Город на Полярном круге

Глава 1

Город на Полярном круге

Паром рассекал темные речные воды, неминуемо приближая нас к противоположному берегу.

Я посмотрел вперёд, туда, где за высоким берегом Оби находился город Салехард — чужой, не знакомый. Не считая армии, так далеко и так надолго я от дома никогда не уезжал.

В груди защемило. Нахлынули ещё совсем свежие воспоминания родного дома и тёплого кубанского лета.

«Вот дурень, я дурень! – ругал я себя последними словами. — Неужели нельзя было найти работу поближе? Обязательно было переться за четыре с лишним тысячи километров?»

— До Салехарда от паромной переправы ещё километров пятнадцать будет, — проследив за моим взглядом, сказал мой будущий начальник Владимир Иванович, — но мы доедем до самой общаги, я договорился.

«Молодец!» — чуть не сорвалось с языка, но я вовремя его прикусил: вряд ли он оценит такое панибратство

— Это хорошо, — сказал я уже вслух и, мысленно вздохнув, подумал: «Ну вот, ещё пятнадцать километров к тем четырём тысячам».

Но моя хандра рассеялась, как только через полчаса мы причалили и, погрузившись в уазик, взобрались на высокий обрывистый берег. Оглянувшись, я увидел её – красавицу Обь, широкую и полноводную, величественно несущую свои тёмные воды в Карское море. Звучит почти как «Красное» — тёплое море южных широт… Но отдыхать на южном берегу Северного Ледовитого океана, я так думаю, – то ещё удовольствие.

А впереди расстилалась бескрайняя полярная тундра, и это зрелище захватывало дух своей суровой, арктической красотой.

Под колёсами нашего видавшего виды уазика дорога уходила вдаль тонкой серой ниткой и терялась среди бескрайнего ковра из мхов, лишайников и стелющихся кустарников. Привычных деревьев здесь не было: лишь карликовые берёзки и полярные ивы, жались к земле, словно страшась ледяных ветров. Их ветви не поднимались выше колена, а корни стелились по кочкам, крепко цепляясь за скудную почву вечной мерзлоты.

В августе тундра словно взрывалась красками: ягель отливал серебристо-серым, мхи переливались изумрудными и охристыми пятнами, а среди них алыми и жёлтыми бусинами горела морошка; кое-где синела голубика.

Эти ягоды я видел только на картинках или по телевизору — а теперь они росли так близко, что мне захотелось попросить водителя сделать небольшую остановку и попробовать их прямо сейчас. Но я благоразумно промолчал, надеясь, что такая возможность мне ещё предоставится.

Небо здесь казалось огромным и при этом непривычно низким.

Горизонт плавно сливался с землёй: ни одного ориентира, только бесконечная череда кочек, редкие озёра-блюдца да извилистые ручьи, в которых отражалось хмурое северное небо.

Иногда среди этого царства мхов и лишайников встречались странные каменные россыпи.

— Это следы древних ледников, — снова вставил свои пять копеек Владимир Иванович, показывая пальцем на разбросанные булыганы.

— А в ясный солнечный день отсюда можно увидеть припорошенные снегом горы Полярного Урала, — не унимался он, растягивая слова, словно заправский гид, которому не терпится поделиться всеми тайнами на вверенном ему маршруте.

Я же почти не слушал его, продолжая любоваться этой первозданной красотой вокруг.

Это была не просто земля — это была стихия, где время текло по иным законам. Она подавляла и одновременно очищала, напоминая, что человек здесь лишь гость. И в этой бескрайности чувствовалась та особенная, суровая гармония, которую можно понять, только если присутствуешь здесь лично и своими глазами видишь всю эту бесконечную даль тундры.

В общагу мы добрались около полуночи, хотя на улице так и не стемнело.

Мы выгрузили свои сумки и огляделись:

— Белые ночи… Совсем как в Питере, — задумчиво произнёс Владимир Иванович и, подхватив свои вещи, направился ко входу в общежитие.

Я отставать не стал и двинулся следом, чуть ли не волоча по земле мою огромную клетчатую нейлоновую сумку.

Мы вошли в большую, просторную комнату. Вдоль стен стояли кровати, а посредине — огромный обеденный стол, за которым сидело несколько человек.

— Вы чего не спите? — вместо приветствия буркнул мой шеф.

— Вас дожидаемся, — ответил кто-то из мужиков. — Вы же с домашними харчами приехали, вот мы и не ложимся.

— Да какие там домашние харчи, — замялся Владимир Иванович. — За четыре дня в поезде всё почти изничтожили.

— Прямо всё? — не унимался дотошный дядька лет сорока, плотного телосложения и с большими залысинами. – Ничегошеньки не осталось?

— А тебе, Игорь, лишь бы пожрать, — констатировал Иваныч и со вздохом полез в свою сумку. Спустя пару секунд он выудил из неё огромный шмат домашнего сала с мясными прожилками и положил на стол.

— На, вот тебе, проглот, — сказал он, усаживаясь на стул. — Специально для тебя свинью заколол перед отъездом.

— Проходи, Жень, присаживайся, — позвал меня Иваныч и показал на свободный стул.

Игорь хлопнул в ладоши и потёр их в предвкушении дармовой трапезы:

— Ну вот, совсем другое дело! — обрадовался он и, схватив нож, принялся нарезать сало тонкими ломтиками. Потом уложил пару кусочков на горбушку хлеба, щедро намазал сверху горчицей, откусил огромный кусок и принялся с наслаждением жевать. Он закатил глаза от удовольствия и кивнул, в подтверждение каких-то своих мыслей:

— Вот сало у тебя, Иваныч, всегда бесподобное, — проговорил Игорь с набитым ртом. — Рецепт скажешь? Я бы насолил его себе впрок.

— Впрок? — повторил Иваныч и хмыкнул. — Какой там впрок… Тебе ведь сколько ни дай этого сала — ты всё в миг уплетёшь! — возмутился мой начальник.

Игорёк сокрушённо покачал головой:

— Есть такой грешок… Сколько раз порывался создать себе стратегический запас этого продукта — ничего не выходит! — он в отчаянии хлопнул свободной рукой по коленке.

— Впрочем, с алкогольным баром — та же история.

Иваныч согласно кивнул и, повернувшись к мужикам, сказал:

— Знакомьтесь — это Женя. Будет работать с вами в бригаде, — и потом, уже обращаясь ко мне, добавил:

— Пока пойдёшь напарником к своему дядьке. Помощником сварщика поработаешь, а дальше видно будет.

Я обрадованно кивнул. Вливаться в новый коллектив и осваиваться на новой работе куда спокойнее под началом родного дяди — это и ежу понятно.

— Ну всё, мужики, сейчас все спать! Завтра работу никто не отменял, — Иваныч стукнул ладонью по столу, как бы давая обратный отсчёт. Сам он завалился на свободную кровать и через минуту уже тихо похрапывал.

Я же никак не мог уснуть: события прошедших дней всё ещё будоражили моё воображение. Эта дорога на север представлялась мне началом каких-то новых приключений и важным этапом моей жизни. Где-то в глубине сознания зрело твёрдое убеждение, что этот поход на север не просто случайный эпизод, а нечто большее.

Такие решения и правда являются судьбоносными и способны изменить твою дальнейшую жизнь до неузнаваемости. От этого осознания пришёл страх потерять всё, к чему я привык за свои неполные тридцать лет. Всё то, что до этого времени было мне дорого и являлось опорой, тем самым фундаментом, на котором держалась вся моя прошлая жизнь.

В конце концов сон меня сморил, и я погрузился в пучину сновидений, где я босоногим пацаном бегу на речку со своим огромным сенбернаром Сэмом. А потом сижу за школьной партой на уроке географии. Строгий учитель с лицом моего шефа Владимира Ивановича стучит указкой по географической карте, висящей на стене, и показывает, где находится столица Ямало-Ненецкого автономного округа — город Салехард.

Я проснулся от утренней суеты. Все дружно собирались на работу. Кроме меня. Я недоумённо посмотрел на начальника, но тот махнул рукой и сказал:

— Сегодня у тебя выходной, обживайся пока. В десять сюда твоя тётка придёт. Она у нас поваром работает, кормит наших ребят. А завтра уже со своим дядькой и выйдешь.

Тётя Таня пришла ровно в десять.

— Женя! — всплеснула она руками, будто не веря своим глазам. — Как ты тут оказался?

Я немного опешил от таких слов.

— Так вы ж сами меня позвали, — ответил я и уже начал жалеть, что припёрся сюда, не обдумав всё как следует.

— Я ведь вам и телеграмму выслал, что выезжаю. Вместе с Владимиром Иванычем, — добавил я.

— Не было никакой телеграммы, — задумчиво произнесла тётя Таня. Увидев, что я расстроился, спохватилась, подошла и крепко меня обняла.

— Молодец, что приехал! — она немного отстранилась и спросила:

— Привёз, что я просила?

— Конечно, — ответил я и направился к холодильнику. Достал оттуда заботливо обмотанные влажными тряпочками пучки разнообразной зелени: укроп, петрушку, зелёный лук — и выложил всё это богатство на обеденный стол.

— Ой, Женя, какой же ты молодец! — снова сплеснула руками тётка. — Тут, в Салехарде, ей цены не сложишь.

— Да уж, — начал я набивать и себе цену тоже, — пришлось, конечно, помучиться с ней в поезде, чтобы довезти свежей.

— А знаешь что… — тётя Таня на секунду задумалась. — А давай к нам переселяйся, в балок. Я думаю, Миша против не будет.

Такая её идея мне, конечно, понравилась, но стеснять родственников мне совсем не хотелось.

— Да ну, тёть Тань, — замахал я руками. — У вас там и так места мало, а тут ещё я со своими вещами… Неудобно как-то.

— Да брось ты, — она махнула рукой с такой уверенностью будто вопрос уже решён.

— У нас вагончик большой, все поместимся, — он у нас на две части поделён — по краям комнаты, а посередине — кухня. Так что ты нас совсем не стеснишь, вот увидишь.

Я задумался. Конечно, с роднёй жить комфортней, как ни крути. Тем более, когда ты практически впервые оказался так далеко от родного дома.

— Ну, хорошо, — я решил, что не буду выпендриваться, ведь для меня это был действительно идеальный вариант. — Если дядя Миша не против, то я к вам перееду.

— Вот и отлично! — обрадовалась тётя Таня. — Вечером Миша придёт, поможет тебе с вещами.

За разговорами время пролетело незаметно. Вечером пришёл дядя Миша, и мы все вместе поехали домой.

— Да уж… — я почесал затылок и огляделся.

Вагончик стоял на склоне холма, огороженный невысоким деревянным забором. Со стороны входа виднелась деревянная пристройка, чтобы, по всей видимости, создавать дополнительное препятствие для холодных арктических ветров.

— Что, впечатлён? — спросил меня дядя Миша — всегда спокойный и рассудительный, и хоть работал он простым сварщиком, но человеком был незаурядным.

В свете его зелёных глаз читался глубокий ум и развитый интеллект. Он увлекался философией, читал Юнга и Канта, изучал Библию и мог по памяти процитировать любой отрывок из неё, не забыв упомянуть номер главы и стиха.

Как в нём сочетались эти две ипостаси — философа и простого работяги, — для меня оставалось загадкой. Но, видимо, они уживались в нём довольно мирно, даже как-то дополняя друг друга и позволяя к различным рабочим или бытовым моментам относиться с философским спокойствием, а во время размышлений о судьбах мира оставаться простым и понятным для окружающих, не погружаясь в высокомерную отстранённость.

— Не то слово, — ответил я.

— Это ты ещё внутри не был, — сказал он, ухмыляясь, и, подхватив мою сумку, понёс её к балку. Я последовал за ним, на ходу прикидывая, как мы все разместимся в этом крохотном жилище — два с половиной на пять с небольшим метров.

«Это ж, аж почти четырнадцать квадратных метров получается», — рассуждал я и понимал, что тёплого туалета там точно не будет. А значит…

Я покрутил головой и обнаружил то самое незатейливое строение, одиноко стоявшее на краю их небольшого участка.

Я зашёл внутрь и огляделся. Тётя Таня не обманула: балок действительно делила на две части небольшая кухонька — если можно так её назвать. Здесь находилась каменная печурка, аккуратно побеленная известью, рядом — небольшой кухонный столик и три табурета.

— Проходи, располагайся, — сказал дядя Миша и указал на комнату справа от меня. Я шагнул туда и замер, оглядывая свои новые «апартаменты». У окна стояла железная кровать с пружинами, точь-в-точь как в моём далёком детстве. Напротив разместился алюминиевый умывальник с раковиной и тумбочкой под ней. Вот, в принципе, и всё убранство.

— Ну а чё, нормально, мне нравится, — нарочито бодрым голосом сказал я и сел на кровать, пружины которой подо мной жалобно скрипнули.

— Ну, раз нравится — размещайся, — сказал дядя Миша и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, удалился в комнату напротив.

Мы сидели на кухне и пили чай с привезёнными мною мятными пряниками, которые просто обожала моя тётя. Я же налегал на хлеб с маслом, так как мяту на дух не переносил в любом виде. Это всё из-за того, что в своё время, в далёком детстве, переел мятных сосательных конфет. И с тех пор мой организм отвергает это полезное растение в любом его проявлении. Пострадала ни за что и душица, схожая по вкусу с мятой, а также все ментоловые вкусы и тому подобное. Самая большая для меня проблема – подобрать зубную пасту, которая сплошь и рядом вся с мятным освежающим ароматом. Но это единственное табу в моих гастрономических предпочтениях. Во всех остальных случаях я практически всеяден, и капризничать по поводу еды — не в моих правилах.

Я смотрел на печь, на белой поверхности которой наблюдалось множество мелких трещин.

— Не дымит? — зачем-то спросил я. Почему-то этот вопрос показался мне очень важным.

— Нет, — спокойно ответил дядя Миша. — Сам скоро в этом убедишься. Недели через две начнём уже топить потихоньку.

— Ого, так рано! — удивился я. Хотя что тут удивляться — Заполярье всё-таки.

— К концу августа тут уже заморозки случаются, — сказала тётя Таня, подтвердив мои мысли. — Надо будет вам с Мишей дров заготовить на зиму. А зимы тут долгие, и поэтому дров нужно много.

Я тут же смекнул, что рачительная хозяйка тётя Таня решила приютить меня не только из-за родственных уз и христианского сострадания, но и для вполне практических целей. Что меня абсолютно устраивало, и отрабатывать трудовую повинность у них за кров и еду я был согласен.

За окном было по-прежнему светло, но тётя Таня решительно задвинула занавески на окнах и сказала:

— Пора спать, завтра на работу.

Мы разошлись по комнатам, а так как дверей в вагончике, кроме входной, больше не было, я отгородил своё личное пространство шторкой, висящей на куске проволоки. Такая же нехитрая система изоляции помещений присутствовала и у моих бедных родственников.

Тут не было ни капли сарказма. Бедные мои тётя и дядя полжизни скитались по северным посёлкам, жили то в общежитиях, то в таких вот балка́х, но в отличие от более успешных коллег по работе не смогли заработать себе на жильё — ни на дом, ни даже на маленькую однокомнатную квартиру.

Им фатально не везло с работой, с руководством или с тем и другим одновременно. Какой-то злой рок их преследовал всё это время, но как люди верующие и богобоязненные все тяготы и лишения они принимали с христианским смирением и не роптали. Ну, если и роптали, то самую малость.

Утро следующего дня ничем не отличалось от предыдущего, в том смысле, что яркое северное солнышко уже светило вовсю, щедро одаривая этот суровый край своим теплом и светом. И немудрено: ведь взошло оно где-то в три часа утра. А матушка-природа, пользуясь его благосклонностью, старается успеть за это короткое время наплодить как можно больше всего живого — от растений до животных, чтобы вскорости снова погрузиться в долгую зимнюю спячку, до следующего лета.

Я вспомнил старый, бородатый анекдот на эту тему: когда у северянина спросили, тёплое ли было лето, а он ответил:

— Не помню, я в тот день работал.

Позавтракав, мы все вместе выдвинулись в путь. Тётя Таня — в общагу готовить обед для бригады, а мы с дядей Мишей — на новый объект, с которого и начнётся моя трудовая деятельность здесь, в Салехарде.

— Дядь Миш, — начал я разговор, чтобы не идти молча всю дорогу, — а что, Полярный круг правда прямо через город проходит?

— Правда, — ответил он, вынырнув из своих мыслей. — Шестьдесят шестая параллель делит город на две части — на Приполярье и Заполярье.

Он помолчал какое-то время и продолжил:

— И знаешь, что самое интересное?

Я замотал головой, всем своим видом показывая, что понятия не имею, что тут может быть интересного.

— А то, что ещё с советских времён существовала практика, когда размер северной надбавки зависел от того, с какой стороны Полярного круга находится рабочее место человека. Те, кто работал севернее, официально считались трудящимися в Заполярье и получали повышенную «заполярную» надбавку. А те, чьи офисы или предприятия находились южнее (в Приполярье), получали меньший коэффициент.

— Дурдом какой-то, — проговорил я, не в силах понять логику тогдашнего руководства. — То есть получается, если я работаю в Заполярье — получаю эту надбавку, а человек, работающий через дорогу, буквально в соседнем здании, но в Приполярье, — получает меньше?

Дядя Миша утвердительно кивнул.

— Но ведь линия Полярного круга символична, а условия жизни одинаковы для всех жителей города?

Мой собеседник неопределённо пожал плечами и сказал:

— Сейчас такого уже нет, в городе действует единый районный коэффициент.

— Ну слава богу, — порадовался я за местных жителей и за себя в том числе.

Мы дошли до какой-то пятиэтажки и спустились в подвал. Там в одном из помещений нас уже дожидались двое работников и наш начальник. Владимир Иванович демонстративно поднял руку и посмотрел на часы. Часы показывали семь сорок пять, а это значит, что мы не опоздали, поэтому он опустил руку и произнёс:

— Это наш новый объект. Задача — поменять в подвале все канализационные стояки на новые.

Мы переглянулись.

— Дом же жилой, Иваныч, — сказал дядя Миша.

— Жилой, — со вздохом констатировал Иваныч и, чтобы показать, как он нам сопереживает, развёл руки в стороны.

— А как же мы будем их менять, когда сверху в любой момент может прилететь какой-нибудь сюрприз? — спросил один из двух бедолаг, которые вместе с нами попали на этот объект.

— Ну, я не знаю, — начал выходить из себя Иваныч. — Пробегитесь по этажам, предупредите жильцов, чтобы какое-то время не пользовались туалетом, — и, видя наши кислые физиономии, уже более спокойным голосом добавил:

— Ребят, вы поймите, мне самому не нравится эта работа, но администрация поставила жёсткие условия: мы делаем этот дом — потом получаем хороший заказ. По-другому — никак!

Он состроил такое скорбное выражение лица, что я на секунду даже поверил, будто он нам искренне сочувствует.

— В общем так, — резюмировал он. — Сегодня подготовка, завтра-послезавтра замена стояков. На всё про всё — три дня.

Наш директор удалился, а мы ещё какое-то время повздыхали и принялись переодеваться в рабочую униформу.

— Фу, ну и воняет же здесь, — сказал я, морщась и развешивая одежду на вбитые в стену гвозди.

Славик и Валера — так звали наших напарников, один из которых был тощим, как девочка-анорексичка, а другой, наоборот, — бугай косая сажень в плечах, тоже были не в восторге от местных ароматов и поэтому, переодевшись, негромко материли нашего начальника и всю администрацию города заодно.

— Фу, блин, — я снова скривился от ударившего в нос запаха нечистот. — Я думал, что я еду прокладывать теплотрассы по городу, а не ковыряться в чужом дерьме.

— Не переживай, — сказал бугай Валера, поднимая с пола огромную кувалду. — Воняет первые несколько минут, а потом ты уже сам начинаешь вонять, и этот запах тебя уже не тревожит.

— А-а-а, — протянул я. — Теперь понятно, почему бомжи особо не парятся по поводу своего запаха — они просто его не чувствуют!

— Совершенно верно! — подтвердил доходяга Славик и поднял для убедительности указательный палец вверх.

Дядя Миша всё это время молчал, пребывая в глубокой задумчивости. Но размышлял он в этот раз не об архетипах Юнга, пребывающих в нашем коллективном бессознательном, а о вещах более прозаических, о чём нам и поведал:

— Придётся делать проёмы в кирпичных перегородках между подъездами, чтобы протащить через них новый сборный коллектор, в который будут устанавливаться наши стояки.

— Я как чувствовал, — сказал Валера, размахивая кувалдой. — Из всех инструментов именно её выбрал!

«Если он сейчас ею заденет Славика, тому точно не поздоровится», — подумал я.

Но Славик сам сообразил отойти подальше от своего буйного товарища и встал рядом с нами.

— Ну тогда пошли, — сказал он и первым углубился в полутемные и сырые коридоры подвала. Освещения действительно было мало: редкие лампочки под казавшимся вековым слоем пыли светили тускло, порой освещая лишь самих себя.

— Странно, а тут почти не воняет, — с удивлением заметил я, принюхиваясь.

— Да нет, дружок, — ехидно улыбаясь, сказал Валера. — Просто этот запах начал источать уже ты.

Мы работали кувалдой по очереди. Славика, который весил не намного больше самой кувалды, мы, разумеется, к ней не подпускали. Он очищал место от битых кирпичей и готовил его для будущего коллектора.

К вечеру подготовка была завершена. Завтра нас ждала основная работа по установке этих злополучных стояков.

На следующее утро я кое-как поднялся с кровати. Все мышцы в моём теле нестерпимо болели, доставляя мне неимоверные страдания. Но я мужественно превозмог все эти испытания, выпавшие на мою долю, и, умывшись и причесавшись, весь такой красивый, вышел на кухню, где уже завтракали дядя и тётя.

— Что это с тобой? — спросила тётя Таня, увидев, как я осторожно сажусь на табуретку.

— Да нормально всё, тёть Тань, — ответил я, не в силах удержать в руках чашку с чаем — они предательски дрожали, норовя расплескать горячий чай по столу.

— Просто с кувалдой вчера переусердствовал.

— Понятно, — сказала она и посмотрела на своего мужа: — А ты как?

Тот пожал плечами и ответил:

— Нормально вроде.

— Да блин! Как так?! Мы же одинаково кувалдой махали, — запричитал я. — И вдобавок вы почти вдвое старше меня!

Дядя Миша снова пожал плечами, не зная, видимо, что мне ответить.

Дорога до нашей работы занимала примерно полчаса. Мы шли молча, каждый думая о своём.

Я думал о том, что когда я вернусь домой, то буду, наверное, самым счастливым человеком в мире.

Человек ведь всегда живёт с мыслью, что, чтобы потом было хорошо, надо сейчас немного потерпеть. Этими мыслями я поделился с дядей Мишей. Он усмехнулся и, помолчав немного, сказал:

— Произошла подмена понятий: в большинстве своём мы относим счастье к категории будущего: вот построю дом — и тогда заживу, вот куплю машину — и будет мне счастье, вот уйду на пенсию и… На самом деле понятие счастья относится только к настоящему. В будущем счастья быть не может, потому что самого будущего ещё не существует. Мы можем быть счастливы только лишь в момент непосредственного проживания, балансируя на тонкой грани между прошлым и будущим.

Я задумался и попытался представить себя счастливым в моменте — получилось не очень, вернее, совсем не получилось. Тут ещё, совсем не к месту, я вспомнил, что скоро надо будет лезть в вонючий подвал, и ощущение счастья уменьшилось до микроскопических размеров.

— Не получается, — со вздохом констатировал я.

Дядя Миша утвердительно кивнул, словно и ожидал от меня такого ответа.

— Почему же так сложно быть счастливым прямо сейчас? — спросил я его.

Он, наверное, как и все великие мыслители, ответил не сразу:

— Потому что твой ум мечется между прошлым и будущим. Из прошлого ты в основном черпаешь сожаления из-за несбывшихся ожиданий, а из будущего — тревоги и волнения за то, что ещё не случилось. Где уж тут быть счастливым. И вдобавок ко всему, за сотни тысяч, а может, и миллионы лет эволюции твой мозг был заточен на выполнение только одной программы — выживание в этом беспокойном мире.

У твоего мозга была задача – выжить, а не сделать тебя счастливым, — продолжал дядя Миша, — и поверь мне: у тревожников в то далёкое время шансов выжить было намного больше, чем у счастливых людей. Пока счастливый и беспечный человек валялся на травке с соломинкой в зубах, тревожник тревожился о том, что он будет есть завтра, и за каждым кустом или деревом ему виделась опасность, к которой он заранее готовился. Угадай, у кого было больше шансов выжить?

Я кивнул, как бы подтверждая очевидное.

— Наш мозг отсекает ненужное, оставляя лишь то, что способствует выживанию, – резюмировал дядя, открывая дверь в подвал.

В нос сразу ударили уже знакомые запахи гниющей органики и чего-то ещё, быстро опустив меня с высот высокоинтеллектуальной философской мысли на уровень намного ниже плинтуса первого этажа.

«Ничего, — успокаивал я сам себя, — ещё немного, и я не буду ощущать этот мерзкий, въедливый запах. Скоро я сам стану источником этого зловония».

Работы по установке стояков проходили бодро, хоть и не без приключений. Славик бегал по этажам и вежливо просил жильцов не пользоваться водой и особенно туалетом какое-то время. Однако некоторые несознательные граждане наплевательски отнеслись к нашим просьбам и увещеваниям. И тогда нам приходилось быстро разбегаться в разные стороны, ожидая, пока с труб стечёт всё их содержимое.

В такие моменты Валера хватался за свою кувалду и порывался пойти разобраться с этими безответственными товарищами. Мы все дружно его от этой затеи отговаривали, мотивируя это тем, что найти виновника будет проблематично, а бить всех подряд в надежде, что достанется и этому хулигану, — негуманно. Валера успокаивался и клал кувалду на место, бубня про себя различные обидные ругательства в адрес тех людей, которые вывели его из душевного равновесия.

На следующий день, ближе к вечеру, работа была окончена. Мы с чувством выполненного долга разошлись по домам, гадая, какую работу нам завтра подкинет наш начальник Владимир Иванович.

Солнце находилось ещё довольно высоко над горизонтом, и казалось, что этот день не закончится никогда. Да, мне и не хотелось, чтобы он заканчивался. Настроение было прекрасное. Было тепло. Лёгкий свежий ветерок приносил ощущение покоя и безмятежности, заставляя забыть обо всех заботах.

Я подставлял своё лицо ласковому северному солнышку, по которому успел соскучиться в темноте подвала, и думал о том, что только что поймал момент беспричинного счастья. То самое мгновение, когда ты не думаешь ни о прошлом, ни о будущем и тебе хорошо прямо сейчас, в эту самую секунду. Только как пронести это чувство через всю жизнь, я пока не знал. Но знал лишь одно: когда-нибудь я найду ответ и на этот вопрос.