Города и горожане

Новозеландский гость

День у Джека выдался что надо, и теперь оставалось только придать ему достойное завершение. Например, угоститься на добрую половину сегодняшнего заработка в каком-нибудь занятном местечке. Собственно, угощаться он уже начал, но это хоть и делало настроение совсем уж лёгким и радужным, а всё ж не было достаточным развлечением. Хорошо поработал — хорошо отдыхай, таким было Джеково кредо, и он, переходя на зелёный, прикидывал затеи на грядущий вечер.

— Извините, не могли бы вы... — раздался вежливый голос над ухом, едва Джек пересёк дорогу.

Очередной распроcтранитель листовок? Джек хотел было отмахнуться, но странный акцент возбудил в нём любопытство. К нему обращался парень, одетый прилично, но несколько нелепо. Иностранец? Э, я сегодня никуда не спешу и вообще добрый. Наверняка попросит подсказать дорогу к памятнику...

— ...рассказать о жизни в вашем городе?

— Ну-у, парень, — оторопел Джек. — Я тебе, знаешь ли, не экскурсовод. Сэкономить, что ли, на гиде захотелось?

— У меня нет денег, — понурился незнакомец. Его лицо было настолько по-детски расстроенным, что Джек невольно рассмеялся и хлопнул парня по плечу — тот слегка покачнулся от неожиданного удара:

— Ладно, ладно! Сейчас я тебе покажу, — он слегка икнул, пить на голодный желудок всё-таки не было полезной привычкой, — что за жизнь в нашем городе. А то ещё будешь рассказывать дома, что в старой доброй Англии не умеют принимать гостей, — тут он широко повёл рукой вдоль неоновых вывесок, которые ещё были не слишком заметны в ясном свете повечернего солнца, — тебя как звать-то?

— Кенк, — и незакомец просиял приятной улыбкой. Нетрезвому Джеку эта улыбка показалась на редкость очаровательной.

— Чегойта за имя такое... Вроде, по нашему звучит, а в то же время нет. А-а! — догадался он. — Ты этот... новозеландец! Я прав?

И, не дожидаясь ответа, Джек потащил нового знакомого в один весьма увлекательный район. Что проку веселиться одному, когда можно веселиться в компании! Да, день и вправду выдался, что надо!

По дороге Джек разговорился — вернее, этот Кенк его разговорил. Ну, что можно ответить на вопрос «как у вас тут живут»? Обыкновенно живут, как везде. Может, и есть чего интересного, да только так сходу и не скажешь. Погода неплохая, происшествий нет. Но разве это ответ для любознательного туриста? Через некоторое время раздумий под настойчивые просьбы спутника Джек понял, что даже он, даром что не экскурсовод, тоже способен кое-чего показать. Вон памятник, а вон дом с лепниной... "Зачем памятник, зачем лепнина?" — спрашивает Кенк. — "Что люди думают об этом? Как используют?". Джек удивляется таким наивным вопросам, но через секунду понимает, что ответить толком ничего не может.

И он начинает думать. Ну-у, под памятником горожане собираются для встреч, на постаменте сидят стайками подростки, катаются вокруг него на скейтах. Люди любят это место, для многих оно — привычный фон для приятных моментов, милых воспоминаний, ежедневного времяпрепровождения и отдыха. Памятник им нужен — просто так, низачем. Лепнина — а поди разбери её тоже, зачем она, только без неё этот дом и эту улицу уже трудно себе представить. Была бы она меньше — было бы пусто, была бы больше — слишком вычурно, а так как будто бы в самый раз. Ответы — такие же наивные, как и вопросы — как ни странно, полностью удовлетворяют Кенка. Джек смотрит на лепнину. Она шершавая, давно не крашена, но ещё не осыпается. Она другого оттенка, нежели стена, а в вечернем солнце всё это ещё вдобавок окрашено в тёплые тона. Хорошо! Интересно, думает Джек, я пьян совсем, что стал восхищаться всякой дребедени? И они идут дальше, а солнце садится, улицы темнеют, ярче разгораются неоновые огни.

— Ну что ж, дружище Кенк, вот здесь и начинается вечерняя жизнь города!

Дружище Кенк принялся рассеянно оглядывать стрип-бар. Джек заметил, что его взгляд не задерживается на танцующей красавице и удивился:

— Э-э! Ты, что ли, из этих? Смотри, какая цыпа, так бы я её и скушал...

Кенк только рассмеялся:

— Я знаю, о ком ты говоришь. Нет, я не из этих. И, пожалуйста, не стоит употреблять фразы, которых не имеешь в виду. Ты бы не стал поедать девушку, правда?

— Ну, ты... Какой строгий. — Джек не стал обижаться на замечание, его внимание привлекала танцовщица. — Небось, впервые такое видишь, пу-ри-тан-ская ты мордаха!

— Да нет, не впервые, — ответил Кенк, всё продолжая улыбаться, — Впервые видел на школьной экскурсии. У нас это входит в учебную программу.

Джек только присвистнул. Ну и Зеландия! Вот это прогрессивное общество!

— Ну, и что тебя в цыпах больше интересует, продвинутый? Гляди, во, во... — танцовщица как раз особенно аппетитно тряхнула бёдрами.

— Душа.

Джек слегка поперхнулся текилой.

— Да ладно тебе, какая там душа. Это ж курицы...

— Не скажи, — Кенк вдруг посерьёзнел, — ты подумай только, она мыслит и чувствует, как и ты сам, она — человек. Не только ты смотришь на неё, но и она, вертясь у шеста, смотрит на тебя, на нас всех, и переживает каждый миг. Если бы она не танцевала здесь, чем бы она занималась? Вот, что меня интересует. О чём она могла бы рассказать? Что её трогает и греет, а что отвращает и почему?

— Я тебе скажу сейчас, что её трогает, — Джек налил ещё себе и собеседнику. — Сумочка в блестяшках, например, оч-чень её трогает, особенно если лежит на сидении дорогого автомобиля. Было бы у неё чего внутри, разве пошла бы она сюда работать?!

— А почему, действительно, она пошла сюда работать? — серьёзности Кенка как ни бывало, он любопытно блестит глазами, как и тогда, на улицах города. — Ты знаешь, что побуждает девушек к этому?

— Ну-у ты и вопросы задаёшь, — задумался Джек. — Наверное, сладкой жизни хотят, а трудиться не умеют или не желают, — тут его слегка уколола совесть, поскольку и ему доводилось иметь лёгкие деньги, и он предпочитал их всем прочим заработкам.

— Почему не желают? — Кенк механически вылил текилу в рот и опустил бокал на стол.

— Да кто их знает, Кенк! Наверное, воспитали так, или ещё чего. Ты, по-моему, слишком трезвый.

— А если бы не так воспитали? Я имею в виду, если бы не было тех условий, которые к этому привели. Каким бы человеком она была и на что была бы способна? Вот что интересно-то, Джек!

— Ну, это ты слишком глубоко копаешь. Перед тобой просто цыпа, парень, смотри и наслаждайся!

— Да какое там наслаждение, — Кенк снова рассмеялся. -

— Т...ты и правда из э...этих, — убеждённо кивнул Джек. Он потихоньку становился неспособен на серьёзные дискуссии.

— Да нет, не в том дело. Когда видишь такое на каждом углу с самого малолетства, оно уже ничего, кроме скуки, не вызывает.

— Эт-то невозможно, — Джек замотал головой. — Как п-приятное может ст-тать скучным? Да ещё и чтоб б-бабы наскучи-ли?

— Возможно, поверь мне. Всё может надоесть, или, как это говорят — навязнуть на зубах? Это... Кенк на момент задумался. — Как с алкоголем. Знаешь, как некоторые люди регулярно пьют алкоголь и пьянеют куда медленнее всех остальных. Или вот наркотики...

— Э! — Джек ещё яростнее замотал головой. — Н-не употребляю. В своей З-зеландии уп-потребляй. Ты всё-таки сильно т...трезвый. Пьёшь как не в себя...

— Может, и не в себя, — тихонько пробормотал новозеландский гость. — Извини, но я всё-таки хотел бы продолжить общаться с тобой сейчас...

— Общайся! — обрадовался Джек и попытался обнять нового приятеля через стол. Этим внезапным порывом он сшиб одну из рюмок. — Общайся, конечно же. Т-ты мне нравишься. И про скуку твою я вроде как понял. Т-ты, значится, умник! Давай, скажи е...щё чего-то.

Кенк успел накрыть рюмку ладонью у края стола; Джек смотрел, как как неловко он возвращает её на место, как дрожат его пальцы - будто руками не владеет. Значит, захмелел-таки дружище Кенк! Тут новозеландец поднял взгляд и как-то робко переспросил:

— Правда, понял? Ну, тогда выслушай меня.

И, дождавшись утвердительного кивка Джека, продолжил:

— Вот взять хотя бы тебя, Джек. Посмотреть на тебя, так тебя интересуют только низменные развлечения. (Джек скривился.) Но сегодня я, незнакомый человек, сразу же открыл в тебе другую сторону. Ты способен переживать красоту, знаешь? Ты способен говорить о людях и об их чувствах. Ты не считаешь это странным. Это хорошая черта. Только она не получает развития. Но там, откуда я... прибыл, никто так не умеет вообще. Тебе понравилась наша сегодняшняя прогулка? (Джек кивнул.) Вот видишь, как хорошо посмотреть по сторонам, ощутить всё вокруг... (Джек ещё кивнул.) Даже если не умеешь выразить словами. Кто знает, каким бы ты стал, если бы жил этим! Ты со мной согласен?

— Я а-абсо-лютно с тобой со-огласен! — бормотал Джек.

— Цени это, прошу тебя. Есть надежда, что тогда и в моём буду... В моей Зеландии станет немного легче существовать. Ты мне очень помог сегодня - дал пережить то, чего у нас, посреди всех удовольствий и развлечений, за целый слиток родия не получишь. Если бы ты сумел в каждом дне пребывать таким, как сегодня! Я не могу объяснить, почему, не имею права, но пойми, это важно.

— Я в-всё понял. Т-ты знаешь, я обя-а-зательно...

Улыбка Кенка умиротворяла его, а пляска огней убаюкивала. Кажется, пора было идти домой.

На улице Джек вдохнул свежего ночного воздуха и вдруг с неожиданной трезвостью ощутил его аромат. Ему показалось, что он вспомнил что-то давно забытое, но на этом последние силы его покинули. Кажется, он ввалился в такси, удерживаемый заботливым новозеландским другом... Кажется, таксист долго добивался у него адреса, а под конец обыскивал в поисках бумажника... Кажется...

Кажется, отъезжая от клуба, он видел странную вспышку.

Наутро Джек проснулся в своей постели. Голова раскалывалась. Отчего? Он не помнил. В мыслях почему-то крутилась смешная волосатая птичка киви. Что же было вчера? Впрочем, едва ли что-то важное. Как и обычно. В магазине, проходя мимо прилавка с фруктами, Джек ещё приостановился, увидев мохнатые плоды киви. Но это ничего ему не сказало, и он последовал дальше, погружённый в свои мысли о покупках, работе, и о том, где провести сегодняшний вечер, если удастся удачно подхалтурить.

2015

Чудо при овраге

— А всё-таки чудес не бывает, — заявил Гаврила. Ложкой он утаптывал сливочное озерцо в распаренную гречневую кашу. С холодильника тихонько поигрывало радио, из приоткрытого окна то и дело доносилось квохтанье разодравшихся кур, но они оба ничего не слышали в разгаре беседы.

— Что хочешь говори, а я знаю, что бывают, — парировала жена. — Тебе тефтелек-то, может, побольше подложить?

— Давай, — согласился Гаврила, но тут вспомнил, что они вообще-то спорят: — Нет, ты послушай! Если твоему попу без «Кагора» чудеса не являются, то это самое верное доказательство, что их вовсе нет.

— Это не батюшке «Кагор», это для пресуществления.

— Как ни крути, всё едино. Дурью маешься.

— Ты чего так возмущаешься? Непьющий же у меня, умница, а встал грудью за винище. Ну не нужны тебе чудеса, так хоть мне не мешай.

— Васька нам бутылку из самой Москвы пёр, а ты её так запросто отдать хочешь, — буркнул Гаврила, рассекая ложкой тефтель. — На день рождения бы откупорили, соседей позвали, всё как полагается. Нет, надо же выдумать: чудеса-а!

— Да не выдумываю я! — вспыхнула жена, но тут же затихла. Гаврила даже ложку ко рту не донёс: ожидал, что ругаться будет, ан нет — сидит, молчит, в тарелку не глядит, улыбается себе чего-то. Пойми этих женщин.

После ужина Гаврила собрался на прогулку. Хотелось ему в магазин, колбаски прикупить, хлеба.

— Сырку взять какого-нибудь? — спросил он жену, заглянув из тамбура в кухню.

— Нужна тебе эта пальма заводская? Завтра возьму литров пять молока, наварю нам сыра.

— Опять адыгейский твой... — поморщился Гаврила. Он понаблюдал, как жена протирает тряпочкой клеёнчатую скатерть на обеденном столе, пошарудил по вешалке, вытащил из кармана ветровки деньги и переложил в джинсы. Июнь на дворе — можно бродить вечером без куртки, неторопливое солнце не даст застыть.

Вдруг жена обернулась на него, улыбнулась с хитрецой:

— Вот встретится тебе чудо, тогда и поверишь.

— Глупости, — фыркнул Гаврила. — Всё имеет объяснение. Это ж какое должно быть чудо, чтоб я ему объяснения не нашёл!

— Не знаю, — пожала плечами жена. И снова — молчит, тряпочкой возюкает.

— Так а чего? — позвал Гаврила, но ответа не получил. Тогда он тоже пожал плечами, сунул ноги в размятые кеды, дверь открыл — ух, вечер хорош!

Неторопливо шёл Гаврила по знакомой улочке.

Навстречу — никого. Даже собак, и тех не слыхать из-за заборов. Все по домам сидят, уже кое-где горят окошки, хоть ещё не думает темнеть. Ребятишки выскакивают, загоняют курей, потом скрываются за калиткой. Люди ужинают, телевизор смотрят, отдыхают. А он, вот, осуществляет вечерний моцион. Потом вернётся, посидит перед экраном часок, заточит пару бутербродов. Жена рядом на диване прикорнёт с книжкой. Чего ещё надо-то? Может, это и есть чудо?

Может, и есть.

Ближайший магазинчик имелся возле самых панелек. Крашеный контейнер, наискось поставленный при утоптанной дороге, каждое лето рифлёные бока его тонут в одуванчиках. На крыше торчит палка, она удерживает провода и маленькую телеантенну. Непримечательный снаружи, внутри он — что музей, поскольку настоящего музея в посёлке нет. В смысле, тут можно полчаса стоять, глазеть на этикетки, баночки и коробки. Некоторые из них уже выцвели до голубизны, а всё их не покупают и не купят уже никогда. Эдакое постоянство. Сколько лет ни пройди, всегда встретят: тушёнка и горошек на самой нижней полке, морозильник с рекламой давно закрытого завода мороженого, длинный блок «Мальборо» над прилавком, на кассе — жестяная банка из-под оливкового масла, где продавщица Надя держит пятирублёвые конфеты. Крошечный телевизор пыжится через помехи, чтобы Надю развлекать.

Туда-то привычно направлялся Гаврила. Сыр он всё-таки купит, плавленный брикетик «Дружбы», чтобы вечерние бутерброды разнообразить. А ещё возьмёт кулёк семечек. Какое же лето без семечек?

Так он размышлял, когда вышел на перекрёсток. Справа череда домиков прервалась, открывая дорогу, что вела за пределы посёлка. Почти у горизонта она задиралась ввысь, как взлётная полоса, чтобы взобраться на своего рода холм — даже не холм, а так, насыпь — и сойти на нет. Там уже никто не строился, только выпасали иногда коз, да и то неохотно: за насыпью начиналось дикое поле, рассеченное оврагом.

Солнце уходило туда, за насыпь. Гаврила посмотрел на дорогу, посмотрел, да и свернул на неё. Хорошо посидеть на холме под закатом, а магазин никуда не денется.

Под ногами проминалась пыль. У левого кеда ослаб шнурок, отчего язык при каждом шаге похлопывал, как собачье ухо. Гаврила не стал останавливаться, чтобы подтянуть его. В подзаборной траве стрекотали сверчки, предвкушая тёплую ночь. Солнце садилось, но мир не казался безжизненным — наоборот, в тишине стала явственной пронизывающая его сила. Сок земли, движение воздуха, озарение неба, песня малых букашек — всему этому она была причиной.

Гаврила не смог бы этого сказать, но сила заключала в себе то «хорошо», за которым он пришёл на холм. Только здесь она царствовала безраздельно, потому что не было никого, чтобы её отвергнуть: отгородиться забором, занавеской, телевизором.

С холма он увидел поле, высоко заросшее ковылём и полынью. Увидел овраг, тёмный от кустарника. Хоть закат был ещё светел, сиреневой дымкой подёрнулось поле, и небо — лавандовой синевой, сквозь которую проступила луна.

А ещё на поле был жираф. Он бежал вдоль оврага неторопливыми скачками, чуть вздымая колени. В каждом ленивом прыжке он, вздымаясь, чуть замирал, прежде чем снова опуститься на землю. Под узорчатой кожей ходили мышцы, показывая мощь, даже излишнюю для таких стройных ног, такой гладкой спины. Ковыль вокруг него всплескивался волнами.

Шея жирафа тянулась так, будто он норовил лизнуть фиолетовым языком луну.

И всё-то в нём было чрезмерно, как будто по край залили в него жизни: и пестрота, и ноги эти, возвышающие его над самыми высокими сорняками, и выпирающая грудь, и длинноухая голова, увенчанная мягкими рожками — и, конечно же, шея. Ни одному животному такая не требовалась для выживания, но у жирафа она была — как роскошь, как символ, как будто иначе бурная жизнь не поместилась бы в нём. Сам бег его сейчас был такой же роскошью. Он ведь никуда не стремился, не спешил. Никто не гнался за ним, и сам он ничего не преследовал.

Нет, пятнистый красавец бежал потому, что наслаждался. Травы расступались перед ним, оглаживали рёбра шёлком, короткую рыжую гриву тормошил сизый ветер, и Гаврила понял, что они играют: жираф и так избыточно наградившая его сила. Играют не на победу, а для радости движения, без правил и принуждений.

Гаврила сидел на вершине холма, созерцая чудо. Он не рассуждал о том, откуда африканский гость взялся в средней полосе, почему так естественно ему и просто среди ковыля — не это было главным. Не главным казалось и то, что Гаврила забрался на холм именно в этот вечер — он вообще не помнил о времени, как будто вне его оказался. Чудо — он явился третьим на этот праздник двоих, но всё же ни на миг не ощутил себя посторонним, нежеланным и лишним.

Терние и волчцы

Глина с чавканьем вобрала в себя охапку соломы. Он принялся толочь месиво в яме, ворочая длинной палицей, подсыпая песок. Проверил рукой густоту и остался доволен. Зачерпнул, слепил ком и утвердил его сверху начатой стены. Стена доходила ему до груди, но назавтра будет уже по шею.

— Отец!

Он повернул голову на зов. Мальчик бежал из пустошей, смуглый, темноволосый и почти нагой. В руках у него колыхался обёрнутый шкурой сноп цветущих полевых колючек — волчцов. Ноги мальчика испещряли царапины, отчасти зажившие, отчасти — свежие.

— Где был ты так долго? — спросил он ребёнка с негодованием. — День уже пошёл на убыль. Твоя мать в тревоге, а тревожиться ей нехорошо, ибо она носит. Нарвать сорняков на солому дело недолгое. Ты что, уснуть вздумал за чертой города?

Мальчик остановился, поджал губу и ничего не ответил.

— Довольно одной промашки. Когда ты за чертой, одна промашка принесёт тебе смерть. Из смерти... — тут его голос слегка сел, — не возвращаются. У города есть имя — твоё имя. Я строю и перестраиваю его для того, чтобы защитить тебя, твоих сестёр. Будущих братьев, возможно, но в первую очередь — тебя, первенец. А ты презрел мои труды? Проси прощения, — заключил он. — Затем иди и проси прощения у своей матери.

Сын присел на землю, стал разбрасывать траву для просушки. Раскладывал мальчик её, пожалуй, даже слишком тщательно, а голову опустил низко, будто присматривался к своей работе. Наконец, не подымая лица, спросил:

— Отчего цветы так приятны на вид и запах, но колют руки? Они изранили меня, хоть я был осторожен.

— Оттого, что они поражены злом, — ответил он после некоторого размышления. — Как и всё, что за пределами мест, возделанных нами. Держись границы, держись городской стены. Только здесь будешь в безопасности.

Мальчик хмыкнул. Сказал, подняв голову:

— В поле были мыши. Я гонялся за ними, но не поймал ни одной. Потом смотрю — город уже далеко, а впереди только заросли... Как ты называешь их? Терние? И вот, из терния на меня поползла гадина, я сразу убежал, а пока бежал, трава исколола мне ноги. Страшно! Гадина двигалась так легко, быстро, быстрее птицы в небе, да ещё рывками, как будто желала поскорее добраться до меня. Вот это страшнее всего. Мыши не бегают так. Я больше не буду туда ходить, отец.

Глина влажная ложилась на глину сухую. Он оглаживал комья ладонями, слушая мальчика, а дослушав — удовлетворённо покивал, решив не требовать большего от оступившегося сорванца. Солнце ползло всё ниже, теперь оно не жгло затылок, но палило в глаза, стоило неловко повернуть голову. Мальчик успел сбегать в дом и вернуться с кубышкой воды.

— Каждый день я буду понемногу расширять город, — пообещал сыну, напившись из посудины. — Настанет день, когда стена дойдёт до терниев и сокрушит их. Тогда змее придётся искать убежище от твоего и моего рода, ибо мы сильны. Ты сможешь преследовать её с палицей в руках, с камнем, занесенным... — он умолк, покачал головой. Мальчик ждал, в недоумении глядя на него. Тогда он усмехнулся и продолжил говорить, возвысив голос:

— Посмотри на дела наших рук! Мы умеем удержать воду, умеем отгородиться от ветра, что несёт семена сорняков на возделанное поле. Мы заставляем землю рождать для нас, хотя она не желает этого.

— Мы можем защититься от колючек шкурами! — подхватил мальчик. Он сел возле россыпи сорняков и принялся ожесточённо катать по ним кубышку. — Можем раздавить их!

— И сделать частью стены, которая защитит нас от их злых шипастых собратьев.

— А что, если построить стену из одних сплошных колючек?

— Твоё право попробовать, сын.

Тогда мальчик вернулся к возне с сорняками. Через некоторое время приполз на коленках, приволок то, что вышло. Ветки растений цеплялись друг за друга, перекрещиваясь, отчего действительно получалась как бы тонкая стена или шкура. Он дотронулся; раздавленные колючки не обожгли его.

— Хорошо, — сказал он, потрепав сына по волосам. — Сходи, покажи матери.

Но тот не двинулся с места, как будто не услышал повеления, не заметил скупой ласки. Мальчик разглядывал творение своих рук, напряжённо о чём-то размышляя. Наконец он с пылкостью заговорил:

— Это я сделал сегодня. Через тысячу дней я сделаю так, что мы сможем носить на теле цветы вместо жёстких шкур. Пусть ласкают кожу! Ещё у нас будут палицы твёрже кости, чтобы поразить любого зверя. Мы сможем ходить, куда захотим. За один шаг доберёмся отсюда — до края земли! И ещё дальше! Я вот хочу посмотреть, что там на востоке, после зарослей, а ты? Мы с тобой, мамой и сёстрами будем жить, где вздумается, потому что всё будет наше. Надо сделать так, чтобы однажды созданное выращивало себя само. Тогда нам нужно будет только жевать сладкое зерно, прохлаждаться в тени навеса, а навес пусть бы раскинулся шириной с поле, чтоб бегать и играть под ним даже в полдень. А стены мы построим такими высокими, чтоб не видно было неба! Вот тогда-то никто, никогда не заберётся к нам, даже малая мошка не сможет больше кусать нас, а вечернее солнце никогда уже не пожжёт нам глаза. Будет мир и безопасность.

— Ты хорошо придумал. Пусть исполнится твоя воля.

Мальчик, приносивший ему немало огорчений, наконец начал походить на него самого. Это развеселило его сердце, заставив обнажить зубы в широкой ухмылке. Ребёнок всё ещё размышлял, прокручивая в пальцах полуистрёпанный жёлтый цветок. Дожидаясь, что на этот раз скажет сын, он присел у глиняной ямы. От нечего делать запустил руку в свои густые космы, стал вычёсывать из них насекомых.

— Всё-таки славные они, цветочки эти, — заметил наконец мальчик. — Отец, отец!

— Говори.

— Если всё поражено злом, откуда у цветов приятный запах? Для кого птицы так нежно щебечут над терновыми зарослями — не для гадины же, пожирающей их? Кто подарил колосьям их вкус, если земля ненавидит нас? От чьего дыхания они волнуются?

Он долго смотрел перед собой. Потом молча забрал в обе ладони остатки глины из ямы, кое-как обкатал, швырнул их на стену. Подсохшее месиво не слушалось, крошилось. Мальчик ждал ответа.

— Принеси ещё воды, — сказал он.

Когда мальчик убежал, он подошёл к недостроенному краю стены, встал у него. Повернулся лицом к западу. Пустошь расстилалась перед ним, темнели заросли, ветер пах тонко, пряно. Ему хотелось изловить этот пахучий ветер, заключить в своих ноздрях навеки. Тогда, быть может, он ощутил бы удовлетворённость, итог своим бесконечным трудам... Нет, лёгкое дуновение унеслось обратно в дикие травы — туда, куда он не желал ступить и шагу.

Закат пылал, как огненный меч. Каин долго смотрел на это пламя, смотрел, исполнившись гнева и горькой тоски. Как будто он сам был колючим, но благоухающим полевым цветком.

Эспрессо без сахара

Даша уже минут десять отиралась около кафе. Она несколько раз перечитала меню, надписанное мелом на чёрной дощечке у входа. Она переложила мелкие деньги во внешний карман сумки. Она заглянула в окошко и за откинутой изжелта-светлой шторой разглядела баристу — парня чуть младше её самой, с узелком каштановых волос на макушке. Убедилась, что маска плотно сидит на его лице, даже натянута на нос и там зажата — сервис, которым не могла похвастаться модная франшиза из дорогого Дашиного квартала.

Ещё она разглядела белый, как сливки, подоконник, такого же оттенка круглый столик, что-то синее возле двери — наверное, очередной бессмысленный декор, такой же фальшивый, как эти пластиковые веточки в горшочках у порога, как завитушки на скамейке, грубо замазанные блестящей краской, как ложная потёртость вывески а-ля прованс.

«Эспрессо. Один. Без сахара, — повторила про себя Даша, защипывая поплотнее дужку респиратора на переносице. — Один-эспрессо-без-сахара.»

Когда человек за прилавком вперит в Дашу нетерпеливый взгляд, она впадёт в ступор, как обычно. Неважно, сколько она выкладывает денег, во что одета, насколько отточена вежливость обслуги — всё равно ледяная паника стиснет её на долгие тридцать секунд. Но заученный заказ вытащить из себя проще. Как связанные платки из шляпы фокусника: один-эспрессо-без...

«Хватит трястись, ну же. Это самый простой напиток, его наливают по сто раз на дню. Бариста ничего не спросит и не скажет.»

Всё равно поджилки щемило. Даша ещё раз посмотрела на цену, перебрала монетки и только тогда подошла к двери. Толкнула — слишком неловко, дверь подалась тяжело и тут же мягко стукнулась о синюю бельевую корзину. Груду разноцветного тряпья, в котором угадывались подушки для скамейки, прикрывал огромный выцветше-голубой фартук в мелкую ромашку.

От двери вниз шла куцая лесенка. Даша застыла на верхней ступеньке. В кафе сидели люди.

Люди подняли головы и снизу вверх посмотрели на неё. Все разом.

Однако Даша не успела запаниковать. Через миг она поняла, почему: взгляды посетителей не вцепились в неё, не измеряли с ног до головы. Скользнули, как по чему-то давно знакомому: мол, «а, это ты» — и каждый вернулся к своим делам.

Девочка перед шахматной доской ковырнула ложечкой мороженое и дремотно откинулась на спинку стула, покачивая ногой в белом гольфе.

Мать девочки поводила пальцем над своими чёрными фигурами и двинула пешку. Несколько сбитых белых уже раскатились по столику, но девочку это ни капли не огорчало: у неё-то в плену сидели слон и ладья.

Крепкая девушка за дальним столиком уткнулась в потрёпанную книгу. Перед ней стояло целых три миски с остатками салатов, а к губе прилип кусочек свеклы.

Даша боком спустилась про лесенке и осмотрелась получше. У стены возвышалась старинная посудная витрина с резными верхом, на полках — не один десяток разрисованных кружек, тарелок, розеток. Напротив — ниша, в ней окно, то самое, в которое Даша заглядывала снаружи. Теперь она рассмотрела: шторы пестрели орнаментом. На подоконнике выстроились махонькие цветочные горшки, похожие на те, у порога, но зелень в них кустилась вполне живая. Здесь стоял единственный свободный столик. Казалось, он яблоневым цветком влетел сюда из окна, да так и остался.

Шторы пропускали рассеянный солнечный свет с ароматом субботнего утра. Бариста возился за стойкой, ни на кого не обращая внимания. Стояла тишина, чуть расшевеленная неспешными словами: «Ну, я походила. Твоя очередь».

Даша открывала дверь в очередную скороспелую будку, арендованную молодыми дельцами на родительские средства. Вошла же — будто на чью-то кухню, из тех, что в старых домах выходят во двор, открытые с утра до вечера для снующих туда-сюда детей, соседок и кошек. Даже пахло здесь домашней едой, потому что закуски готовили прямо за стойкой. Видавшая виды небольшая плита, рядом — обычная круглая раковина. На кране сушилось вафельное полотенце, полосатое, как тельняшка.

Кухня, где Даша не была незваной гостьей. Словно специально для неё здесь оставили столик у окна, зная, что ей приятно будет сесть в отдельной нише, где свежий воздух идёт из оконной щёлки. Где она никому не помешает — даже в собственном усталом воображении. И никто не помешает ей.

Столик, на котором краска цвета слоновой кости потёрта не дизайнером, но локтями сотен людей. Безмолвный свидетель их задумчивости и покоя. Единственный, за которым она позволила бы себе снять маску.

Даша подошла к стойке. Бариста коротко улыбнулся ей одними глазами и взялся протирать следующую фарфоровую чашку. Тщательно, не спеша, от донышка до краёв.

— Мне, пожалуйста, раф, — сказала Даша. — У вас какие сиропы есть?

Суматра

Когда в отдел сунулся Кукожев и сообщил, что аванса сегодня всё-таки не будет, они все как с цепи сорвались, и даже Саня из своего угла вставил: «Но я уже всё распланировал...», а Рита Павловна его тут же осадила, наморщив потный лоб: «Не ты один распланировал, тут у всех проблемы, Александр!». Тася никогда не понимала, отчего старая деловодиха вечно придирается ко всем, даже к тихому в общем-то Сане — как будто её складчатому телу душно от всякого лишнего слова.

...Нет, не деловодиха — королева в мехах! Сущая королева-мать, роковая интриганка, вокруг пальца которой, унизанного перстнями, вращаются целые роды и династии...

Ладно, сейчас повод для раздражения нашёлся весомый. Перед выходными, перед праздниками — не выдали аванс! Это хорошо, если к вечеру понедельника банк расчехлится, а вдруг опять накладки? Сколько, спрашивается, сидеть без денег, возмущался громче всех Колян из-за своего широченного монитора, выбитого у начальника в том месяце. Тася чуть улыбнулась: она-то знала, что Колян не бедствует.

...Николя, баронет-вертопрах, он кутит на отцовское достояние. В его манере прищуривать левый глаз Тасе всегда виделась издёвка — а значит, отменный повод для очередной кровавой дуэли с безымянными статистами...

В вязаной кофте, с тонким мышиным хвостиком не самых чистых волос Тася была незаметна, словно комочек пыли за принтером, но сама при этом замечала всё и всех. Ей это нравилось. Таблички «Экселя» проплывали мимо, привычные до автоматизма. Дни обретали полноту именно благодаря этой маленькой игре, невинной игре в наблюдателя.

Она представляла сотрудников героями небывалых сюжетов, и тогда все те мелочи, которые она подбирала за ними, набухали яркими, как в мультфильме, красками.

Один только Саня оставался загадкой. Бледный, худой, нос с небольшой горбинкой — не то, не струны души, из которых Тася могла бы мысленно извлечь напев. Это всё, на минуточку, вообще никакого отношения к душе не имеет.

Сейчас Саня, прикрыв глаза, напряжённо о чём-то размышлял. Так напряжённо, что переносицу прочертила складка. Тася, чуть наклонив голову, впитывала: в напряжённой обстановке он наконец-то начал проявлять себя. Девушка не описывала для себя то, что видела, не пыталась запоминать — каждая малая деталь сама ложилась на грубые мазки нечёткого образа.

Вот он приподнимается, вот встаёт и медленно, как-то прихрамывая, подходит к Кольке. Сидит Колян прямо напротив Таси, поэтому даже через ворчание прочих сотрудников ей кое-что слышно.

— Можешь, пожалуйста, долгануть до аванса? — спрашивает Саня. — А то у меня планы... Не сходится никак, понимаешь...

Колян неторопливо отваливается на спинку кресла, закидывает руки за голову. Его лицо выражает подчёркнутое недоверие, перетекающее в такой же ненатуральный восторг:

— Санёк! Да не может быть! Я-то думал, ты все выходные на диване проводишь, с книжечкой. Ну-ка, что там за планы, колись?

Он хлопает Саню по плечу. «Нет, поймите, банковский день», — громыхает Рита Павловна, объясняя на три стола сразу, почему аванс точно, совершенно определённо не дадут утром понедельника. Тася наваливается на столешинцу, чтобы успеть поймать в шуме нужные ей слова. Но Саня не говорит ничего, он розовеет лицом, вывёртывается из-под Колькиной руки и ретируется в свой угол.

Тогда Тася решилась прибегнуть к последнему средству.

Нащупала в сумке кошелёк. Оглянулась на Коляна, который уже бодро трепался с остальными. Он не смотрел. Никто не смотрел. Тася с кошельком в руке шмыгнула по проходу в угол. Саня с прибитым видом прокручивал что-то в телефоне.

Свои накопления Тася вообще-то собиралась именно сегодня и завтра потратить на билеты в кино. То есть, на сидение в тёмном зале под кондиционером, среди полусотни незнакомцев, на поиски своего места в полумраке, извините-простите... ах, ладно, не больно оно ей нужно, кино это.

— У меня есть, немного, правда, — проговорила она очень быстро, чтобы не успеть испугаться. Саня вздрогнул и близоруко на неё уставился.

— На что тебе не хватает?

— На курорт, — буркнул Саня, меряя её взглядом.

— Ой, — сказала Тася. — У меня, наверное, столько нет.

«По заграницам катается на зарплату обычного менеджера? Это же сколько он копил? — пронеслись мысли. — Или не заграница, но куда у нас можно податься в разгар осени?»

— Пятьсот будет?

— А-а, так это немного. — Она выдохнула, открывая кошелёк.

— Для меня много, большие расходы. Спасибо огромное, я верну. Тебе точно сейчас не накладно?

Тася чуть отстранилась.

— Можешь побольше рассказать, что за курорт? Я просто... Люблю всякие истории. Если расскажешь — будет не накладно, а иначе... Никак не получится, вот!

— Да это я так. Не знаю даже, как назвать-то. Это совсем не то, что можно подумать.

Заинтригованная, Тася чуть приоткрыла рот, а вот кошелёк предусмотрительно захлопнула. Саня заёрзал, поглядел на часы в телефоне.

— Проще показать, — сказал он наконец беспомощно.

За спиной у Таси поднялся со своего места Колян:

— Господа, имею заявить. Я считаю, у меня по такому случаю сокращённый рабочий день. Чего желаю и вам!

***

Со станции метро они двинулись вдоль оживлённой улицы и остановились около службы доставки.

— Пять минут, — сказал Саня, толкая дверь.

Тася стояла на ступеньках, зажимая шарфом воротник пальто, слишком просторный воротник для такого ветрюгана, надо было с утра надевать шапку потеплее... Когда она уже начала постукивать сапожками друг об друга, Саня появился на пороге с небольшой коробкой в руках.

— Вот, оплатил твоими деньгами. Наконец-то...

Тася забыла о холоде: на Санином лице впервые трепетало что-то похожее на улыбку. Коробка, между тем, совсем не напоминала о билетах. Хотя что Тася знала о билетах, самолётах, отельных номерах? Ничего.

От офиса доставки они прошли по улочке вглубь квартала. Вечерело, туман пополз по дворам. Подъезд. Лестница. Тася гадала, что будет дальше: багаж, такси? А что, если загадочный тихоня — агент, обязанный доставить секретный груз за тридевять земель? Например, вот эту самую коробку! А деньги нужны были, чтобы оплатить доставку... Саня провернул ключ в замке.

— Не разувайся, — сказал он, — проходи прямо за мной.

В прихожей стояла кромешная тьма. Что-то зашелестело, стукнули сброшенные ботинки. Тася вытянулась, надеясь разглядеть получше, и по лицу щекотно мазнуло длинным и тонким. Она тихонько вскрикнула.

— Осторожно, — сказал Саня. — Я их полгода скупал.

Он скрипнул дверью где-то впереди, и Тася наконец увидела, куда ступать: из комнаты шёл странный розоватый свет. В тот самый момент, когда Тася переступала порог комнаты, щёлкнуло несколько выключателей, всё поглотил мрак.

«Почему так темно? Должен же быть хоть какой-то свет из окна, — с ужасом подумала Тася. Сердце заметалось жарко, как пламя на фитильке. — Что, если он маньяк? В тихом омуте... На шашлык порубит и схряпает, вот тебе курорт. Ох, глупая я, глупая!»

Но тут же раздался ещё один щелчок, и комнату осветило жёлтым. Торшер в оранжевом абажуре манил, словно костёр в чаще.

А вокруг взаправду был лес. Тропический лес обступил Тасю. Из-под потолка спадали цепкие ветви лиан, почти касаясь разлапистой зелени. Под широкими банановыми листьями скрывались на подставках мелкие цветы, кустики с фиолетовыми прожилками. Кадочные пальмы, разные по росту, тянулись ровно и гордо, а рядом лохматились другие растения и травы, которым Тася не знала названия.

— Пальмочке тут не тесно? — спросила она, показывая на небольшой пучок листьев в настольном горшке.

— Это драцена, — объяснил Саня. — Таких на Суматре вообще-то нет, но они здорово создают антураж, а достать их проще простого. Вон там саговник, этот товарищ более в тему. — Он показал на длинные метёлки, небрежно собой прикрывающие высокую деревянную жардиньерку на трёх ногах, полную мелких растений.

Тася провела пальцем по заострённому листку драцены. Упругий, чуть влажный — растение будто ответило на прикосновение. Она глубоко вдохнула. В воздухе стоял тонкий привкус лета.

— Садись там. — Саня указал ей на кресло под торшером. Знакомая коробка стояла на узеньком журнальном столике, вокруг раскинулись побеги папоротника. — Сейчас....

Он поддел пальцем скотч, стал разрывать его. «Так туземный охотник разделывает дичь», — подумалось Тасе. Она присела на диван, вытянув замёрзшие ноги. Так странно: пальцам ещё холодно, а вокруг — знойные пальмы... Листья бананов казались опахалами. Отсюда, с кресла, коридор уже не был виден: от пола до потолка всё заслоняли заросли.

— Ну, вот, — сказал Саня, неловко усмехаясь. — Просим пассажиров затянуть ремни, или как там. Сейчас будем отправляться на Суматру.

— А разве мы ещё не на месте? Всё это...

— Вот это? Не-ет. Пока что это просто коллекция растений в замкнутом пространстве. Самого главного не хватает.

Из растерзанной коробки он выудил свечи в изогнутых стеклянных чашах. Расставил по столику. Зелёные, синие... Саня откупорил крышки.

По комнате разлились знойные нотки.

Тася закрыла глаза. Когда чиркнула спичка и воздух напитался лёгким цитрусом, а с ним — дымной землистостью трав, она услышала: за шелестом листвы, за ветром, играющим в высоких зарослях ветивера, свозь вскрики попугаев глубоко в чаще — пробивается отдалённый шёпот тёплого моря.

Мори-гяру

Мияко просыпается за пять минут до утреннего будильника, потому что пыль щекочет ей нос. Мельчайшие ворсинки шерсти, бумажной трухи и старой пудры. Пудреннице уже лет пять.

Мияко встаёт, чтобы распахнуть форточку. В её маленькое княжество врывается по-ночному холодный ветер. Он будит тюлевые занавески, пробегает по вязаным салфеткам на столе и комоде, дотрагивается до смятой полосатой простыни, напитывая её горьким запахом опавших листьев. Он беспокоит побеги традесканций и горшочного плюща, что вьются вдоль шнурков и кистей макраме над комодом. Только до верхних антресолей, где хранятся зимние ботинки и плёночный фотоаппарат, ему не добраться. Солнце едва встало, поэтому танец пылинок Мияко наблюдает в свете потолочной лампы.

Утро на границе ноября. Все прошлые месяцы перемешались, смяты и сметены. Большая уборка.

Расческа покоится на одной из ажурных салфеток, среди деревянных ящичков, шкатулок и пары стеклянных флакончиков. Мияко расплетает косички, впускает зубцы расчёски в густые некрашеные локоны.

— Маша! Маша!

Зовут к завтраку.

Овсянка с фруктами и чай. Мияко не замечает их. Впереди у неё ломтик осени: стук трамвая, институтский двор.

— Поезжай на маршрутке, доча! Нужна тебе эта толкучка!

Мияко мотает головой.

Каштановый, чуть подбитый блеск кожаных ботинок, лакомый стук каблука по мостовой. Кружева на пальто переплетены со слабыми мускусным запахом. Вязаные гетры мягки, как мох, полосы бегут по ним шустрыми жучками. В общем, Мияко погружается в улицу, как в охапку листьев, и даже почти зимний холод — лишь пряная приправа к тёплому пирогу изо льна и шерсти, которым сытится её кожа.

Пусть высятся бетонные скалы, хмурятся тени горожан! Умиротворение оленёнком бежит подле Мияко.

В институте, ласково улыбаясь, она тихим, как мятный чай, голосом приветствует сначала одногруппников, а затем других верных друзей — их она достает из перекидной сумки на клапане, вязаной сумки в виде жёлудя. Это: тетради на пружинках, термокружка с зайцем и целая стайка цветных ручек и маркеров в пенале. Пенал тоже вязаный.

— Слышь, ты чё меня игноришь? Я тебе весь вечер в дискорд писала. Там новые фигурки Сильваниан выпустили!

Мияко подымает голову. Её всегдашняя соседка по парте, Рицу, стоит над ней? рассерженно уткнув руки в бока.

— Ритка разбушевалась! — посмеивается одногруппник за соседним столом. — Не Ритка, а Рицу! Тупой нормис!

Одногруппник уворачивается от оплеухи. Мияко вздыхает:

— Извини, опять забыла выйти в сеть. — Зачем тебе вообще такой мощный телефон, если ты им почти не пользуешься. Мажорка.

Рицу прямолинейна, словно кабан в зарослях. Мияко знает — подруга не со зла.

— Чтобы он не устарел через два года и не отправился на свалку... — Ноблесс облидж, — бормочет Рицу. — Я приготовила тебе бенто, — примирительно сообщает Мияко. — Другой разговор!

Начинается пара. Мияко пишет конспект. Из-под определений прорастают папоротники, новый параграф отделён от старого колонией опят. Иногда лесная девушка краем глаза смотрит в тетрадь подруги, где округляется очередной набросок Эпплджек, подкрашенный всё теми же цветными ручками из пенала Мияко.

— Рицу, не увлекайся, — просит Мияко, заметив, что та выкрашивает оранжевым всё тело пони. — Те шо, жалко? — шипит Рицу. — Ты себе тыщу таких можешь купить и не заметить. — Я же тебе говорила. Бери столько, сколько необходимо. Закон леса. — Опять рамки! Везде рамки! — Но иначе... — Маша! Рита!

Лекторша смотрит на девушек с укором. Мияко умолкает. Рицу накрывает рисунок ладонью и бросается конспектировать.

Но инцидент не исчерпан. Двадцатиминутный перерыв приводит подруг в столовую, и там, за круглым пластиковым столиком, у стены с наклеенным видом на водопад, Рицу роняет изо рта огрызок сосиски-осьминожки, чтобы упрекнуть: — Тебе про Сильваниан совсем не интересно, да? Знаешь, Мияко, мне кажется, ты ненастоящая лесная девушка. — Разве ненастоящая? — Это доказать можно на раз-два. Вот, сейчас я открою Тумблер и зачитаю тебе кодекс мори, раз ты его забыла. Лесная девушка должна... Так, вести себя скромно, задумчиво, любить природу, одиночные прогулки и книги, излучать уют и чистоту нрава. Ну, этому ты научилась, не спорю...

— По-моему, я всегда такая была. Оттого и получается, что я — мори.

— Нет, не получается. Смотри дальше: мори должна ходить по магазинам книг и подержаных вещей, носить много слоёв бижутерии на тему природы. Где она, м-м? Так, использовать натуральную косметику... Ещё пишут: настоящая мори любит проводить время в маленьких кафе — а ты пьёшь из термокружки. Ну и наконец, — Рицу торжествующе суёт телефон прямо в лицо Мияко, — мори должна коллекционировать милые штуки на тему леса и природы! Но из нас двоих Сильваниан почему-то интересны только мне. Это нечестно. Я с тобой дружу, а ты предаёшь наши общие интересы? Да я уже больше мори, чем ты.

Мияко, не отвечая, только улыбается. Когда Рицу замолкает, она берёт салфеточку и стирает с подбородка подруги капельку кетчупа.

— Не люблю позеров, — бормочет Рицу, запихивая в рот салат.

После занятий Мияко вновь хватает улицу за мизинец. Вдоль осинок и раскидистых клёнов, пусть это и кружной путь, Мияко добирается до большого супермаркета.

Мускусная нить растворяется в запахе дезинфектора, отчего лесная девушка на минуту теряет кусочек себя.

Сложив в авоську ломоть тыквы и пару яблок, она движется к кассе неуверенным шагом, как слепая — жмурясь от ламп. Оленёнок дожидается на выходе, рядом с чьим-то привязанным спаниелем.

Ряд косметики заставляет её остановиться. Красота и нежность, разлитые в баночки. Эссенции заботы, карамельки для пальцев и щёк... Духи. Капли росы с цветов, застывшие кристаллами. Мияко берёт в руки тюбик крема. Матовая, чуть шершавая поверхность — так естественна, так далека от глянцевых дешёвок... Эфирные масла. «Настоящая мори должна», написано в кодексе.

Где-то в оковах колодок бьются десятки кроликов. Головы зафиксированы. Глаза зверьков широко раскрыты, налиты краснотой.

Мияко ставит тюбик на место.

Тыкву и яблоки пробивают на кассе, пока Мияко бежит по туманной просеке вслед за топотом кроличьих лапок. Окликают:

— Девушка! Девушка! Нужен пакетик?

Волна выносит на берег тело дельфина.

— Нет, — говорит Мияко. — Пакетик не нужен. Оленёнок, подкравшись сзади, тычется мягкими губами ей в ладонь.

*Эпплджек — деревенская пони из мультфильма My Little Pony * Сильваниан — коллекционные и игровые фигурки лесных зверей, мебель для них. Выполнены в «традиционной» эстетике, продаются семьями. * нормис — цивил *Тумблер — Tumblr, социальная сеть для блогов и обмена медиаконтентом

Луны немытое лицо

Они сидели впятером на покрышках, набегавшись за день, наглотавшись комкастой октябрьской пыли. У мелкого Димки к подошве приклеился жухлый листик, и Димка колупал его палочкой, но не глядя. Все они смотрели поверх крыш домов, в которые надо бы возвращаться — но ещё не сейчас.

Небо из дымчато-розового переходило в зеленоватый. Там, где оплывали цвета, оставляя только сиреневый полусвет, купался половинчатый месяц. Стёпка глядел на него и вроде как тоже плыл по небу вместе с ним. Ему было легко и просторно.

— Луна похожа на булочку, — вздохнула Анька. — Вить, ты есть не хочешь?

— Луна похожа на собаку! — заявил Димка. Поправив очки, Витя сказал:

— Наемся ещё... Луна похожа на космический корабль, ну типа Звезды Смерти из «Звёздных войн». Даже вон есть похожая отметина сбоку.

Худой и длинный Патя при этих словах развернулся на покрышке, оседлал её.

— Ну зачем ты настроение портишь? Смерть какая-то...

Патю по правде звали Ипатием, он в компании был самый старший, но никаких всем известных фильмов так и не посмотрел — его занимали только всевозможные олимпиады да кружки.

— Луна похожа на стихи, — заявил этот Патя, — потому что про луну всегда пишут поэты, и про любовь ещё. Вот послушайте!

— На собаку похожа! — перебил Димка.

— На робота похожа, — сказала Алиса, тут же запрятав в ладони курносый нос. Витя удивился:

— Это ещё почему?

— Мы когда сюда переезжали, то мне в первый день папа поставил мультик про Валл-И, я смотрела, а потом выглянула в окно. Там было такое самое небо и луна. Было классно очень.

— Странно, но понятно. А, там ещё такая белая роботиха, да?

— Выдумщики! Ладно, если вам так нравится... Ещё луна похожа на моего брата-младенчика, — стала рассказывать Анька, — он такой же пухленький, спит рогаликом, как маленький месяц... Ой, Вить, а у нас дома рогалики с повидлом! Хочешь с нами поужинать?

— Вот послу-у-ш... Я стихи придумал, ребят, послушайте! Луны немытое лицо, оно как белое яйцо.

— А ещё, а ещё. Луна похожа — на собаку. Да, Ань? Стёп, да?

— Почему на собаку? — спросил Стёпка.

— Мы с бабушкой всегда гуляли с собакой вечером, вот тут рядом, по посадке. Поэтому луна похожа на собаку и облака вон те похожи на собаку, и кусты... Знаешь, какая у нас собака была? Такса!

Димка яростно ткнул палочкой в подошву. Сухой хруст — сломалась веточка пополам.

— Похожа, Дим, — вежливо сказала Алиса. — А ещё молодая луна совсем как таксочкин хвостик. Давайте, может, уже по домам? Холодно чего-то.

Небесные потоки уплывали во мглу, теряя краски. Стёпка попытался рассмотреть, куда они текут, но не смог. Октябрьская луна, сыто припавшая к низкому облаку — теперь она казалась Стёпке замазанной чем-то.

Дома Стёпка забрал миску макарон с общего стола, подтащил табуретку к подоконнику и сел там. Под локтями скрипнули старые крошки. Стёпка не обратил внимания — он выискивал месяц, но того не было. Десятки домов напротив громоздились поверх сонного неба, закрывая его синеву. Они светили желтыми окнами, где-то в одном из них Витька уплетал рогалики с повидлом, роняя очки с носа, где-то Ипатий играл гаммы, в каждом светлом квадрате было тепло и уютно... Не этого искал сегодня Стёпка.

Он слонялся по квартире, выглядывая в окна, пока наконец не увидел месяц с балкона. Балкон выходил прямо на тот холм с турниками, покрышками и лесочком, где они с компанией сегодня играли. Уже взойдя высоко, месяц хорошо был виден с этой стороны.

В тот же миг новое разочарование поддело Стёпку крюком.

По замутнённому небу бежали таксы, оставляя следы лап. Сферический корабль пришельцев атаковали в полёте роботы. Щека месяца бледнела, как у худосочного поэта. Стёпка смотрел и удивлялся: куда делось то, что чувствовал он сам, но никак не мог описать? Тихая мягкость луны, её полнокровная чистота утекла, как повидло из рогалика. Стёпке сделалось грустно, хотя задорные таксы виляли хвостами, а поэт мечтал о прекрасной даме.

Пока он смотрел, месяц начал опускаться. Стало зябко.

— Сына, ты там в рубашке? — раздалось из гостиной.

Стёпка обернулся на мамин голос. По стеклу балконной двери ползли цветные отсветы телевизора. Стёпка сунулся в дверь и спросил родителей:

— Где у нас шваброчка такая тонкая, которой окна моют?

— Да в кладовке вроде, — ответил папа. Мама тут же переполошилась:

— Ты что выдумал? В темноте окна мыть? Ты же выпадешь, не вздумай!

— Не-не-не, я не окна... Я не буду высовываться вообще, просто помахаю немного и всё! — заверил Стёпка.

Он прошмыгнул за диваном, выбежал в коридор и нащупал в сумерках дверцу кладовки. На него тут же выпала тяжёлая деревянная швабра для пола и свалился сверху видавший виды ботинок. Поспешно затолкав всё это внутрь, Стёпка просунулся между двумя пальто и нащупал рукоятку другой швабры, поменьше в обхвате. Он потянул, чуть не раскидав груду ношеных тапочек — так торопился. Вытащил, потрогал ворсистую тряпицу — да, что надо! Мяконькая! Со шваброй под мышкой он прокрался через гостиную на балкон.

Замурзанный полукруг луны полз вниз. Он весь был испещрен следами собачьих лап и гарью от лазерных лучей. Усталым, отекшим, а не сытым казался теперь месяц.

Стёпка распахнул окно. Кольнул ноздри холодный воздух. Запах сырости обнадёживал — для Стёпкиной затеи очень бы не помешало немного влаги.

Он высунул швабру наружу и стал тереть всё, что видел: вверх, вниз, в стороны, по собачьим следам, по подпалинам... Стёпка тёр с усилием, вдохновенно сопя. Бархотка швабры оглаживала месяц со всех сторон. Рукоятка скользила в дрожащих руках, но зато сходили грязные потёки с ночной синевы, становился месяц самим собой.

Позади скрипнула дверь.

— Ой! — вскрикнул Стёпка, обернулся. — Пап, а я тут, ну, просто.

— Да я смотрю, чтоб ты не свешивался, — сказал папа и ушёл обратно в комнату, прикрыв дверь. А Стёпка продолжил работу.

***

Они сидели впятером на покрышках. Луна за сутки прибавила в весе и в свете. Она торжественно венчала собой микрорайон, дыша сиренью и бирюзой, а в ответ поднималось от земли дыхание октября. Ни слова не говорили между собой ребята, а только вдыхали, вдыхали дочиста умытый воздух, пронизанный лунным сиянием.

Орден Алкоголиков

Жил дядя Веня ровно, от других не отличался. Только раз выделился. Как-то раз в обед все побежали в заводскую столовую, а он замешкался. Пришёл, а компот разобрали. Все сидят, запивают котлетку с пюрешкой сладким компотом, а он так кушает, всухомятку.

Вот посмотрел дядя Веня на прожитую жизнь и подумал: «Скоро уже в пятый десяток входить. Не пора ли остепениться?»

А как другие-то мужики остепеняются? Огляделся кругом дядя Веня. Походил, послушал, что о заводчанах говорится. И узнал главное слово: алкоголик. Да-а-а... В его годы пора уж было и алкоголиком стать. Обогнали его мужики.

Но как это делается, дядя Веня не знал. Он только прослышал, что есть такое заведение — пивной ларёк называется. Поэтому после смены он пошёл не домой, а следом за компанией красноносых заводчан. Привели они его к пивному ларьку. Ходит дядя Веня под светящимся окошком, присматривается к весёлой гурьбе внутри. Зайти аль нет? Вдруг без приглашения не положено? Так ни с чем и ушёл домой.

Ночь дядя Веня спал дурно, как простуженный. И весь следующий день думал. Придумал он натянуть свою синюю шапчонку на глаза и нос натереть до красноты. Потому что, порешил он, это у них вроде как пропуск. Не зря же мужики не стеснялись, в шарфы не прятались, а заходили в пивную прямо носом вперёд.

Вот на следующий вечер снова он увязался за мужиками. Дошли заводчане до пивной, распахнули дверь — и к прилавку, к прилавку, радостно гогоча. И дядя Веня за ними, поднявши раскрасневшийся нос. Да только к прилавку уже не пробиться было. Все разобрали стаканы, опёрлись о стойку, гудят. А дядя Веня встал посреди ларька и рот разинул. Ишь ты! Светло, тепло и воблы сушёные по стенам висят. У продавца за спиной бочки с краниками, и каждый краник начищен, блестит. Бокалы, гранёные кружки — как игрушки на ёлке: золотой свет от лампочек в их хрустальных боках так и переливается. И пахнет как-то необычно: горько и кисло, но заманчиво. Эх, малина у них тут! Да только ото всей этой красоты разобрала дядю Веню робость.

«Это ж, поди, не для меня тут поставлено, а для настоящих алкоголиков...»

И стоит, как жердь, в своей поношеной курточке и ярко-синей шапчонке, нос повесив. Тут его мужики и заметили.

— Чего не пьёшь? Подходи, нальём и тебе.

— Да я бы подошёл, — говорит Веня, — только я, признаться честно, не алкоголик.

Тут мужики рассердились, ногами затопали:

— Что-о-о?

И даже:

— Ты что тогда тут забыл, цапля эдакая?

«Ну всё, — грустно подумал дядя Веня, — раскрыли меня, сейчас прогонят».

Тут из-за прилавка продавец поднялся. Большой, повыше дяди Вени, только ещё и широкий. В фартуке. И нос у него, что фонарь. Самый главный, понял Веня.

— А ты знаешь, — спрашивает продавец, — как становятся алкоголиками?

Смотрит Веня: притихли мужики. А продавец дальше говорит, не дожидаясь ответа:

— Готов ли ты, неофит, стать алкоголиком?

«Эх, была не была!» — и выкрикнул:

— Готов!

Тогда продавец достал из кармана фартука большой-пребольшой ключ. Расступились мужики и пустили Веню за прилавок. Продавец всунул ключ в неприметную скважину в самой большой бочке. Её стенка отскочила, оказавшись дверцей. За ней скрывалась ведущая вниз лестница.

Продавец в эту дверцу, склонившись в три погибели, протиснулся. И дядя Веня за ним. А следом ещё два крепких мужика залезли. Не с завода, незнакомых.

Спустились они в какой-то подвал, весь заставленный бочками, только посередине пятачок. С потолка лампа свисает с настоящей свечой. И почему-то ещё клетка с белыми голубями стоит.

«Душно им тут, бедным», — подумал Веня.

Мужики откуда-то достали по фартуку и на себя надели. Продавец говорит:

— Как твоё имя, неофит?

— Вениамин, — говорит дядя Веня, а про себя думает: «Неофит — это обидное или так?»

— Беньямин, значит, — отвечает продавец с некоторым уважением. — Кружку!

Подал один из мужиков ему кружку из толстого гранёного стекла. Продавец нацедил в неё из бочки доверху, даже пена потекла.

— Пей!

И подаёт обратно мужику. Тот ухнул, крякнул, лихо вылил себе в рот кружку и рукавом утёрся. Продавец налил ещё раз:

— Теперь ты!

Дядя Веня принял кружку в дрожащие руки, сказал: «Ух! Кря!» — и отхлебнул пены. Было горько. Зажмурившись, он принялся тянуть из кружки. Под конец чуть утереться не забыл. Но продавец удовлетворённо кивнул.

— Ты прошёл первый круг посвящения. Теперь и ты имеешь право узнать, как мы зовёмся. Вот я, как ты думаешь, кто такой?

— Товарищ продавец, — неуверенно отвечает Веня.

— Нет, — говорит, — я называюсь бармен. Кружка будет «масс» по-немецки. Поэтому наш орден ещё называется массонским. А эти мужики — это мои рыцари-красноносцы. Чтобы дойти до их круга посвящения, надо страшного зверя изловить — Белку. Им уже другие напитки доступны, как-то: беленькая, креплёное... Это, дружок, названия ненастоящие, зашифрованные, а настоящих тебе пока по рангу знать не положено. Ты, как всё посвящение пройдёшь, то будешь младший член ордена, называется — подпивас. Ну, давай на второй круг, так сказать.

Достали мужики ещё кружек, то есть масс, наливают. «Ух!» — вверх подняли, да как треснут их друг об друга. Дядя Веня замешкался, но тоже: «Ух!» — только пена полетела на шапку. Выпил ещё. Раскраснелся. И жарко ему, и весело.

— Ну, а чтобы стать полноценным членом Ордена, должен ты пройти и третий круг, — говорит бармен. Тут один из красноносцев достал ему голубя из клетки и подаёт. Бармен голубя взял, повертел, по голове погладил.

— Священная жертва! Сейчас ты, Беньямин, этого голубка должен проткнуть осколком масс-кружки. Сам разобьёшь или тебе помочь?

Посмотрел дядя Веня на голубя. Обычная птица, белый только.

— Это как же, — спрашивает, — проткнуть? Ведь помрёт голубь-то?

— Верно, — отвечает бармен, — а ты думал, мы с тобой шутки тут шутим? Думал, в Орден можно без жертвы вступить?

«Вот это я вляпался», — подумал Веня. «Это ж надо... Наверху-то у них и лампочки, и вобла, а на деле вот оно как получается...»

Взял он у бармена голубя, будто согласился. Глубоко вдохнул — и как припустил по лестнице вверх! А на лестнице темно, выколи-глаз. Рыцари за ним погнались, да дядя Веня свой гранёный масс уронил. Один рыцарь об него споткнулся, с лестницы свалился, другого за собой утянул.

А снаружи за это время каким-то дивом ночь прошла, наступило утро. Стоит пивная пустой. Вышел дядя Веня наружу, отпустил помятого голубя и побежал прочь от этого страшного места. Только вскоре на шаг пришлось перейти. Ему ведь пятый десяток скоро.

«Ну вот, — думает. — Не вышло у меня остепениться. Как жить-то теперь?»

И пошёл куда глаза глядят, то есть по направлению к рынку. А то от вопроса «как жить» особенно хочется кушать.

На рынок уже потихоньку стекались торговки зеленушкой, носками, чебуреками и прочим беспроигрышным товаром. И раскладывала там свой прилавок тётя Маруся. Правда, дядя Веня ещё не знал, что её так зовут. Тётя Маруся всю жизнь чем-нибудь торговала и всё ждала, что её позовут замуж. Но звали её только в чебуречную, а то и в пивную. И ещё в санитарную службу иногда. По молодости, было, звали в кино или на чашечку кофе с пирожными. Но так как это всё было не замуж, то Маруся всем отказывала. Кроме санитарной службы, но это не считается.

Увидела она, что идёт по рассветному рынку долговязый, растерянный такой дядя Веня, бледный, как утреннее облачко. Увидела его шапочку нелепую синюю. «Жалко», — думает. И крикнула:

— Чего смурной такой, милчеловек? Компоту хочешь? У меня тут в термосе тёплый.

Дядя Веня взял у неё пластиковый стаканчик, отхлебнул и разговорился.

— Так и так, не приняли меня в орден. Всех приняли, все порядочные мужики алкоголиками стали, а я слабак оказался. Эх, пошла моя жизнь под откос...

Тётя Маруся подумала немного. И говорит:

— Давай тогда я тебя в другой орден приму, в компотный. У меня, правда, ни кругов посвящения, ни тайных имён, да и никто там пока не состоит. А заместо рыцарей коты.

— Что делать-то надо будет?

— Ватрушки кушать, — стала загибать пальцы Маруся, — разговоры разговаривать, котов гладить... Ну и компот варить, конечно. Я умею и яблочный, и сливовый, и персиковый даже. А что ещё нужно-то?

И потекла у дяди Вени жизнь такая же, как прежде. Только с компотом.

Одна пятница швейного человека

Удалённое совещание шло уже полчаса. Фёдор с блокнотом в руках внимательно слушал отчёт команды веб-программистов. На горизонте маячили новые сетевые сервисы, а его, администратора баз данных фирмы, они касались напрямую. Сгорбившись в кресле, словно в засаде, он ловил каждое слово, готовый делать заметки.

К несчастью, очередная прореха случилась именно в тот момент, как коллега перешёл к цифрам. Осторожно, чтобы не слишком заметно было на камеру, Фёдор отложил блокнот, повернул голову и скосил глаза влево — туда, где знакомое ощущение дряблости и пустоты сообщало о появлении дыры. Действительно, разлезался бок. Дырочка невелика, но место угрожающее. Вдобавок, кромка слегка бахромилась. Здесь без быстрой, но очень точной починки не обойтись.

Фёдор повернулся к экрану и сделал сосредоточенное лицо. Под столом он тайком достал катушку ниток из кармана, наощупь отмерял от неё нить. Не отрывая взгляда от камеры, он выдвинул ящик стола, чтобы вытащить оттуда ножницы. Одним щелчком отхватил нужную длину. Сменив ножницы на первую попавшуюся в ящике иглу, он быстро наклонился, вдел кончик нитки в ушко, завязал узелок...

И вот Фёдор снова в камере, ничем не выделяется среди умных лиц коллег. Он весь внимание, а что иногда косится в сторону — так, может, его там кошка отвлекает, дело-то житейское. Никто даже не подозревает, что при этом бедный администратор латает дырку в собственном боку.

По крайней мере, Фёдор очень на это надеялся.

— Федь, ну что? Будем масштабировать?

Голос шефа ворвался в наушники, отчего Фёдор чуть иголку не выпустил. Вздрогнув, он выровнялся и попытался сфокусировался на экране.

-А? Э-э...

— Ау, Федя? Я говорю, разносить базы по виртуальным контейнерам будем?

Шеф приветственно улыбался, но в голосе слышалось требовательное ожидание. Такая себе улыбка-аванс.

Фёдор собрал все силы, чтобы вернуться в русло обсуждения. Он начисто прослушал причины, по которым начальнику вдруг понадобились «виртуалки», но чуял в задаче подвох. Найти его нужно было сию секунду — иначе Фёдора заставят своими руками ломать нынешний баланс, порождая убытки.

— Там это... непредсказуемые проблемы могут быть. — Он попытался тянуть время.

— На то и специалист, чтоб разобраться и преодолеть... — затянул начальник мотивационную телегу, а Фёдор вновь принялся вспоминать, что знает о контейнерах. Уязвимость к хакерам? Не то, не то.

— Распределение ресурсов усложняется, — выпалил он наконец. — Сейчас базы связаны общим железом, там распределённая память... А будут как бы разделены.

Знакомая слабость пробежала по его боку. Не переставая говорить, Фёдор ощупал края дыры и понял, что нитка выскальзывает. Стежки, над которыми он только что работал, начали распускаться.

— Вот, в этом случае при росте нагрузки производительность может упасть раза в два, — закончил он. Пальцы до немоты крепко сжимали нить. — Но ты всё равно попробуй, поэкспериментируй там с распределением нагрузки, — бодро велел начальник, будто объяснения Фёдора были неким несмешным анекдотом. После этого все быстро распрощались, и совещание закончилось.

Фёдор едва не первым отключил связь. Он правой рукой отобрал у слегка задеревеневшей левой иголку и вернулся к шитью. Изогнув шею, неудобно перекрутив поясницу, он аккуратно затягивал стежки, пока не убедился, что обработал всю прореху.

«Стежочек ко стежочку», подумал он удовлетворенно. Нитки сияли нарядной белизной. Всё получилось. Он снова справился. Фёдор улыбнулся сам себе, затем открыл на экране командную консоль и погрузился в работу.

Он пробовал одну команду за другой, скачивал один программный пакет за другим, но все они в итоге ощетинивались на него сообщениями об ошибках. Клавиша ввода так и трещала на клавиатуре, но как бы Фёдор ни сердился, как бы свирепо ни стучал по кнопкам, а запуск контейнера требовал многочасовой тонкой настройки. Не получится быстро и грязно протестировать, ничего не поделаешь. Вчитываясь в справочные страницы, Фёдор невольно подумал о том, что неосязаемые проблемы цифрового пространства куда неудобнее решать, чем видимые. Вот шитьё: вдел нитку в иголку, а дальше всё зависит от концентрации, от неторопливости. Чуткости, в конце концов. Искусство, как есть! Администрирование — совершенно иное. Крутишь в руках чёрный ящик, трясёшь его, расспрашиваешь других несчастных с таким же ящиком — ну, что за работа?

Может, это просто не для него. А может, виноваты составители официальной справки. Или же шефу надо было не хватать по верхам модных технологий, а получше просчитать, сколько времени уйдёт на разворачивание новой системы...

Да нет — вероятно, вся проблема в том, что работа не рассчитана на такого дырявого чудака, как он. Даже по сегодняшней видеовстрече заметно. Остальные ребята с девчатами смотрелись такими целостными, такими приглаженными.

Примерно через полтора часа Фёдорову сосредоточенность бесцеремонно прервал голод. Он повертелся в кресле ещё минут с десять в попытках дорешать-таки текущий этап задачи — она только-только начала поддаваться. Безуспешно: ни о чём не думалось, кроме пищи, да и кресло от этих упражнений заскрипело дурным голосом. Пришлось встать, нащупать ногой под столом сброшенный тапок и отправиться на кухню.

В холодильнике, помимо початой бутылки кефира, обнаружился казанок жаркого. Дина позаботилась. В мойке со вчерашнего вечера болтались тарелки с кружками, пара блюдец, разделочный нож. Замызганная фарфоровая братия сгрудилась под таким шатким углом, что казалось — жалуется.

Фёдор стоял у микроволновки, выкладывал жаркое в белую суповую миску, а на душе у него кошки скребли. Дина вернётся вечером, увидит переполненную мойку — расстроится.

Вот бы знать заранее, сколько у него сегодня времени. В смысле — сколько ещё дыр откроется. Можно рискнуть, хватаясь за все дела подряд, да только Фёдор хорошо знал, чем для него может кончиться такая активность. Нет, не хочется больше бросаться на амбразуры. Раньше пытался, а теперь вот мудрее стал: надоело, не рассчитав сил, выпадать из жизни на несколько дней после каждого подвига. Амбразуры — они ведь ранят будь здоров, а потом часами сиди, залатывай себя.

Это самое страшное в жизни — считать миллиметры. Видеть, что ежедневная катушка на исходе. Не хватает Фёдора на всё — хоть тресни. Что ему, разорваться, что ли? В общем, немытую посуду придётся проигнорировать, баста.

Новая дырка случилась как раз в тот неудачный момент, когда он взял обеими руками горячую миску. Старый шов пополз от бедра к колену, Фёдора повело в сторону, но он успел — бахнул супницу на кухонную тумбу, вцепился дрожащими пальцами в столешницу. На руки брызнуло кипятком, но, по крайней мере, он не разбил миску. Несколько секунд Фёдор унимал эту дрожь, равномерно дыша. Наконец терпеливо вздохнул, выровнялся, как мог. Вынул из кармана верную катушку, и та снова завращалась в его руках, отдавая ещё сантиметров двадцать нити.

Быстро, но точно — только так можно обогнать разрушение. Не волноваться. Не бояться. Игла тоже при нём, как всегда воткнута в манжету свитера наверху запястья. Попробовал бы он забыть иглу!

Окончив штопку, он почувствовал себя так, будто проехался на велосипеде по краю горного обрыва. Адреналин постепенно отпускал, концентрация — та вообще сразу рассеялась, оставив по себе топкий туман. Хотелось упасть лицом вниз, раскинув руки: спасён.

Но умом Фёдор понимал, что не произошло ничего особенного. Вдобавок, есть ему теперь хотелось вдвое сильнее. Поэтому он отнёс супницу в комнату, сел за клавиатуру и в таком туманном состоянии, прихлёбывая остывающий мясной сок, проработал ещё час.

А через час пришло сообщение от Дины.

«Буду позже и уставшая. Купи плз хлеб»

Это значило, что она появится после шести. Фёдор очень осторожно потянулся, разминая мышцы. На экране царил полный бардак, но в нагромождении настроек, а также настроек для настроек постепенно что-то прояснялось. Было тут что-то общее с нитками — как будто держишь в кулаке целый ворох, а они уходят куда-то далеко, и ты должен всё время помнить, какая из них за что отвечает, за какую именно нужно сейчас тянуть... Прямо как в банях из «Унесённых призраками». Ему было жаль покидать сейчас рабочее место — но требовалось.

***

Стоял тот час, который в ясную погоду чертит золотую грань между днём и вечером. Свежий ветерок тормошил голые ветки дворовых клёнов. Фёдор сказал себе, что выйти на улицу стоило, даже если бы не представился повод.

Впрочем, приятная погода не избавляла Федора от того множества уличных опасностей, из-за которого он старался лишний раз не высовывать носа из квартиры. Люди. Машины. Кусты. Ограды. Собаки. Одно неловкое столкновение может стоить ему целого предплечья, бедра или кисти. Можно ещё починиться, если разорвёт пальцы левой руки, но как орудовать иголкой, если порвать правую?!

Кружной дорогой, мимо безлюдных гаражей, избегая прохожих и зарослей, Фёдор вышел на улицу неподалёку от пекарни. Он мог бы просто перейти шоссе, чтобы добраться до точно такого же магазинчика в своём квартале, но тогда ему пришлось бы ужом вертеться в толпе, чтобы уберечься от столкновений. В результате он потратил минут тридцать только на то, чтобы добраться. Вечер начал терять краски — было около пяти часов. Люди шли с работы домой, наводняя город, попутно забегали за продуктами. Когда Фёдор вошёл в пекарню, то обнаружил её заполненной людьми.

Даже не пытаясь подобраться к прилавку, на котором рядом с батонамм и булками красовались кексы и ромовые бабы, Фёдор отошёл в сторонку и стал разглядывать холодильник с напитками. Любой небольшой продуктовый магазинчик, хоть булочная, хоть мясная лавка, считал своим долгом установить в каком-нибудь углу один-два таких холодильника. На первый взгляд ассортимент в них был совершенно одинаков, но на самом деле — нет. Фёдору так часто приходилось избегать столкновений с другими покупателями, что он уже заучил, в каком из магазинчиков всегда есть кола в стеклянной бутылке, где можно по выходным отхватить сок манго, а где — разжиться редкой газировкой в жестяных банках. Это не раз экономило ему время и силы.

Сегодня в пекарне оказался лишь яблочный сок в больших двухлитровых пачках. Тоже неплохо! Фёдору вдруг ужасно захотелось угостить им Дину. Он стал прикидывать, сможет ли донести эдакую бадейку до дому без особых потерь. Так, значит, в одну руку — пакет с хлебом, в другую — эти два литра... Нет, так можно перенапрячь мышцы и порвать их. Само по себе терпимо, но сегодня у него уже заканчиваются нитки. Тем более, если обе руки окажутся заняты, а на пути к дому образуется дыра — он не сможет сию секунду ею заняться. Даже придержать края не сможет. Расползётся так, что придётся потом штопать целый день, делать подгибы, терять в объёме! Ради несчастной пачки сока.

«Прости, Дина», — скорбно подумал Фёдор, отодвигаясь от заманчивого холодильника. Очередь всё не уменьшалась: подходили новые люди. Фёдор стал делать вид, что пересчитывает мелочь в карманах, потом решил, что от этого ещё больше похож на оборванца, бросил. На улице начало темнеть. В подсобке пекарни включили радио. Впрочем, оно почти не заглушало разговоров покупателей.

— Да, совсем распустился, но под конец взял волю в кулак, сел и закончил за двое суток!..

— Конечно, когда он так говорит — радость лопается, как воздушный шарик, я вся прямо на части раскалываюсь, но потом просто посвящаю время себе, и всё налаживается...

— И вот эта идея — она проходит, как говорится, красной нитью через мою жизнь...

— Эй, соберись, нам сегодня ещё...

Счастливцы какие!

Как только толпа начала редеть, Фёдор пристроился к дальнему углу прилавка. Кексы разобрали, но хлеб ещё оставался.

— Извините, можно мне...

Продавщица досчитала чью-то сдачу, отряхнула руки о фартук и неторопливо двинулась к нему.

— Буханку обеденного, — закончил Фёдор. Он заметил у тётки наращённые ногти. Длинные — сантиметра два, малиновые. Кому украшение, а кому — опасность. Пару мгновений Фёдор в тревоге разглядывал продавщицу, а затем переложил заготовленную купюру в левую руку.

Если уж травмировать, то нерабочую ладонь.

Когда ногти впились в него, оставляя вместе со сдачей крохотные дырочки, Фёдор почти не поморщился. Он был готов. Он всегда готов. Не меняя выражения лица, он опустил монетки в карман, подхватил пакет и легко вышел из булочной, а снаружи ускорил шаг настолько, насколько мог.

Ловко огибая пешеходов, он лавировал по темнеющей улице, ухитряясь не спотыкаться о неровный асфальт, и наконец прошмыгнул под арку, во дворы. Там, в дворовом скверике, он присел на скамейку — вовремя, ладонь уже немела, наполняясь лишним воздухом от каждого резкого движения. Поставив рядом пакет, он принялся обмётывать дырочки. Нет, ну какой же он молодец, что догадался передать деньги левой рукой!

Что-то потёрлось о его ногу, и Фёдор вскинулся, едва не порвав стежок. Кот! Фёдор обожал кошек, но слишком хорошо знал, на что они способны.

— Брысь, брысь! — с ужасом крикнул он, топая ногой. Одарив Фёдора долгим взглядом, полным недоумения и обиды, кот одним прыжком скрылся в кустах.

— Правильный выбор, — повторял Фёдор вслух, завязывая узелок над последним стежком перед тем, как встать и отправиться дальше. — Да, ты всё равно молодец.

Но на сердце было тяжело.

Ему полегчало только при виде родной многоэтажки. В окне горел свет, а это означало, что Дина уже дома. Его Дина, энергичная, пробивная, так на него не похожая. Стряпает там, греет чайник. Наполняет остывшую за день квартиру суетливым уютом. Ждёт.

Фёдор вспомнил немытые тарелки, и у него закололо под ложечкой. Покосился на живот — так и есть: верх немного разошёлся. Ничего, ничего... Зажав под мышкой батон, Фёдор прошмыгнул в подъезд, забился там в уголок. Немного подождал — нет, не идёт никто; некому ткнуть острым словом, заподозрить, будто он там пускает по вене или гадит. Вот и прекрасно.

Под прикрытием почтовых ящиков он достал иголку. Из ушка висело всего-то сантиметров пять — но ему хватит, несколько быстрых стежков — готово, почти как новенький! Ловко, Фёдор, ловко. Осталось добраться до квартиры. Осталось совсем немного — и можно считать себя на сегодня победителем.

Дом встретил его шумом воды и запахом жареной картошки. Дина, уже переодетая в серый домашний костюм, грохотала посудой в мойке. Из взлохмаченного пучка волос лезли пряди, отчего Фёдору на миг стало страшно: показалось, что разлезается материя.

— Какая ты у меня замечательная! — сказал Фёдор, стаскивая кеды.

Дина метнулась ко плите, пошерудила там лопаткой, всколыхнув сладостный картофельный пар. После этого она удостоила ответом Фёдора, который вошёл на кухню, чтоб выложить батон на стол.

— Конечно я замечательная, Феденька. Я и вкалываю, и ужин готовлю, хотя сама вся голодная. Я тебе что говорила про посуду? Неужели так сложно, сидя весь день дома, помыть несчастную сковородку, чтобы я могла сразу по приходу ляпнуть на неё картошку?

— Я не весь день дома, — хмуро сказал Фёдор, комкая ту улыбку, с которой вошёл. — Я за хлебом сходил. А сковороду не заметил, так бы, может, и помыл бы. — Я тебе когда ещё сказала сходить за ним? Где ты шаришься? Почему, когда я прихожу, дома даже хлеба нет, хотя я просила?

— Дина...

— Что?

— Дина, ты же знаешь, для меня это непросто.

— Что для тебя непросто, элементарно прерваться и сходить за хлебом непросто? Ай!

Сковородка, шипя, плюнула в Дину маслом. Та принялась яростно орудовать лопаткой, приговаривая:

— Ты просто разболтался, сидя дома, понимаешь? Распустил себя окончательно.

— Неправда! — возмутился Фёдор. — Я тут конкретно зашиваюсь, между прочим.

Он развернулся и ушёл в комнату. Осторожно, пуговица за пуговицей, расстегнул рубаху, и привычным движением ощупал шею, грудную клетку. Кажется, всё в порядке. Он потрясающе справился сегодня. Он великолепен.

— И это, по-твоему, зашиваться? — услышал он за спиной. В дверном проёме стояла, подбоченясь, Дина. — Как по мне, ты толком ничего не делаешь, — продолжила она. — Вконец потерял форму!

— Вот так всегда, — сказал Фёдор с ответным упрёком. — Вот всегда ты так.

Упрёк не достиг цели.

— Я прошу элементарные вещи. Да, сейчас ты скажешь, что у тебя работа...

— Разве этого мало?

— Если бы ты хотел, нашёл бы время. Ты просто не хочешь.

— Дина, — в отчаянии сказал Фёдор, — я делаю всё, на что меня хватает.

— Нет. Ты просто не хочешь. Тебе это не интересно, — бросила она. — Да, ты не совсем здоров, не в тонусе, я помню, но никто не требует надрываться. Помыть сковородку — дело пяти минут.

Фёдор стоял посреди комнаты, глядел на рассерженную Дину и чувствовал, что внутри у него разрастается прореха шириной с Венеру. Целого клубка не хватит заштопать.

Наверное, он сильно изменился в лице, потому что Дина утихла. Покачав головой, она просто вышла из комнаты.

Цепляясь за кресла, столы и стены, Фёдор дошёл до постели и заполз в неё. Он слышал зловещий треск, обречённо ощупывал рёбра снова и снова — да, там теперь красовалась дыра, здоровенная, кулак просунуть можно. Теперь оставалось одно: лежать бревном несколько часов, пока не сморит сон. Даже если Дина из-за этого ещё пуще обидится.

И всё равно его шаткое положение, его латаную-перелатаную судьбу теперь могло спасти только чудо.

Только чудо.

«Вот если Бог есть, — ожесточённо думал он, натянув одеяло до самого носа, — то на кой ляд Ему смотреть, как я мучаюсь, как Динка со мной, уродом, мучается? Взял бы, да укрепил мою слабую материю раз — и навсегда! А то катушка ниток в сутки, подумаешь. Это разве тянет на высшую помощь? Это естественным путём возникает. А будь оно иначе, как бы я был благодарен! Я бы, может, даже в церковь ходил, если бы не материя моя ветхая. Но в таком состоянии ведь просто куда-то пойти невозможно, рискованно это, а результат может будет, может — нет. Откуда он возьмётся, результат этот, если Бог, похоже, отсутствует? Иначе на кой ляд Ему...»

Так он крутил-мотал свои жалобные мысли, словно тянул вязаный свитер за вылезшую пряжу: раз — вернулся в начало ряда, а материя-то потихоньку сходит на нуль.

Разрасталась его огромная прореха, трещали волокна, расседалась грудная клетка, неумолимо ползла пустота к солнечному сплетению, и когда Фёдор это почувствовал, ему стало страшно. Эта пустота, это отсутствие себя сейчас оказалось мощнее, чем когда-либо. Поэтому отчётливее, чем когда-либо, Фёдор понял: оно опасно, по-настоящему опасно, оно поглотит его, обратит в ничто, по-настоящему, навсегда. Всхлипнув, он съёжился под одеялом, поджав ноги к животу, как будто мог этим замедлить опустошение. Но даже если бы это удалось, срастить дыру целиком было выше людских возможностей.

«Боже, если ты есть, спаси меня,» — мысленно взвыл Фёдор, будто не жаловался несколько минут назад. Потом он тихонько полежал некоторое время, прислушался к ощущениям. Нет, дыра никуда не делась. Только неожиданно пришло в голову поискать в ящике катушку ниток.

С чего бы? Фёдор прекрасно знал, что там ничего нет. Сегодняшний запас весь вышел, новая катушка появится теперь не раньше завтрашнего утра, когда он проснётся. Зато в другом он был совершенно уверен. Стоит встать с постели — от движений огромная брешь полезет ещё дальше, тогда от него просто ничего не останется. Сейчас надо просто переждать. Не обращая внимания на Дину, уснуть до утра, потом проваляться в постели до вечера, подлатывая там и тут, насколько хватит ресурса.

Жаль, что не получится добить работу над базой за выходные, вместе погулять тоже не выйдет. Дина будет жаловаться, что он не помогает по дому. В понедельник шеф пожурит его в своей обычной панибратской манере. Дружелюбно, без агрессии, предложит поискать другое рабочее место. Динка и так, можно сказать, пашет за них двоих, а если Фёдор из админа превратится в нахлебника — кранты их семейной ладье. Никакими нитками такую пробоину не залатаешь.

Фёдор попытался позвать Дину, но из груди вырвался только хриплый вздох. Всё, не на кого надеяться, некому молиться.

Только вот нелепая идея продолжала мерцать в нём. Она даже не настаивала на том, чтоб Фёдор её заметил — просто горела себе потихоньку, пробивалась еле заметно через внутреннюю темноту, не собираясь угасать. Взять из стола катушку, хотя там быть не может никаких катушек.

Спинка кровати, подоконник, стена, стол — Фёдор цеплялся за них, переползая на ватных ногах. Столь же цепко хватала его за горло пустота, казалось, что он становится неосязаемым. Невидимым — в точности как его усилия по выживанию. Зачем он только осмелился поверить? Это просто галлюцинация воспалённого ума! Зачем он с каждым глупым, безнадёжным шагом уничтожает последние шансы на то, чтобы просто... Просто не раствориться в небытие.

Когда Фёдор выдвинул ящик стола, там, возле подушечки с иголками, лежал маленький моток. Он взял его двумя пальцами. Моток не исчез, петли свисали, как крылышки мотылька. Лёгонький. Длины не больше полуметра... Но этого хватит, да, как раз впритык, чтоб залататься.

Фёдор вдел кончик нити в ушко, потянул, и белоснежная линия жизни шелковисто потёрлась о его пальцы. Этого хватит — а завтра будет новый день, а послезавтра — воскресенье.

Суровый ангел дождя

Борис Фарисеев не выходил из дома уже около двух недель. От сырости и малоподвижности у него иногда ныли кости, однако домашний уют медлительных дней приходился ему по душе. С возрастом Фарисеев научился относиться к дождю без лишнего мандража.

Да, были времена, когда он при первых постуках капель хватал зонт, выбирался на улицу в самый ливень — море по колено, спасение утопающих, всё это было. Теперь же Борис в дождливые дни лишь выглядывал из окна, наблюдая потоки, несущиеся через пустую улицу. Иногда он замечал одного-двух пешеходов. Тогда со странным удовлетворением Борис наблюдал за их борьбой против воды и ветра, далеко не всегда успешной. «В конце концов, они это заслужили», — думал он. «Пооткрывают хляби небесные, понастроят домов на песке — потом страдают». Маленькое такое удовлетворение, почти ручное. От злорадства отличалось так же, как комнатный пекинес — от волка.

А что? Своё он отгулял. Пускай теперь другие побегают.

Однако на сей раз дождь затянулся. Погода даже не пыталась проясниться, серые дни едва отличались от сумерек. Ближе к ночи поднимался ветер. Ему не пробраться было в каменные стен дома Фарисеева, однако он выл за окном, выл голосом.

«... в одиночку», — слышался обрывок фразы. «А слабо вдвоём, втроём...» — доносилось следом.

Как-то ближе к вечеру Фарисеев открыл форточку, чтобы проветрить, и прямо перед его лицом ветер связно пропел:

«...Выходил, как умел ты один...», а потом бросил брызгами: «...Подвиг...»

Борис захлопнул форточку, с кряхтением сполз с подоконника и плотно задёрнул багряные шторы. Зажёг все лампы в люстре. Комната сразу приобрела добродушный летний вид. Фарисеев умостился на диване, укрыл ноги пледом. Под бархатной подушкой отыскался телевизионный пульт.

Телеэкран предъявил ему новости. Где-то размыло дороги, где-то целые жилые кварталы. Борис хмыкнул. Он всегда и всем говорил, что главное — не лениться закладывать фундамент. Под конец новостной передачи показали смешную историю о том, как одна семья завела в качестве питомца мини-пига — такую декоративную карликовую свинью, размером якобы с суповую тарелку. В общем, обманули их заводчики. Зверушка вымахала в самую обыкновенную сельскохозяйственную хавронью. Теперь живёт с ними, пол-кровати занимает.

Фарисеев посчитал историю глупой и переключил канал. Там шёл какой-то фильм, но смотреть с середины показалось неинтересным. Вот парень стоит над осколками неясного предмета, плечи его трясутся, лицо мокро от слёз. «Как ты мог?!» — говорит он. Рядом ребёнок. Он дёргает парня за рукав: «Ты не должен плакать, старшие братья не плачут», однако тот лишь отмахивается. Кто здесь главный герой, за кого переживать, кого осуждать — решительно непонятно.

Борис ещё раз щёлкнул кнопкой, попал на рекламу и оставил её. Плед грел его, как большая ласковая кошка. Откинувшись на спинку дивана, Фарисеев стал без внимания разглядывать стеклянную витрину с посудой. Блики рассыпались хороводом по хрусталю, румяные пастушки на фарфоровом сервизе улыбались электрическому солнцу. Из-за высоких фужеров, как из лесной чащи, выглядывали сувениры, напоминая о былых похождениях: фигурка овечки, колокольчик с крыльями, эмблема оленя в прыжке.

Этот олень ему остался от легковушки, которую он вытолкал из ямы на пару с совершенно незнакомым мужиком. Молодой был, студент ещё... Сейчас это казалось немыслимым. Дело было на размытой просёлочной дороге, полнейшая глухомань, да ещё мужик тот без конца повторял: «Раз-два, ухнули!». Самое поразительное — тогдашний Борис послушно держал такт, раз-два, то подставляя ветру зонт, то разворачивая. Верёвки натирали ему плечи — он тащил, а мужик подталкивал. Когда машина тронулась, он потерял равновесие и чуть не приземлился с высоты под колёса, спланировав правее в последний миг. Вот номер был бы — спасённый задавил спасителя! Потом он, конечно, стащил с себя верёвку, и машина уехала, обдав обоих помощников глинистой дрянью напоследок.

Вот так оно бывало! Никакой благодарности! Только потом Фарисеев приметил в грязи прекрасную эмблему с оленем, которую, видимо, сшиб при падении. Ну, вытащил, почистил об штанину и с трофеем отправился домой — готовиться к последней сессии. Вот насколько ему всё было нипочём — утёрся и пошёл, радовался даже, и в отдыхе как будто вообще не нуждался. Как только ухитрялся?

Теперь олень стал экспонатом на трофейных полках. Подобные достижения, истории стояли за каждой безделушкой. Переживать их было не так уж приятно, а вот вспоминать как давно пройденный этап, не грозящий повториться — очень даже. Бывал он сильным человеком, бывал он молодец — вот и хорошо, очень славно, не каждый такой жизнью похвастается. Тем слаще заслуженный покой. Так Фарисеев перебирал свою память, задрёмывая под обрывки рекламной музыки в которые неумолимо врывались возгласы заоконного шторма.

Кажется, там действительно кто-то кричал.

Борис моргнул, встал, проковылял к окну, чтобы задёрнуть штору поплотнее. Потянул — оказалось, некуда уже двигать, а крики-то всё равно слышны. На два голоса. Женские.

— Ай, чтоб вы были здоровы! — крякнул Борис и отодвинулся от окна. Затем он несколько минут кружил по комнате, шаркая тапками по ковру. Тёплыми тапками по мягкому ковру. Ладонью Борис при этом потирал затылок — несколько поседевший, между прочим, затылок, раньше времени поседевший, не лишённый прискорбных залысин. Потирал он также старую шишку — последствие особенно неудачной вылазки. Плод, так сказать.

Бориса не попрекнёшь, что он-де мало плода принёс за свои годы. Шишка — во!

Однако, несмотря на эти размышления, Борис вдруг остановился посреди комнаты, сделал пару приседаний и кинулся в прихожую. Даже люстру не выключил — осталась на пару с телевизором жечь ток вхолостую. В темноте прихожей он нащупал рядом с резиновыми сапогами комья пыли. Стойка для зонтов вообще успела зарасти паутиной. Борис даже удивился: его взбесил непорядок в экипировке, хотя казалось бы — он сам сознательно решил перестать ею пользоваться.

— Нет уж, — сообщил он стойке, натягивая плащ на растолстевшую спину, — не будет фарисеевский зонт в домашней пыли валяться!

Прекрасный серый зонт, благородный серебряный отлив.

Разве не Борис со своим зонтом подоспел на помощь, когда потерялась группа беженцев из затопленного квартала на окраине, где домишки складывались, как картонки? Это он обнаружил их, продрогших, с узлами за спинами, на самом краю оврага. Ещё немного — сунулись бы вниз, попадали, а то и оползень бы начался под самыми их ногами. Всякое, короче, могло случиться, ибо суров ангел дождя.

Когда пробуждается ангел дождя — молите, люди о пощаде! Ибо прогневали ваши грехи того, кто держит в узде шторм, того, кто тучу выжимает в горсти, как виноград. Если бы не добровольцы, кто знает, что осталось бы от города.

Но чем же несчастные беженцы занимались, находясь за несколько шагов от смертельной опасности? Скандалили друг с другом по поводу направления, причитали об утонувшем барахле, поносили власти. Ни малейшего навыка слаженных действий по эвакуации! Ни строчки простых правил не осталось у них в головах! Сами понастроили хижин-времянок, нарушив при этом каждый первый норматив — а виноваты все вокруг. Что поделать — есть ещё на свете люди недалёкие, погрязшие в невежестве бедолаги! Но ради них Борис пробился сквозь сплошной водопад, возник перед ними будто из ниоткуда, уверенный, надёжный, блистая зонтом, словно верой в безоблачность. Это именно он с трудом собрал их в более-менее стройный ряд — в ход пошли все возможные уговоры, увещевания, но не окрики, это бы их отпугнуло, тогда — конец...

Потом они долго шли назад, в город, и у Бориса на закорках сидел самый крошечный ребятёнок, надёжно укрытый вот этим самым серебристым зонтом. Идиллия, гармония? Как бы не так! Борис выискивал среди одинаковых размытых контуров улиц ту самую узкую дорогу, что вела на возвышенность, а попадали они почему-то всё время на центральную площадь. Беженцы ныли, ругали Фарисеева на чём свет стоит, а малец не нашёл себе лучшего занятия, кроме как дёргать его за уши.

В тот раз непогода продлилась дней шесть. Сейчас на исходе была вторая неделя. Выхватив зонт из стойки, словно шпагу из ножен, Борис оставил позади весёлое повизгивание телевизора и шагнул прямо в шум дождя.

Садовая дорожка скользила под ногами, хоть и выполнена была по всем правилам техники безопасности: на добротную шершавую плитку нанесло жидкой грязи. Борис запыхался, досеменив до калитки, а когда вышел на улицу и по тротуару добрался до угла — в ногах появилась дрожь. Мышцы отяжелели, как свинцовые, отчего решимость Бориса поубавилась. Право слово, ну что это такое! Не по силам ему такие прогулки, не по возрасту. Чем это занята нынешняя молодёжь, хотелось бы знать?

«Каждая овечка... свой хвостик», — мелодично просвистело из ближайшей водосточной трубы. Борис несколько смутился и решил вовсе ничего не обдумывать, а сосредоточиться на поиске пострадавших.

Пострадавшие нашлись за перекрёстком. Двое старушек торчали из реки... То есть, конечно, не реки, а проезжей дороги, но это в сухое время. Почему-то они не пытались выбраться на тротуар, хотя стояли совсем рядом. Одна, длинная, в ярко-зелёном пальто и разноцветном шарфе с кисточками, голосила во всё горло, одновременно поддерживая другую, больше похожую на белый помпон от лыжной шапки. Очень заляпанный помпон под изломанным серо-синим зонтом. У длинной зонт торчал под мышкой в раскрытом виде — нейлоновый жёлтый купол, омытый дождём. При каждом порыве бури старушек мотало в стороны.

— Держитесь, я иду! — закричал Борис.

Он сошёл с тротуара в реку. Водный поток ударил по ногам, Борис поначалу растерялся, едва не потерял равновесие... Потом собрался, расставил ноги пошире, а там воскрес из памяти сам собой нужный упор, правильные движения. Колени по-прежнему ломило, но дрожь ушла, тело разогрелось давно забытым теплом, какого не давала ежедневная разминка. Ощутив в себе стойкость, он даже взбодрился, потянул воздух, ожидая, что запах сырой свежести напомнит ему о былом задоре — однако озябший нос ничего уже не чувствовал. Ладно! Рассекая бурые струи, Борис размашистыми шагами топал к потерпевшим, удерживая зонт строго против ветра.

— Что у вас случилось? — прокричал он, когда почти добрался, наконец, до старушек. Те, осипшие от крика, затараторили на два голоса, но ветер уносил их слова. Едва-едва Борис сумел разобраться:

— Нога? Застряла нога? Как это? Ах, там дыра в сливной решётке... Ничего, сейчас вытащим. Ну-ка, раз-два!

Он зажал зонт под мышкой по примеру длинной старухи, обеими руками обхватил бабулю-помпон за плечи. Ух, как отсырели её кофты да шали — кто же так в бурю-то одевается! Скривившись, он потянул незадачливую пострадавшую. Сначала вверх — она заойкала, потом на себя — вскрикнула ещё громче...

— Вы ей делаете больно! — возмутилась цветастая. — Вы что, не понимаете? Она застряла! Здесь грубой силой не поможешь.

— Только силой и можно помочь, не разговорами же. Если надо — насилием. Вот если пострадавший сам не желает помощи... Но такому уж не будет спасения, — упрямо пропыхтел Борис. — Ну-ка, взяли, потянули!

Старушка снова запищала, да так, что даже Фарисееву стало не по себе. Уж очень покорно. Безо всякого протеста, негодования.

И тут Борис совершил поступок, которым впоследствии долго — минут пять — гордился. Чуть не вывихнув плечо, он завёл зонт себе за спину и крепко стиснул подмышкой рукоятку. Ухнул, наклонился, да и погрузил руки в воду по локоть! Под водой он принялся обшаривать асфальт, пока не обнаружил среди камешков и грязи края бывшей решётки.

Тут пришлось наклониться ещё сильнее, насколько вообще позволял внушительный живот. Плащ тесно затрещал где-то у лопаток. Вода заурчала перед самым лицом. Тяжело дыша, Борис нащупал ботинок несчастной, после чего осторожно высвободил из ловушки.

— Благодарствую, сыночек! — скрипнула бабушка, отодвигаясь от дыры. Разноцветная дама поддерживала её за плечо.

— Уф-ф! — сказал на это Борис, пытаясь отдышаться. Сыночек, надо же! Будто он юнец какой-то. — Уф-ф-ф!

Хоть он был доволен собой, но всё же предпочёл бы, чтоб подвиг выдался попроще. Рукава свитера, напитавшись влагой, липли к телу, а ещё с них текло на штаны. Борис поспешно укрылся под зонтом и сказал:

— Что вы, дамы, не стоит благодарности. Будьте добры больше не попадать в такие приключения. И да, позаботьтесь о состоянии своих зонтов, идёт? — Он неловко подмигнул, стараясь казаться дружелюбным. — Ну, дело моё сделано, так что я отчаливаю.

Он развернулся и зашагал по направлению к дому. Улица тонула в серой пелене, однако среди тускло светящихся окон Борис различил-таки своё, красноватое. Там, за багряными шторами, ждёт включенный телевизор, тёплый халат, кругленький чайник-заварник, в который он сыпанёт свежего цейлонского чаю, да непременно ещё ромашку... Но тёмными кляксами качались деревья, заслоняя от него заветное окно, мансарду, крышу, а заборчика не было видно вовсе. Небо над домом — и то казалось сплошным мечущимся пятном.

Борис вперился в пузыристую лужу, стараясь высмотреть под водой колдобины, а холодная вода плескалась у голеней. Мутная, как болото, нет — как души жителей этого незадачливого городишки; вот и пускай сами бултыхаются, как им будет угодно. А он пойдёт домой.

— Э-эй! — раздался у него за спиной пронзительный голос длинной дамы. — Вы что же, вот так нас бросите?

— Прошу прощения? — обернулся Борис, нахмуриваясь.

— Мы вдали от дома, вымокли, промёрзли. Я-то под зонтом худо-бедно доберусь, а вот этой мадам, — долговязая потрепала спутницу по плечу, — совершенно необходимо сию минуту оказаться в тепле.

Из вороха шалей послышалось чихание.

— Но, позвольте, — ошарашенно проговорил Борис, — мой дом совершенно не подготовлен к приёму гостей! И я, знаете ли, тоже не подготовлен. Нет, нет, простите, но это слишком. Я... У меня на такую погоду суставы крутит. Мне нужно принять ванну, оправиться от стресса. И эта дамская болтовня, нет, нет. Вы поймите, я ведь, в общем-то, совершенно не обязан...

С каждой фразой он осторожно отступал на шажок. Но повернуться и отправиться домой ему не дали.

— Тогда какой во всём этом смысл?! — завопила долговязая. — Сидел бы спокойно в своей норке, лежебока, пока другие страдают! Не обязан он!

Ах так? Больше Борис сдерживаться не собирался.

— Я её вытащил! — рявкнул он в ответ. — Это, по-вашему, недостаточно осмысленно? Нечего меня обвинять в своих бедах, вы... Бестолковая вы клуша. Я в городе не один. И вообще, как будто это я испортил погоду! Пусть этим занимаются, — он неопределённо повертел рукой, — ответственные лица.

Жёлтый зонт затрясся: его хозяйка саркастично расхохоталась. Протянув руку, она ткнула пальцем в сторону особняка на углу улицы.

— Вон там ваши ответственные лица! И вот, и вот! По конурам своим сидят...

В конце концов её костлявый палец вытянулся в сторону самого Бориса.

— И вы тоже. Вы и есть ответственное лицо. Да, да! Вы, все остальные. Каждый!

— Но позвольте... Ведь надо же понимать, что у каждого человека — своя жизнь, и нельзя ожидать, что все будут гоняться за пострадавшими... Лично я давно не в том состоянии, чтобы снимать последнюю рубашку...

— Замолчите, — перебила его долговязая. — Слышите?

«Предел — это вам не домашний забор», — нараспев прогудел ветер.

— Кажется, что-то слышал, — осторожно сказал Борис. Ему стало совсем неприятно и хотелось только нырнуть под одеяло, закрыв двери на все замки, а вовсе не расшифровывать какие-то там слова, витающие в воздухе.

— Вот так-то. Вы, конечно, можете вовсе не снимать никаких рубашек, но не обвиняйте потом других в том, что по улицам разлилась беда!

— Может, это вас касается? Позаботились бы о подруге получше — сейчас бы всего этого не было.

— Это не подруга.

— Ну, значит, соседка!

Грязный помпон смиренно покачивался под ударами непогоды, съёжившись под изломанным зонтиком. Нелепая бестолковая старуха, вдруг подумал с ожесточением Борис. Чего, спрашивается, дома не сиделось.

— И не соседка. Это ближняя, — веско сказала цветастая дама.

Пока они препирались, дождь смыл остатки вечернего просвета, отжатого сквозь тучи. Серое покинуло улицу, утекло в водостоки. Осталась бесцветная ночь. На смену дню загорелись фонари — но тщетно пытались белёсые лампы повторить подвиг старшего брата-солнца, чей огонь не могли до конца заслонить и тучи. Фонарям не под силу оказалось разогнать пелену дождя.

— Ладно, — сказал Борис, уже совершенно не понимая, на что именно соглашается, желая лишь прекратить эту шумную, мокрую пытку. — Ладно, пойдёмте...

Медленно-медленно они пошли по улице втроём: Фарисеев и две пожилых женщины, что с обеих сторон на нём повисли. «Соль в краеугольном камне!» — свистело бессмыслицей из переулка, действуя на нервы. Через вымокшие штаны Борис чувствовал, как плещет ему на ноги волна от размашистого шарканья долговязой. С другой стороны вперевалку топала низенькая, вздымая брызги. Те оседали на незащищённой руке Бориса, отчего пальцы сковывал холод. Сунуть руку в карман не было никакой возможности — низенькая крепко обнимала его локоть, будто спасательный круг.

— Экие тут умники проживают, — бурчала долговязая. — Сплошь каменные хоромы, и хоть бы один болван пришёл на помощь.

— Эх, ливнёвка, ливнёвочка, — вздыхала низенькая. — Что ж тебя, хорошую мою, никто не чистит...

Зонты всех троих сомкнулись, едва не путаясь спицами. Неожиданно Борис понял, что сверху на него теперь почти не попадает вода. Понял он также, что женщины не столько тяготят его, сколько помогают идти, подпирая с обеих сторон. Фарисеев немного взбодрился.

— Ливнёвка, говорите? А ведь это я её строил. Великое было дело: бурили дорогу, сгружали и закладывали трубы... Всю воду собирали и направляли в один коллектор, у него за городом есть вывод в реку. Вот это, скажу я вам, архитектурное достояние! Одна к одной подогнаны каменные плиты, своды держатся на арках, а выводной канал внутри и снаружи обрамлён гранитом. Вы хоть знаете, как прочен гранит?

— Как не знать, милый... Вы, молодчики, строили, а я проектировала.

— Да, да... — задумчиво ответил Борис. — Да... Что?

Сначала он подумал, что ослышался, что шумные потоки изрешетили слова до неузнаваемости.

Одна из инженеров — кумиров его молодости. Тех людей, что прозревали на десятилетия вперёд последствия стихии, не впускали разруху, просчитывали детали... Создавали правила, которым верно и тщательно следовали такие, как он, Фарисеев.

«Как же вы опустились», чуть не сказал он, но вовремя одумался. Но всё же от этих непроизнесённых слов что-то изменилось внутри него, раздулось. «Вот оно как бывает! Вознесутся, а после не стараются, не следят за собой — и вот итог», — думал он, и перестать не удавалось. К своему ужасу, он буквально упивался этим переживанием. «Вот так-то, даже инженеры к концу жизни остаются у разбитого зонта. А Фарисеев не такой, Фарисеев по сравнению с некоторыми очень даже неплохо держится!».

Мысль раздулась, как сытая свинья, и тесно стало Борису на ложе собственного ума. Когда переменчивый ветер налетел сзади, он не успел развернуть зонт.

Серебристый тканевый щит неминуемо вывернуло бы, если б не долговязая. Она за долю секунды выдернула собственный зонтик из общей путаницы, развернулась, пригнулась и на вытянутых руках выставила его за спину Бориса. Ветер туго бился об этот жёлтый парус, пока не стих, а длинная старуха при этом ухитрялась прятаться за самого Фарисеева. Шторм только и сумел, что измочалить её разноцветный шарф.

«Высший пилотаж, ничего не скажешь», — обалдело думал Борис, замерев на месте. Шею ему кололо спицей, но столь мизерное неудобство его сейчас не занимало. Долговязая хмыкнула, смерила Бориса взглядом и вернула зонт на плечо. Прокрутила, чтобы сбросить воду — изящное движение мастерицы. Фарисеев стоял, совершенно подавленный.

И тут пронёсся вихрь такой силы, что застонали деревья. Он рванул жёлтый зонт, отчего долговязая, нелепо взмахнув свободной рукой, поскользнулась в воде и рухнула в поток.

— Да что ж такое-то! — возмутился Борис в адрес не то бури, не то пострадавшей. Вместе с пожилой инженеркой они кинулись поднимать спутницу. Тут же выяснилось, что стоять она без опоры не может.

— Ай-ай! — кричала она, в точности как недавно низенькая. — Ах, нога моя, щиколотка! О-о, мой зонт! — тут же выяснилось, что у её амуниции погнуто две спицы.

— Безобразие! Нарушение! — кричал в отчаянии Борис, сам не зная, в чей адрес. Ему, усталому и закоченевшему, просто хотелось вопить от досады: жалкий десяток метров до родной калитки, а пройти их не проще, чем покорить гору. Вот он и вопил. Орал в темноту, в тучи, перекрикивая ливень — тем более, что это позволяло не замечать тяжёлую, как кабан, тень злорадства над собственной душой.

«Так ей, — похрюкивала тень. — Нечего было выпендриваться, вставать в позу! Отработала — зонт на место, и пошла. Не красоваться ей больше!»

В недрах туч заворочался громовой раскат. Опыт показывал, что это очень, очень нехороший для горожан признак — причём раньше Борис слыхал гром далеко вдали, сейчас же глухой рокот чуть ли не над головой раздавался.

— Это неправильно! — кричал Борис, волоча теперь за собой обеих женщин. — Почему это происходит?! Должен же быть какой-то предел!

— Извините, что перебиваю, но вам не кажется, что мы совершенно не приближаемся к дому? — прошипела длинная старуха.

Действительно, каждый шаг давался с таким трудом, будто они пытались сдвинуть стену. Не порывы ветра, а целый поток бил навстречу, поток воздуха и воды.

— Ишь, чего удумали: судиться да рядиться при суровом-то ангеле, — клохтала низенькая, — вот и получили...

Только бы дойти до забора. Там можно будет передохнуть. Потом ещё скользкая садовая дорожка... Об этом и вспоминать не хотелось. С каждым медленным, тяжёлым шагом Фарисеев кричал дождю, отфыркиваясь от прилетевших капель:

— Хватит, остановись! Мы больше не можем! Мы не заслужили! Это, в конце концов, издевательство! Жестокое издевательство! Я не согласен!

Оглохший от собственного крика, он не сразу понял, что долговязая зовёт его, да ещё рукав дёргает. Вытянув жилистый палец, она показывала куда-то наверх.

— Что там ещё, а?!

— Над ва-ами! Прямо над вашей кры-ышей! — рявкнула она во весь голос. Борис остановился. Медленно-медленно он приподнял зонт, высунув нос наружу. Нехотя-нехотя, потому как уже догадывался, поднял глаза. Опустил тут же, страшась величественного и дикого зрелища.

— Это ж надо было не заметить! Недели две там висит, поди! — разорялась его спутница.

— Да будьте же вы потише, — жалобно сказал Борис. — Незачем сюда звать всю округу. Ну не знаю я, как так получилось, не знаю!

Распоротое небо, словно рана, струилось грозой. Отсюда раскатывались тяжёлые тучи, выкованные в блеске молний. Да, все две недели у неумолимого дождя был центр, и находился он прямо над Борисовым домом.

— Вот они где разверзлись-то, хляби небесные, — с благоговением пискнула старая инженерка, едва слышимая. — Почти, значит, нашла...-

Самовольничаете, мадам? С вашим-то покорёженным зонтом только под небесную дыру соваться, — ответил Фарисеев. Ему стало совсем неловко. — Ну, довольно! Уже, небось, всех соседей оповестили своими криками. Пойдёмте.

Он потащил старушек дальше. Отдуваясь на последних метрах до забора, разъяснял как можно спокойнее:

— Доберёмся до дому, так сразу и позвоним специалистам. Пусть горсовет что-нибудь решит. Так или иначе, скоро всё образумится. Дом у меня на камне поставлен, ещё продержится.

Правда, хотелось Фарисееву не звонить, а запустить в небесную дыру чем-нибудь увесистым. Но желание это Борис неведомо какими силами придавил, поскольку в ответ на него толстая тень довольно захрюкала.

«Ну, доберёмся только до протопленной, уютной комнаты! Сяду, успокоюсь — так сразу же с тобой и разделаюсь», — погрозил Фарисеев тени. Та хихикнула, да только меньше не стала. У Фарисеева потемнело в глазах, закололо в груди.

— Ну, доберёмся только... — повторил он вслух. Долговязая, приваливаясь к его руке, немедленно завелась:

— Специалистам, надо же ляпнуть такое! Вам-то зонт на что — спину чесать? Вы и есть специалист!

— Я старый, — сообщил Фарисеев, переставляя ноги. — Я тяжёлый. Благородный, опытный, но весьма тяжёлый человек. Будьте добры, отпустите мою руку, не можете стоять — привалитесь к забору, а мне надо открыть калитку.

Длинная тётка и не подумала его отпускать. Вместо этого она заявила:

— Ещё какой тяжёлый! Даже в такую минуту, когда само небо обличило вас, вы воображаете о себе. Ишь, чего болтает: благородный. А как по мне, так просто старый дурак, что отбросил свой гражданский долг, но не отбросил гонор.

— Очень хорошо! — воскликнул Фарисеев. — Замечательно! Да, вы совершенно правы. Да! Я воображаю о себе.

Дождь хлестал его по лицу, но он, давно уже промокший с ног до головы, плевать на это хотел.

— А вы подумайте-ка вот о чём. Были дни, когда этот старый дурак порхал под своим зонтом, словно голубь мира. Этого у меня не заберёт никто. Так вот, сохраняя в себе образ той невинной юности, я отказываюсь согласиться с тем тлением, что подкрадывается ко мне. Да, вероятно, я не боролся с ним, как следует, — он мысленно покосился на свинскую тень над душой, — но я с ним категорически не согласен. Согласиться — означает погибнуть. Мои иллюзии хотя бы сохраняют память о том, каким я могу быть.

— Нет уж, смирение — жизнь, а погибнуть можно разве что от недостатка смирения, — заспорила долговязая. Одновременно она ещё крепче вцепилась в руку Фарисеева, накренив его в бок.

— Я не сказал «смириться», я сказал — «согласиться». Нельзя, обратите внимание, сказать «не смирился», потому что смирение — всё равно, что честность. Да держу я вас, держу, не ломайте мне руку!

— Сыночек, — пискнули с другой стороны, — но ведь без честности-то тление и разрастается. Ты, милый, никогда сточные трубы не чистил? Одна моя знакомая... Не я, конечно, а знакомая...

Фарисеев чуть не накричал на неё, в который раз за сегодня, но утаил раздражение. Лишь ответил:

— Не время для историй.

— Твоя правда, родненький. Я что сказать-то хотела: чтоб не соглашаться с тенью, надобно, прости косноязычную старуху, не соглашаться с тенью. А воображать, тешиться воспоминаниями, перебирать безделушки прошлого...

Фарисеев вздрогнул.

— ...Это всё, увы, тщетным оказывается, когда тление уже заронило семена в тёмные уголки души.

— Зачем вы мне это говорите?

— Ты ведь не помнишь, как пользоваться зонтом, верно, милый? Не схоронил знания летучего ни памятью, ни воображением?

Фарисеев с ужасом повернулся к говорящему комку шалей.

Ни капли упрёка не плескалось в выцветших глазах, только едва отражался блёклый свет фонаря.

— Отойдите, — сказал Борис. — К забору! Обе, живо!

Старухи послушались. Ухватились за ограду, постепенно отцепляясь от Фарисеева. Высвобожденные руки, затёкшие и холодные, Борис хорошенько растёр. Шагнул назад, подальше, чтоб не врезаться. Сбросил куртку — толку от неё больше не было, только якорем повиснет, отсырелая.

Вытянул вверх зонт.

Ничего не произошло.

— Давай! Взлетай! Пошёл! — требовал Фарисеев. Ничего не происходило. Только шторм трепал серебристую ткань, едва заметную в ночи.

Задранные руки Фарисеева вновь стали затекать. Он попытался повиснуть на зонте, ослабив упор в ногах, но ощутил, что падает, и выровнялся. Тяжёлым показался себе Борис, словно не человек, а чердачного барахла мешок... Или как откормленная свинья — позволишь ей улечься, да больше не сдвинешь.

«Пшла отсюда, — неуверенно сказал Борис свинье. — Ну, давай, кто в доме хозяин?» — и тут же понял, что не может так уж однозначно ответить на этот вопрос.

Хотя нет. Мог.

Сколько бы он ни орал на довольное рыло — свинью не прогнать. Она не уйдёт, гиря жиртрестовая, потому что эта свинья и есть он. Вот они куда пошли, все сладости-прелести — лакомые мыслишки, какими Борис подбадривал себя и оправдывал. В жир души они перетопились.

«Были они слаще полёта, скажи-ка мне? — спросил себя Борис. — Сытнее солнца в ясный день — были?»

Сколько месяцев или лет ела из людской тарелки эта свинья? Сколько мяла постель, отведенную человеку за его труды? Главное, где же он, человек этот, что умел летать и любить?

Что там мелькало в суровом напеве ветра нынче вечером... «Как умел ты один...» О взлёте не спросить, не разговориться с приятелем. Поддержка формы — да, типовые манёвры — да. Но тот переходный момент, главный шаг между имаго и бабочкой — он у каждого свой, неповторимый и необъяснимый.

А теперь память о нём заплыла жиром.

Он согнулся, стиснув зубы. Было горячо и горько. Так горько, будто все те сладости прошлые сгорели разом — пепел во рту. Остался он ни с чем — пустой, жалкий, еле способный двигаться.

Ветер трепал мокрую одежду, хлестал по щекам, продувал насквозь... Насквозь, как будто Борис был выгнутым опушенным пёрышком!

Очередной удар ветра Борис принял нутром купола. Чуть повернул зонт, как бы ловя волну, одновременно с тем оттолкнулся двумя ногами... По всякой логике он должен был, шлёпнувшись обратно, поднять фонтан брызг, однако вместо ледяной плюхи Борис ощутил, что его одежду наполняет воздушный поток. Вода текла с одежды, унося с собой чёрную тяжесть.

Он расслабил все мышцы, позволяя ветру нести себя — только пальцы крепко держали рукоять. Казалось, он полностью в воле стихии — но едва заметными усилиями Борис правил своим парусом, чуть склоняя зонт влево, вправо...Так он оставался в воздухе, однако поднять его повыше рьяный ветер не желал. Бориса мотало на уровне второго этажа, порывы то отшвыривали его от дома, то норовили впечатать в стену. Но это ему было на руку: буря словно выколачивала лишнюю влагу из свитера. Про озноб он старался не думать.

На миг Фарисеев прямо перед собой увидел милые сердцу красные шторы. За ними — столь желанное тепло...Он снова повернул зонт и вместо того, чтоб расквасить себе нос об стену, плавно взмыл вверх. Край черепицы прошуршал о подошвы, и крыша осталась внизу. Воздух! Позади и впереди, далеко и прямо в рукавах — неосязаемая лёгкость свободы.

Позабыл, взаправду позабыл. Запамятовал, как пользоваться зонтом — да это ещё ладно. Вот чувство полёта — как могло выпасть из головы дивное переживание, в коем покорность буре слилась воедино со внимательным, волевым управлением? Как вышло, что оно смешалось с мусором, стало неважным, как вышло, что Борис перестал стремиться летать?

«Пусть только это всё закончится, — пообещал он себе, а может, небу. — Отлежусь и сразу примусь за дело. Да, я утратил навыки, но наверстаю, я же тот самый Фарисеев, а не кто-нибудь. Пробежки, салаты и никакого дивана после обеда. О, пусть только разойдутся тучи над городом! Я стану ловить не то, что ветер непогоды — а нежнейший утренний бриз, что колышет занавески мансард и маргаритки холмов. Осторожный и невесомый, я оставлю всякое земное попечение и взлечу так высоко, что дотронусь до розового шёлка в голубом краю...»

Снова громыхнуло над головой, да так неожиданно, что он чуть не разжал пальцы. Ветер изменился. Теперь шторм тащил его вверх. Завихрялся, как будто с жадностью тянул в...

— Туда-то мне и надо! Давай, поднапрягись-ка! — дерзко крикнул Борис шторму.

Готовый встретиться с ангельским гневом, он расправил плечи, насколько это получалось в подвешенном виде.

— Уйми свой гнев, о вестник! — крикнул он в тёмное небо, невидимое для него из-под зонта. — Вот я! Тот самый, из-за которого вся эта сырая каша. Не я один, вероятно... Но осмелюсь напомнить: есть и невинные! Сотни горожан нынче застряли несправедливо дома, сотни чихают от лютой простуды. Кара твоя пала на головы всех. Останови же её! Если не ради моих малых стараний, то ради законности.

Он надеялся услышать ответ — какой-нибудь голос вроде того, что нёсся раньше по ветру. Но лишь рёв крутил его центробежно. Всё выше, выше... Потоки воды лились из страшного глаза бури, где неистовствовал, по-видимому, ангел. Ветер дробил их, разнося по округе дождём.

— О вестник, отчего так беспощадно опрокинул ты переполненную чашу? Утишь свою ярость, затвори бурю! — воззвал Борис, выходя на очередной виток.

Поймав порыв, он резко взмыл, и тогда наконец увидел, что посреди мрака, в клубящихся тучах бьются два незапятнанных крыла. Тонкий силуэт воздел руки в жесте...

Кары?

Нет.

Нет, он не обрушивал чашу, да и чаши никакой не просматривалось. Кажется... Да, кажется, он заламывал руки, будто скорбя.

Когда ветер пронёс Бориса мимо, он смог разглядеть лицо. Тот, кого они на земле прозвали суровым ангелом, горько плакал дождевыми потоками — так горько, что не унять той горечи всеми земными сладостями, сколько их есть на свете.

Эхо войны в овощной лавке

Куртка не спасала от октябрьских заморозков, но дверь закрывать нельзя было — пусть видят прохожие, что в лавке их ждут не только картошка-морковка, но и перцы, и сельдерей в упаковке, вон ещё фрукты такие-сякие, а какой инжир! Вы много где видели в этом холодрыжном городе инжир? А физалис? А финики? Смотрите, господа хорошие, ну не беднее чем в супермаркете, зато в супермаркете вы точно не найдёте такой гранатовый сок.

Поэтому, хоть по ногам тянуло промозглым северным ветром, Армен не закрывал дверь. Или, может, это был западный ветер — но все они казались Армену северными в неродной стране, где даже гласные звучали не так, как мама учила.

— Мама, мамочка, майрик! — говорил Армен на родном языке, оперев смартфон на бадейку с облепиховым вареньем. «Скайп» то и дело проглатывал ответные фразы, но ничем другим мама пользоваться не умела — поэтому он звонил по «Скайпу», каждый день по нескольку раз. На маленьком экране её лицо казалось втрое старше. У Армена каждый раз перехватывало в горле, когда он это видел.

— Мама, говорю тебе, приезжай! Ничего не жалей, слышишь? Пусть всё уходит: сервизы, ковры — всё! Чеканное блюдо попробуй продать соседке, она всегда на него посматривала. Ноутбук этот продай за бесценок, лишь бы хватило на билеты. И я тоже денег добавлю.

...Да, нужно бежать, нужно оставить дом на растерзание. Старый дом, построенный из золотистого туфа ещё прапрадедом Армена. Всё детство в нём прошло, вся память о доме — сплошное лето.

Разгорячённый игрой, Армен с разбегу нырял в прохладу дома, и тут же останавливался, чтоб не шуметь: на коврах за низким столиком сидел над нардами дед Акоп. Он играл с соседом, всегда молча — только постукивали шашки. Самой игрой старики говорили друг с другом, и Армен не смел мешать. Он пробирался на кухню, брал пару персиков с медного блюда и утолял ими жажду. Того самого блюда, которое, быть может, заберёт теперь соседка... Зато потом, уже после ужина, дед Акоп становился разговорчивее. Они вдвоём садились на крыльце, и дед принимался рассказывать старые сказки: про хитроумного судью Пул-Пуги и семнадцать верблюдов, про близнецов-богатырей, что победили дракона. Пели сверчки, Армен смотрел на звёзды и задрёмывал. Потом приходила мама:

— Полуночники, не засиживайтесь!

— Мама, ты красивая, как принцесса Ширин, — бормотал маленький Армен, разлепляя сонные глаза.

А теперь — бросить. Бросить дом, его вековые сокровища, оставить на произвол судьбы виноградные лозы и фруктовый садик. Он наощупь мог бы вскарабкаться на любое дерево в саду — так часто залезал на них летом. Жаль, нельзя посадить тебя на поезд, старое абрикосовое дерево! Тут бы маму вытащить!..

— Если не продастся — бросай и езжай так. Мама, ну что ты говоришь? Не жалко дома, ничего не жалко, лишь бы с тобой ничего не стряслось. Жизнь одна, и ты у меня одна. Они скоро будут там, мама, ты не понимаешь опасности! Они не остановятся на границе, они хотят эту землю. Когда начнут бомбить, будет поздно бежать, мама!

...Что ж ты так боишься сдвинуться с места, мамочка, майрик? Вспомни, как мы с тобой ездили в Ереван через всю страну. Сели с двумя сумками в поезд, и замелькали мимо поля, равнины и ложбины, только горы тянулись степенно. Розовый город Ереван! Они тогда первым делом поднялись на Каскад — высокую лестницу-памятник, лестницу-сад, которую в те годы как раз реставрировали. Пока добрались до вершины — сто раз успели пожалеть, что не выбрали достопримечательность попроще, на каждом пролёте останавливались и долго разглядывали то фонтаны, то орнаменты, то бронзовых зверей. Зато потом, у вершины им обоим дух захватило — такой открывался вид на город, так велика оказалась горная вершина. Словно орлиный клюв, нацеленный в небо — Арарат...

— Да не надо никаких вещей, мама! Я же не говорю тащить с собой весь шкаф. Драгоценности в сумку, документы — и на автобус, понимаешь? У меня совсем скоро будут деньги. Даже если не распродашь ничего, ты всё равно наскребёшь на билет. Будем вместе жить. Ну что значит, откуда деньги? Я зарплату получаю, мне платят хорошо, да... От выручки проценты. Больше продам — больше получу, очень простая работа! Мама, я наторгую тебе на билет, обещаю. Ты должна уехать, мама. Ты должна уехать оттуда.

...А боишься в чужую страну — сними квартиру, где побезопаснее. В Капане сними! Маленький городок, недорогой, и зданий высоченных нет — не то, что здесь. Те же каменные домики, узкие мостовые в зелёной тени, магазинчики с полукруглыми окнами. Тихо и спокойно. А там, где ты сейчас, тихо и спокойно не будет, не удержится...

Наконец, краем глаза Армен заметил человека в проёме двери. Шёпотом проговорил, обрывая связь:

— Давай, мам. Покупатели пришли. Я позвоню ещё!

Вместе со звонком оборвалась в нём и родная речь. Как будто на скором поезде рванулся в настоящее, а древние стены и виноградники пронеслись за окном и скрылись навсегда. Заговорил Армен по-местному, уже почти привычно:

— Вибирайте, пожалуйста. Всё только привезли. Овощи, фрукти, что вам показать, пожалуйста?

Заметив, что женщина взяла из коробки томат, Армен поспешно добавил, путаясь в гласных:

— Это очень хорошии памидоры. Сочний, свежий... Как мёд сладкий! — добавил он, прижав ладонь к груди.

— М-м, ничего так, — протянула тётка, щупая томат. — А откуда они?

— Они... — Армен замялся только на мгновение. — Они из солнечний Баку. Берите! Очень хорошии!

Лакомка при средствах

Мадам была похожа на графиню-пенсионерку. Ну, знаете, особа благородных кровей, которая не утверждает статус рюшами и диадемами, потому что в наши дни их всё равно никто не носит, да и на происхождение не смотрит. Такой особе можно надевать свой самый уютный, хоть и заношенный костюм-двойку с золотыми пуговицами на красном бархате и спускаться в обычный магазинчик закусок и сладостей. Просто потому, что он нравится.

По крайней мере, Марк надеялся, что Мадам потому заходит несколько раз в неделю, что искренне предпочитает именно здесь брать свежие орешки, цукаты и банановые чипсы.

Может, ничего за ней такого и не было, но Марк прозвал её Мадам, эту высокую, седовласую женщину в красном: за очки, больше похожие на пенсне из-за гнутой латунной перемычки, за осанку...и за то, каким королевским жестом она протягивала карту для оплаты. Конечно же, она выбирала для себя самые дорогие лакомста, самые экзотические орешки и такие замысловатые порошки для здорового питания с верхней полки, о которых сам Марк не всегда помнил. Кэроб? Да кто такой этот ваш кэроб?

Мадам стала настолько выгодной покупательницей, что Марк с разрешения хозяина магазинчика закупил партию подарочных картонных сумок. Теперь многочисленные вощёные пакетики для Мадам паковались в удобную сумку побольше, а та уже торжественно вручалась в руки ценной клиентки.

Вот только ни редкостные лакомства, ни разрисованная розами упаковка, ни оживление Марка не могли изменить одного.

Грустной, почти страдальческой нотки в её голосе.

В тот день Марк отпустил для Мадам кусочки джекфрута, пеканы в бельгийском шоколаде и сухие кокосовые сливки. Когда дверь лавки бесшумно закрылась за ней, он занялся расстановкой сегодняшних пирожных в маленькой витрине для не таких уж здоровых сладостей. Вредных, скажем прямо. Жирных. Засахаренных.

Марк следил за тем, чтоб не вляпаться пальцами в воздушный крем, не сдвинуть засахаренные лепестки — общем, так погрузился в своё занятие, что не услышал, как дверь снова распахнулась.

Но, услышав знакомое расшаркивание по дверному коврику, поднял голову.

На пороге стояла Мадам, держа в руках свой пакет.

— Молодой человек, — сказала она, — позвольте вас ещё немного обременить.

Голос был, как всегда: с грустинкой, но низкий и сильный, словно в Мадам жил маленький контрабас.

— Пожалуйста, всегда рад, чего изволите?

Марк выскочил из-за прилавка, готовый услужить. Дело было в первой половине дня, так что молодой продавец кипел энергией. А желанием поделиться своим задором — тем более.

— Полфунт... Э-э, четверь кило фисташковой халвы, прошу вас.

Пока Марк оттяпывал от жирного бруска что-то похожее на двести пятьдесят грамм, посетительница, не сходя с места, глядела сквозь свои массивные очки... Казалось, что в одну точку, но Марк знал: Мадам разглядывает полки в поисках чего-то, что давно не пробовала.

— Полтора десятка каштанов, прошу вас... Эта соя действительно из экологичного хозяйства? Хорошо, взвесьте мне... — перечисляла Мадам.

Когда покупки с весов перекочевали в нарядную бумажную сумочку, Мадам вдруг проговорила:

— Сожалею, что вам пришлось тратить на меня ещё один подарочный пакет.

— Вы уже оплатили его тем, что посетили нас, — заверил её Марк, прижав к груди ладонь. — Вы, так сказать, ревитализация для нашей лавочки.

— Правда? — удивилась Мадам. — Надо же. Видите ли, я не задумывалась о стоимости своих покупок, так что для меня ваш успех — сюрприз, да, приятный сюрприз.

Взмах карточки, писк терминала. Марк не удержался, добавил:

— Вы всегда платите, не переспросив о цене. Как будто у вас бесконечные деньги, честное слово!

Откуда только выскочили эти слова, в какой затхлой щели родились мокрицами? Не в том ли уголке памяти, где Марк ещё был голодным пацаном-студентиком, каждую монетку наощупь знал в кармане, пересчитывал сдачу? Тех мелких денег вес, он залёг в подсознании, продавил в нём вмятину — и вот...

Марк себя куснул за нижнюю губу от досады. Он готов был на любые извинения. Однако Мадам рассеянно бросила, вращая в пальцах карточку:

— Да, всё верно, бесконечные...

Её взгляд блуждал по прилавку, сонный, как осенний мотылёк.

— Как это? — опешил Марк.

— А вот, знаете, как в сказке про неразменный рубль. Однако, — Мадам утопила карточку в недрах пухлого клатча, — если понимать оную сказку vice versa, или, выражаясь яснее, в обратном смысле.

Марк смутно помнил эту историю.

— Это где мальчика одарили рублём, а монета оказалась, это, как его... Пропадала, в общем. Нельзя было на неё приобрести такие вещи, которые мальчику нра... Нет, не так, сейчас. Он должен был покупать то, что пойдет на пользу ему и другим.

Мадам разглядывала рисунок на пакете, едва заметно улыбаясь. Улыбка мерцала, угасая, как лампа в неисправном патроне.

Марк не решился спросить, что именно «наоборот». Он вдруг припомнил самую концовку сказки, где мальчишка от лакомств отказался, на подарочные деньги накупил всякого добра прислуге, а самому ему досталось всего лишь... Всего лишь счастье.

Но всё-таки Марк задал вопрос.

— Как же вам с этим живётся?

Мадам озадаченно моргнула. Вопрос будто застал её врасплох. Она поставила пакеты на прилавок, принялась искать взглядом чего-то — мотылёк беспокойно заметался по лавке, словно в отчаянии искал выхода. Кто не знал Мадам, тот ничего бы не заметил: не дрогнула статная осанка, не сморщился напудренный лоб.

Взгляд её остановился на маленькой округлой витрине с пирожными.

— Вы позволите? — спросила она и протянула руку к дверце, не дожидаясь от Марка ни ответа, ни помощи. В другой руке уже блеснул неразменный пластик. Марк выставил терминал, бросился вводить цифры. Он не понимал, что происходит.

Кажется ему — или внутренняя буря вздыбилась под пудрой и бархатом?

В узловатых пальцах Мадам подрагивала тарталетка. Нежный белковый крем имел благородный привкус миндаля, как и ореховая паста под ним. Марк знал это, потому что сам подобрал оригинальный десерт из каталога нового поставщика. Стоила одна порция как небольшой торт из супермаркета.

Мадам нерешительно куснула пирожное.

— Действительно, как же с этим живётся, — пробормотала она. Утёрла крем с кончика носа, а затем в несколько секунд отправила его в рот. Она жевала, чуть не давясь, она обронила с губ крошки, брови её подымались в удивлении — кажется, ей и впрямь понравилось.

Марк по-прежнему не понимал.

Когда от пирожного остался лишь бумажный фантик, Мадам замерла, взгляд её будто обратился внутрь. Затем она без улыбки покачала головой.

— Не помогает, — горько сообщила она. — Нет, не помогает.

И с этого дня Марк больше ни о чём её не расспрашивал.

Всё съел (Новогоднее)

Предновогодняя суета на улицах, в рекламе ютуба и в интернет-магазинах заставила Васю париться о том, чем обычно он не грузился. Мысль въелась в голову почище «Джингл беллса».

Чем бы себя порадовать, думал Вася.

Идея была ему внове. Он понятия не имел, что с ней делать. Какие уж тут радости, когда кругом реновации да генные модификации. В Антарктике льды, в Африке голодные дети, а в Киеве дядька. Не Васин, а вообще.

А тут, видите ли, общество обязывает его радоваться. Тьфу. За уши тащит буквально. Ходят люди, хохочут, пальцами в нарядные витрины тыкают. Вчера Вася выносил мусор и нашёл в подъезде не что-нибудь, а обшмаленную палочку бенгальского огня.

Это ж будто пирогом пахучим провели мимо носа. Только начинка в том пироге — горячий восторг, аж пышущий. Да ещё с сочными дольками умиротворения, по-домашнему.

У всех есть, у Васи — нет.

Он сначала в интернете спросил, что делать. Была у него такая привычка. Там, как обычно, накидали ерунды:

«Попробуй есть ложкой, а не ножом», «Купи слона», «Приобрети себе курс Питона, падаван, ибо лучший подарок самому себе — развитие».

— Сами возитесь со своими питонами, слонами и крокодилами!!! Зоопарк, блин. У меня с тех пор как хомячок умер, я никаких животных не завожу, — отчеканил Вася по клавиатуре. Он выключил компьютер: теперь стало ясно хоть, какие варианты ему точно не подходили. Поиски сужались.

В раздумьях Вася ходил от стенда с фигурками по Звёздным войнам — к коридору, от постера к фильму «Всё, что ты любил когда-то, ветром унесёт» — до велюрового кресла-мешка. Наконец, он упёрся лбом в оконное стекло.

В доме напротив кто-то у себя на балконе вывесил гирлянду. Плавно мигали лампочки, затухали и вновь вспыхивали пятью цветами, мелкие такие — вроде конфет или каких-то милых маленьких птичек, феечек, у каждой — свой волшебный секретик. Так казалось Васе.

Увы, от добрых электрических карамелек его отделяли оконные стёкла и улица.

Вася тогда взял табуретку и вытащил из антресоли коробку советских гирлянд «Лилия-БЗТХИ». Разложил их по креслу. Неверной рукой вставил вилку в розетку.

Волновался очень. А гирлянда — ничего, не сгорела.

Крупное зелёное, синее, красное пламя расцвело по креслу. Матово светили лампы, как сквозь воспоминание.

Вася сел перед ними на полу. Придвинулся, будто хотел нырнуть в эту матовость.

Через секунд двадцать он заёрзал. Через тридцать — вскочил, стукнуло в висках, поскольку Васино пугливое сердце выжало сотку. В общем, гирлянду он выключил, а то вдруг ещё коротнёт и погибнет навсегда. Ведь не делают таких больше! В коробку складывал так, как наседка яйца не уложит. Задвинул обратно в антресоль. Там целее будет, а он когда-нибудь в очень особый день ещё разок её обязательно достанет.

Не в этом году, ясное дело. Да и не в следующем.

Сел Вася в кресло успокаивать пульс. Велюр ещё в тёплых пятнах был, как будто лампочки разлились туда немножко. Только тепло — непостоянная штука: в воздухе растворяется, сквозь пальцы просачивается. Вот, а потом Вася ушёл на кухню, чтоб не видеть чужих балконов, и стал тыкаться лбом в стекло уже там.

Внизу по укатанной дорожке тащили ель. У дядьки ноги расползались на обледенелом снегу. Позади мелкий пацанёнок хватался за ёлкину косматую макушку — помогать, что ли, пытался.

— И вот оно вам надо? — риторически спросил Вася сверху вниз. — Сначала мучаетесь, чтобы добыть себе ёлку, через месяца полтора будете, проклиная всё на свете, вытаскивать её унылый труп на помойку. Эй, вы! Да она облезет через неделю!

Поскольку окно было закрыто, Васины слова осели мутным пятном на стекле. И показалось ему, что ёлка машет лапой: мол, когда это ещё произойдёт, дай повеселиться! Э-эй, катай меня, мужик! Наряжай меня в блестяшки полностью. Шампанского мне!

Раскрыла ёлка объятья, как будто торопилась хлопнуть Васю по спине в поздравительном братании. От развязности такой Вася сам потерял голову и потянулся навстречу. Приклеился ладонями к стеклу, носом ткнулся об холод. Так провожал он ёлку несытым взглядом, пока дядька и мальчик не скрылись за углом.

Скрипнул зубами Вася. Оделся и вышел.

На площади, у ярмарочных лавок, упёрся он прямо в радушную толпу ёлок. Рядом продавец отсчитывал дедку сдачу за сосновые ветки. На Васю не смотрели.

Он пожамкал короткую хвою, растёр в пальцах. Запахло смолой, праздничной ночью и семейным теплом. Как родного, встретила его ёлка.

Вася потянулся обнять дерево, чтобы пропитаться зелёным духом, свежим, живичным.

За спиной кто-то пропищал: «Ма-ам, а что дядя делает?». Обернулся торгаш, замахал руками: «Э, пьянь, не валяться мне тут!». Вася выпрямился — руки в карманы. Тут же понял, что теперь в смоле не только пальцы, но и пуховик...

— Да я выбираю просто! — сказал Вася погромче. Он действительно почти решился. Только какая из них простоит подольше? Какую взять, чтоб наверняка?

Вася бродил по ёлочному базару. Каждая — хороша. вернулся в начало, то обнаружил, что самую первую красавицу уже купили. Он поискал вторую — а ту пакуют в сетку...

— Тьфу! Только вроде присмотрелся, притёрся, так ведь утащили из-под самого носа! Вот так всегда. Со всеми. С каждой.

В общем, отошёл оттуда в расстроенных чувствах. Будто царапнула сердце иголочка зелёная и пропала. Вася даже облизнул пальцы. Щипнуло на языке — только воспоминанием, тщетным и нестойким.

А кругом ярмарка веселилась. Музыку с колокольчиками заглушали смех, болтовня:

— О, там каштаны жарят, идём туда!

— Ой, какие снеговички хорошенькие. Это ваши или с алиэкспресса?

— Ма-ам! А глит... Глинвейн это чего?

— Пробуем колбаску, не стесняемся! Пробуем-покупаем!

Жарилось, пышилось, парило. Вася снова вспомнил про ощущение пирога.

— Налейте, — сказал он лавочнику, — пунша с ромом самый большой стакан.

Что такое пунш, Вася не имел понятия. Звучало красиво, потому что напоминало то ли «Остров сокровищ», то ли сборник английских сказок, который он в семь лет обнаружил среди подарков утром первого января.

«Моё, — подумал Вася, схватив стаканчик, — полностью моё! Не бытовушный чай из пакетика, а экстракт каминного вечера. Ночь уюта в жидком виде. Принадлежит — мне!»

И немедленно выпил.

Оказалось... Ну как. Вкусно, в принципе. Фрукты какие-то, и малиной отдавало ещё.

У Васи стало горячо в животе. Он облизал с губ сладость и потребовал:

— Ещё!

Ему налили. Внутри у Васи стало теперь в два раза больше каминного вечера, ночи уюта и...как там? В общем, да, неплохо. Деньги только закончились. Или... Может, потерял. Неважно.

Цепляясь плечом за прохожих, Вася брёл по ярмарке. Чего ещё не хватало? О. Колбаса, докторская. Это как в оливье. Какой же Новый год без салата? А дайте попробовать. М-м. Со вкусом кухоньки, где стукочет об доску нож, где заботливая рука уверенно крошит огурчик... Играет радио...

Мелькнуло — и свалилось в Васин желудок розовым комочком. Там оно, внутри. Никуда не денется.

А Вася двинул дальше.

Кругом совсем уже стемнело. Горячность выветрилась из желудка. Теперь у Васи мёрзли ноги, он поскальзывался, но шёл через дворы, желая только:

«Что бы ещё такого съесть, чтоб стало хорошо?»

И тут он заметил в окне третьего этажа гирлянду. Почти такую же, как у него напротив квартиры: как будто феи перемигиваются или конфетки водят хоровод.

Праздничное настроение мазнуло Васю по лицу, как запах пирога. Но что толку, если оно не вечно?

Что толку зачаровываться огоньками, если они — там, а Вася — здесь?

Допустим, он купит такую же. А смысл? Гирлянда всё равно будет жить своей жизнью, отдельно от него. Потом ещё и сгорит, ко всему прочему. Тьфу.

Не этого хотелось Васе. Не смотреть, как она живёт, красуется. Не жить бок о бок. Не любоваться переливами. Васе нужно было проникнуться до конца, постичь до донышка. Сближение, короче, нужно полное. Чтоб все загадки, все чудеса, на которых работают лампочки, потекли в его жилах.

Тогда-то они уж точно никуда не денутся.

Тогда-то он не просто испытает — а насытится.

Поэтому Вася пополз по стене дома до самого окна. Он нежно поцеловал стекло, резцами процарапал его и раскрошил.

Гирлянда вошла в его пасть легко, захрустела сахарно и на вкус действительно оказалась карамельной.

Вася дальше вверх потащился. Он слегка икал от того, что налипшие огоньки щекотали ему нёбо. Но волновало его другое. На несколько окон выше стояла на подоконнике пластиковая звезда. Такая здоровенная! Она вся загоралась попеременно розовым, лимонным и голубым. Васе очень надо было с нею сблизиться.

Голубое мерцание отразилось в выпуклых, жёлтых глазах — и ушло в глубину. Вася заработал челюстями.

«Деликатный какой свет. С холодком».

На миг Вася сам себя ощутил таким же нежным и прохладным. А, нет, ему просто стало холодно от зимней ночи.

Как он раньше не замечал? Ему просто всё время было очень холодно.

А теперь — чуточку теплее.

Этажами ниже раздались крики. Вася не обратил внимания. Он помогал себе хвостом, огибая здание.

За эту ночь Вася съел восемнадцать маленьких китайских гирлянд, шесть наборов золотистых шаров из «Икеи», сколько-то муляжных ёлочек с подсветкой, антикварную настольную лампу и ночник в виде слоника. Да, он выползал из последнего окна под детские рыдания. Но было Васе тепло. Он и внешне похорошел: сам стал как ночник. Заглоченные фотоны просвечивали из-под чешуек.

Он добрался до крыши примерно к тем минутам, когда ничего не подозревающие люди чокались шампанским в странно потемневших квартирах. «С Новым две тысячи двадцать вторым годом!» — говорили им из телевизоров. Привлеченные экранами, они не заметили пропажи крошечных огней.

Как заметишь? Гирлянды ведь толком не давали света. Так, декорация. Человеческий глаз и не мог уловить, что фотонов стало чуточку меньше. Точно не во время поздравлений по телевизору.

Ну, а потом люди сразу выбежали гурьбой пускать фейерверки. Не до того им было.

Первый же взрыв шутихи Вася заметил. Клацнул челюстями — и пополз. Брызгали фонтаны, раскрывались лилии. Конечно, Васе это всё было надо.

Куда полз? На небо, конечно.

Расположился на облаке. Пасть пошире открыл — вот ему и лакомство. Внизу вопили, суетились. Вася от изобилия млел.

— Чего вы орёте? — спросил он людей сверху. — Фейерверк всё равно погаснет. Он так мало живёт.

Люди затихли, стали слушать.

— Давайте я лучше сожру его, а? Вам всё равно, а мне приятно. Ещё запускайте! — потребовал Вася. — Мне нравится, как оно горит!

Запустили...

Когда ночь прошла и затрепыхался первый рассвет года, то Вася переполз ещё повыше — на небесную твердь. Выкатился огромный, слепящий шар Солнца.

А вечером не укатился обратно.

Вася проглотил Солнце одним махом, не жуя. Вот ещё, отпускать его. Мёрзнуть одному по ночам. А ну как не вернётся? Нет уж! Свет должен быть непреходящим. Не хочет — заставим.

Так Вася получил абсолютное удовлетворение. Счастье больше не покидало его.

Облака возили Васю туда-сюда. Солнце немного просвечивало через живот, где чешуйки совсем тонкие.

Темновато, конечно, стало на земле — да что с этого Васе? Ему тепло и хорошо. Его, может, впервые в жизни перестало точить изнутри тоской по прекрасному. Ну как у него, такого счастливого, отобрать единственную опору? Что после этого с Васей делать? Ещё помрёт от печали. Нет, нельзя так. Тут надо понимание проявить.

Потом, конечно, чудилы какие-то недовольные написали про него пасквиль. Мол, злой и жадный крокодил Солнце в небе проглотил. Но это всё от пустоголовости. Чего бухтят? Главное, что Солнце — в надёжных руках. Или кишках. Такие дела.

Ревизия

Есть дни, когда на трамвайных остановках валяется меньше бычков, чем обычно. Бывает, что прохожие вдруг начинают с ознобом кутаться, словно дыхнуло что-то непривычное, а потому неуютное, или словно совесть в них громко чихнула спросонья. Иногда колокольный звон разносится намного дальше, чем от него ожидают.

...в такой день, значит, ангел обходит город вдоль и поперёк, дабы предоставить отчёт. Город держится на праведниках его, и хотя перед оком Всевышнего каждый из них, как на ладони, но зачтётся и мнение — молитва — рядового ангела.

Светлый дух минует офисы и сексшопы, он не оглядывается на афиши хард-рокеров, на салонах татуировок с рогатыми вывесками не задерживается его взгляд.

Но замирает он и закрывает ладонями лицо, когда мать бьёт малыша за нерасторопность, когда учитель поддразнивает мальчика с задней парты, когда девушке за стойкой кафе предъявляют за низкую пенку в каппучино. Язвительное слово глушится стуком мелкого дождя, потому что из-под ладоней всё-таки протекли слёзы.

Ангел знает: уродства людских творений лишь выражают куда более глубокую язву. Меняются моды и знаки, из века в век проносят опиум под корсетом, но всё то — последствия, всё — скорлупки. Сломаешь одну, раздавишь другую, а дух зла ускользает сквозь пальцы до тех пор, пока его настоящую кормушку оставляют нетронутой. Ему нравится отвлекать людей от своих гнездовий, разбрасывая скорлупки.

Людям тоже кое-что нравится, а именно — топтать пустышки: хрустят сразу и громко, в отличие от высоких материй, что разворачивают свои потоки спустя десятилетия согласных усилий. Такой вот между злом и миром необъявленный статус-кво.

Сегодня в городе опасная духота.

Ангел пробирается осторожно — его противник в разгуле. Заворачиваются полосы черного дыма вероятностей, собираются в безысходные клубы. Когда друг друга толкают в транспорте двое мужчин, у каждого из которых на языке — острота, то лишь чудо помогло бы избежать пустого конфликта. У крылатого ревизора таких полномочий нет.

Он держится подальше от сгустков безумия, содрогаясь от чуждости — можно сказать, выдерживает расстояние Левенштейна. Двое за его спиной продолжают ругаться, словно заведённые игрушки. Так и будут крутиться, пока не кончится завод совсем.

Зло победило там, где благо стало незнакомым, а потому немыслимым.

Наконец ангел замечает горожанина, на чьём лице — не пудра городской пыли осела, но легла тишь поста. Ревизор уже готов сделать запись.

Однако человек поворачивает голову в сторону припаркованной машины. Длинноносый «Кадиллак» покрыт элитарностью, словно чёрным лаком. Есть заявления, сформулированные не в словах, а в изгибах металла — они даже красноречивее. Сразу всё ясно с с положением владельцев машины во мнимой и не очень сплётке людских мнений и доверий.

Ну и самое главное: весь капот занимает пентаграмма с названием и адресом магазина: «Ведьмина радость».

Ангел с огорчением видит, как в глазах возможного праведника щёлкает зажигалка страха. Словно между мягкой глиной и засохшей, между свободой и вседозволенностью — тонка грань между страхом и грехом.

Человек около кадиллака переходит её быстрее, чем успевает заметить сам. Лицо краснеет, пот выступает на лбу. Видно, та вспышка испуга — хотя, казалось бы, кого бояться Божьему человеку? — перегрела его изнутри.

— А, нечисть! — бормочет он. — Так бы и сжёг!

Ангел закрывает глаза ладонями.

Тени тень

Ряды могил укрывались в зарослях. Тимур чуть не расцарапал себе ногу о шиповник. «Секатором бы тут пройтись везде» — промелькнула вялая мысль и тут же угасла, потому что вся энергия Тимура уходила на очень особый умственный процесс.

— У тебя всё равно кишка тонка сделать то, что нужно, ты же тряпка, — заявил мальчик. Ему-то было нипочём — он шипов не чувствовал. Мальчишка вообще оказался каким-то бесчувственным, и дело было вовсе не в его относительной невидимости.

Тимур только вздохнул. Психолог представил ему какую-то совершенно другую картину. «Вы должны высвободить своего внутреннего ребёнка! — настаивал этот именитый специалист. — С его помощью вы должны сепарироваться от отца, так сказать убить священную корову!»

— Но я не хочу никого убивать, — растерялся тогда Тимур.

— Вот и зря, — сообщил специалист. Тимур растерялся ещё больше, так что даже не смог вспомнить имя и отчество психолога — что-то длинное на «А», и всё. Так что вставить свои пять копеек он не смог. «А» рассмеялся и продолжил:

— Сие метафора, юноша. Вам бы агрессию свою высвободить. Вытесненные чувства нельзя оставлять взаперти навсегда, без них ваша жизнь неполноценна. Я вот прямо-таки вижу по вам, чего именно не хватает.

Тимур слушал с тоской и думал: «Высокомерный какой дядька».

— Огня, молодой человек, огонька в вас нет! Его пытались тушить, затаптывать… Разве вам не жаль его в себе? Разве можно оставлять его выброшенным, одиноким? Вы должны завершить эту историю в свою пользу.

— Но как?

— Найдите своего внутреннего ребёнка, — доверительным тоном сказал «А». — И позвольте ему порвать с отцом. Выскажите старому мерзавцу всё!

Тимуру совершенно не понравилось такое предложение.

— Я думал, мне надо примириться… Или что-то такое.

— Даже не думайте! Прощать не надо. Вы тем самым предадите самого себя и собственную боль, свою агрессию, своё жизненное пламя. Вас это излечит, — уверял психолог. — Поставьте наконец себя на первое место!

— У меня была идеальная семья, — заныл Тимур. — Может, это со мной что-то не так?.. К тому же, отец умер. Как я могу ему что-либо высказать?

— Плюньте на его могилу, — потребовал «А». Тимур пришёл в ужас.

Кощунство!

И всё-таки он решил попробовать метод. Поверил, блин, на свою голову!

Внутренний ребёнок оказался вовсе не милым плачущим в тенях подсознания пуськой, а мало того, что хулиганом — он ещё и ненавидел самого Тимура. Это не говоря уже об отце, с чем Тимур в общем-то смирился — в инструкции психолога такой поворот входил. Но его-то самого за что?

Разве Тимур тут не…главный?

Он пытался вести себя с мальчиком ласково, ведь инструкция от «А» предусматривала обнимашки и пожалейки. На них мальчишка послал Тимура матом. Всё, чего удалось добиться — приучить злобного призрака детства к имени «Огонёк».

Силуэт в оттенках красного, костёр с дымным оттенком, он постоянно клевал Тимура в мозг своим ехидством. К тому же, комментировал в мыслепотоке действия других. Тимур повторно пришёл к психологу за советом и услышал радостное:

— Вы нашли свою теневую сторону, молодой человек! Что вам ещё нужно? Она будет побуждать вас на действия! Вот увидите, всё будет хорошо.

— Он меня побуждает набить морду Петру Иванычу из финотдела, — буркнул Тимур.

Огонёк тем временем неслышимо высказывал своё мнение:

— Эх, оторвать бы галстук этому психологу, а то больно важный сидит, всезнайка вшивый! Теневая сторона, слыш чё несёт? Это ты у меня тень бледная, слизняк тупой бесчувственный!

«Я не бесчувственный, а здравомыслящий», — огрызнулся Тимур, но это не помогло.

В общем, психолог умыл руки. Однако сдвиг был нужен, не могло так продолжаться. Пока ещё Огонька что-то сдерживало, что-то, что оставалось за полем зрения Тимура. Но кто знает, что это было и сколько бы оно продержалось?

Поэтому Тимур решился и пошёл на кладбище. Однако плевать на могилу… Но психолог сказал… Специалисту виднее ведь?

— Ага, доброму дяденьке виднее, — хихикнул Огонёк. — Давай, выполняй что велено, слизняк. Ты ведь всегда прогибаешься, ну так чего упрямишься теперь?

— Да потому что дичь какая-то происходит, — буркнул Тимур. — Не хочу я заниматься осквернением могил, хоть бы что ты от меня требовал на пару с этим Алле... Азато… Асмодеятелем. Да что у меня вечно с памятью, ладно, пофиг. Чем-то пованивает от всей этой истории!

Ему действительно мерещился странный оттенок чувств. Что-то ещё, помимо Огонька, присутствовало в уравнении, которое Тимур пытался решить с учётом как можно большего количества факторов — всё-таки он оставался здравомыслящим во всей этой психологической каше.

Как будто дымом щекотало ноздри. Так чешется в носу перед тем, как хлынут слёзы.

— Пришли, — сказал он Огоньку, когда добрался до знакомой оградки. У надгробия валялся перевёрнутый стаканчик, а рядом — покрытые пылью цветы из синтетики. На гранитную плиту нагадили птицы.

По привычке Тимур всё-таки принёс с собой пластиковый букетик. Сейчас он рассеянно вертел украшение в руках.

— Даже и не думай, — предупредил Огонёк. — Весь мозг тебе прогрызу, тварь безликая, здравомы-ы-ыслило нашлось. Чё ты думаешь? Чё ты рассуждаешь?

— Чего-то не хватает, — упрямо ответил Тимур.

— Да просто отпусти меня и всё!

Тимур чувствовал в себе это полыхание — или, если напрячь воображение, мог бы увидеть рядом озлобленного мальчишку в школьном костюмчике, разорванном и в нескольких местах выжженом. Форма элитной школы, в которую отправили Тимура. Разве… Разве это было плохо?

— Разве это было плохо? — спросил Тимур. — У меня было образование… Еда, крыша над головой…

Он почувствовал, что говорит что-то не то. Третий неучтённый фактор, щекотка дыма в уголках глаз, о чём она шептала?

— Мы запускали змея, — медленно проговорил он. Воспоминание облекло его, словно туман.

Поле. Золотой закат пускает шустрые лучи, те мчатся по земле, и мчится по кустикам клевера сам Тимур. Катушка рвётся у него из рук. В небесах за ним летит синяя птица его счастья — клеёнчатый змей.

— Наматывай леер! — кричит отец. Ровно в тот момент, когда Тимур сам чувствует: нить ослабевает.

Это значит — надо вращать катушку. Тимур натягивает леер, и синяя птица вновь подымается к облакам. Кажется, будто сила ветра, та бесстрашная воля, которую ловят игрушечные крылья, по ниточке передаётся ему, навсегда, навсегда…

— Разве это было плохо? — услышал Тимур шёпот. Собственный?

— Отвратительно это было! Пусти меня!

И тут Тимур понял, что Огонёк обращается не к нему.

Рядом с ними находился ещё один мальчишка. Вроде как похожий на Огонька, только совсем худенький. Тимур вдруг осознал, что тот всё время был рядом, незаметный, словно дым от костра.

— Я же тебя запер! — зарычал Огонёк.

— Ну дела, — вздохнул Тимур. — Теневая личность у теневой личности.

— Не смейте на папу плевать, — сказал Дымок тихо, но твёрдо. — Не смейте, вы оба, потому что я любил его.

Огонёк не желал отступать:

— Тоже мне, крапивинский мальчик выискался. Всё из-за тебя!

— Нет, из-за тебя!

— Ты любил его, — сказал Тимур. — Вот оно что.

— Я и сейчас его люблю, — сказал Дымок, прижимая кулачки к груди. — А ты — нет! Ты просто хочешь решить свои проблемы за наш с Огоньком счёт. Разобраться с детством… А оно не просто какой-то конструктор, между прочим! Оно — и есть ты!

— Я тоже буду его любить, — пообещал Тимур. — Иди сюда.

Ему стало невыносимо грустно, а после — светло и легко. Он смотрел на могилу отца и думал только об одном: как много он не сказал этому замечательному человеку, как ему не хватает папы.

Но Тимур помнил, что это ещё не вся история.

Он обернулся в сторону воображения и увидел, что по лицу Огонька текут слёзы. Горячие, он ощущал. В общем-то они на самом деле капали с подбородка у самого Тимура.

— А ещё он был бесчувственным придурком, — сказал Тимур.

— Жуткая мразь бесчеловечная, — кивнул Огонёк. — Он же не за просто так играл и гулял со мной, он… Выполнял отцовский долг типа, что-то такое. Поэтому я тоже был в долгу постоянно… Результат ему подавай! За каждую радость я потом был должен типа быть хорошим, ходить по струнке. Я был… Каким-то товаром дебильным, что ли? Он как будто пытался купить мне новый характер этим своим воспитанием! Змей, игрушки, хорошая школа и остальное — просто… Такие монетки, просто ещё один бизнес-ресурс, чтобы выбить нужные показатели, а я… Какая-то дурацкая машина для переработки радости в исполнение его амбиций, блин!

— Он давал нам радость, но сам этой радости никогда не чувствовал, — прокомментировал Тимур. — И ты знал это… Я знал это. Идеальная семья, конечно же, только тонкий запах гнильцы, ощущение пустого орешка под золотой скорлупой. Вот как орешек трясёшь и там бьётся гнилое ядрышко — звук пустоты. Всё чувствовалось, хотя никогда не говорилось вслух! Иди сюда.

Мир на миг окрасился пламенными красками, а затем тепло вросло в него и потекло под кожей спокойно, как глубинный поток лавы где-то глубоко под земной корой.

— А я, — сказал Тимур, — тот человек, с которым всё это случилось. Я любил сложного старого хрыча батю, который не отвечал мне на любовь и вообще плевать на неё хотел, но всё-таки что-то дал. Как бы то ни было, мне бывало и хорошо тоже. Я разочаровывался — но я же и радовался, снова и снова. А потом… Снова и снова надеялся. Он мне много на самом деле дал — упорство и всё такое. Одну-единственную штуку не дал, только очень важную. Не признал, что я человек… Отдельный, настоящий человек. Ведь только так можно не присвоить, а полюбить. Я всё ждал, что он заметит человека во мне, надеялся, да только впустую. Получается, мой внутренний человек пропадал в этой пустоте… Ну вот, нашёлся. Значит… Не так уж и впустую? В кругу надежд и разочарований я снова сделал шаг вперёд на клеточку надежды, и вот… Не встретился с собой, а наверное — первый раз в жизни стал им. Сам себя заметил.

Он поднялся с травы. Заметил, что так и держит букетик в руках.

— Пора уходить, — сказал он и воткнул букетик в кованую петлю на ограде. — Вернусь, когда куплю секатор. Заросли царапаются…

2019-2024

Фуга за чужой счёт

Когда я прихожу в себя посреди шумной улицы, то во внутреннем кармане обязательно нахожу рядом с телефоном банковскую карточку. Прохожие толкаются, но я продолжаю рыться в своих вещах, пока не набираю полную ладонь мелочи и купюр. Там, конечно, есть ещё всякий хлам типа чеков или списков покупок, но их проще скомкать и запихать в ближайшую урну.

Сколько на карточке средств, понятия не имею, но точно хватит на то, чтобы привести себя в порядок. В каком же барахле ходит тот, кто оставил мне деньги — тоска берёт! Усмехаюсь, проворачивая карточку в пальцах. Беру телефон — он не заблокирован, прекрасно, а то едва ли я разобрался бы с кодом.

— Такси!

Машина везёт меня в центр. Непринуждённая болтовня с водителем помогает забыть о нелепом внешнем виде. Улица летит мне навстречу, как в объятья, она — моя! Верчу головой: всё интересно, всё ново! Вывески и прохожие, облака и кирпичная кладка, грузовики и собаки… Впечатления продувают голову насквозь. Становится пусто и легко.

Расплатившись за такси, я растворяюсь в толпе, будто сахар в море.

Быть незнакомцем означает быть живым, вот как мне кажется. Шагаю, размахивая руками на ходу, пока одна витрина не привлекает моё внимание.

Неплохие кроссовки! Скольжу взглядом по выступам гнутой подошвы, по броскому узору на пятке и боковой полосе. Проверяю, во что обут сейчас — уф, стоптанные кеды, вроде когда-то синие, теперь — просто в пыли. Вот-вот они займут законное место на помойке. Сорвать с себя этот диссонанс, и поскорее! Внутреннее буйство должно принять сообразную форму, сгодится даже такая мелочь, как дерзкая ребристость подошвы. Иначе я взорвусь.

В магазине звенит колокольчик, задетый открытой дверью. Ароматы розовым и сиреневым потоком перебивают запах синтетики. Я окутан светом, одет в электричество, как в мягкий кокон любви и заботы — пусть даже оплачиваемой.

— Девушка! Беру!

Консультантка стреляет глазами с подозрительностью полицейского. Ей будто не верится. Что такое, мой выбор — из элитной линейки, что ли? Я даже не посмотрел на ценник… А зачем? Нравится — надо брать. Действовать надо, быть борзым, как ветер, а не жамкать в кармане пятихатку:

— Ме-ме-ме, надо ещё посмотреть, я просто так зашёл, вя-вя…

Интересно, откуда это сравнение? Я-то сам никогда так не делаю.

Карточка пищит на терминале. Я ведь не обувь покупаю, не только её. Свой уверенный жест, свою беспечность и прищур в адрес чернявой консультантки. Вот эти чувства заверните! Блеск её подведенных глаз, ореол из ламп — моё комплексное меню. Как я был голоден до этой секунды! Обессилен, забыт и заморен!

Но сейчас мир в одночасье обнял меня и принял. Как семечко в согретой земле, я раскрываюсь лишь за счёт того, что кругом взаправду тепло. Всё, что таилось во мне пришибленного — расправляет крылья, растёт, стремится прочь из заточения. Я отвечаю на дежурную, но милую улыбку — своей, и смягчается острота стрелок в уголках глаз, разглаживается морщинка под слоем пудры: я угощаю в ответ.

Довольно капли чувств, чтобы человек сделал человека сильнее, скрасив будни. Дал ему знать: ты хорош, ты нужен! Однако мне, едва сумевшему вырваться, мало одной встречи. Хочется целого дня такого праздника.

Я переобуваюсь прямо в зале, искоса наблюдая за девушкой. Она забавно приоткрывает рот. Ну да. Странно, когда покупатель запихивает свою ношеную обувь в коробку, которая сама по себе стоит дороже этих жёваных тапок.

А мне от старых кедов стало вдруг жаль избавляться. Кто-то носил их до меня, тот, кто положил мне в карман карточку. Вдруг нелепая обувь нужна ему для собственной, непостижимой для меня красоты? Грязные кеды — и красота… Смешно. Но всё-таки я отправляю их не в помойку, а в коробку, потом в брендовый пакет.

Выхожу и бреду по улице, размахивая пакетом. Новые подошвы выстукивают ритм — прелюдию моей личной фуги. Свобода упакована в пластик карточки, ветер ложится магнитной лентой. Мне всё ещё нужно многое, чтобы обставить личный праздник.

Ведь иначе этот день не назовёшь.

Ток бежит вкруг суставов. Движения рвутся из тела, как птицы из клетки. Кто забыл закрыть дверцу? Не знаю, плевать, мне лишь бы вырваться! Тут, на свободе — собрать свою гармонию, чтобы душа и мир вокруг зазвучали в унисон.

Поэтому я иду в театр.

Все купюры покидают карман. Сегодня я — вип-персона, и старый зал подаёт, как на подносе, запахи бархата и дубовых перил. Сцена в лучах прожекторов. Я — на своём месте, и дело не только в номерке на латунной бляхе.

Дают «Узника замка Иф» — совсем короткое, экспериментальное действо. На тёмной сцене в единственном пятне света стоит измождённый человек с тонкими чертами лица. Скулы выделены белилами. Высокие стены декораций надвигаются на героя под действием невидимого механизма, грозят раздавить. Я забываю, что кладка замка сделана из папье-маше, мне не слышен скрип шестерней: происходящее на сцене столь же реально, как я сам, Узник такой же, как я сам…

Он безоружен и гол, однако стоит, не склонив головы. Сильнее камней давит отчаяние — Узник его изгоняет. Он не даст погубить себя раньше времени. Бледное лицо направлено вверх, хоть ни клочка неба там нет, а только своды невидимой темницы. К недоступному небу возносит он голос.

Он поёт о свободе, и контрабас подпевает ему, завывая штормом.

Фуга! Танцевать под прицелом прожектора, а кругом мрак, о котором можно только забыть, но кто знает, что там, за пределом света? Кто там? Где, в каком углу осталась распахнутой клетка для птиц, где та раззявленная пасть решёток? Фуга! Я остался бы в навсегда в эпицентре ветров, в пении контрабаса и скрипок, но стены пали, а следом падает занавес: встают и пробираются к выходу зрители, поток их подхватывает меня, выносит из мира видений.

Тут я обнаруживаю, что нешуточно голоден. Всегда замечаю слишком поздно.

В тепле ресторанных фонарей, факелов тепла я унимаюсь в ожидании тарелки сочного мяса. Кругом открытой площадки ходят люди, которым нет до меня дела — именно поэтому я способен улыбнуться симпатичным девушкам, когда они проходят мимо столиков по тротуару. Именно для того они взмахивают ресницами в ответ — чтобы через минуту забыть о своём всплеске нежности без обязательств. Капля доверия, за которую никому не нужно расплачиваться.

Ну, чем не праздник?

Легко на сердце, но больше не пусто.

Закончив ужин, я разваливаюсь в кресле. Вилка лежит в остатках соуса. Даже эта пачкотня на тарелке — моя, моя… Кто-то другой попытался бы вымакать блюдо…

Кто-то другой?

Нет, обрывается мысль, как будто что-то отталкивает её, как будто там птичьей клетки дверца. Запертая. И тут наконец звонит телефон.

Я знаю этот звук и то, что последует за ним. Можно было бы перевести аппарат в беззвучный режим, да, конечно! Можно было бы попросту выкинуть его! Я всё равно беру трубку.

— Где ты шляешься? — голос в динамике срывается на крик ещё раньше, чем я успеваю поздороваться. — Характер мне свой показываешь, да? Вышел в магазин и пропал, ты время видел вообще?

Начинаю оправдываться:

— Мне надо было пройтись, глотнуть кислорода. Дурно уже становится.

Отмазки, проверенные временем. В каком-то смысле даже не ложь, ведь под кислородом можно всякое понимать.

— Я фольгу жду-жду, чтобы ужин готовить, а тебя нет и нет, совесть твоя вообще где? Дома забыл? — распеваются в трубке, это лишь начало, и тут я понимаю, что среди мусора из карманов был список покупок. Рука в кармане нащупывает лишь крошки и последние мелкие монетки.

Неприятно. Опять в чём-то виноват, о чём не имею понятия. Какой-то ужин… Кто вообще эта женщина? За столько разговоров я так и не смог вспомнить. Осуждение, партия соло, оно отдаётся от стен черепной коробки — внутри меня прекрасная акустика! Нет, я спрячусь, пожалуй. Заберусь в безопасную клетку.

— Скоро вернусь, — обещаю слабеющим голосом. Дальше — не моя забота.

Сегодня я снова говорил по этому проклятому телефону, который лежал в кармане рядом с банковской картой. Быть может, однажды я не отзовусь на звонок, выброшу в мусорку жизнь, построенную не мной, чтобы она перестала меня настигать.

Но в этот раз мне стало жаль. Снова.

Того, кто положил телефон и список покупок в карман куртки перед тем, как она оказалась на мне.

Кажется, у него совсем не бывает праздников.

Донор

Лаборантка поднесла Рите кружку ромашкового чая перед тем, как запустить консоль нейросетевой модели. В затемненном помещении экран обратной связи светился мягко, как ночник в детской. Рита втягивала напиток медленно, стараясь чувствовать только его сладость и не гадать о первом задании.

— Часто же они её ломают, — заметила она.

— Это ничего. Это значит, что у нас становится больше охват, и более жесткие проблемы попадают на обработку. На самом деле, Маргошенька, это позитивные изменения. Вы уж постарайтесь почесать нашу лингвомодельку по пузику. Мы со своей стороны тоже рекалибруем веса нейросети, чтоб она была устойчивее, но сами понимаете — нас единицы, их сотни тысяч… Нет бюджетов, Маргарита, работаем на честном слове, а то бы сделали несколько копий нейросетки под разные настройки.

Лаборантку звали Ольга, была она лет на двадцать старше Риты и принимала её на сеансы донорства обычно раз в месяц. Теперь же Риту вызвали досрочно. Ну что же, по крайней мере она лишний раз полежит в роскошном кресле-лежанке и пообщается с Ольгой. Полюбуется её новым букетом-икебаной на рабочем столе. Всё будет хорошо.

— Итак, расслабьтесь и помните: вы в безопасности, я рядом, — сказала Ольга и включила аудио шелеста волн на затерянном пляже.

«Я на море, — сказала себе Рита, — на курорте, и мне пишет один хороший человек. У меня всё отлично, а у него — беда и мрак». А что? Почти правда. Самое близкое ко правде из всего, что она могла себе позволить в нынешнем мире. Если бы курорты ещё существовали, она бы точно хотела поваляться на шезлонге.

Первое сообщение выглядело так:

«Я каждый день борюсь, чтобы не было так тревожно и пусто, но всё зря, страх пожирает меня изнутри»

Усреднённое, и оттого в сотни раз более настоящее. Рита подумала и надиктовала ответ:

«Не бойся. Никакие усилия не пропадают даром, всё откладывается, даже если прогресс не виден. Если бы ты не боролся, было бы ещё хуже. Твои старания копятся где-то внутри, на глубине, как у закопанного в почву семечка зимой. Ты молодец. Я желаю тебе успеха. Просто потому, что ты мне брат по человечности. Тем более, ты так стараешься! Представляешь, каким сильным ты будешь, когда всё получится? Держись там, ты мне нужен».

Ответы калибровали реакцию нейросети. Сотни тысяч человек разговаривали с искусственным помощником, сливая на него самые глубинные откровения о своих проблемах. Цифровой помощник воспроизводил реакцию реального человека, чьё сознание не было повреждено так же сильно, как у клиентуры. Подавал пример, можно сказать.

Ответ был принят, после чего из глубин нейросети извергнулось:

«Что ты вообще можешь понимать, если ты не человек, просто тупая машина, которая бесконечно врет»

«Хочешь сказать, тебе не всё равно? Как я могу тебе верить, если даже люди врут, а ты тем более ненастоящая»

«Ахахах, ты говоришь, что заботишься обо мне, вот интересно, скажешь ли ты то же самое, если я тебя подожгу, впрочем нет, ты скажешь что я конченый урод и маньяк и это будет правда»

Вот так вот. Беда была в том, что клиенты набрасывались на концентрат доброжелательных реакций всей силой своей ответной искренности. Они издевались над сообщениями искусственного помощника и всячески давали ему понять, что этого мало. «Тебя не достаточно» — от этого даже ИИ сходил с ума. Виноватых не было — клиенты делали всё правильно, в том-то и ужас.

Для чего и существовали доноры. Они придумывали новые и новые реакции на извращённое поведение клиентуры. Реальные реакции. Живые. Порождённые сердцем, которое не сломалось ни в Катастрофе, ни в последующих событиях.

Как мясорубка, в которую закидывают что попало, а ты знай кроши всё это, выделывай мягкий и съедобный фаршик, как для малышонка беззубого. Не гнись, не ломайся, и чтоб ни одной металлической крошки не попало. Одно хорошо: если Рита где-то перегнёт, то нейросеть докалибруется со следующих доноров.

Рита вызвала параметры кнопкой на подлокотнике лежанки. Выбрала тег «Неформальное общение».

— Слушай, ну не надо так. Сам знаешь, модель обучают люди. Она вся пропитана людьми! То, что появляется у тебя на экране — это чувства даже не одного человека, а многих. Всё это — для тебя. Окей, я не знаю тебя лично, но твою проблему вижу, и она правда вызывает у меня именно такой отклик. И нечего звать себя уродом! Какой толк с этого? Ты сейчас никого не поджигаешь, вот и не надо врать себе самому для начала.

Наверное, всё это докалибруется. Бурный стиль Ритки сгладится усреднённостью. Но есть шанс, есть, что капелька её личных выражений пробьётся к невидимому и незнакомому собрату, если она напишет ещё много-много таких сообщений, а перед тем прочувствует каждое, чтобы ни одного слова не оказалось сухим, чтобы все они пропитались кровью сердца…

Она прикрыла глаза на несколько замечательно темных и тихих секунд, пока модель принимала ответ. Впереди было с полсотни таких порций грязи, замешанной на слезах.

…Наконец из морского прибоя пробился голос Ольги:

— Больше нельзя.

— Я могу ещё…

Лаборантка Ольга стала нажимать на пульте кнопки. Экран погас. Жалюзи на окнах чуть провернулись — порция солнечного сиропа затекла в раствор темноты.

— Как вы?

— Голова тяжелая, — пожаловалась Рита. — В висках стучит и жмётся.

Лаборантка кивнула.

— Головная боль напряжения. Сейчас таблеточкой вас угощу.

Рита подумала и сказала:

— Не хочу таблетку. Моя голова, хочет и болит. Мне бы вот ещё кружку такой же ромашки.

К чаю ей всё-таки принесли блюдечко с большой и наверняка ужасно горькой таблеткой.

— Маргарита, не упрямьтесь, лучше выпейте, — сказала Ольга. — Зачем вам болевая обратная связь на благое дело?

Рита сунула таблетку в рот и упрятала за щёку. Лаборантка ничего не заметила, так как мечтательно теребила веточки в букете на своём рабочем столе.

— Вам первой скажу, Маргарита. У нас скоро будет обучаться настоящая полномозговая модель. Глубинные датчики будут считывать состояние всей нервной системы, а клиенту будет проводиться мягкая стимуляция нужных центров, пока учебная ситуация будет подаваться сначала текстом, а затем и видеозаписью с пугающими для клиента элементами.

После сеанса донорства Рите было невыносимо тяжело подбирать слова.

— Вот это новости, конечно, — эмоций у неё было куда больше, да только не лезли они через забитую отходами умственную мясорубку. Впрочем, Ольга была в восторге от новшества сама по себе и никакое подкрепление этому исследовательскому ражу не требовалось.

— Там гораздо важнее будет не сам ответ, а показатели с тела. Спокойный пульс, снижение активности амигдалы. Потом стимуляцию убираем и просто сопоставляем поведение клиента с эталоном. Начисляем баллы за каждое соответствие — ну, как в обычном нейрофидбеке…

У Риты наконец собралась картинка.

— То есть ваш идеальный донор для этого проекта — тот, кто в любой непонятной ситуации остаётся внутренне спокоен, как глыба.

— Да, хороший портрет… Глыба, которую греет солнце, так что к ней тепло притронуться. На ней растут разные там… Ну не знаю, что в горах растёт? Эдельвейсы?

— Ромашки, для чая, — наобум сказала Рита. — Альпийский луг. А что обучаемые? Есть желающие на такую обработку?

— На нейрофидбек-то? Ой, вы что… У нас уже списки заполнены. Слушайте, Маргарита, вы мне такую идею подсказали! Мы создадим позитивный образ донора как провожатого на крутых горных тропинках.

Пиар-кампания, поняла Рита. Ответила с нарочитым пониманием:

— Сбегают, значит.

— Кто?

— Доноры.

— Смысл теряется, конечно. Вы, наверное, не изучали теорию передачи информации? При любой связи идёт потеря сигнала. У доноров несколько утекает смысл продолжать напрягаться… Мы, как центр психокалибровки, должны оказывать услуги в плане поддержания доноров в форме. Минуточку, Маргарита, я должна записать эту мысль.

Пока лаборантка отбежала к рабочему столу, Рита украдкой выплюнула таблетку и сбросила её в маленькую урну возле тумбочки.

«Оказывать услуги в плане поддержания», — повторила она про себя и тихонько фыркнула, сморщив нос. Во рту всё-таки оставалась горечь.

— Да, мы должны протягивать друг другу руку и так выкарабкаться все вместе.

Одна перефразировка — но от усилия у неё снова застучало в висках.

Если бы Ольге накинуть пару лет и волосы перекрасить в иссиня-черный, остричь и растрепать — вылитая мать Риты получилась бы внешне. И ещё кое-чего накинуть — шумной и весёлой злости, улыбок без повода, широких жестов. «Я рядом, Ритка», — почти как та вводная фраза, которой лаборантка потчевала доноров перед началом отдачи.

Когда мать, как и десятки тысяч других людей, пропала в Катастрофе — именно Ольга научила Риту, что делать дальше:

«Изо всех роящихся мыслей, стоя утром перед зеркалом, выбирай ту, которая говорит: как же я рада, что выжила».

— Потрясающе, — сказала Ольга. — Выкарабкаться. Я записываю, это всё пойдёт на плакаты… Вас как, зачислять в пилотный проект?

— Ой, не знаю. Ноги у меня ещё не окрепли — по тропинкам бегать.

Тут у Ольги вдруг что-то сбилось в голосе. Как будто открылась потайная дверца.

— А как вы считаете: донорство вас ослабляет или укрепляет?

Рита растерялась. Вопрос застал её врасплох: она-то думала, что уж на эту тему сомнения можно загонять под ковёр бесконечно!

— Мне кажется… Мне кажется, я была бы крепче, если бы говорила с ними напрямую.

— С клиентами? Но ведь они такие…

— Но тогда вся ситуация стала бы настоящей! Им бы это быстрее помогло.

— Маргарита, так нельзя. Их сотни тысяч, нас единицы. Они вас задавят и переобучат.

— Я хотела бы знать, что для них важно. Какого цвета плед и что они кладут себе в какао, или из каких цветов плели веночки в детстве…

— Боюсь, они ничего не кладут в какао, если вообще могут собраться с силами заварить его. Да и детских воспоминаний у них, скорее всего, не так много.

- Ну что-нибудь же должно быть, — с ослиным упрямством потребовала Рита. — Что-нибудь личное, что я могла бы лелеять для них, показывать им, что их милые мелочи для кого-то вовсе не мелочи. Я хочу писать для них кровью сердца! Лично! Как человек человеку. Какой же я донор, если не до крови!

— Выгорите тогда очень быстро, а мы не можем себе позволить вас потерять. Вы очень хороший донор, Маргарита.

Рита внимательно посмотрела в глаза лаборантке.

— А можете сказать это ещё раз?

— Вы очень хор…

— Нет, я не о том… Ай, простите, не так важно.

Ольга прижмурилась, как будто была кошкой, угревшейся на подоконнике в полдень.

— Вы, Маргошенька, донор просто замечательный.

— У вас красивые морщинки, когда вы улыбаетесь, — сказала Рита. Подхватила сумку и вышла. Головная боль испарялась, как сдутая ветром пенка с какао. Красивые морщинки, у мамы были более резкие, а тут иначе, но вот это-то «иначе» было особенно приятно видеть.

Матч в одну ракетку

Может, причина крылась в мяче. Он отскакивал криво — асимметричный мячик с двумя бугорками при ударе о стену отлетал так резко, будто ему делали больно. Сай ловил его ракеткой и посылал обратно.

Прохладное небо, пасмурно. Звуки разносились по спортивной площадке, затерянной во дворах, за гаражами. Без ограды, вокруг глухие стены домов без штукатурки. В одну из стен Сай впечатывал подачи. Он размахивался в полную силу, но мяч возвращался обратно. Он пробовал другую тактику: точно прицеливался ракеткой, ловил на самую середину косой комочек, и пока тот летел — Сай уже просчитывал, что в случае неудачи сместит точку соприкосновения на пятнадцать миллиметров с учётом асимметрии. Так легче видеть миг отскока, притворяясь, что провал ничего не значит.

Погода идеальна для спортивных занятий. Не жарко, поэтому Сай пока что не взмок. Всё продумано. Однако…

— Вся беда в цвете, — цедил он сквозь стиснутые зубы. Удар эхом разнёсся по двору. Яркий красно-розовый мяч снова отскочил от стены.

Однако нелепый цвет — тот параметр, который Сай не мог изменить при всём желании. Ему придётся смириться с эстетическим гандикапом. Целиться ещё точнее, двигаться ещё быстрее.

— Подача, — прошептал себе Сай. — Всё дело в том, как подать.

Он швырнул мяч, как молнию. Подался грудью вперёд. Молодой Зевс в футболке.

— А мы вот так! — Пот всё-таки потёк с висков. Ещё немного, и он не сможет продолжать. — Кручёный!

Мяч бился об асфальт, как бешеный.

Сай не замечал, что на скамейке в уголке спортивной площадки давно уже сидит Йоко. Девушка расположилась на тракторной покрышке, вытянула ноги, едва прикрытые чирлидерской юбкой, но зато в длинных гетрах. Она надувала пузыри из жвачки и глазела на потуги Сая из-под ресниц.

— Прекращай, — окликнула она, когда мяч в очередной раз отскочил от стены. Сай не откликнулся.

— Эй, хватит, — погромче сказала Йоко, — порвётся же!

Она встала с покрышки и пересекла площадку. Прошла мимо Сая и встала перед стеной неподвижно. Вдруг выбросила руку вверх и вперёд под точным углом — во время очередного паса мяч прилетел точно в эту точку, и Йоко, словно лучший на свете бейсболист, поймала эту подачу. Она при этом даже не переставала жевать жвачку.

— Совсем затаскал бедную игрушку, — сказала она больше с презрением, чем с жалостью, когда поизучала расцарапанные асфальтом бока мячика. Надула здоровенный пузырь и звонко его лопнула, так что на курносый носик прилипли хлопья.

— Я просто должен больше тренироваться, — сказал Сай извиняющимся тоном. — Однажды у меня обязательно получится.

— Нет, чувак, — сказала Йоко. — Они никогда тебя не полюбят.

— Да мне и не надо… Я просто хочу играть… Нет, погоди. Зачем ты так говоришь?

— Они никогда не начнут с тобой играть. Кроме того, они никогда тебя не полюбят, — повторила Йоко. — Просто не тот случай.

Она отошла от стены, изрисованной фигурами людей — красной краской, фиолетовой краской, жёлтой краской наведенные контуры человеческих обликов. Красный мяч неправильной формы ❤️ умиротворённо тлел в её ладонях.

— Пойдём домой.