Город миражей

Глава 1. Похмелье

Полдень рванул меня из забытья, как судебный пристав из нетрезвого сна — грубо, неожиданно и с перспективой неприятного разговора. Лос-Анджелес плескался за окнами чужой квартиры тем особым золотым светом, который здесь продают вместе с мечтами и разбитыми сердцами. Солнце било в глаза с упорством коллектора, требуя объяснений за вчерашний вечер, который растворился где-то между третьим мартини и обещанием «просто поговорить».

Голова раскалывалась с методичностью отбойного молотка, а во рту царила атмосфера, напоминающая помесь пустыни Мохаве с пепельницей после корпоратива. Это было не обычное похмелье — это был экзистенциальный кризис, одетый в смокинг физических страданий.

Рядом, укрытая простынёй цвета слоновой кости, лежала девушка с волосами, рассыпанными по подушке как жидкое золото. Красивая. Слишком красивая для воскресного утра сорокалетнего неудачника. Её имя ускользало из памяти, как мыло из мокрых рук — чем сильнее пытался вспомнить, тем дальше оно уплывало в туман вчерашнего вечера.

Брэнди? Кэнди? Или это была Саманта, которая представилась Сэм, но оказалась совсем не тем Сэмом, который нужен человеку в трудную минуту жизни? В Лос-Анджелесе имена женщин меняются чаще, чем актёрские псевдонимы, и запомнить их все — задача для более молодого и менее пьющего мозга.

Телефон лежал на прикроватной тумбочке, мигая красным глазком уведомлений, как маяк на рифах моей совести. Семнадцать пропущенных. Двадцать три сообщения. Математика катастрофы никогда не была моим коконом предметом, но даже я понимал — это слишком много для обычного воскресного утра.

Первое сообщение от Лили: «Папа, ты не забыл? Колледж сегодня в два». Время отправки — девять утра.

Второе: «Папа, где ты? Уже половина десятого».

Третье, четвёртое, пятое — каждое следующее сообщение было как ещё один гвоздь в гроб моей отцовской репутации. «Папа, я жду». «Ты же обещал». «Мама говорит, что ты опять пропал».

Последнее сообщение пришло полчаса назад: «Не важно. Райан нас отвезёт».

Райан. Этот идеальный, стабильный, вовремя приходящий на родительские собрания Райан с его правильной работой, правильными галстуками и правильными намерениями относительно моей бывшей жены. Человек, который никогда не просыпается в чужих постелях с головой, полной сожалений и пустыми карманами.

Колледж. Мы планировали поехать смотреть колледжи для Лили уже месяц. Я обвёл дату в календаре красным кружком, как день национального бедствия, и поклялся всем святым, что не подведу. Что буду хорошим отцом. Что покажу дочери, как выбирать место, где она будет следующие четыре года строить будущее без меня.

А теперь Райан везёт мою дочь смотреть её будущее. Райан, который никогда не забывает важные даты, не теряет ключи от машины и не просыпается с чувством, что прожил предыдущий день зря.

— Твою мать, — пробормотал я, осторожно поднимаясь с кровати.

Каждое движение отдавалось в висках тупой болью, словно кто-то забивал в череп гвозди под музыку Уагнера. Лос-Анджелес за окном выглядел слишком ярким, слишком оптимистичным для человека в моём состоянии. Пальмы покачивались на ветру, как танцовщицы в стриптиз-клубе, а где-то вдали Hollywood Hills подмигивали белыми буквами, обещая славу тем, кто достаточно глуп, чтобы в это поверить.

Мои джинсы валялись на полу, рядом с ними лежала рубашка, измятая и пахнущая вчерашним разочарованием. Ботинки зачем-то оказались в разных концах комнаты, словно пытались сбежать друг от друга после семейной ссоры.

Одеваясь, я пытался восстановить хронологию событий. Бар на Мелроуз. Девушка с глазами цвета калифорнийского неба. Разговор о книгах, который плавно перетёк в обсуждение одиночества. Её рука на моей руке. Слова «может, продолжим у меня?», произнесённые с той лёгкостью, которая приходит только после четвёртого коктейля.

В спешке я задел локтём высокую стеклянную вазу на комоде. Она упала с грохотом, разбившись на тысячу сверкающих осколков. Звон стекла прорезал утреннюю тишину, как крик чайки над пустынным пляжем.

Девушка проснулась, приподнялась на локте и посмотрела на меня сонными глазами. Даже только что проснувшаяся, растрёпанная и слегка недоумевающая, она была прекрасна. В Лос-Анджелесе красота продаётся оптом, но иногда встречаешь экземпляры, которые заставляют поверить в чудеса.

— Ты уже уходишь? — спросила она голосом, хриплым от сна.

— Прости, детка, мне нужно срочно бежать! — Я натягивал рубашку, проклиная все пуговицы мира за их вопиющую медлительность.

— Мы же ещё встретимся? — В её голосе звучала наивная надежда, которая разбивала сердце эффективнее любого аргумента. — Мне кажется, у нас с тобой сильная связь!

Связь. В Лос-Анджелесе это слово имеет столько значений, сколько оттенков у заката над Тихим океаном. Связь между агентом и актёром. Связь между сценаристом и продюсером. Связь между одинокими людьми, которые встречаются в барах и пытаются залечить пустоту внутри себя теплом чужого тела.

— Да, конечно, я позвоню тебе, — солгал я, потому что иногда ложь — это последний подарок, который можешь сделать человеку перед расставанием.

Я бежал к двери, игнорируя босые ноги и незастёгнутую рубашку. Ботинки можно надеть в лифте. Пуговицы можно застегнуть в машине. Но потерянное время не вернуть никогда.

— Постой! — крикнула она мне вслед. — Я же ещё не дала тебе свой номер телефона!

Лифт закрылся, отрезав её голос, но не чувство вины. В зеркальных стенках отражался человек, которого я плохо узнавал. Помятый, небритый, с глазами, полными того особого стыда, который приходит только к отцам, подводящим своих детей.

Чёрный «Мустанг» ждал меня на парковке, накалённый солнцем и покрытый тонким слоем той самой пыли, которая в Лос-Анджелесе оседает на всём — на машинах, на мечтах, на сердцах. Двигатель завёлся с первого раза, и это было единственной хорошей новостью за всё утро.

Выруливая с парковки, я пытался понять, где нахожусь. Лос-Анджелес — город, который можно изучать всю жизнь и так и не понять его логику. Улицы здесь расползаются во все стороны, как трещины на разбитом зеркале, а районы меняются так быстро, что можешь проснуться в Беверли-Хиллз, а через квартал оказаться в районе, где лучше не останавливаться на красный свет.

Судя по архитектуре — это был Западный Голливуд. Невысокие дома в испанском стиле, кафе с претенциозными названиями и тот особый дух богемности, который здесь продают вместе с органическим кофе по семь долларов за чашку.

Набирая номер Лили на ходу, я бормотал себе под нос: «Боже, какой же я мудак! Милая, прошу, ответь!»

Гудки. Длинные, обвиняющие гудки, каждый из которых звучал как приговор. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». В переводе с мобильного на человеческий: «Твоя дочь больше не хочет с тобой разговаривать, неудачник».

Дорога в Хэнкок-парк заняла полчаса, которые показались вечностью. Каждый светофор был персональным оскорблением, каждая пробка — напоминанием о том, что время не ждёт никого, особенно неблагодарных отцов.

Дом Райана выглядел так, как должен выглядеть дом успешного человека — аккуратный газон, белые ставни, и та атмосфера стабильности, которая раздражала меня больше, чем пробки на Сансет-бульваре. Это был дом, где люди приходят домой вовремя, помнят дни рождения и никогда не просыпаются в чужих постелях с чувством экзистенциальной пустоты.

Я ломился в дверь так, словно дом горел, а я был единственным пожарным в округе. Звонок, стук кулаком, снова звонок. Наконец дверь открылась, и передо мной появилась Эмма.

Эмма. Любовь всей моей жизни, мать моего ребёнка, и единственная женщина, которая видела меня насквозь и всё равно согласилась выйти замуж. Теперь она смотрела на меня глазами, полными того терпения, которое бывает только у женщин, многократно разочарованных в одном и том же мужчине.

— Где наша дочь? — спросил я, тяжело дыша.

— Они с Райаном поехали смотреть колледж, — ответила она тоном, которым объясняют очевидное особо одарённым детям.

— Как ты могла отпустить дочь с чужим человеком?

Эмма посмотрела на меня так, словно я только что предложил ей полететь на Луну пешком.

— Он не чужой! Я предупреждала, что у меня есть дела! Дочь должен был забрать ты! Но тебя не было, судя по перегару изо рта, у тебя были куда более важные дела! Я попросила Райана, и он согласился!

Перегар. Это слово прозвучало как пощёчина. Да, пахло. Вчерашний вечер ещё витал вокруг меня, как дурная аура неудачных решений. Но разве это делало Райана лучшим отцом для моей дочери?

— Ты пытаешься вычеркнуть меня из жизни Лили, — выпалил я. — Заменить меня на удобного взрослого дядю!

— Гэри...

— Тебе так удобнее! Идеальный Райан с его идеальной работой и идеальными манерами!

Хлопок двери прозвучал как выстрел. Эмма захлопнула дверь передо мной с тем особым искусством, которым владеют только женщины, доведённые до отчаяния мужчинами, которых они когда-то любили.

Я постоял на пороге несколько секунд, глядя на белую дверь с латунным номером дома.

— Прости, — сказал я двери. — Я не хотел.

Дверь молчала. Двери вообще плохие собеседники, особенно когда дело касается извинений.

Колледж находился в Вествуде, в получасе езды от Хэнкок-парка. Кампус Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе — место, где мечты превращаются в дипломы, а дипломы — в долги по студенческим кредитам. Но для семнадцатилетней девочки это было воротами в будущее, которое она строила без моего участия.

Я нашёл их на главной аллее кампуса. Райан в своём идеальном спортивном пиджаке, Лили в джинсах и худи, с рюкзаком за плечами. Они выглядели как отец и дочь из рекламного ролика о семейных ценностях. Идеальная картинка, в которую я не вписывался ни внешне, ни морально.

— Привет, — сказал я, подходя к ним.

Райан повернулся ко мне с той вежливой улыбкой, которую люди надевают при встрече с бывшими мужьями своих невест. Профессиональная, безопасная улыбка, которая ничего не значит и никого ни к чему не обязывает.

— О, Гэри. Как неожиданно тебя видеть.

— Неожиданно, — согласился я. — Для меня тоже неожиданно видеть, как чужой мужчина возит мою дочь по колледжам.

— Папа, — тихо сказала Лили. Одно слово, но в нём было столько разочарования, что я физически почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Я понимаю твоё расстройство, — сказал Райан тоном психотерапевта, работающего с особо трудными случаями. — Но Лили не могла ждать весь день. У неё есть планы на вечер. Раз ты здесь, может, отвезёшь Лили домой? У меня есть дела. — Он сделал паузу и добавил с едва заметной усмешкой: — Ведь у меня есть нормальная стабильная работа.

Удар был точный и болезненный. Нормальная стабильная работа. То, чего у меня не было уже полтора года. То, что позволяло Райану быть надёжным, предсказуемым, полезным. Всем тем, чем я не был.

Лили села в машину молча. Семнадцать лет, и она уже умела молчать с таким мастерством, которое разбивало сердце. Мы выехали с парковки кампуса, и я попытался завязать разговор.

— Ну, как тебе колледж? Понравился?

— Ты бы знал, если бы заехал за мной, — ответила она, глядя в окно.

Прямо в сердце. Лили унаследовала от меня умение попадать в больные места одной фразой. Талант, который пригодится ей в жизни, но сейчас разрывал меня изнутри.

— Прости, — сказал я. — Расскажи, что решила.

Она рассказывала сухо, без энтузиазма. Факультет журналистики. Общежитие на кампусе. Стоимость обучения, которая заставила бы содрогнуться любого разумного человека. Она говорила о своём будущем так, словно читала прогноз погоды — без эмоций, просто информация к размышлению.

— Может, заедем за мороженым? — предложил я, когда мы остановились на красный свет.

— Я уже не маленькая, — сказала Лили. — И так просто моё прощение не купить.

Ещё один точный выстрел. Моя дочь стреляла словами с точностью снайпера, и каждая пуля попадала в цель.

— Милая, — я повернулся к ней, остановив машину у обочины. — Прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что облажался. Я знаю, что подвёл тебя. Но я постараюсь исправиться. Обещаю.

Лили наконец посмотрела на меня. В её глазах не было злости. Было что-то гораздо хуже — понимание. Понимание того, что её отец — несовершенный человек, который делает несовершенные вещи и разочаровывает людей, которых любит.

— Я не сержусь на тебя, папа, — сказала она тихо. — Я уже давно не жду, что ты будешь вести себя как отец.

Это было хуже любого крика, хуже любых обвинений. Это было прощение, которое ранило сильнее любого упрёка. Прощение ребёнка, который перестал ждать от родителя невозможного.

— Я исправлюсь, — пробормотал я. — Обещаю, что исправлюсь.

— Не давай мне пустых обещаний, папа...

Остаток пути мы проехали в тишине. Каждая минута тянулась как час, каждый поворот напоминал о том, как далеко я отдалился от людей, которых любил больше жизни.

Когда мы подъехали к дому, Эмма ждала нас на пороге. Она вышла навстречу, когда Лили выходила из машины, и я увидел, как они обнялись. Короткие, нежные объятия матери и дочери, в которых не было места для меня.

— Эмма, — позвал я, когда Лили ушла в дом.

Она повернулась ко мне с тем выражением лица, которое я знал много лет. Усталость, смешанная с любовью. Разочарование, смешанное с надеждой. Она по-прежнему верила в меня, несмотря на все доказательства того, что эта вера безосновательна.

— Прости за то, что сказал раньше, — начал я. — Я не хотел обвинять тебя. Ты права. Я сам во всём виноват.

Эмма вздохнула — длинный, печальный вздох, который содержал в себе годы разочарований и несбывшихся надежд.

— Я принимаю твои извинения, — сказала она. — Но, Гэри... Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Но ты ведь понимаешь, что сам вычёркиваешь себя из нашей жизни?

Эти слова попали точно в цель. Не Райан вычёркивал меня. Не Эмма строила планы без меня. Я сам, своими действиями, своими выборами, своими бесконечными неудачами, превращался в воспоминание в жизни людей, которых любил.

Дорога домой показалась бесконечной. Лос-Анджелес вечером превращается в море огней — неоновых вывесок, фар автомобилей, подсвеченных окон небоскрёбов. Красивый, обманчиво прекрасный город, который обещает всё и не даёт ничего.

Моя квартира встретила меня привычным хаосом. Пустые бутылки на журнальном столике, книги, разбросанные по полу, стопки неоплаченных счетов на кухонном столе. Интерьер человека, который живёт, а не существует. Который каждый день борется с собой и каждый день проигрывает.

Я сел за компьютер и открыл текстовый редактор. Пустая страница смотрела на меня, как чистый лист для исповеди. Курсор мигал в ожидании, как сердце в момент принятия важного решения.

И я начал писать.

«Самосожаление — это наркотик для слабых. Дешёвый, доступный, с гарантированным эффектом. Одна доза — и ты уже не виноват в собственных неудачах. Ты жертва обстоятельств. Несчастный герой собственной драмы.

Лос-Анджелес — идеальный город для самосожаления. Здесь это продают на каждом углу, вместе с мечтами о славе и иллюзиями успеха. Город ангелов превращается в город призраков, когда понимаешь, что ангелы здесь только на вывесках, а призраки живут в зеркалах.

Я живу в этом городе уже пять лет. Пять лет среди пальм и обещаний, среди фасадов и фантазий. И каждый день этот город высасывает из меня что-то важное, что-то настоящее, заменяя это суррогатом успеха и миражами счастья.

Бегите из Лос-Анджелеса, пока не поздно. Бегите, пока у вас ещё есть душа, которую можно потерять. Бегите, пока ваши дети ещё верят в то, что вы можете быть лучше, чем вы есть.

А если уже поздно — если вы, как и я, застряли в этой золотой клетке из неона и отчаяния — то хотя бы будьте честны с собой. Перестаньте обвинять город, обстоятельства, других людей. Посмотрите в зеркало и скажите правду: вы сами выбрали этот путь. Вы сами превратили рай в ад.

И может быть, осознание этого станет первым шагом к тому, чтобы найти дорогу домой. Если, конечно, дом ещё готов вас принять».

Я закончил и перечитал написанное. Слова были честными — слишком честными для человека, который привык прятаться за сарказмом и самоиронией. Но иногда честность — это единственное лекарство от лживости мира, в котором живёшь.

Курсор мигал в конце последнего предложения, как метроном времени. Опубликовать или удалить? Поделиться правдой или оставить её себе?

Я нажал «Опубликовать».

Где-то в ночном Лос-Анджелесе зажёгся ещё один маленький огонёк правды. Может быть, кто-то прочитает это и поймёт, что не одинок в своём разочаровании. Может быть, кто-то найдёт в этих словах силы изменить свою жизнь.

А может быть, это просто ещё один крик в пустоту города, который умеет поглощать звуки так же хорошо, как и мечты.

Курсор перестал мигать. Статья ушла в ночь, к читателям, которых я не знал, но которым доверил самое сокровенное — свою боль.

Глава 2. Очередной мираж

Вечернее солнце Лос-Анджелеса проникало в окна моей квартиры с настойчивостью торгового агента, превращая комнату в золотую клетку света и пыли. Я сидел в кресле, разглядывая статистику просмотров своего поста. Цифры росли с пугающей скоростью — видимо, исповеди неудачников в этом городе пользуются спросом не хуже органического кофе и занятий йогой.

Телефон зазвонил именно в тот момент, когда я начал размышлять о том, не пора ли мне подумать о смене профессии. Может, стать барменом? Или консультантом по семейным отношениям? Людям нравится получать советы от тех, кто сам не может разобраться в собственной жизни.

«Марвел» — высветилось на экране. Марк Левитан, мой лучший друг, агент, продюсер и профессиональный разрушитель собственного счастья. Человек, который мог продать снег эскимосам, но не мог продать себя ни одной женщине дольше, чем на три месяца.

— Приветствую, светоч моего существования, — ответил я. — Что на этот раз? Очередная блондинка разбила тебе сердце или ты наконец решил признаться родителям, что не станешь раввином?

— Очень смешно, Гэри. Хорошие новости любишь?

— Смотря какие. Если ты хочешь сообщить, что твоя последняя подружка оказалась мужчиной, то я уже подозревал.

— Я нашёл тебе работу. Хорошую работу. С деньгами, которые даже ты не сможешь промотать за первую неделю.

Работа. Слово, которое в моём словаре стояло где-то между «налоговая проверка» и «корневой канал». Но деньги... деньги были той темой, которая заставляла меня слушать внимательно, несмотря на врождённую склонность к самосаботажу.

— Я весь во внимании, — сказал я, откидываясь в кресле.

— Встречаемся в «Гэтсби» через час. Есть люди, которых ты должен встретить.

«Гэтсби» — ресторан на Мелроуз, где голливудская элита собирается, чтобы обсуждать проекты, которые никогда не будут сняты, и отношения, которые никогда не продлятся дольше съёмочного периода. Место, где мечты подают под соусом из иллюзий, а разочарования — на десерт.

— Хорошо, — согласился я. — Но если это очередная «революционная идея» про говорящих собак или зомби-романтическая комедия, я использую твою голову как мяч для боулинга.

— Доверься мне, — сказал Марвел. — Когда я тебя подводил?

— У меня есть список. Хочешь, чтобы я его зачитал?

— До встречи, писатель.

Час спустя я сидел в «Гэтсби», разглядывая интерьер, который был создан дизайнером, явно страдающим от острой нехватки чувства меры. Золотые обои, хрустальные люстры и официанты, одетые так, словно они вот-вот должны отправиться на премьеру фильма о Великой депрессии. Это было место, где люди приходили не поесть, а продемонстрировать, что у них достаточно денег, чтобы переплачивать за еду, которую можно получить в три раза дешевле в любом нормальном заведении.

Марвел появился с опозданием на двадцать минут, что для него было почти пунктуальностью. Низкий, энергичный, в дорогом костюме, который сидел на нём так, словно был сшит на заказ — что, вероятно, так и было. Волосы зачёсаны назад, глаза блестят от предвкушения очередной сделки. Марвел подходил к жизни так же, как к бизнесу — с энтузиазмом торгового представителя и душой игрока в покер.

— Гэри! — он обнял меня так, словно мы не виделись годы, хотя прошла всего неделя с нашей последней встречи. — Как дела? Как семья?

— Семья прекрасно обходится без меня, — ответил я. — А дела идут так же плохо, как всегда. Что у тебя?

Мы сели за столик у окна, откуда открывался вид на Мелроуз-авеню. Люди шли по тротуару с той особой спешкой, которая характерна для Лос-Анджелеса — все спешат куда-то очень важное, но никто точно не знает, куда именно.

— Помнишь твои ранние книги? — начал Марвел, заказывая себе мартини с оливками. — «Дорога в никуда», «Последний поезд в рай»?

— Помню. Это я их писал, между прочим.

— Циничный герой, язвительные диалоги, разгульный образ жизни, грязная откровенность. Золотая жила, приятель.

Я почувствовал, как что-то неприятное начинает шевелиться в животе. Когда Марвел начинал говорить о «золотых жилах», это обычно означало, что кто-то собирается превратить что-то дорогое мне в товар массового потребления.

— И что?

— Нетфликс хочет снять сериал. В том же стиле. Тот же тон, та же эстетика. И они хотят тебя в качестве сценариста.

Официант принёс наши напитки — мартини для Марвела, виски для меня. Я сделал большой глоток, надеясь, что алкоголь поможет мне лучше понять то, что говорит мой друг. Но алкоголь только подтвердил мои худшие опасения.

— Ты говоришь о том, чтобы превратить мои книги в... что? В очередную пустышку о красивых людях, которые занимаются красивым сексом и произносят остроумные реплики между коктейлями?

— Нет, нет, — замахал руками Марвел. — В экранизацию, вдохновлённую твоими книгами. В том же духе. Тот же цинизм, та же честность, но новая история. Новые персонажи.

— Цинизм и честность, — повторил я. — На Нетфликс. Для массовой аудитории.

— Именно! И они готовы заплатить...

— Мои ранние книги не были о «разгульном образе жизни», Марвел. Они были о том, как люди теряют себя, пытаясь найти счастье в неправильных местах. О том, как одиночество превращает людей в карикатуры самих себя. О боли, которую мы причиняем тем, кого любим, пытаясь заглушить собственную боль.

— Я знаю, приятель, но...

— Но им нужна только упаковка. Им нужен бренд. Им нужно имя на постере, чтобы люди подумали: «О, это тот самый Гэри Оушен, который писал о сексе и наркотиках». И плевать им на то, что на самом деле было внутри.

Марвел отпил свой мартини и посмотрел на меня с тем выражением лица, которое появляется у продюсеров, когда творческие люди начинают говорить о смыслах и глубине.

— Гэри, — сказал он мягко. — Они предлагают пять миллионов за первый сезон. Плюс процент от международных продаж.

Пять миллионов. Цифра повисла в воздухе, как дамоклов меч. Пять миллионов долларов за то, чтобы позволить им использовать моё имя для продажи ещё одной истории о красивых неудачниках в красивом городе.

— Они просто хотят использовать некогда популярного писателя в заголовке, — сказал я. — Купить мою подпись для своего чека.

— Да, — согласился Марвел. — И они заплатят тебе за это кучу денег. Что не так?

Что не так? Что не так с тем, чтобы продать душу за деньги? Что не так с тем, чтобы позволить им превратить мою боль в развлечение? Что не так с тем, чтобы стать соучастником в создании ещё одной лжи о том, что разрушение — это красиво, а саморазрушение — романтично?

Но пять миллионов долларов. Этих денег хватило бы на обучение Лили в колледже. На новую квартиру. На шанс начать всё сначала и, может быть, на этот раз не проиграть.

Я замолчал, и Марвел тут же понял, что попал в цель.

— Сейчас придёт продюсер проекта, — сказал он, доставая телефон. — Поговори с ней. Послушай, что она скажет. Может, всё не так плохо, как ты думаешь.

— А может, и хуже, — пробормотал я.

Через двадцать минут к нашему столику подошла женщина, от которой исходила та особая энергия, которую в Голливуде называют «харизмой», а в реальном мире — «опасностью». Высокая, стройная, в строгом чёрном платье, которое подчёркивало каждый её изгиб, не выглядя при этом вульгарно. Тёмные волосы собраны в элегантный пучок, макияж безупречен, но не кричащий. Она двигалась с уверенностью человека, который привык получать то, что хочет, и знает, как это делать.

— Эйприл Найт, — представилась она, протягивая мне руку. Рукопожатие крепкое, взгляд прямой. — И вы, должно быть, Гэри Оушен. Большая честь.

Марвел встал, поцеловал её в щёку и пробормотал что-то о срочном звонке, который он должен сделать. Типичный Марвел — создать ситуацию и исчезнуть, оставив других разбираться с последствиями.

— Значит, вы хотите превратить мою жизнь в телешоу, — сказал я, когда мы остались одни.

Эйприл улыбнулась — не дежурной голливудской улыбкой, а чем-то более искренним.

— Не вашу жизнь. Вашу философию. Ваш взгляд на мир. Ваш голос.

— Мой голос, — повторил я. — И что мой голос должен говорить?

— То же, что он говорил в ваших книгах. Правду о том, как живут люди. О том, как мы обманываем себя, пытаясь быть счастливыми. О цене, которую мы платим за свои выборы.

Она говорила правильные вещи правильными словами. Слишком правильными. В Голливуде каждый умеет говорить то, что хочет услышать собеседник. Это часть работы, как маникюр или белоснежная улыбка.

— Вы читали мои книги? — спросил я.

— Читала. Не все, признаюсь. Но те, что читала, произвели впечатление. Особенно «Дорога никуда». История о человеке, который ищет себя в чужих постелях и на дне стакана, потому что не может найти дом в собственной жизни.

— И вы думаете, это хорошая основа для развлекательного шоу?

— Я думаю, это хорошая основа для честного разговора с аудиторией. Люди устали от фальши. Им нужны настоящие истории о настоящих людях с настоящими проблемами.

— И Нетфликс согласен транслировать «настоящие истории»?

— Нетфликс хочет контент, который будет привлекать зрителей. А ваши истории привлекают. Потому что они честные.

Официант принёс меню, и мы сделали вид, что изучаем его, хотя оба понимали, что еда здесь — просто декорация для разговора. Я заказал стейк, который обошёлся бы мне в двухдневный бюджет на продукты. Эйприл выбрала салат, который стоил как моя месячная подписка на интернет.

— Поймите мои сомнения, — сказал я, когда официант ушёл. — Я уже работал в индустрии. Знаю, как это происходит. Сначала вам нужен мой «голос». Потом оказывается, что голос слишком мрачный для основного времени. Потом персонаж должен стать «более привлекательным». Потом диалоги нужно «немного подчистить». И в итоге от оригинального замысла остаётся только название на титрах.

— Я понимаю ваши опасения, — сказала Эйприл. — И именно поэтому я хотела лично встретиться с вами. Я не хочу купить ваше имя. Я хочу купить ваш талант. Я хочу, чтобы вы написали историю, которую захотите рассказать.

— В рамках концепции Нетфликс.

— В рамках разумных ограничений. Но с максимальной творческой свободой.

Разумные ограничения. Максимальная творческая свобода. Словосочетания, которые в Голливуде означают примерно то же, что «честная реклама» или «бескорыстная помощь».

— А что, если я захочу рассказать историю о том, как индустрия развлечений разрушает людские души? — спросил я.

— Тогда мы найдём способ рассказать её так, чтобы люди захотели это смотреть.

— А если я захочу показать, что американская мечта — это пшик, а Лос-Анджелес — это красивая помойка для красивых мечтателей?

— Тогда мы сделаем это стильно и остроумно. Люди готовы услышать неприятную правду, если она подана правильно.

Принесли еду. Стейк был идеальным — сочным, нежным, приготовленным в точности так, как я заказывал. Салат Эйприл выглядел как произведение искусства — каждый листик лежал на своём месте, каждая помидорка была идеально круглой. Еда для людей, которые относятся к питанию как к эстетическому переживанию, а не к биологической потребности.

— Расскажите о себе, — предложила Эйприл. — Не о работе. О вас.

Рассказать о себе. В Лос-Анджелесе это стандартный вопрос, как «как дела?» или «увидимся на ланче». Люди задают его не потому, что им действительно интересно, а потому что так положено. Но в голосе Эйприл была интонация, которая заставляла поверить, что ей действительно важен ответ.

— Что хотите знать? — спросил я. — Стандартную биографию или версию для взрослых?

— Начните со стандартной. А там видно будет.

— Чикаго. Средний класс, средние амбиции, средние возможности. Отец работал страховым агентом, мать преподавала в начальной школе. Единственное, что у меня было не среднее — это желание писать. С детства знал, что хочу рассказывать истории.

— О чём?

— О том, что видел вокруг. О людях, которые живут тихой жизнью отчаяния, но делают вид, что всё в порядке. О том, как мы обманываем себя, чтобы не сойти с ума от правды.

— Весёлые темы для ребёнка.

— У меня было весёлое детство. В том смысле, что я научился смеяться над вещами, которые должны были заставить плакать.

Эйприл кивнула, как будто понимала, о чём я говорю. Может, и понимала. В Голливуде полно людей, которые научились превращать боль в товар.

— Университет?

— Северо-западный. Журналистика. Думал, стану репортёром. Оказалось, что реальность слишком скучна для меня. Захотелось придумывать собственные истории.

— Первая книга?

— «Дорога никуда». Потратил три года на её написание, ещё два — на поиски издателя. Опубликовали маленьким тиражом, продали штук триста экземпляров. В основном друзьям и родственникам.

— Но она стала культовой.

— Через несколько лет. Сначала её никто не заметил. Потом кто-то написал рецензию в независимом журнале. Потом ещё кто-то. И постепенно она начала жить собственной жизнью.

— И тогда переехали в Лос-Анджелес?

— Тогда женился на Эмме. Самой красивой, самой умной, самой терпеливой женщине в Чикаго. Мы были счастливы. Бедны, но счастливы. Жили в маленькой квартире, ели макароны с кетчупом и думали, что это романтично.

— Что изменилось?

— Родилась Лили. И я понял, что романтично есть макароны с кетчупом, когда ты молодой идеалист. Но не так романтично кормить ими ребёнка, потому что не можешь позволить себе ничего лучшего.

— Поэтому переехали сюда?

— Поэтому согласился на работу сценариста. Мне предложили контракт на три сценария. Хорошие деньги. Возможность обеспечить семью. Мы приехали сюда на год. Максимум на два.

— И остались на пять.

— И я остался на пять. Эмма и Лили... они ушли два года назад. Эмоционально. Физически они ушли полгода назад.

Эйприл протянула руку и накрыла мою ладонь. Жест сочувствия или профессиональный приём? В этом городе иногда невозможно отличить одно от другого.

— Что случилось? — спросила она мягко.

— Я перестал быть тем человеком, которого она полюбила. Индустрия... она меняет людей. Не сразу, не драматично. Постепенно, незаметно. Как медленно действующий яд. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, а на самом деле она контролирует тебя.

— И теперь?

— Теперь я пытаюсь понять, можно ли повернуть время вспять. Можно ли снова стать тем, кем был. Можно ли вернуть доверие людей, которых подвёл.

— А ваша очередь, — сказал я. — Расскажите о себе.

Эйприл отпила вина — дорогого красного, которое она заказала не глядя в меню, как человек, который знает, чего хочет, и привык это получать.

— Техас. Маленький городок, где самое захватывающее событие года — финал школьной лиги по американскому футболу. Отец — ветеринар, мать — библиотекарь. Хорошие люди, правильные люди. Но маленький городок не место для больших амбиций.

— И какие у вас были амбиции?

— Рассказывать истории. Как и вы. Только я хотела рассказывать их на экране.

— Киношкола?

— ЮСК. Школа кино и телевидения. Четыре года изучала, как превращать слова в картинки. Как заставить аудиторию почувствовать то, что чувствуешь ты.

— Первая работа?

— Ассистент продюсера на независимом фильме, который никто не видел. Потом ещё несколько фильмов, которые никто не видел. Потом телесериал, который видели, но быстро закрыли. Потом ещё один, который имел успех.

— И вот вы здесь.

— И вот я здесь. Пытаюсь найти баланс между тем, что хочу сказать, и тем, что хочет услышать аудитория.

— Находите?

— Иногда. Редко, но иногда. И каждый раз, когда это удаётся, я понимаю, что это стоило всех компромиссов.

— А личная жизнь?

Вопрос повис в воздухе, как дым от сигареты. Эйприл улыбнулась, но в этой улыбке было что-то грустное.

— Была первая настоящая любовь. В киношколе. Мы собирались пожениться после выпуска. Строили планы. Хотели делать кино вместе, изменить мир вместе.

— Что случилось?

— Я получила предложение о работе в Нью-Йорке. Он — в Сан-Франциско. Мы подумали, что любовь преодолеет расстояние. Оказалось, что любовь многое может преодолеть, но не амбиции.

— И больше не было серьёзных отношений?

— Были. Но... — она задумалась, подбирая слова. — Трудно строить отношения с кем-то, когда твоя работа — твоя главная страсть. Мужчины это не всегда понимают.

— Жалеете?

— Иногда. Особенно когда вижу пары, которые выглядят счастливыми. Но потом думаю о фильмах, которые удалось создать, об историях, которые удалось рассказать, и понимаю, что не готова этим жертвовать. А вы жалеете, что выбрали брак?

Вопрос застал меня врасплох. Я не ожидал его от неё и не ожидал от себя честного ответа.

— Нет, — сказал я через паузу. — Это был мой единственный правильный выбор в жизни. Эмма и Лили — лучшее, что со мной случалось.

— Тогда что же произошло?

— Я ещё пока не знаю...

Слова вырвались сами, прежде чем я успел их остановить. Честное признание, которое я не собирался делать незнакомой женщине за ужином в переоценённом ресторане.

Эйприл снова протянула руку и накрыла мою ладонь. На этот раз жест казался искренним.

— Знаете что, — сказала она мягко. — Не нужно давать ответ сейчас. Подумайте ещё денёк. Пока давайте поговорим о другом.

— О чём?

— О том, что вы любите в этом городе.

— В Лос-Анджелесе? — я рассмеялся. — А что здесь можно любить?

— Закаты, — сказала она без колебания. — Самые красивые закаты в мире. Горы, которые меняют цвет в зависимости от времени дня. Океан, который напоминает тебе о том, что мир больше твоих проблем.

— Всё это было бы прекрасно, если бы не люди, которые здесь живут.

— Люди здесь такие же, как везде. Просто мечты у них больше.

— И разочарования тоже.

— Может быть. Но знаете, что мне нравится в этом городе больше всего?

— Что?

— Здесь каждый может начать сначала. В любой момент. Неважно, кем ты был вчера — сегодня ты можешь стать кем угодно.

— Или притвориться, что стал.

— В чём разница? Если ты достаточно долго притворяешься кем-то, ты им становишься.

Мы доели и заказали кофе. Хороший кофе, крепкий, с лёгкой горчинкой, которая напоминала о том, что даже хорошие вещи могут оставлять неприятное послевкусие.

— Поехали ко мне, — сказала Эйприл, когда мы расплатились.

Предложение прозвучало естественно, как логическое продолжение вечера. Не как соблазнение, а как приглашение к разговору, который нельзя закончить в общественном месте.

— А разговор о сериале? — спросил я.

— Разговор о сериале подождёт. Сейчас мне интересен разговор о вас.

Я мог сказать нет. Мог вернуться домой, в свою холостяцкую берлогу, к пустым бутылкам и незаконченным рукописям. Мог попытаться стать лучше, начав с того, чтобы не спать с женщинами, которых знаю меньше суток.

Но Эйприл смотрела на меня так, словно видела что-то, чего не видел я сам. Что-то хорошее, что-то стоящее. И мне захотелось поверить, что это что-то действительно существует.

— Хорошо, — сказал я. — Поехали.

Мы вышли из ресторана в вечернюю прохладу Лос-Анджелеса. Город искрился огнями, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате. Где-то там, среди этих огней, моя дочь делала домашнее задание. Моя бывшая жена читала книгу перед сном. Мой лучший друг пил мартини в баре, пытаясь забыть очередную неудачную попытку найти любовь.

А я ехал домой к женщине, которая обещала мне деньги в обмен на душу. И самое страшное — я подумывал согласиться.

Лос-Анджелес. Город ангелов. Где даже ангелы торгуют мечтами и покупают их за ненастоящие деньги.

Но закаты здесь действительно прекрасные.

Глава 3. Неудачи

Утро встретило меня с тем особым цинизмом, который присущ только калифорнийскому солнцу — яркое, безжалостное, обнажающее все недостатки вчерашнего вечера. Голова раскалывалась с методичностью церковных колоколов, а во рту царила атмосфера, напоминающая смесь пустыни Мохаве с пепельницей после вечеринки студии звукозаписи.

Рядом со мной, укрытая шёлковой простынёй цвета шампанского, лежала Эйприл. Даже только что проснувшаяся, с растрёпанными волосами и без макияжа, она выглядела как кадр из французского фильма о красивой жизни. В Лос-Анджелесе женщины просыпаются красивыми по умолчанию — это часть местного климата, наряду с вечным летом и хронической нехваткой искренности.

Квартира Эйприл была образцом того, как должны жить успешные люди в этом городе — минимализм с акцентом на дороговизну. Каждый предмет мебели стоил больше моей месячной аренды, а вид из панорамного окна на холмы Голливуда оценивался не деньгами, а душевным покоем, который за него платили.

— Доброе утро, — сказала она, приподнимаясь на локте. Голос хриплый от сна, но в нём уже слышались нотки деловой женщины, которая помнит о встречах даже в постели.

— Доброе, — согласился я, хотя утро было скорее типичным, чем добрым.

Мы позавтракали на террасе — кофе из зёрен, которые, вероятно, собирали монахи в горах Колумбии, круассаны, которые доставляли специально из французской пекарни в Беверли-Хиллз, и свежевыжатый апельсиновый сок, который стоил как бутылка приличного виски. Завтрак для людей, которые превратили питание в инвестицию в собственный имидж.

Лос-Анджелес просыпался под нами, как гигантский муравейник амбиций. Где-то там, среди пальм и бассейнов, сотни тысяч людей начинали ещё один день погони за американской мечтой. Большинство из них не поймают её. Но это не помешает им попытаться завтра снова.

— Ну, — сказала Эйприл, отпивая кофе, — какие мысли по поводу нашего разговора? Ты готов войти в проект?

Проект. В Голливуде всё называется проектами — фильмы, сериалы, отношения, жизни. Проект звучит временно, необязательно, как что-то, от чего можно отказаться без особых потерь. Хотя на самом деле проекты здесь пожирают людей целиком.

Я посмотрел на неё — красивую, успешную, уверенную в себе женщину, которая предлагала мне шанс вернуться в игру. Пять миллионов долларов за то, чтобы я позволил им использовать моё имя для продажи ещё одной красивой лжи о некрасивой правде.

— Согласен, — сказал я.

Слово вылетело само, прежде чем я успел его остановить. Как признание в любви или ругательство в церкви — быстро, импульсивно, необратимо.

Эйприл улыбнулась и поцеловала меня. Не страстно, а радостно, как партнёр по бизнесу, который только что заключил выгодную сделку. В Лос-Анджелесе даже поцелуи имеют цену.

— Отлично, — сказала она, отстраняясь. — Я организую встречу с командой на завтра. Ты им понравишься.

— А если не понравлюсь?

— Понравишься. У тебя есть то, что им нужно.

— И что же?

— Талант. И достаточно цинизма, чтобы продать его по рыночной цене.

Через час я ехал через город к школе Лили. Лос-Анджелес в полдень — это город-мираж, где реальность смешивается с иллюзиями так тщательно, что порой невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Пальмы колышутся на ветру, как декорации из фильма о рае. Небо цвета детских мечтаний. И повсюду люди, которые выглядят так, словно сошли с обложек журналов.

Телефон зазвонил, когда я остановился на красный свет рядом с билбордом, рекламирующим новый фильм про супергероев. На плакате мускулистый актёр в обтягивающем костюме смотрел в камеру с выражением человека, который страдает от хронического запора, но пытается выглядеть героически.

— Гэри! — голос Марвела звучал взволнованно. — Ты видел?

— Что именно я должен был увидеть?

— Твой пост! Он взорвал интернет! У тебя сто тысяч репостов за сутки!

Сто тысяч. Цифра, которая в старые времена означала бы полный стадион людей, читающих мои слова. Теперь это просто статистика в социальной сети, где люди делятся контентом так же бездумно, как дышат.

— И что это значит?

— Это значит, что ты снова в игре, приятель! Тебя хотят пригласить на «Вне Кадра». Знаешь, тот подкаст Коула Риверса? Сегодня вечером.

«Вне Кадра» — один из самых популярных подкастов о киноиндустрии. Место, где знаменитости приходят говорить правду о Голливуде, тщательно отредактированную их пресс-агентами. Коул Риверс — хороший парень с острым языком и способностью задавать неудобные вопросы так, что люди отвечают на них честно.

— Согласен, — сказал я.

— Отлично! И как там вчерашние переговоры? Эйприл произвела впечатление?

— Я согласился на проект.

Пауза. Долгая пауза, во время которой я почти слышал, как Марвел считает свой процент от сделки.

— Это прекрасно! — наконец сказал он. — Но слушай, на подкасте не слишком критикуй индустрию, ладно? Боссы слушают эти вещи. Если они решат, что ты неблагодарная змея, могут отозвать предложение.

— Я постараюсь быть хорошим мальчиком, — пообещал я.

— Только постарайся. И помни — ты сейчас на пути к тому, чтобы снова стать большой шишкой. Не испорти всё своей привычкой говорить правду.

Школа Лили находилась в одном из тех районов Лос-Анджелеса, где газоны всегда подстрижены, машины всегда чистые, а дети всегда выглядят так, словно их готовят к съёмкам в рекламе счастливого детства. Частная школа для детей людей, которые могут себе позволить покупать образование так же, как покупают дизайнерскую одежду — дорого и с гарантией качества.

Лили вышла из здания ровно в тот момент, когда я подъехал к школе. Семнадцать лет, высокая, стройная, с тем особым изяществом, которое бывает только у девочек, ещё не осознавших свою красоту. Она была похожа на Эмму в том возрасте, когда я её встретил, — та же уверенность в движениях, тот же умный взгляд, та же способность заставить мужчин чувствовать себя дураками одной только улыбкой.

— Надо же, — сказала она, садясь в машину, — ты приехал вовремя.

Сарказм она унаследовала от меня. Талант, который в нашей семье передаётся из поколения в поколение, как фамильное проклятие.

— Какой твой отец молодец, правда? — ответил я, улыбаясь.

Лили непроизвольно улыбнулась в ответ. Момент связи между нами, редкий и драгоценный, как солнечный день в Сиэтле.

Мы поехали через город, и я решил, что пришло время для серьёзного разговора. Отцовского разговора, который я должен был провести уже давно, но всё откладывал, надеясь, что кто-то другой займётся воспитанием моего ребёнка.

— Расскажи о колледже, — сказал я. — Что думаешь изучать?

— Журналистику, — ответила она. — Возможно, с уклоном в творческое письмо.

— Творческое письмо, — повторил я. — Значит, хочешь стать писателем?

— Хочу стать писателем, папа.

Слова упали в салон автомобиля, как камни в тихий пруд. Я почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не гордость — хотя она тоже была — а страх. Страх за неё. Страх того, что она повторит мои ошибки. Страх того, что она не повторит мои успехи.

— Может, не стоит? — осторожно сказал я. — Жизнь писателя не такая радужная, как может казаться.

Лили повернулась ко мне с тем выражением лица, которое бывает у подростков, когда взрослые говорят очевидную глупость.

— Что я такого не знаю, чего не видела на твоём примере, папа?

Прямо в сердце. Моя дочь умела попадать в болевые точки с точностью хирурга. Что я мог сказать? Что писательство — благородная профессия, когда сам продавал своё перо тому, кто больше платит? Что нужно следовать мечтам, когда мои собственные мечты завели меня в тупик разочарований?

«Ей палец в рот не клади, моя девчонка» — подумал я, невольно улыбаясь её дерзости.

— Ну, — сказал я вслух, — если ты не боишься, что тебя в сорок лет будет отчитывать собственный ребёнок, тогда, да, бояться больше нечего.

Лили засмеялась — звонко, искренне, как смеются только дети, которые ещё не научились скрывать радость за масками взрослой осторожности.

— О чём будешь писать? — спросил я.

— Пока не знаю. Обо всём. Просто хочется писать.

Хороший ответ. Лучший из возможных. Не о деньгах, не о славе, не о том, чтобы произвести впечатление на кого-то. Просто внутренняя потребность рассказывать истории. То же самое, что когда-то заставило меня засесть за первую рукопись.

— А ты уже что-нибудь писала?

— Да. Я уже пару лет пишу разные эссе, рассказы, фанфики. У меня есть блог про кино. И аккаунты на литературных сайтах.

Я почувствовал смесь гордости и возмущения. Гордости — за то, что она уже начала. Возмущения — за то, что я об этом не знал.

— Ты мне раньше не рассказывала. Почему?

Лили вздохнула — долгий, усталый вздох человека, которому приходится объяснять очевидное особо одарённым взрослым.

— Во-первых, кроме тебя, мамы и моей лучшей подруги никто не знает. Во-вторых, я читаю твой блог, папа. Он весь сквозит напыщенностью. Ты поливаешь грязью многое из того, что мне нравится. И я знаю, что тебе не понравится то, что я написала.

Ещё один удар точно в цель. Моя дочь не только унаследовала мой талант к письму, но и мою способность видеть людей насквозь. Включая меня самого.

— Я могу просто взглянуть, — предложил я осторожно. — Дать пару советов.

— Ну, — сказала она с кажущимся равнодушием, — я пришлю тебе ссылку на свои рассказы.

Остаток пути мы проехали в приятной тишине. Редкий момент понимания между отцом и дочерью, которые слишком мало времени проводят вместе, но слишком хорошо понимают друг друга.

Дом в Хэнкок-парке встретил нас той же атмосферой спокойной стабильности, которая всегда заставляла меня чувствовать себя как волка в овечьей шкуре. Аккуратный газон, чистые окна, всё на своих местах. Дом людей, которые планируют будущее и придерживаются планов.

Райан встретил нас у двери — как всегда, вежливый, улыбчивый, идеально одетый.

— Гэри, — сказал он, — заходи на кофе.

— Спасибо, — ответил я, хотя предпочёл бы выпить цианида.

Лили убежала в свою комнату делать домашнее задание — или то, что подростки называют домашним заданием, а на самом деле болтать с друзьями в интернете. Эмма появилась из кухни, держа в руках кружку кофе и выглядя так, будто она провела день в спа-салоне, а не на работе.

Мы сели в гостиной — комнате, которая выглядела как страница из каталога мебели для успешных семей. Каждая подушка лежала на своём месте, каждая книга была расставлена по цветовому принципу. Интерьер людей, у которых есть время и деньги на то, чтобы делать жизнь красивой.

— Я слышал, ты согласился на работу сценариста, — сказал Райан, размешивая кофе серебряной ложечкой.

— Слухи распространяются быстро, — ответил я.

— В нашем кругу — да, — улыбнулся он. — Поздравляю. Это хорошая новость.

Эмма посмотрела на меня с удивлением.

— Правда? А я думала, ты ненавидишь индустрию.

— Ненавижу, — согласился я. — Но деньги на деревьях не растут.

— Похоже, ты начинаешь думать как взрослый человек, — заметил Райан с лёгкой иронией.

— Иди к чёрту, — ответил я, но без особой злости.

Райан рассмеялся, как будто я сказал что-то остроумное, а не послал его туда, где вечно горит огонь и играет музыка Майкла Бубле.

— Знаешь, — продолжил он, — если тебе нужны были деньги, ты мог обратиться ко мне. У меня есть контакты в индустрии. Мог бы помочь найти что-то подходящее.

Предложение повисло в воздухе, как газ в закрытом помещении. Вежливое, разумное, абсолютно невыносимое.

— В жизни не буду работать на человека, который увёл у меня жену, — сказал я.

Эмма поставила кружку на стол с таким звуком, будто хотела его проломить.

— Гэри, — сказала она резко, — я сама тебя бросила. А с Райаном сблизилась уже потом.

— Дружить вы начали ещё до того, как ты меня бросила, — возразил я. — Уверен, Райан был рад приложить свои скользкие ручонки к моему браку.

Райан встал с кресла с достоинством английского лорда, которому только что сообщили о смерти дальнего родственника.

— Рад был с тобой повидаться, Гэри, — сказал он и направился к своему кабинету.

Эмма смотрела на меня с тем выражением лица, которое бывает у женщин, когда мужчины ведут себя как дети в песочнице.

— Что? — спросил я. — Хочешь сказать, что всё было не так?

— Всё было, как было, — сказала она устало. — Вечно ты пытаешься переложить ответственность за свои неудачи на других.

— Неудачи? — я вскочил с дивана. — Эмма, я работал ради нас с Лили! Ради того, чтобы у вас всё было! А ты просто взяла и ушла!

— Прошу, не начинай, Гэри.

Но я уже начал. Подошёл к ней, взял за руки — тёплые, знакомые руки, которые когда-то держал каждый день.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Не могу жить без тебя и Лили. Давай ты просто вернёшься, и мы обо всём забудем.

Эмма смотрела на меня глазами, полными той печали, которая бывает у людей, вынужденных разбивать сердца тем, кого они любят.

— Уже ничего не забудешь, Гэри, — сказала она мягко. — Тебе лучше уйти.

Я стоял в гостиной дома, который когда-то мог быть моим домом, и смотрел на женщину, которая когда-то была моей женой. Между нами лежала пропасть из неправильных выборов, упущенных возможностей и слов, которые нельзя взять обратно.

— Зря мы уехали из Чикаго, Эмма, — сказал я, направляясь к двери.

Я ехал домой через город, который никогда не спит и никогда не просыпается по-настоящему. Лос-Анджелес вечером — это океан огней, каждый из которых представляет чью-то мечту, чей-то страх, чью-то надежду на то, что завтра будет лучше, чем сегодня.

Но некоторые из нас знают, что завтра будет таким же, как сегодня. И как вчера. И как позавчера. Потому что мы несём свои проблемы с собой, как улитки несут свои панцири — не можешь их оставить, не можешь от них убежать.

На светофоре рядом с моим домом я увидел билборд с рекламой нового фильма Нетфликс. Красивые люди смотрели с плаката красивыми глазами, обещая красивые истории о некрасивой жизни. Завтра я стану частью этой машины по производству красивых иллюзий.

Сегодня я ещё мог притвориться, что делаю это ради денег. Завтра придётся признать, что делаю это, потому что не умею делать ничего другого.

А послезавтра, возможно, я перестану различать, где заканчивается ложь и начинается правда. Как все остальные в этом городе миражей.

Но пока что я всё ещё знал разницу. И это было что-то.

Не много, но что-то.

Глава 4. Эфир

Вечер в Лос-Анджелесе опускается мягко, как дорогой занавес в частном театре. Город не переключается в ночной режим — он плавно перетекает из одного состояния грёз в другое. Солнце садится за холмы с той же неспешностью, с которой старые актёры принимают аплодисменты — элегантно, с достоинством, зная, что завтра будет новое представление.

Студия подкаста «Вне Кадра» располагалась в Силвер-Лейк, в одном из тех зданий, которые когда-то были складами, а теперь превратились в творческие пространства для людей, которые зарабатывают на жизнь разговорами. Индустриальный бетон, большие окна, минимальная мебель — эстетика, которая говорит: «Мы серьёзные люди, которые делают серьёзные вещи, но при этом остаёмся доступными и понятными».

Я припарковался рядом с кафе, где хипстеры пили кофе по восемь долларов за чашку и притворялись, что работают над сценариями, которые изменят мир. Через окна студии виднелись силуэты людей, двигающихся с той особой энергией, которая бывает у команды за час до прямого эфира.

Коул Риверс встретил меня у входа — мужчина лет тридцати пяти, с аккуратно подстриженной бородой и глазами, которые видели достаточно, чтобы не удивляться ничему, но ещё не настолько много, чтобы потерять интерес к людским историям. Он был одет в ту нарочито небрежную одежду, которая стоит больше, чем месячная аренда обычного человека — джинсы, которые выглядят поношенными, но куплены такими в дорогом бутике, футболка известного бренда, кроссовки, за которые можно купить подержанную машину.

— Гэри Оушен, — сказал он, протягивая руку. — Большая честь. Я читал ваши книги ещё в колледже.

— Надеюсь, они не слишком травмировали вашу неокрепшую психику, — ответил я, пожимая ему руку.

— Наоборот. Они показали мне, что можно писать о настоящей жизни, не приукрашивая её.

Мы прошли через холл, где на стенах висели постеры с гостями подкаста — актёры, режиссёры, продюсеры, сценаристы. Лица людей, которые создают истории для тех, кто устал от собственной жизни. Галерея мечтателей и разочарованных идеалистов, которые научились продавать свои разочарования по рыночной цене.

Студия была небольшой — два кресла, стол между ними, микрофоны на подвижных кронштейнах, камеры, которые почти не заметны, пока не вспомнишь, что каждое твоё слово будут слушать сотни тысяч людей. На стенах — акустические панели цвета древесного угля, мягкий рассеянный свет, атмосфера интимного разговора, который случайно транслируется на весь мир.

— Кофе? Воду? — предложил Коул.

— Воду, — сказал я.

Техник — парень лет двадцати пяти, с волосами, которые выглядели так, словно он засунул палец в электрическую розетку — прицепил мне микрофон к рубашке и попросил сказать что-нибудь для проверки звука.

— Проверка, проверка. Меня зовут Гэри Оушен.

— Звук отличный, — улыбнулся техник.

Коул уселся в кресло напротив меня, надел наушники и посмотрел на часы. За пять минут до эфира он превратился из дружелюбного парня в профессионала — сосредоточенного, собранного, готового к двухчасовому марафону разговора с человеком, которого видит второй раз в жизни.

— Готов? — спросил он.

— Настолько, насколько может быть готов человек к публичной исповеди, — ответил я.

Красный индикатор загорелся, и Коул мгновенно преобразился. Голос стал тёплым, доверительным, как у старого друга, которого не видел несколько лет.

— Добро пожаловать во «Вне Кадра» — подкаст о том, что происходит за камерами, между дублями и после того, как гаснет последний прожектор. Меня зовут Коул Риверс, и сегодня со мной писатель, сценарист и человек, чей недавний пост о Лос-Анджелесе заставил весь интернет говорить о цене американской мечты — Гэри Оушен.

Он сделал паузу, отпил воды и продолжил тем же тёплым тоном:

— Но прежде чем мы начнём разговор, несколько слов от наших спонсоров. Этот выпуск подкаста представляет вам «Скриптлэнд» — платформа для молодых сценаристов, где ваши истории находят своих продюсеров. Переходите по ссылке в описании и получите скидку двадцать процентов на первый месяц подписки. А также спасибо нашим постоянным слушателям, которые поддерживают нас через «Патреон» — без вас этого подкаста не было бы.

Реклама в мире подкастов — это искусство делать вид, что ты говоришь от сердца о вещах, которые тебе платят за упоминание. Коул справлялся с этим мастерски — каждое слово звучало искренне, каждая интонация была выверена.

— Итак, Гэри, — продолжил он, когда рекламный блок закончился. — Для тех, кто может не знать, расскажите немного о себе. Ваш путь в литературу, ваши книги, что привело вас в Лос-Анджелес.

— Путь в литературу, — повторил я, задумываясь. — Звучит так, словно это была сознательная дорога с указателями и картой. На самом деле, это скорее блуждание в тумане с надеждой, что где-то там есть выход.

— Тем не менее, вы написали несколько книг, которые стали культовыми. «Дорога никуда», «Последний поезд в рай». Что вас побудило начать писать?

— Неспособность жить нормальной жизнью, — ответил я честно. — Когда ты не можешь найти своё место в реальном мире, ты создаёшь собственный. Писательство — это форма терапии для людей, которые не могут позволить себе настоящего психотерапевта.

— А что бы вы посоветовали начинающим писателям?

Вопрос, который задают на каждом интервью, в каждом подкасте, на каждой встрече с читателями. Как будто есть секретная формула, которая превратит желание в талант, а талант — в успех.

— Как говорил один русский литературный классик: «Если можешь не писать — не пиши!», — сказал я. — Писателю — настоящему писателю, неважно, начинающий он или опытный, — слова напутствия не нужны. Он просто не может не писать. Настоящее искусство творится, когда в груди горит огонь, и он просится наружу. Без этого люди ничего путного написать не могут.

— То есть вы говорите, что желание и труд не имеют значения? — уточнил Коул.

— Имеют, конечно, но не главное. Какой смысл творить, если сказать тебе нечего? Техника — это инструмент. Но никого не волнует, как хорошо вы владеете молотком, если вам нечего строить.

— Интересный взгляд. А как же деньги, слава? Желание этого не может стимулировать огонь внутри?

— Только на создание коммерческих пустышек, утоляющих низменные наклонности у читателей, — ответил я. — Деньги и слава — это побочные продукты настоящего творчества, а не его цель.

— Но это приносит деньги, — настоял Коул. — Я знаю внутреннюю кухню. Нынче многие творческие проекты создаются на базе тщательного исследования аудитории, и это, повторяюсь, приносит большие деньги студиям. Почему это нельзя назвать искусством?

Я усмехнулся. Вопрос, который лежит в основе всех проблем современной культуры. Где граница между искусством и бизнесом? Можно ли продавать душу частями и сохранить при этом что-то ценное?

— Может, тогда и производство наркотиков назвать искусством? — сказал я. — Там тоже есть исследование аудитории, технологии, большие деньги.

Коул рассмеялся — искренне, не для микрофона.

— Уделал, — сказал он.

— Это бизнес, — продолжил я. — Иногда бизнес и искусство — это одно и то же, но чаще нет. Чаще бизнес душит искусство, превращая его в товар. А товар должен продаваться, а значит, должен нравиться максимальному количеству людей. А чтобы нравиться всем, нужно не задевать никого. А чтобы никого не задевать, нужно не говорить ничего важного.

— Говоря о современном кино и телевидении, — сказал Коул, переходя к следующей теме, — что вы думаете о нынешних трендах? Супергеройские фильмы, стриминговые платформы, сериалы с бюджетами, как у блокбастеров?

Я отпил воды, собираясь с мыслями. Это была территория, где легко можно было сказать что-то, что завтра же будет процитировано во всех отраслевых изданиях.

— Мне сложно смотреть нынешнее кино, — сказал я честно. — Все эти бесконечные комедии, ужастики, боевики — невероятно скучные. Особенно супергероика, где актёры вместо того, чтобы практиковаться в игре, идут в тренажёрный зал качать пресс, чтобы фанаты покупали билеты.

— Вы против тренажёрных залов? — пошутил Коул.

— Нет, конечно. Они молодцы — держат себя в превосходной форме. Но это не искусство. Я от персонажей в кино жду эмоций, аутентичности, а они вместо этого улыбаются в камеру и демонстрируют свой пресс. Если бы моей дочери это не нравилось, я бы вообще не смотрел. Просмотр кино с ней — это единственное, что мне нравится в новом кино.

— Расскажите о своей дочери, — попросил Коул мягко. — Она разделяет ваши взгляды на творчество?

— Лили семнадцать лет, и она умнее меня в том же возрасте, — сказал я с гордостью. — Она хочет стать писателем. И знаете что? Я её отговариваю. Не потому что не верю в её талант, а потому что знаю, во что превращается этот мир тех, кто пытается в нём выжить.

— Но вы же выжили.

— Выжил — слишком сильное слово. Скорее, адаптировался. Как вирус адаптируется к антибиотикам.

Коул наклонился вперёд, и я понял, что сейчас разговор перейдёт в более личную плоскость.

— Давайте поговорим о вашем недавнем посте в блоге, который стал вирусным. Очень честный, очень болезненный текст о жизни в Лос-Анджелесе. Что вас мотивировало на такую откровенность?

Момент истины. Вопрос, ради которого я, по сути, здесь сидел. Возможность рассказать правду о том, как этот город меняет людей. Или соврать очередной красивой ложью.

— Раньше мы с семьёй жили в Чикаго, — начал я. — Жили счастливо, но скромно. Мои книги не сразу обрели популярность. Да и тогда у меня был ужасный агент, выбивал неудачные контракты с издательствами. Хоть я и стал популярным писателем, разбогатеть мне не удалось.

— И что изменилось?

— Однажды мне поступило предложение поработать сценаристом. Предложили очень хорошие деньги. Пришлось переехать сюда, в Лос-Анджелес, поближе к Голливуду. Поначалу я был счастлив. Появились деньги. Но знаете, эта индустрия — она засасывает полностью.

— Переработки? — уточнил Коул.

— Не только. По факту, индустрия не может работать без определённого образа жизни. Какие бы дела ни решались, какие бы вещи ни создавались — гедонистический образ жизни всё это скрепляет и одновременно разрушает. И ты невольно окунаешься во всё это и забываешься. И выбраться уже не можешь.

— Да, я хорошо понимаю, о чём вы говорите, — кивнул Коул.

— А ещё эта тотальная ложь. Без неё шоу-бизнес тоже не может функционировать. Все врут всем. По сути, всё, что вы видите на экранах, создаётся на лжи. Когда я начинал работать в индустрии, думал, что у меня получатся глубокие темы. Но в итоге все сценарии, что я написал, заставили исказить в угоду публике.

Я сделал паузу, понимая, что сейчас скажу то, что может стоить мне карьеры. Но слова просились наружу, как кровь из раны.

— Они улыбаются тебе в глаза, умасливают, убеждают, что это к лучшему. Но в итоге оказывается, что им не нужен писатель. Им нужно имя популярного писателя на постере. И я жил, работал с этим чувством, что предаю себя за деньги, затянутый в круговорот голливудского гедонизма.

— И это повлияло на вашу семейную жизнь?

Самый болезненный вопрос. Тот, ради которого я, наверное, и согласился на это интервью — возможность публично признаться в собственных грехах.

— В один прекрасный день жена заявляет мне, что мы разводимся. «Как же так?» — спрашиваю я её. А она отвечает: «Ты уже не тот человек, которого я любила». Вот так рухнул мой брак. И чем сильнее я стараюсь вернуть свою жизнь, тем хуже всё становится.

В студии повисла тишина. Коул смотрел на меня с сочувствием, которое казалось искренним.

— Как вы думаете, можно ли что-то изменить? Можно ли сделать Голливуд лучше, сюжеты глубже?

— Никак, — ответил я без колебаний. — Капитализм питает культуру потребления. Люди хотят быстрого удовольствия, простых ответов на сложные вопросы. А индустрия даёт им именно то, что они хотят. Возможно, когда-нибудь культура перенасытится коммерческими пустышками, и всё само собой рухнет, и возродится во что-то новое. Или забытое старое.

— Значит, вы пессимист?

— Я реалист. Пессимисты ждут худшего. Реалисты просто смотрят вокруг и констатируют то, что видят.

Коул посмотрел на часы — мы разговаривали уже полтора часа, хотя мне казалось, что прошло минут двадцать. Время в студии течёт по-особенному, как в казино или в приёмной стоматолога.

— Гэри, большое спасибо за откровенность, — сказал он. — Это был один из самых честных разговоров, что у нас были. Обязательно позовём вас ещё раз.

— Если после сегодняшнего эфира у меня ещё будет что сказать, — ответил я.

Красный индикатор погас. Коул снял наушники и протянул мне руку.

— Отличный эфир, — сказал он. — Люди это оценят.

— А индустрия?

— Индустрия не любит зеркала. Но иногда полезно в них посмотреться.

Я вышел из студии в мягкую калифорнийскую ночь. Лос-Анджелес светился тысячами огней, каждый из которых представлял чью-то мечту, чью-то надежду, чью-то иллюзию. Где-то там, среди этих огней, продюсеры Нетфликс, возможно, уже слушали запись моего интервью и решали, стоит ли им иметь дело с человеком, который публично критикует систему, частью которой собирается стать.

Телефон зазвонил, когда я дошёл до машины. Марвел. Конечно же, Марвел.

— Ты что наделал? — его голос звучал так, словно я только что сжёг его дом и переспал с его матерью. — Ты только что на прямой трансляции при сотнях тысяч зрителей раскритиковал весь Голливуд, включая боссов Нетфликс, которые предложили тебе работу!

— Я просто отвечал на вопросы честно, — сказал я, садясь в машину.

— Честно! Ты понимаешь, что рискуешь не только потерять должность сценариста в том сериале, но и попасть в чёрные списки Голливуда? И больше никогда там не найти работу?

— Марвел...

— И это ещё не всё! Я, твой друг, тоже могу попасть под шквальный огонь, потому что везде проталкиваю твою ленивую задницу, лишь бы ты не помер с голоду!

В его голосе была искренняя паника. Марвел боялся не за меня — он боялся за себя. За свою репутацию, за свои связи, за свою способность заключать сделки в мире, где репутация значит больше таланта.

— Прости, — сказал я. — Я попробую всё исправить.

— Как? — спросил он. — КАК ты собираешься это исправить?

Хороший вопрос. Как можно взять назад слова, которые уже прозвучали в эфире? Как можно извиниться за правду, не признав при этом, что врал?

— Не знаю, — честно ответил я.

— Не знаешь, — повторил Марвел. — Прекрасно. Просто прекрасно.

Он повесил трубку, оставив меня один на один с последствиями собственной честности.

Я поехал не домой. Вместо этого свернул к океану, к тому месту, где Санта-Моника встречается с Тихим океаном в вечном танце волн и песка. Парковка была почти пустая — только несколько машин влюблённых пар и одиноких людей, которые пришли сюда за тем же, что и я — за правдой, которую можно найти только у воды.

Я сел на песок, ещё тёплый от дневного солнца, и посмотрел на океан. Волны накатывали на берег с той же регулярностью, с которой люди в этом городе строят и разрушают свои мечты. Бесконечный цикл надежды и разочарования, который не прекращается ни днём, ни ночью.

Здесь, у океана, Лос-Анджелес казался меньше. Не городом-монстром, пожирающим души, а просто местом, где люди пытаются найти своё счастье. Океан помнил этот берег ещё до того, как появились первые голливудские студии, до того, как сюда приехали первые мечтатели с Востока. И он будет помнить его ещё долго после того, как последний продюсер уедет отсюда в поисках новых денег.

Я думал о Лили, которая хотела стать писателем. О том, сумею ли я когда-нибудь показать ей, что творчество может быть честным, не будучи саморазрушительным. О том, что значит быть хорошим отцом для ребёнка, который уже научился не ждать от тебя слишком многого.

Я думал об Эмме, которая всё ещё любила меня, несмотря на все доказательства того, что эта любовь причиняет ей боль. О том, можно ли вернуть доверие человека, которого подводил снова и снова. О том, что значит быть мужем для женщины, которая выбрала стабильность вместо страсти.

Я думал об Эйприл и контракте с Нетфликс. О пяти миллионах долларов, которые могли решить все мои финансовые проблемы и создать дюжину новых моральных. О том, можно ли продать кусочек души и сохранить при этом остальную её часть нетронутой.

Волны продолжали накатывать на берег, унося с собой следы дневных посетителей пляжа. К утру песок снова будет чистым, готовым принять новые следы, новые истории, новые надежды.

Может быть, в этом и заключается мудрость океана — в способности стирать прошлое и давать возможность начать заново. Каждая волна — это новый шанс. Каждый прилив — это новое начало.

Я достал телефон и открыл приложение блога. Курсор мигал в пустом поле, ожидая новых слов. Но на этот раз я не стал ничего писать. Иногда молчание говорит больше, чем самые честные слова.

Я сидел на пляже до тех пор, пока небо не начало светлеть на востоке. Лос-Анджелес просыпался для нового дня иллюзий и разочарований, надежд и компромиссов.

А я сидел у океана и впервые за долгое время не жалел о сказанных словах. Возможно, правда стоила больше, чем карьера. Возможно, честность была дороже денег.

Возможно, я наконец-то начинал взрослеть.

Или, возможно, я просто нашёл новый способ саботировать собственную жизнь.

Время покажет. Время всегда показывает.

Волны продолжали накатывать на берег, и я понял, что готов к тому, что принесёт следующий день. К последствиям, к ответственности, к возможности начать всё сначала.

В конце концов, в городе, где каждый день кто-то становится звездой, а кто-то теряет всё, у меня всегда была возможность переписать свою историю.

Вопрос был только в том, хватит ли у меня мужества написать её честно.