Вряд ли вы согласитесь.

— К чему гадать?

— Ладно. Как я уже говорила, нам мешают два человека. От них необходимо избавиться.

— Предлагаете убить вашего мужа.

— Меня не интересует, каким именно способом вы собираетесь решать проблемы.

— Цинично. Но по делу. А кто второй?

Женщина обернулась и впервые посмотрела Ивану в глаза.

— Ого, — сказал он, — с козырей заходишь. Видно фигура посложнее первой.

— Ты не сдюжишь, — сказала женщина, — у тебя яйца не те…

— Не надо только говорить, что Алексей…

— Вот именно. Сначала он испугался, но потом сделал всё как надо. Думаешь, почему у нас с тобой появился второй шанс?

В глазах Ванюши заискрилась нехорошая догадка.

— Хочешь сказать: я должен избавиться от самого себя?!

— Не от себя. Всего лишь от биологического материала. Иван Николаевич Вакулин должен исчезнуть. Тогда остаёмся мы одни. Мы будем вершить этим миром!

…