город, где живут мальчики

Лунный мальчик

Что такое добро и зло — люди понимают по-разному.

Кто не слышал библейский миф об Адаме и Еве, записанных в Книгу, как первые обитатели Эдема. Райский сад, куда создатель заботливо поместил пару счастливчиков, взращён был сугубо для этого случая. Никакой другой сакральной цели Эдем впоследствии не выполнял. Вкусив всевозможные блага Рая, его первые резиденты были изгнаны оттуда. Много позже, когда Земля оказалась заселённой потомками Адама и Евы, возникает потребность в обустройстве Ада. Как известно, в этом страшном месте томятся грешники, отбывая наказание за свои деяния. Но адамовы дети Ад и Рай видят каждый по-своему.

Собственно говоря, о Рае известно немного. Если миф кажется не полным, наше воображение рисует произвольно всё, чего не достаёт для изображения картины. Где сознание черпает материал? В индивидуально пережитом опыте? В таком случае картина составлена из обрывков воспоминаний. Что рисует наше сознание?

Когда я слышу слово Рай, всякий раз перед глазами является день,давным-давно оставшийся в прошлом. В тот день я подумал: «Хорошо бы чтоб каждый прожитый день походил на этот!»

Перед тем я познал, что значит разлука. До семи лет я рос у бабушки, невыносимо тоскуя по маме, — она жила в городе. Почему так сложилось, мне не вполне ясно, тем не менее, взрослые, принявшие это решение, находили ему разумное объяснение. В ответ на мои вопросы они каждый раз ссылались на нескончаемый поток причин, ни одна из которых не казалась хоть мало-мальски стоящей, на взгляд оставленного ребёнка. Но вот однажды явилась мама и сообщила: «Ну, хватит, собирайся — едем в Камышов. Там пойдёшь в школу, и впредь жить будем вместе».

Наступил день переезда. Как же долго я ждал его — неизмеримо долго. Никто никогда не обещал, что этот день настанет, но ведь именно так выглядит нормальная логика жизни: мать и дитя должны жить вместе.

Был прекрасный летний день. Тревоги и дорожные неурядицы утряслись, оставшись лежать на пыльной дороге. Сойдя с рейсового автобуса, мы оказались в заботливой тени исполинских тополей. Солнце, сжигая нас нещадно всю дорогу, отступилось, направившись куда-то за холмы на западе. И мы сразу же заметно ожили, втянув в грудь прохладу степного воздуха Камышова. Свернув в булочную, вынесли оттуда свежий батон и, наконец, остановились перед заветной дверью. Мама в поисках ключа погрузилась в кокетливую дамскую сумочку, всегда вызывавшую во мне интерес. Дверь отворяется и мы ступаем в квартиру. С порога нас словно втянула и обволокла её неповторимая атмосфера — чудо, не поддающееся объяснению. Каждый раз, возвращаясь после долгого отсутствия, я замечаю что воздух, наполняющий дом, будто законсервирован со дня отъезда. Он бархатисто мягок, и источает знакомые переливы запаха детства. Это запах покоя, безмятежной неги и заботливо обустроенного благополучия.

Балконная дверь отворяется настежь и воздух в комнате быстро меняется, а с ним уносится запах. Внизу под балконом палисадник, заросший дремучей зеленью, всегда хранит тень и прохладу. За палисадником тянется просёлочная дорога, где редко показываются машины. Там только что с грохотом пронёсся самосвал. Выскочив на шум, поняв причину его, я вспомнил о собственном пластмассовом самосвале, с синим кузовом и красной кабиной. Заброшенный давным-давно, потерянный где-то, он точь-в-точь, как этот настоящий. Где же он, сейчас отыщу в игрушках. Ах! Вот нашёл. Ну что вы! Мой лучше.

Пока я играю с самосвалом — мама готовит ужин; в палисаднике щебечут птицы — как в Раю. Я выхожу на балкон послушать птичье пение. Виноград, пока меня не было, из палисадника добрался до нашего балкона на втором этаже и, обвив его, устроил нам уютную беседку. Нежный ветерок донёс мальчишеские голоса. Они спорят о чём-то. Где-то по дворам носится детвора, и эхо повторяет их возгласы в ущельях между домами.

Эхо. Здесь, в этом городе живут мальчики и играют девочки — это их голоса раздаются по дворам. Этим занято эхо, поселившееся в городе. Это чудный город. Город снов, город грёз, где отныне живём мы с мамой. Здесь за балконом растёт виноград, а по дорогам трясётся самосвал. Точно такой же, как мой игрушечный. Я, наконец, вернулся и останусь здесь. Сколько раз мне грезились счастливые сны об этом. Я заметил в городе новенький универмаг. Его витрины, уставленные игрушками, видны прямо с улицы. А у кафе зазывает детей любезный продавец мороженого с коробкой, из которой в жаркий полдень валит холодный пар. Чуть дальше — фонтан, салатово-зелёный парк с каруселями. Завтра с самого утра я отправлюсь на поиск друзей, тех самых мальчиков и девочек, чьи голоса доносит ко мне эхо. Замечтавшись, я и не уловил зов мамы из кухни:

— Лека! — так зовёт меня только она. — Заснул что ли? Почему не отвечаешь. Приглашаю тебя третий раз — ужинать иди!

— Я стоял на балконе, мама.

— Соскучился по своим игрушкам, по двору, по Камышову? Успеешь наиграться ещё, а сейчас садись за стол.

Такой встаёт перед глазами картина с подписью Истинный Рай. Таким я его представляю. Подобно библейскому мифу, эта история содержит изгнание и поиск. Поиск возможности возвратить утраченный Эдем.

Следующим утром я действительно отправился искать друзей, не забыв прихватить с собой новенький набор Серсо. В набор включили две шпаги и кольца для метания. Игра развлекала нас с соседскими ребятами, пока не наскучила. Особенно приглянулись шпаги, ведь их можно использовать ещё для фехтования. У меня были шпаги для фехтования и пластиковые маски, но вот партнера найти оказалось трудно. Девчонки, ясное дело, отпадали сразу. Из мальчиков отбирать напарников нужно осторожно. Младшие не годились — тем требуется нянька, кому охота нянчиться с малышами. Старшие — зачастую хитрят и лукавят, им не хочется проиграть. Мальчиков моих лет не оказалось в нашем дворе. Ровесники водились в соседних дворах. Наискосок через базар стоял новый дом на сто восемь квартир, и почти в каждой жили дети. Мы так и звали его — Ставосьми. Ставосьми славился просторным двором, изобилующим детским планктоном. Вот где запросто можно встретить друзей, подобрать занятие по душе, с разбегу окунуться в приключения. Вдоль улицы строились ещё новые дома, и это обстоятельство делало Камышов в моих глазах более привлекательным, чем деревня.

В тот день я так никуда не ушёл, неожиданно обнаружив странного гостя. Ребята разошлись по домам и я, полагая, что остался во дворе в одиночестве, пытался развлечь себя игрой в Серсо. Я жонглировал разноцветными кольцами, метал их ввысь, а затем ловил на шпагу. Случайно в поле зрения мне попала тень, дрогнувшая у толстого ствола дерева. Неожиданно для себя я обнаружил, что во дворе был не один. У большого дерева, скрытый от глаз, стоял мальчик, и разглядывал меня с таким видом, будто я сбежавший из зоопарка тигр. Не припомню, что бы когда-нибудь мною так живо интересовались. Мальчик казался старше, и я, стесняясь подойти первым, не решался заговорить с ним. Он это сделал сам, видимо после того как, изучив меня, понял, что знакомство ему не грозит неприятностями. Мне показалось, что он чужак. Никогда раньше не встречал его ни в нашем дворе, ни в Ставосьми.

— Как это у тебя получается? Эта вот. Подбрасывать и ловить такие смешные кружочки, — неожиданно раздалось у меня за спиной.

Я обернулся и увидел его. Пока я жонглировал, он покинул своё укрытие, и неслышно подойдя вплотную, стал забрасывать меня вопросами. Вел себя он несколько беспокойно, суетливо. Но я виду не подал, возможно, где-то подобное поведение считалось нормальным.

— Это легко, ничего сложного. Возьми шпагу, если хочешь, и попробуй сам.

Незнакомец шарахнулся в сторону от протянутой в моей руке шпаги.

— Эта вот. Где ты взял такие кружочки.

— Их подарила мне мама. А где ты живёшь. Я раньше никогда тебя не видел здесь.

— Нет. Я сам. Мне нужно было совсем не сюда прийти. Но мне тут всё уже знакомо, — он некоторое время задумчиво молчал. — Можно мне подержать твои кружочки.

Я протянул кольца. Приятна была его вежливость и почтение к моей персоне. Чем-то нравился мне новый мальчик. Я никогда не встречал людей такого рода.

Он долго с любопытством разглядывал пластиковые колечки, которыми можно было жонглировать как в цирке. И я показал ему, как жонглировать тремя кольцами. Мои способности привели его в восторг. Мы стали перебрасывать кольца друг другу. Его это страх как забавляло, будто он вообще впервые играл с кем-либо. В движениях мальчик был неловок. Его мешковатая фигура не предвещала ему карьеры гимнаста. Тем не меньше, какая-то гибкость в общении и изящность фраз возмещали медвежью неуклюжесть.

— Они как кольца Альманзора, или нет, это кольца Сатурна. Вот я посылаю тебе одно, и затем мне возвращается другое кольцо. Они разные, хоть и одинаковые.

— Ты хочешь сказать, — они разноцветные, но форма и размер у всех одинаковые.

— Нет, так как я и сказал: разные — одинаковые. Они летают как волшебные кружочки. Я видел клоуна в телевизоре, и он тоже подбрасывал разные кружочки. И ловил их.

Манера общения мальчика выделялась забавным своеобразием. Но при хорошей игре дети забываются быстро. И им уже не до манер, и они не тратят времени на то, чтобы правильно подбирать слова своим чувствам. Сама игра течёт на каком-то интуитивном подсознании, где слова не нужны. Мы скоро с ним поладили и славно провели время. День пролетел незаметно. Пока мальчик не сказал, что ему пора домой.

— Где ты живёшь? — справился я, полагая уместным проявление вежливости по отношению к новому другу.

— Я живу там…Недалеко. Рядом.

— В ста восьми квартирном доме?

— Нет не там. Но этот дом я знаю.

— Может быть, ты живёшь возле аптеки?

— Мой дом — нет, не возле аптеки. У меня там есть песок, — сказал он вдруг.

— Во дворе у вас куча песка?

— Да, нет же — песок у меня в доме.

— Как в доме? В квартире что ли?

— Да, точно, в моей комнате.

— У тебя в комнате родители устроили песочницу?

Я был удивлён не на шутку. Что он хочет сказать? Никогда не приходилось слышать, чтобы родители разрешали детям играть в комнате с песком. Это какой же неслыханной доброты и щедрости нужно воспитать родителей! Звучит, как сказка. Ведь дети легко верят сказкам. А как же ковры! Пыль. Ведь песок будет постоянно забиваться во все щели. Нет, я не мог поверить, что такое возможно. Однако мальчик утверждает, будто дело обстоит именно так.

— Хотел бы я взглянуть на твою комнату с песочницей, я такого никогда не видел.

— Пойдем ко мне. Зайдешь в гости и увидишь сам, — сманивает меня приятель.

Уже вечерело, когда мы отправились к моему новому знакомому. Но перед тем я бегом отнёс набор Серсо домой. Мама затеяла стирку на кухне. Стоял пар, и мне сделалось жалко маму: в то время как она тяжело трудится, я бью баклуши во дворе. У неё от работы было красное, мокрое лицо. Но она, как, ни в чём не бывало, задорно улыбнулась и предложила мне наполнить пеной закончившиеся накануне мыльные пузыри. По правилам мне следует отпроситься, рассказать маме, куда я собрался идти. Да только эти заботы обо мне, её усталый вид — растрогали меня, и я подумал, что не стоит её волновать подобными мелочами. С другой стороны — если она заупрямится и не отпустит меня. Когда ещё выпадет случай увидеть собственными глазами чудо, вроде песочницы в детской комнате. Я ни словом не обмолвился о моих намерениях, решив, что дело обернётся на скорую руку. Мне бы только одним глазком глянуть — я туда и обратно.

И мы отправились в путь. Толком объяснить, где он живет, мальчик не смог, или не захотел. Сказал лишь, что это недалеко. Дорогой я всё представлял себе то, что сейчас увижу. Я видел дом, песочницу, сколоченную из разноцветных крашеных досок, скорее всего она будет небольшой, разве обычная дворовая песочница уместится в комнате. И я всё пытаюсь расспросить мальчика, выяснить детали, но он как-то виляет и не хочет отвечать прямо. А может быть это вообще пластиковая песочница, я слышал, будто такие песочницы тоже бывают. И потом, — чем же внутри она заполнена? Это крупный песок, или меленький, речной. И с каждым шагом любопытство растёт, и всякие образы комнаты, обустроенной песочницей для игр, рождаются в воображении. Когда я очнулся от фантазий, мы уже отошли довольно далеко от моего дома. Позади осталась аптека, городская площадь, и школа, в которой работала мама. Стоп, дальше мне нельзя.

— Где же твой дом, — начал я беспокоиться. — Далеко ещё.

— Нет недалеко, — отозвался он, и лицо его озарила какая-то плутоватая, глупая усмешка. Такое выражение впервые появилось на его лице за этот день.

— Ты что же решил обвести меня вокруг пальца.

Беспокойство росло с каждой секундой, и мне было не до шуток. Ведь я ничего не сказал маме. Я надеялся, что моё отсутствие пройдет незамеченным, было обещано, что идти недалеко. У меня на душе стало тревожно. Я пытался разобраться в своих чувствах и решить, что делать дальше: ведь мне уже давно пора домой. А с другой стороны, когда я уже почти достиг заветной цели, на пути возникли непредвиденные преграды. Мальчик старше меня, мы знакомы всего лишь день. Поведение его несколько странное. Его неопределённая улыбка скорее вызывает беспокойство, она нисколько не утешает. Нет, пожалуй, я вернусь. Да и песочницы нет никакой. Наверное, я стал жертвой его плутовства.

— Довольно, я возвращаюсь домой, — решил я.

— Ну, хорошо! До свиданья! — спокойно отвечает мой новый друг.

Мы остановились у подножья холма, дальше дорога уходила в гору. Вдоль дороги были кем-то расставлены, как сторожевые, фонарные столбы.

— Так, где же ты, всё-таки, живёшь?

— Вон там в доме на горе.

Он указал на группу двухэтажных домов, особняком сгрудившихся на холме. Солнце как раз пряталось за крышу одного из них.

— И там у тебя в доме есть песочница, — решил я лишний раз уточнить для себя.

— Да, — он как-то загадочно, забавно улыбался, и весь рот его покрылся слюной.

— Но ведь на самом деле это довольно далеко от моего дома, — решил я высказать ему всё напрямую.

Если он меня обманывает, то сейчас я выведу его на чистую воду. Но он только шире и ярче стал улыбаться, так, словно ему удалось совершить нечто невероятное. На лице его отразилось счастье ребёнка, которому удалось провести взрослого. И даже несколько глуповатый вид его слюнявого рта только подчёркивал неизмеримую глубину этого счастья. Мне было непонятно, зачем затеяна эта игра. Неужели только ради глупого розыгрыша. И я, разочарованный, помчался домой, пока меня не хватилась мама. Дорогою обратно я снова и снова в мыслях прокручивал наши разговоры и для меня этот мальчик так и остался человеком-загадкой. Плохого он мне ничего не сделал, но и шутка такая мне не понравилась. Чего ради стоило вводить меня в заблуждение. Ведь мы так дружно провели этот день. Только бы от мамы не досталось. Что ей сказать, чем оправдать долгое отсутствие.

Шло время, мальчик больше не появлялся. У меня же всё налаживалось. Завелись друзья. Дворовая компания — это всегда важные интересные затеи, гора разнообразных дел. Чем только не заняты уличные мальчишки. Нас занимали разговоры про городской морг, женскую баню, о сокровищах пиратов и крестоносцах. Для бесчисленных игр, в нашем распоряжении были: городской сквер, фонтан, свежая трава, дворовые беседки. Компания подобралась разношёрстная по возрасту и по характеру детей. Особо выделялась парочка мальчиков постарше, которые держались надменно, особняком и часто исхитрялись подставлять вместо себя младших. Их боялись и сторонились, но те упорно влезали в чужие игры, дела, споры, неизменно оставаясь в выгодном положении. Излюбленной забавой во дворе слыла «игра в войнушки». В субботу, разыграв несколько туров, я каждый раз оказывался в команде проигравших. Всё бы ничего, если бы я не заподозрил Костю Острякова и Лёню Тазикова в коварном подлоге понятий: честь, игра по правилам, справедливость.

— Нет, так никуда не пойдёт, — возмутился я при всех, — Вы обманываете нас, подставляете младших. Их «убивают», а вы, таким образом, выведав расположение противника, остаётесь в победителях. Разве так честно?

— Пожалуйста, — ты тоже можешь так делать. Кто запрещает.

— Но ведь пропадает весь интерес к игре. И потом — разве вам не жалко ребят из своей команды.

Обвинение, прозвучавшее при всех, высказанное в лицо, сильно разозлило двух пройдох. Дворовые ребята побаивались старших и не смели выражать своё недовольство, хотя жульничество ничем не прикрывалось, и было у всех на виду. Я уже был знаком с методом их манипуляции детворой. Они всегда действовали исподтишка и не шли на открытый конфликт. Поэтому важно было озвучить публично, то, что у каждого дворового мальчишки вертелось на языке. Прилюдно они бы не посмели меня тронуть. Я вызвался играть один против всех. Они согласились. Откуда им было знать, что, играя в деревне, я был лучшим. Каким-то наитием я знал точно, где прячется противник, как к нему приблизиться, «убить» и при этом остаться невидимым для остальных. В этом деле мне не было соперников.

Начиналась игра как жмурки. Я не спеша отсчитал до двадцати и отправился на поиск. Положение ожидавшей в засаде команды, всегда считалось выгоднее, чем тех, кто должен атаковать. Но, зная хорошо двор, привычки ребят, их излюбленные места засады, не о чём беспокоиться. Я уверенно двигался вперёд шаг за шагом, незаметный как тень, крался к притаившимся ребятам. Затем одного за другим выводил из игры. Никто не понимал, как это у меня выходит. Почти весь состав команды противника, за короткий срок сидел на скамейке в ожидании следующей игры. Но вот хитрой парочки я нигде не обнаружил. Они как сквозь землю провалились. Преследуя одного из немногих оставшихся мальчиков, я замечаю краем глаза коричневую куртку Лёни Тазикова, мелькнувшую среди столиков на базаре. Но, по правилам игры, нельзя покидать двор. Это железный уговор.

Я не из тех, кто станет подымать шум, если игра пошла не по правилам. Для меня лишь бы она шла. Не стану останавливать игру и выяснять отношения. Тем более теперь, когда я знаю, где Лёня, и смогу подкрасться к нему и «убить». Прятаться надо было лучше. Вот только одна мелочь — где же Костик. Возможно это ловушка. Я бросаюсь на Лёню в атаку, а в это время Костик ждет в засаде. Это же их излюбленный стиль. Атаковать мне в этот раз пришлось крайне осторожно, учиняя невиданные меры безопасности, но всё оказалось лишним. Вот и Лёня сидит на скамейке, а Костика не видать. Игра затянулась до неприличия. Я ходил по двору, почти не прячась. Азарт и любопытство двигали мною. Ума не приложу, где он мог спрятаться. Я обошёл всё: чердак, подвалы, сараи, все кусты в палисаднике обшарил. И вдруг проходя мимо тополя, под которым когда-то видел незнакомого мальчика, я услыхал тихий шёпот:

— Он прячется дома.

От неожиданности я вздрогнул. Обернувшись, я вижу — стоит мой недавний знакомый, скрытый густой листвой. Что за наваждение! Мы играем в индейцев, тайком крадёмся по двору, прячась один от другого, а тем временем за нами наблюдает кто-то, кто вовсе невидим. Как такое возможно. Сколько он тут стоит — с начала или только пришёл. Отчего мальчик не поиграет с нами, раз уж пришёл. Откуда он знает: кого я ищу и где Костя спрятался. Меня распирало от любопытства, но я не подал виду, что мне кто-то что-то подсказал. Ведь именно я отстаивал честную игру, по правилам. Ну, Костя — молодец! Учудил. Если выйти за границы двора — считалось нарушением, то уж спрятаться в квартире — это просто Детский сад. Курам на смех. Неужели он мог на это пойти. Или мальчик меня опять разыгрывает. Ладно, сейчас проверим.

Сидеть, наблюдая, как играют остальные дети неинтересно и унизительно. Товарищи смотрели на меня с нескрываемым восхищением. Триумф уже ходил за мною по пятам. Но мне нужен был последний из их команды.

— Олег, пойди сюда, — говорю я младшему брату Кости. — Загоняли вы меня, уже сил нет. Вынеси, пожалуйста, кружку воды. Сделай доброе дело.

Олег скрылся в подъезде, а я присел с ребятами на скамейку. Я рассчитывал время, за которое Олег должен был подняться и постучать в дверь. Родители их на работе, значит, если Костя дома, он посмотрит в глазок, и обязательно откроет. Ведь на площадке перед дверью никого не будет, кроме брата.

— Пойду за Олегом, чтоб он не тащил воду вниз, — бросил я на бегу, не дав опомниться никому, и скрылся в подъезде.

Время я рассчитал точно. Беззвучно крадучись по подъезду, я услышал скрип открываемой двери. Я выглянул с нижней площадки и увидел, как Олег прошёл в квартиру мимо своего брата. Но перед тем как захлопнуть дверь Костя, сделав шаг вперёд, хотел убедиться, что на площадке никого нет. Тут-то я вытащил свой шестизарядный кольт и шумно затарахтел:

— Трах-тах-тах! Ты Костя убит.

Он весь позеленел от негодования, желваки на скулах так и заходили от бессильной злобы. Недоумённо уставившись на нижнюю площадку, он увидел лишь дуло пистолета и мою макушку. Позже Костя пытался выяснить, кто его предал, он назойливо выяснял отношения, обвиняя всех и каждого. Но все знали, что это не так. Слух об этом случае невероятным образом просочился, дойдя до школы, распространившись среди костиных сверстников. Дело в том, что Костя был на три года старше меня. Позор, который он навлёк на себя, спрятавшись в квартире, сделался его тенью. И только мне известно, кому я обязан небывалой славе.

И опять мальчик пропал. Затем он появился. Мы встретились во дворе ста восьми квартирного дома. Я благодарил его за помощь, но он сделал вид, будто его вообще в нашем дворе тогда не было. Мы поиграли немного в камешки, только вместо камней у нас были пробки от аптечных пузырьков. Свой камень нужно прогнать между двух камней партнёра так, чтобы подойти к чужим воротам и забить гол. Взошла полная Луна. Тем вечером она была необыкновенно огромной. Он поднял голову и, засмотревшись на Луну, мечтательно произнёс:

— Вон видишь, на Луне космонавты сидят.

— Где?— я тоже задрал голову вверх и стал рассматривать ночную красавицу.

— Вон те пятна на Луне. Это тени космонавтов. Космонавты приземлились на Луне и остались там жить, потому что не смогли вернуться на Землю. Их там трое или, может быть, двое. Видишь три больших пятна — это космонавты, и вдобавок с ними остался луноход.

— Что ты, — говорю я, — до Луны далеко. Не может быть, чтобы мы их так хорошо видели отсюда прямо из двора.

— Ладно, — усмехнулся неожиданно он, — я знаю. Эти большие пятна — лунные океаны и моря. Только воды в них нет. Это очень грустно. Лучше бы это были космонавты. Я так и думал когда был маленьким.

— Океаны? Моря? — удивился я, впервые услышав об этом.

— Ну конечно, ты что не читал о них.

— Нет, — говорю я смущённо, — я сейчас только детские книги читаю.

— Какие это детские?

— Сказки, стихи про профессии, о животных.

— Понятно, — сказал он как-то разочарованно.

Мы притихли, рассматривая ночное небо и думая каждый о своём. Я был не особенно сильным чтецом, мама воевала со мной за каждую прочитанную фразу. Поэтому меня смущала его образованность и разговор о чтении. Он, наверное, искал тему для продления беседы. Про книги, ясно, со мной говорить не стоит. Вдруг он затараторил так, словно вспомнил что-то, но опасаясь забыть, торопился — ему срочно нужно было выговориться.

— А на море бывал, ты видел море?

— Видел, конечно же.

— Однажды, я поехал с теми детьми… другими детьми. Мы на море купались и загорали целый месяц.

Он рассказал мне, как его отправили не то в пионерский лагерь, не то в санаторий к морю. Единственный раз, когда он видел море. Море ему нравилось. Рассказ был невнятным, сбивчивым — мальчик сильно волновался. Я переспрашивал несколько раз непонятные, но интересующие меня детали, но почему-то он не мог вполне ясно и связно растолковать, где это было, с кем и каким образом. Я заметил, что речь его была сильно нарушена, когда мальчик волновался или его не понимали. Тогда он словно закрывался в какой-то дурацкий панцирь, или панцирь дурака. Наружу являлось совершенно другое существо — глумливая рожа, рот покрыт слюнями, бегающие глупые глазки. И тогда, если это произойдёт, до него уже не достучаться, никоим образом. Что ни делай, он собеседника к себе не подпустит. Но в тот вечер ему удалось справиться с собой и ничего подобного не случилось. Он снова заговорил о Луне, звёздном небе и планетах. Эта нить разговора была ему близка и понятна. В такой стихии он чувствовал себя превосходно, плавая, будто рыба в воде.

— Вообще, нам неслыханно повезло, что у Земли есть спутник.

— Почему это повезло.

— Не у всех планет есть спутники. Нет спутников у Меркурия, Плутона, Винеры. Им не повезло. Больше всех спутников у Юпитера, — четыре больших спутника, таких как наша Луна. Вот только представь, ночью на небе восходит не одна луна, а две, три или четыре. Названия их: Европа, Ио, Ганимед, Каллисто. У других планет спутники называются Фобос, Титан, Янус, Леда, Ариэль и Оберон. Спутники Сатурна при вращении оставляют след из облака пыли, льда и камней. Это видение наблюдается с Земли будто кольца, опоясывающие планету.

Никогда не забуду этот урок под открытым небом. Когда я попал в планетарий, там и близко не было духа жреческого воплощения знаний в жизнь, которым я проникся в эту ночь. В планетарии нам будто рассказывали о чём-то далёком, непричастном к жизни, не существующем в природе, и при этом показывали искусственные звёзды, в которых с трудом можно было узнать наше звёздное небо. Большая часть слушателей планетария заснула. А что делать, — ведь ночь пришла, сказки рассказывают, — вот утомлённые дяди и тёти захрапели.

Позже мальчик окунул меня в ещё более удивительную звёздную повесть. Спустя две недели, мы снова оказались поздним вечером вместе. Луны уже не было, зато звёзды высыпали, словно брильянты на тёмном бархате. Мы влезли по старому ясеню на соседский гараж и улеглись на прогретой за день крыше — вот это настоящий планетарий. Сначала мы только любовались картиной звёздного купола. Затем мой друг показал Большую медведицу. Он объяснил, как отыскать по ней Полярную звезду. Потом показал Кассиопею и Орион. И вдруг со мною произошло нечто невероятное. Жил себе я жил, ходил по земле, смотрел на небо. Но я был слеп. Я не знал, что эти лучистые создания в ночном небе могут сплетаться в созвездия. Мне был неведом их тайный смысл, легенды скрытые за их именами. Я и не подозревал, что по небу кто-то проложил Млечный путь, и что, правильно складывая звёзды, можно ориентироваться не только в ночном небе, но и в темноте на дорогах Земли. В тот вечер я прозрел, пелена спала с моих глаз. И глаза мне открыл мальчик, имени которого я даже не знал. Про себя я стал звать его Лунный мальчик, за странный характер и поразительные знания в астрономии. Первое, что приходит мне в голову, вспоминая о нём, это небывалой яркости полная Луна, какой я, кажется, больше не видел никогда.

Вам доводилось слышать о ежегодных балах у Монфоров, — главное событие летнего сезона для парижского высшего света. Нечто в этом роде, как традиция, прижилась и в Камышове. На конец лета выпадал День рождения маминой подруги. Её папа служил в районе начальником важной организации. Поэтому праздновали с размахом, так чтоб «не стыдно было людям в глаза смотреть».

Конец лета в Камышове обыкновенно мягко переходит в раннюю осень. Нестерпимая жара сменяется долгожданной прохладой — настоящий бархатный сезон. Столы накрывались прямо в саду. На празднике присутствовал весь свет Камышова. Мы с мамой не относимся к высшему обществу, но благодаря её подруге были приглашены и мы. Мне нравились визиты в этот дом. В конце августа во дворе струится аромат душистых гроздьев винограда, в саду видимо-невидимо фруктов и всякой зелени. В доме глаза слепил блеск роскошного убранства. Но вряд ли я бы заметил всё это, если бы там не жила она.

Звали девочку Виолетта. Она старше меня на год. Любимица бабушки, дедушки, папы и мамы. Родные её обожали, как единственного ребёнка в семье и баловали, словно она была настоящей принцессой. Но любили её не только они, их любовь передалась и гостям и мне. В эту девочку невозможно было не влюбиться. Её пухлые щёчки, смуглые по природе, сейчас, когда она только вернулась с моря, были покрыты золотистым загаром. Они напоминали персик, с нежной бархатистой кожицей и пушком. Персик манил впиться в него губами. Смугловатое лицо обрамляли чёрные, как ночь, волосы. Алые пухлые губы притягивали к себе, а всегда игривые задорные глаза подстёгивали самых робких людей на безумные поступки.

Её нельзя было не полюбить. Невозможно! Я не знал ни одного мальчика в школе, кто бы ни признавался, что когда-нибудь был в неё влюблён. У её мамы был высокий и сильный голос учителя. Но когда она обращалась к Виолетте, этот голос наполнялся такой неописуемой нежностью, что я влюблялся в девочку снова и снова. И только мама звала её Летой. Лета и лето — мой любимый сезон, моё любимое имя девочки. Вот отчего у меня кружилась голова, стоило только переступить порог этого дома. Мы были сами предоставлены себе. Я и она — единственные дети на празднике. Мы носились по саду, прятались в доме под столом, пугали бабушку, словом — дел у нас хватало по горло. А я бы мечтал проводить с ней так каждый день от зари до зари. И вот нас зовут к столу. Настал час, когда нужно развлекать гостей. Летка была очаровательна, как кукла, в своём голубом платье. Её выставили на середину, велев спеть песенку. Она спела. Гости пришли в восхищение. Тогда её попросили прочесть стишок. Она рассказала без запинки. Раздались аплодисменты.

— Леточка, детка, пожалуйста, ещё один стишок, для своей мамы, — умоляющим тоном говорит её бабушка, так, будто Леточка может отказаться прямо на глазах у почтенной публики.

— Этот стих, посвящается маме, — говорит милое дитя и с горячей любовью смотрит на свою маму.

Я чуть не разрыдался прямо там, в саду, поклявшись, очередной раз в любви к ней. И она громко и с глубоким чувством читает стихотворение о маме. Когда, овации смолкли, глаза от слёз подсушены, и страсти несколько улеглись, вдруг бабушка Леты оборачивается ко мне и говорит:

— Что ж, сегодня в гостях у нас молодой человек, друг Леты. Может Вы, молодой человек, тоже почитаете нам Свои стихи.

Что? Кто почитает, я? Чьи, свои стихи! Нет, постойте! Мы так не договаривались. Гости, лимонад с тортом, милая подружка — это всё пожалуйста, а вот стихи — здесь вы увольте.

Но, поздно. Я стою перед сотней взрослых глаз, жадно зовущих развлечения. И бежать некуда. И она тоже стоит здесь и смотрит на меня с видом, говорящим: «Я отстрелялась, а вот что ты нам споешь теперь, ну-ка поглядим». Наверное, у меня была крайне жалкая, растерянная физиономия, так что пауза неловко затянулась, а я, находясь в неожиданном ступоре, никак не мог вспомнить ни слова из какого-нибудь стишка. Тут на помощь подоспела мама.

— Лека! — предложила она, выступая вперёд, — может, расскажешь Бородино Лермонтова.

— Неплохой выбор! — старается меня подбодрить бабушка Леты.

Я глянул в её сторону, туда, где стояла Лета и поразился. Скрываясь от сторонних взоров за спиной бабушки, она насмешливо следила за мной, в глазах её сверкнул дерзкий вызов. Я буквально пришёл в ярость от этого. Вдобавок она показала язык.

Что там мама сказала? Бородино. Ах, да, конечно! Когда мне было лет пять, мы готовились к новогоднему утреннику; мама пошила мне костюм гусара и заставила выучить Бородино. Я тогда занял первый приз на конкурсе костюмов, произведя фурор сочетанием костюма и удачным подбором тематики стихотворения. С тех пор на каждом крупном празднике мама делает вид, что, случайно вспомнив, из тысячи мною заученных стихов, именно Бородино, просит меня почитать ей Лермонтова. И каждый раз у нас эта афёра сходит с рук. Все остаются довольны. Я принимаю сладости и подарки, мама умаслит честолюбие, гости получают иллюзию близкого общения с талантливым ребенком, декламирующим умные стихи. Но тут сейчас нет моего гусарского костюма, я забыл от волнения стих. И чем, скажите, пожалуйста, можно переплюнуть это умиление ребёнком, читающим своей маме стихи о маме.

— Бородино! — объявляю я голосом конферансье. — Ночью над бородинским полем, где отдали жизни тысячи наших воинов, встаёт из-за горизонта Луна, и выплывают звёзды. Ближайшая к Земле звезда называется Солнце. В нашей солнечной системе девять планет.

И я читаю изумительную лекцию о солнечной системе, услышанную недавно от моего нового друга. Конечно, это была всего лишь жалкая копия, пародия на его потрясающий рассказ. Многие названия я забыл, или произносил неверно. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы вызвать восторг публики. Мамино лицо изумленно просияло. Она не ожидала столь бурного поворота дела. В этот раз мне удалось не подвести её. И, кажется, ей досталось немного удовольствия в виде всеобщего признания. Какой-то старый гриб надменно говорил ей:

— Какая прелесть. Где вы прятали от нас это юное дарование. Сколько же ему лет.

— Семь, — отвечает мама, с любовью и гордостью взирая на меня. — Он долго жил в деревне, у моей мамы.

— Правда, — изумляется гриб пуще прежнего, и соседи его поддерживают шумным ропотом. — Это в какой же деревне такой интересный кружок космонавтики открылся.

Шутка вызвала у зрителей смех и, кажется, у меня наклюнулась возможность ускользнуть от всеобщего внимания. Да! А об Виолетте то все забыли, словно её и нет. Вот это я наломал дров. Такого ещё не было. Всегда — она фаворитка и всеобщая любимица. Поэтому, когда я, потеряв голову от любви, и стремясь как-нибудь выказать ей свои чувства, стал чертить на сырой земле её имя, она затёрла его ногой, заявив, будто я написал с ошибкой.

— Летта — пишется с двумя тт, — сказала она безапелляционно.

И снова меня выручил Лунный мальчик. Конечно, сногсшибательный успех исключительно его заслуга — я хорошо понимал это. Потому, когда мама спросила, откуда я нахватался знаний о Солнечной системе, мне нечего было сказать. Так уж повелось, что дружба с Лунным мальчиком оставалась для мамы чем-то вроде табу. Разве смог бы я рассказать, как улизнул из дому так далеко, что её бы это точно расстроило. Но, главное, с кем? С незнакомым мальчиком весьма странного образа жизни и непредсказуемого поведения. Решившись на побег, я полагался на собственные чувства, интуицию, о которых маме и не поведаешь. Она воспринимает только веления холодного рассудка. Мы договаривались, чтобы я с незнакомцами не вступал ни в какие беседы. Уйти со двора с незнакомым человеком — это большое ослушание. Может быть, это был именно тот случай, о котором меня предупреждали взрослые, когда стоило незнакомцу отказать. Взрослые говорят, будто детей воруют. У меня-то всё сошло с рук — никто не украл. Но рассказать маме о нашей дружбе я не решился. Вдруг она рассердится и отправит меня снова в деревню. Поэтому я махнул рукой и пробубнил что-то неопределённое про своих друзей. Мол, услышал от мальчиков на улице.

— Ничего себе, у вас разговорчики! — очень удивилась мама.

— Это что! Ты бы слышала, что они про кладбище и покойников рассказывали, — говорю ей невозмутимо я.

— Так! Завтра же пригласи своих друзей к нам в гости. Я возьму на работе фильмоскоп и новые диафильмы. Пусть приходят смотреть «Мойдодыра», «Федорино горе», «Бобик в гостях у Барбоса», договорились?

— Хорошо, мама!

И я пригласил соседских детей в гости. Мы пили чай и смотрели на белой стене цветные диафильмы. Было весело, шумно, празднично. Никто и не догадывался, что главного виновника торжества здесь нет. Лунный мальчик в это время тосковал где-то дома в одиночестве. И, вспомнив о нём, мне почему-то сделалось грустно и стыдно. Ведь это он, а не я заслужил играть и веселиться сейчас в кругу друзей.

Мы собрались на большую игру. Сразу несколько дворов слились вместе для игры в казаки-разбойники. Принимали всех: и мальчиков, и девочек, и младших, и старших, — как-то стихийно организовалась огромных масштабов игра. Участвовали в ней, думаю, человек шестьдесят. Сначала мы разделились на две команды. Руководили всем старшеклассники: девочка и двое мальчиков. Каждый набрал себе команду. Затем команды поделилась ещё на три. Каждая из трех выбрала свой цвет, мелки, и повязки. И вот охота началась. Границ территории, времени и метода противостояния нам никто не ставил. Просто одни должны были отыскать и поймать других. Мы, как угорелые, носились по дворам, лазали по крышам, укрывались в подвалах. Взрослые мужики с ужасом шарахались в стороны, когда из-за угла молча, выбегало человек двадцать, и неслось во всю прыть сломя голову. А через мгновение еще двадцать человек снова проносились мимо. Потом кто-то как заорёт:

— Вот они! Держи-и-и их!

Мы бегали, прячась по дворам до двенадцати ночи. Кого-то, я слышал, загнали на другой конец города. Грязные, уставшие, но довольные, дети в тот вечер поздно возвращались домой. Взволнованные предки, звонили знакомым, справляясь у тех редких родителей, кто пребывал в курсе происходящего, куда подевалось их чадо и когда его ждать к ужину. Валерьянки за вечер была выпита не одна бочка. Страсти кипели потом ещё неделю. Дело дошло до того, что эта игра едва не оказалась под запретом официальных властей города. Педагогам были даны четкие рекомендации провести с детьми разъяснительные беседы. Так мне говорила мама-учитель.

В разгар игры, когда я летел на полном ходу по двору Ставосьми, мне показалось, будто мелькнула знакомая фигура. Кажется, это был Лунный мальчик. Пронёсся я так быстро, что не разглядел стоящего, потому не уверен, что это был именно он. Несколько минут спустя, оббежав круг, я снова оказался у того самого подъезда, — там уже было пусто.

Накануне, в школе читали текст, в котором попалось редкое слово «идея». Учитель спросила, кто знает, что это значит. Ответа ни кого не нашлось. Тогда она пояснила нам. Слово мне приглянулось.

Моя команда укрылась в траншее на стройке. Старший мальчик, который увлек за собой на стройку нас десятерых, был груб, излишне суетлив и отчего-то нервничал. Хотя это была всего лишь игра. Организованы мы были плохо и нас быстро выловили поодиночке. Я хорошо видел все его недостатки, но он у ребят считался авторитетом, и мне пришлось подчиняться. В поворотный момент, когда он хотел бежать дальше, в другой квартал, я знал точно, что нас ожидает засада. Но как об этом сказать ребятам, чтобы мне поверили. И тут я счел уместным вставить новое изведанное слово.

— Ребята, — позвал я, — у меня идея!

Грубиян обернулся, презрительно сплюнул на землю и процедил сквозь зубы:

— Пошёл ты знаешь куда, со своей идеей.

Я не удивился его реакции, меня удивило, что Неандертальцу знакомо слово. Ответ был столь предсказуемым, как и он сам. Однажды возвращаясь из школы, он остановился у ларька с квасом. Там традиционно выстроилась очередь. Мальчик из другой школы, его ровесник, тоже стоял в очереди с мороженым в левой руке. И руку эту он держал вверху и в стороне, как сделал бы любой воспитанный человек, чтобы не коснуться чьей-нибудь одежды в очереди. Неандерталец выбил мороженое из руки, и пошёл дальше. Таким его знали все в школе и на улице. Поэтому я не удивился его словам.

Интересно, если бы ему знать, что несколько лет спустя он будет просить меня о помощи на московском вокзале. Видел бы он свой жалкий вид. Может его пыл бы остудился, а апломб умерился. Хотя — вряд ли, верно он и сам не понимал в то время, что за сила толкает его обижать людей, грубить им, хамить, издеваться. Этот образ жизни привел его к состоянию когда, оставшись без денег, он просил одолжить хоть что-нибудь, чтобы вернуться в Камышов. Мы случайно встретились в чужом городе. Он там фарцевал, неудачно. Я помог, несмотря на неприязнь. Денег и у меня тогда оказалось не много, тем не менее, я понимал, что он влип, и помочь, кроме меня, некому.

Его мать потом, отдавая моей маме занятые деньги, сердечно благодарила за хорошо воспитанного сына. Она на радостях назвала меня «святым». Это пример подмены понятий. Человек, не выходя за рамки естественного поведения, поступает с другим человеком так, как должен поступать. Но на фоне зла, часто творимого её сыном, обычный поступок кажется чудом, а человека называют святым. Это я-то святой!

Но, об этом позже.

Игр как хороших, так и плохих хватало. Конечно, столь масштабной игры, чтобы в ней участвовал почти весь город, я больше не припомню. Но проводились хоккейные и футбольные турниры между дворами. Мы играли пять-шесть команд на вылет. Или собирались все в бассейне. Но никогда я не видел Лунного мальчика, играющим с детьми, он избегал компаний. Ему было тяжело даже в самом тихом и небольшом обществе.

Однажды мы играли в ножички. Несколько мальчиков резвились, втыкая в землю перочинный нож. Идея заключалась в том, чтоб с территории, подчинённой тебе, добраться до крепости противника и, нанеся несколько метких ударов, уничтожить крепость. Но до крепости ещё была граница, заградительные отряды и так далее. Если нож воткнулся в землю, это считался удачный манёвр, если нет, ход переходит противнику до тех пор, пока тот не промажет. Крепости отстояли далеко друг от друга, поле выбрано — больше баскетбольного, и мы часто мазали, даже в сырую землю. Поэтому игра затянулась надолго, и азарт победы увлекал нас всё больше. Когда ход перешёл очередной раз к команде противника, я отвлекся и стал разглядывать балконы и прохожих во дворе. И как-то невзначай в поле зрения попала невыразительная фигура, стоящая неподалёку у подъезда. Взгляд мой, скользя вдоль стен, даже не задержался на фигуре. Однако где-то в восприятии отпечатались, мелькнувшие знакомые черты. И потому внимание неосознанно вернулось к скрывающейся в тени фигуре, заставив присмотреться пристальнее. В сумерках, захвативших город в свой плен, трудно было разглядеть что-либо, но я скорее почувствовал, а уж после разглядел, что это был он. Лунный мальчик стоял, словно приведение, между стволом дерева и стеной дома, за распахнутой дверью подъезда. Он наблюдал за нами. Меня удивил его вид и я, ничего не сказав партнёрам, пошёл навстречу к нему.

Он стоял там, где я его заметил в прошлый раз, когда мы носились по всему городу как казаки-разбойники. Тогда, вернувшись, я нашёл место опустевшим, и решил, что мне почудилось. Но застав его в том самом месте другой раз, я понял, что не ошибся и первый. Кто знает сколько раз он стоял здесь, невидимый никем, и наблюдал за детворой. Я приблизился к нему. Он, кажется, был несколько смущён, наверное, не ожидал, что кто-нибудь обнаружит его укрытие. Но мне он был почти рад, насколько я научился распознавать его эмоции. Во всяком случае, на губах его играла улыбка, и взгляд блуждал, как хвост у преданной собаки.

— Привет, — говорю я ему, — ты чего здесь прячешься.

— Что ты там делаешь, — затараторил он в ответ, — зачем вы в землю втыкаете нож.

Вопросы ему лучше не задавать, он редко на них отвечает. Я забыл об этой особенности его характера. Это как бы провоцирует конфликт и, он считал, что со своей стороны тоже вправе задавать вопросы, волнующие его в первую очередь, а не отвечать на мои вопросы. Ладно. Я на то время уже понимал, что иногда с ним лучше вести себя как взрослый с ребёнком, и уступать.

— Мы играем в ножички. Ты можешь тоже с нами поиграть. Пойдём, если ты не умеешь, я тебя научу.

— Зачем вы в землю втыкаете нож, — повторил он упрямо.

— Я же тебе говорю, это такая игра. Мы наступаем, воткнув нож в метку неприятеля, мы убиваем его отряд. Как только нож не воткнётся, ход переходит неприятелю. Тогда противник наступает и разрушает наши отряды, которые начерчены на земле. Там города, крепости, границы, пойдём — это интересно, я тебе покажу.

Мои пояснения его несколько успокоили и он, кажется, даже заинтересовался. Тем временем противник промахнулся, и мы снова можем наступать. Ребята срочно вызывали меня для броска.

— Пойдем, я покажу тебе, как бросать нож, ты и сам мог бы попробовать.

Я взял его за локоть, надеясь сопроводить к месту игры и познакомить с ребятами. Но он так энергично вырвался из моих рук, так неожиданно всполошился, всполошив и меня. Что было причиной его страхов — трудно сказать. Он не любил прикосновений, он боялся общества, но мне он сказал так:

— Нельзя втыкать нож в землю.

— Почему, — удивился я.

— Он острый.

— Так, иначе его не воткнёшь, — не разумею я хода его мысли.

— Зачем втыкать острый нож в землю?

Он как-то очень проницательно и трезво посмотрел мне в глаза, и я не нашёл, что ответить. Так и вертелось на языке сказать, что это такая игра, но я запнулся, поняв, что мы будем препираться по кругу.

— Ну, ты идёшь, — раздалось снова от места баталии, — стемнеет сейчас. Уже вон мама Дениса звала домой. Иди скорее, надо доигрывать.

— Нет, мальчики, я не играю, можете сделать ход за меня.

Я бы доиграл с удовольствием, уж очень интересно развивались события на поле брани. Но предпочёл остаться с Лунным мальчиком. Меня потянуло что-то к нему в этот вечер. Может мне не захотелось оставлять его в одиночестве, может быть, я жаждал новых рассказов о звёздах. Мне трудно сейчас сказать, что двигало мною, но я, почти не колеблясь, остался с ним. Раз уж он не захотел играть вместе со всеми. Мы стояли в его укрытии, и я попытался завязать разговор. Но разговор не клеился. Лунный мальчик был в напряжении и следил внимательно за игрой, которую я только что покинул. Его волнение росло с каждой минутой. И я не понимал причины. Даже в темноте я разглядел, как его лицо меняется, глаза округлились и наполнились страхом. Его страх несколько передался и мне. Я не понимал чего надо бояться и это меня ещё больше пугало. В самый последний момент в моей голове пронеслась совершенно нелепая мысль, что он должно быть что-то предчувствует. Но что?

— Дениска, давай домой, бегом! — раздалось вдруг с балкона на четвёртом этаже.

— Уже иду, я сейчас, мама!

— Это «иду» я слышу целый час. Всё, сворачивайте лавочку и быстро домой. И остальным мальчикам тоже пора по домам. Их уже родители ждут.

— Та, дай же доиграть нам, мама!

— Никаких «доиграть», это было час назад. Бегом!

Затем мама Дениса скрылась, а с площадки, где мы состязались, послышалось бурчание и возня. Видимо игра и в самом деле сворачивается. Денис играл в команде соперников. Наверное, ход оставался за ними, если он недовольно ворчал, а голосом моего напарника прозвучало:

— Иди, иди Редиска, мама зовёт.

Денис был заводным парнем, часто лез на рожон. За глаза его называли Редиска, передразнивая мамино Дениска. Он был старше меня на год, но, как к противнику, всегда относился с уважением. В этот раз его разозлила ускользнувшая победа, и мама не во время позвала, и ребята поддразнивали. Ему нужно было на кого-нибудь излить свои обиды. Только что мы мирно играли и вдруг он подходит с напарником к подъезду и, заметив нас с Лунным мальчиком, отзывается:

— С кем это ты тут стоишь, — спрашивает он меня. — А-а, это тот чокнутый. Чего ты с ним разговариваешь. Видишь, из-за тебя пришлось игру оставить. В следующий раз мы тебя не возьмём.

Меня возмутил наглый натиск. Он делал виноватым меня, хоть прекрасно знал, что никто ни в чём не виноват. Это обстоятельства.

— Не из-за меня, а из-за тебя игра остановилась, тебя мама уже который раз зовёт.

— Что этому больному здесь нужно у моего подъезда, а? Это что твой друг?

Денис почувствовал, исходящий от меня отпор и выбрал другую цель, человека беззащитного, слабого, не способного обороняться. Ему нужна была сегодня победа. Но он её не увидит.

— Этот подъезд не твоя собственность, просто ты живёшь тут, — отвечаю ему с угрозой в голосе.

— Мой, и нечего здесь стоять, — парирует он. — Особенно чокнутому точно здесь не место. А ну пошёл отсюда.

Я взглянул на Лунного мальчика, он был ни жив, не мёртв. И, кажется, не верил своему счастью, что его отпускают живым. Он медленно, на ватных ногах стал разворачиваться, и маленькими шажками послушно ретироваться восвояси. Но обидчикам этого было мало. К подъезду подошли ещё трое мальчиков. Им сделалось интересно: что тут происходит.

— Эй, сумасшедший! Дурачёк! Псих! Придурок! — неслось со всех сторон.

— Смотри в штаны не наложи, — кричал в бешеной ярости Денис, чувствуя такую мощную поддержку и не желая упустить возможность выставиться перед товарищами героем.

— Ты знаешь, что твой друг в штаны наделал однажды на улице при всех, — обратился он ко мне.

Я был вне себя от сыплющейся на нас агрессии. Но что я мог сделать один. На Лунного мальчика полагаться не приходиться, да и нужно ли что-либо делать. Только что мы мирно играли с этими ребятами, и вдруг что-то стряслось и они стали вмиг мне врагами. Я понимал, что ни угрозы, ни авторитет, ни кулаки мои здесь ничем не помогут. Самое разумное — уйти восвояси, как Лунный мальчик, хоть признавать поражение мне не хотелось. И я, ей-ей — ещё секунда, и ушёл бы себе вместе с Лунным мальчиком домой. Но в дурацкой башке Дениса что-то вдруг щёлкнуло и он ни с того ни с сего подскочил к Лунному мальчику и со словами: «Убирай отсюда свою жирную задницу», дал ему такого тумака, что бедняга повалился на землю. Удар был очень сильным, поскольку Денис худенький, а Лунный мальчик полный, раза в полтора тяжелее Дениса. За что Денис его ударил, непонятно, тот в жизни никого не трогал, и мы уже уходили. Вот это меня и вывело из себя. Я терпеть не могу несправедливость. Но здравый рассудок меня не подвёл. В драку лезть одному против пятерых старших ребят — это неразумно. Мне был нужен один, очень эффектный удар, чтобы разрубить Гордеев узел. И я нанёс его в пах Дениса. Никто никогда меня этому не учил, откуда взялась эта затея — я не знаю. Но я сделал всё правильно. В стихающей городской ночи вдруг раздался волчий вой. Это закричал сражённый противник. Затем он стал скулить как щенок. Его друзья, не ожидавшие такого отпора, застыли на месте, напуганные криками Дениса. Я в бешеной злобе, сжав кулаки, ожидал боя, но бой не состоялся. На крики, выглянула мама Дениса, и как ни в чём не бывало, опять позвала его домой.

— Что там у вас такое, никак не угомонитесь, — говорила она ровным голосом, не подозревая в какой беде её отпрыск.

Он рванул в подъезд, и его подельники разбежались по домам. Поле брани осталось за мною. Но на этом приключения не закончились. Лунный мальчик поднялся с земли и, осмотрев место битвы, неожиданно заявил:

— Эта, зачем. Зачем ты его так сильно ударил.

Я не знал, что ему ответить. Как это зачем. Неужели он сам не понял что происходит.

— Ты почему дерёшься, нехорошо так бить людей. Ты злой человек.

Снова обвинения, дважды за один вечер, — это уж слишком.

— Но ведь они хотели бить нас. Они первыми начали. Разве мы кому-то мешали, разговаривая тут у подъезда. Денис ударил тебя. Разве этого мало.

— Нет. Не мало. Нельзя никого бить. Нехорошо драться.

И опять я вынужден смириться с тем, что должен вести себя как взрослый, и уступить.

— Ладно. Прости меня, я не прав. Не смог сдержаться, когда он пнул тебя под зад. Я терпеть не могу, когда кого-нибудь обижают.

— Да, правильно, — сказал он, — и я не люблю, когда кого-нибудь обижают.

Он говорит так, как будто его никто не обидел. Как будто его самого не принимать в расчёт, его персона не стоит внимания. А вот других обижать нельзя. Мне тогда показалась такая идеология вывернутой наизнанку. Неправильной, несправедливой по отношению к нему, к самому себе. Но мне польстила мысль о том, что я, обычный мальчик, разогнал стаю одичавших подростков всего одним точным ударом. И я в его глазах злодей, а они — пострадавшие дети. Странные суждения.

Стоял теплый весенний вечер. Мы прогулялись по городу, зашли в сквер, пообтирали штанами свежую известку на парапете. Заглянули в неработающий фонтан.

— Мне пора домой, — сказал Лунный мальчик.

— Мне, пожалуй, тоже, — говорю я.

— Мне скоро нужно уехать, — сказал он с грустью, как будто прощаясь.

— Куда?

— Туда, где живут такие дети, как я.

— Какие это, как ты, — не понял я.

— Это там, далеко, где мне не нравится. Там есть дом, в котором дети. Мы там учимся в школе. Нас учат. Там скверно пахнет.

И он рассмеялся, но от его смеха мурашки побежали по телу. Он снова разволновался. Он, как будто, хотел мне о чем-то рассказать, очень важном. Обычно из него и слова не вытащишь. А здесь он несколько раз порывался. Но что-то ему мешало. И он постоянно сбивался, каждый раз начиная всё заново. Дело в том, что говоря о серьёзных вещах, он не мог сосредоточиться на главном, вспоминая ненужные мелочи, и внимание его заострялось на них, оставляя без пояснений главного. Чтобы не прерывать разговора, я всё шёл с ним, шёл до самого дома, но так ничего толком не понял. Куда он уезжает, зачем. Разве нельзя учиться в городской школе. И я подумал, что всё это фантазии.

— Заходи ко мне в гости, — пригласил он меня неожиданно.

Меня волновал интерес к его дому ещё со дня знакомства, и я согласился. Мы поднялись на второй этаж, и он позвонил в дверь. Открыла пожилая женщина. Она окинула нас суровым взглядом и обратилась к нему:

— Где ты ходишь. Уже очень поздно. Я вся извелась, в ожидании.

Он съёжился от её слов и взгляда. Затем протянув руку в мою сторону, сказал:

— Это мой друг, я пригласил его в гости.

В ответ угрожающее молчание.

— Мама, можно он зайдёт ко мне в гости.

— Нам не нужно никаких гостей. Мальчик, где твои родители. Ты, что так поздно гуляешь. Отправляйся сейчас же домой.

— И ты давай, заходи, — говорит она Лунному мальчику.

Я глянул в его сторону, и мне показалось, что в глазах его стояли слёзы. Делать нечего, я развернулся и побрёл домой. Мамы ещё не было. Я знал, что она задержится на работе. Её перевели в вечернюю школу.

Примерно неделю погодя я вновь стоял у его двери. Это вышло случайно. Мы во дворе обменивались солдатиками. То, что мне нужно было, как раз находилось в доме Лунного мальчика, у сверстника, жившего по соседству с ним. Лунный мальчик вышел на площадку, услыхав наши голоса. Мальчишки ведь не стесняются лишнего шума, когда дело при обмене заходит до спора. Он радушно улыбался, приветствуя меня, и пригласил в дом. Мои дела, как раз, были закончены. Я получил, что хотел, и был свободен.

— А мама не выгонит, — стал опасаться я, вспомнив, что было в прошлый раз.

— Её, как раз нет дома, — радостно заявил он.

Таким образом, давнее желание побывать в его квартире исполнилось. Конечно, никакой песочницы там не было и близко. Я не стал вспоминать ему эти фантазии. В доме царил страшный беспорядок. Особенно в его комнате. Повсюду разбросаны вещи, а на столе свалены в кучу книги. Книг великое множество. Несмотря на кажущийся беспорядок, хозяин легко ориентировался, он точно знал, где что лежит, если нужно найти какую-то вещь. Он взялся показывать мне книги классиков, поэзию, справочники. Там были: Шиллер, Шекспир, Данте, Пушкин, Арабские сказки. Но более всего меня удивили толстые книги по астрономии.

— Ты что всё это прочитал, — удивился я.

— Ну что ты, — говорит он, — на все эти книги и жизни не хватит. Но в некоторых я хорошо разбираюсь.

И он стал листать и показывать мне статьи в справочниках с заложенными закладками, читать любимые стихи, отрывки мемуаров. От изобилия информации у меня голова шла кругом. В завершение он достал толстую старую Библию и прочёл мне «Песнь песней Соломона», заверив, что это интересно. Я даже не представлял себе, что это за книга и для чего она. Только годы спустя, я оказался в состоянии оценить мощь потока информации, излившийся на меня за пару часов. На некоторые книги, что я видел в этом доме у меня ушли годы, кое-что я так и не прочитал. Сегодня мне, взрослому человеку, трудно дать оценку некоторых книг, понять их значение и смысл. Тогда же я был оглушён его интеллектуальным порывом.

Оказавшись на улице, я почувствовал, что моя голова раскалывается. Тогда я заметил свежий воздух свободы, которым дышал на улицах Камышова. Ибо в комнате я почувствовал себя в плену учёного, одержимого знаниями. Зато, какой простой, незатейливой показалась мне вся наша жизнь в сравнении с хитросплетёнными закоулками книжной науки.

— Я хочу тебе подарить эту книгу, — сказал он при расставании.

— Ну что ты! Не надо. Что я дома скажу, где я взял её, — испугался я.

— Скажешь, что я подарил, — говорит он невозмутимо.

И в самом деле, как ему объяснить, что дома у меня и не подозревают о нашей дружбе. Пришлось взять книгу домой. Только потом я понял, что книга — для него самая большая ценность, и, подарив её мне, он выразил наибольшую признательность, на какую был способен. Отказавшись от книги, я бы его обидел. Дома я рассмотрел название. Это был звёздный атлас Армстронга, под редакцией Коровкина и Чаплыгиной, с потрясающими цветными иллюстрациями. Эта книга всегда со мной, занимая почётное место на полочке среди книг.

— О! какой превосходный вид из окна, — восторгаюсь я, глядя на улицу. — Весь город, как на ладони.

— Если бы ты оказался здесь ночью, убедился как хорошо звёзды видно. Жаль что сейчас не ночь. Но скоро вид станет намного лучше. В телескоп. Мама обещала подарить мне телескоп.

Всё. Попрощавшись, я помчался домой. Дорогой я размышлял над тем, как же непросто живётся таким людям, как он. Вот и открылась причина его нелюдимости. Его дети обижают. Дети бывают необыкновенно жестокими. Его, наверное, часто обижали дети. Постоять он за себя не мог. Не мог, не потому что был трусом, слабаком, плаксой, нет — просто он считал, что нельзя никого бить. Он горячо убеждён был, что людей обижать нельзя. Тфу, это даже смешно! Где же можно жить с такой идеологией — разве что на Луне. Тут, брат, нужно держать ухо востро, и если где-нибудь что не так, локтями работать изо всех сил. Иначе затопчут. Такие ловкачи, как этот Дениска.

Некоторое время спустя я пришёл к нему, чтоб поиграть. Дверь открыла мама. Она опять осмотрела меня строго, и на вопрос дома ли её сын ответила:

— Нет его дома. Виктор уехал и скоро здесь не появится.

Вот как его зовут! Виктор. Это Витя получается, по-нашему, по-детски. Я бы предпочёл сейчас оказаться подальше от её строгого взгляда, тем не менее, преодолевая страх, спросил:

— Куда же он уехал. И когда вернётся.

Она замялась, выждала несколько тяжёлых минут, за которые, я несколько раз уже порывался уйти, но парализованный тяжёлым взглядом удава, как кролик, послушно стоял на месте. Затем рот её раскрылся, и из него совершенно не в лад с движениями губ излилась речь. Впечатление такое, что разговариваешь с роботом, у которого нарушена артикуляция речевого аппарата. Звук, наверное, слышно из утробы, записанный на специальное устройство.

— Видишь ли, мальчик. Виктор не совсем здоров. У него хроническая болезнь. Это на всю жизнь. Когда болезнь обостряется, мы вынуждены отдавать его в больницу. Там он лечится, ходит в школу, и живёт. Это может продлиться целый год. Вернётся он лишь тогда, когда ему станет лучше. Когда это произойдёт — я тебе сказать не могу, этого не знает никто.

Так вот оно, что. От него я тоже слышал, что-то про место, куда он должен отправиться и где ему не нравилось.

Я заходил ещё несколько раз, в надежде застать его дома. Но каждый раз или дверь не открывали, или мама упрямо повторяла, что Виктора нет. В последний мой визит, мне пришлось долго стоять под прицелом её испытующего взгляда, после чего я услышал:

— Зачем ты ходишь сюда. Я же говорила тебе, что он приедет не скоро.

— Я думал, что он уже приехал, — говорю я, не понимая причин возмущения.

— Виктор никогда ни с кем не дружил. И в дом никого не приглашал. Почему он выбрал тебя. Где вы познакомились.

— У меня во дворе. Мы играли с ним в Серсо. Так и подружились.

— Вы играли? — она удивилась.

Больше я к нему не заходил. Время бежало. Увлечённый своей жизнью, я почти забыл о нём.

Годам к четырнадцати я неожиданно сильно подрос, став самым высоким в классе. Мальчики мне завидовали. Каждый сманивал в свою спортивную секцию. Все видели, как мне легко давались дворовые игры. Я был футбольным лидером, волейбольным, и в беге — равных мне не сыскать. В школе покоя не было от предложений; из радужного изобилия мой выбор остановился на баскетболе. Нас часто вывозили на спортивные сборы: городские, районные, республиканские. Срывали с каникул. Тренер, учитель физкультуры, завуч — каждый цеплялся за мою личность, каждый оспаривал право распоряжаться моим талантом.

Не верьте тому, кто высказывается о достижениях в подобном тоне: «Вот я долго и упорно работал. Мой успех исключительно благодаря тяжёлому труду». Враньё. Никакого труда. Успех приходит сам по себе. Что для других упорная работа, людям успешным даётся легко и с большим удовольствием. Так ко мне пришёл успех. Я ничего не делал намеренно, для того чтобы поймать его, добиться. Он выбрал меня сам. Мне только говорили — нужно бежать. И я бежал. Нужно быть быстрее всех. И я обгонял, оставляя всех позади. Нужно прыгнуть выше, и я прыгал. Мы хотим выиграть — и мы играли так, что выигрывали. Меня приглашали играть за школу, за город, за район. Мы играли с профессионалами, с ветеранами, с чужими и своими. Никто нас не щадил, едва прибыв со сборов, мы отправлялись на следующие. Города, гостиницы, общежития, поезда, пыльные дороги — у меня они все перемешались в голове, иногда я даже не знал, в каком городе мы находимся. Отовсюду я то и дело слышал: «Родненький, выручай! едем играть в Киев, а Гусев ногу подвернул. Да что там Гусев, лучше тебя нападающего во всем районе не найдёшь». «Но ведь я баскетболист, я в футбол не играю», — пробовал я возражать. «Играешь, ещё как играешь — переходи к нам в команду». И я ехал и играл. И мы выигрывали. Третье место на республиканских соревнованиях. Первое место по району. Второе место в городе. Я установил рекорд школы по прыжкам в высоту. Никто его не повторил до сегодняшнего дня. Аплодировала вся школа, включая администрацию и учащихся младших классов. Но в аттестат учитель по физкультуре мне выставил «четыре».

— Вы так низко цените спортивную гордость города? — поинтересовался я.

— Ты ленился, — возразил он мне, — я всегда знал, что ты можешь лучше.

Людям всегда мало, им хочется больше.

Нужно ли говорить, что на пике спортивных достижений моя популярность вознеслась к зениту. Авторитет среди друзей превосходил все ожидания. Меня уважали, со мной считались, оказывали знаки внимания. Взрослые люди стали меня замечать, со мной здоровались. Окружающие сделались учтивыми, те для кого раньше я был неприметной тенью. Казалось, в глубоких сырых ущельях, где я ползал до сих пор, мне и во снах не могла сниться этакая бешеная популярность. Четырнадцати-, пятнадцатилетнему человеку это здорово кружит голову. За спиной у меня выросли крылья. Я чувствовал себя баловнем судьбы, её любимчиком. В разгар этой фантастической симфонии успеха произошёл забавный случай.

Мы с друзьями сидели во дворе, болтали. Мимо проплывала парочка влюблённых. Наши сверстницы, торопились жить. Им хотелось поскорее всё узнать сразу. Многие из них уже встречались со старшими ребятами и даже с взрослыми мужчинами. Когда влюблённые приблизились, я удивился, — ими оказались Виолетта и Дениска. Первая красавица города в паре с неказистым, задиристым, прыщавым пройдохой. Что она в нём нашла? Виолетта, хорошо зная себе цену, не упускала возможности её поднять. Принимая во внимание мои чувства, она, решила сделать возле нашей компании остановку. Дениска, как человек, зависящий от каприза дамы, тоже был вынужден задержаться здесь. Вряд ли ему это нравилось. Думаю, он бы предпочёл оказаться наедине с дамой. Виолетта, бросая на меня игривые взгляды, поздоровалась и незамедлительно стала флиртовать с моими друзьями. Ребята радушно отвечали ей тем же, польщённые небывалым вниманием девушки. Дениска пробовал вставить несколько слов, но неудачно. Его и так недолюбливали из-за взрывного характера, а тут ещё он с девушкой, а мы без. И Дениса как-то незаметно оттеснили на второй план, вон из поля зрения. А Виолетта, как хозяйка положения, извлекала с каждой фразой, произнесённой здесь, всё больше выгоды, признания и всеобщей любви. Она как будто разговаривала со всеми, но её озорной взгляд постоянно колол меня в самое сердце. Глаза её, вызывающе сверкая из-под непослушной чёлки, дразнили меня. Красноречивый взгляд говорил: «Видишь, что происходит, — я любезничаю с твоими друзьями, встречаюсь с прыщавым недомерком, а могла бы сейчас сидеть с тобой в парке, у речки».

И тут я заметил Лунного мальчика, идущего неподалёку с авоськой в руках. Я сразу глазам своим не поверил. Мы не виделись целую вечность. Я бросил компанию и помчался к нему навстречу.

— Виктор привет! — крикнул я возбуждённо.

Он остановился и испуганно уставился на меня.

— Ты что не узнаёшь? Это же я, — ударил я себя в грудь с размаху.

Он зажмурился от страха. «Ой! — опомнился я, — с ним ведь нельзя так эмоционально. Тут нужен такт, степенность, вежливость и тихий тон дружелюбного разговора».

— Я был у тебя в гостях. Ты мне подарил книжку. Помнишь? Я заходил к тебе несколько раз, но мама всё время говорила, что тебя нет. Ты уезжал, правда? Когда ты приехал? — засыпал я его вопросами.

Мне столько хотелось ему рассказать, и столько узнать от него, но он оказался не в состоянии вести разговор. На его лице появилась какая-то странная, глупая улыбка, как тогда в день знакомства, когда я впервые услыхал про комнату с песочницей. Это было выражение лица блаженного человека, пребывающего в своём мире. И эта дурацкая улыбка, всё, что он мог выделить из своего мира в ответ на мои призывы к нему. Он не хотел общаться ни с кем. Я, вспомнив вдруг, что он ни за что не станет отвечать на вопросы, осёкся снова, и стал соображать как же с ним правильнее себя вести. Я старался припомнить, как мне это удавалось раньше. Как вытащить наружу мудрого собеседника и моего друга, из-под личины неприглядного существа. Я сбавил напор, и заговорил тихим, ласковым голосом, тщательно подбирая правильные слова. Его лицо стало ещё более неприятным. Он словно надсмехался надо мною. Нет, тихим голосом я никого не обману. Он очень тонко чувствует. Он понимает, что мы оба выросли. Я всмотрелся в его лицо. Редкий пушок пробивался над верхней губой. А грузная фигура скорее напоминает взрослого мужчину. К тому же эта неуклюжая нелепая одежда как мешок сидела на нём. Зачем его так одевают, словно желая подчеркнуть физическую неуклюжесть. Или он сам одевается так, выражая своё безразличие к миру вещей. Куда, интересно, он шёл с этой авоськой. Неужели мама отправила его в магазин за покупками. И как там его мама поживает. Я бы многое хотел у него выведать, а может быть ещё больше хотел бы похвастаться перед ним своими достижениями. Но сейчас я был вынужден осадить лошадей, очевидно, сегодня от него большего не добиться.

— Кто это? Твой друг? — раздалось нежное мурлыканье хищницы за моей спиной.

Виолетту не устроило положение покинутой фаворитки. Несмотря на то, что с ней был кавалер и мои друзья, она их бросила и пришла ко мне. Я был нужен ей, наверное, не давала покоя моя слава, к которой она пока не была причастна.

— О чём вы разговариваете? — мягко мурлыкала пантера.

— Эта… Тута… Девочка. Какая хорошая девочка.

Виктор расплылся в глумливой улыбке, и его губы покрыла слюна. Что это? Неужели и он тоже сражён этой чумой под названием любовь. Неужели он тоже обольстился на шоколадные округлости аппетитной красотки. Вот уж неожиданность. Но Виолетту передернуло от его слов. Она оказалась брезгливой. Наверное, представила себя в объятиях такого мужчины, и ей это не пришлось по вкусу.

— Кто это? — спросила жёстко она меня, поняв сразу, с кем имеет дело. — Это твой друг?

Она сделала заметное ударение на последней фразе. И я замешкался, колеблясь в том, что ей ответить. У меня в голове вихрем носились мысли не связанные одна с другой. Я думал, какое ей дело, пускай идёт к ребятам, её сюда не звал никто. И мне стало стыдно, что она приняла моего друга за ненормального, значит и я такой. А как в двух словах ей объяснить кто он. Я знаю его давно — и то, он для меня загадка. Как выложить в двух словах всё, что я знал о нём. И потом, почему я ей должен отчитываться с кем дружу, ей разве стыдно, оттого что она ходит с этим недомерком под руку. Но и игнорировать её полностью я не мог. Тогда не мог. Я был влюблён. И это обстоятельство делало её идолом в моих глазах.

— Как тебе сказать, — начал я мямлить.

— Это его друг! — пропел за моей спиной Дениска.

— Что вы говорите, а мы и не знали, что среди нас есть такие друзья, — мои товарищи подошли тоже к нам.

По-видимому, с отходом большого парохода на пристани умолкает жизнь. Как только Виолетта отошла в сторону, все интересы переместились к нам. Ребята стали цинично разглядывать Виктора, едва не ощупывая его бицепсы и пресс.

— Он больной, — не преминул вставить слово Денис.

— Сам ты больной! — отвечаю я ему.

— Вы бы видели, как он за этого придурка заступался, — продолжал Денис.

— Два сапога пара, — бьет его артиллерия по моим позициям.

Я смотрю на Витю, на Виолетту, смотрю на своих друзей, и не могу поверить. Ещё минуту назад меня носили на руках, а тут готовы втоптать в грязь. Как же быстро крутится колесо фортуны. Я даже не успеваю сообразить, что делать, чем отвечать на подобные обвинения. А вал обвинений вздымается всё выше, погребая меня под собой.

— Ну-ка Витя, скажи — шило в заднице, — предложил Денис.

— Шило в заднице, — послушно повторяет Витя.

— Нет, правильнее сказать «гвоздь в жопе», — продолжает учить его Денис.

И Виктор послушно повторяет за ним всё, словно неразумное дитя.

Ребята рассмеялись. Им то что, — только бы нашёлся повод позубоскалить. Да и мне насолить кое-кто из них был бы рад. Завистников даже среди друзей у меня хватало всегда.

— Что ты делаешь, зачем повторяешь за ним всё, — гневно говорю я Виктору.

И сам понимаю, что он мне сейчас ничего не ответит. Он зависит от страха агрессии, направленной против него. Но Денис — изысканный ублюдок, наслаждающийся издёвками над слабыми людьми. Он виртуозно продолжает выставляться напоказ:

— Видишь, — обращается он не то ко мне, не то к Виолетте, — он ненормальный. Он больной, у него не все дома. Крыша поехала, шарики за ролики, скатились катушки. Вот смотрите. Ну-ка скажи Витя — «Ху…»

— Хватит, — вступилась Виолетта, — я знаю, что у тебя на уме. Одни пошлости.

— Так кто это, твой друг? — спросила она таким тоном, словно констатировала очевидный факт, заодно вынося приговор.

— Друг, конечно, видели бы вы как он носится с этим недоумком, — прозвучала очередная реплика Дениса.

Виолетта уставилась на меня так, словно я марсианин. И друзья были тоже близки к обмороку, судя по их брезгливым минам. Я посмотрел на Витю. Его лицо искривилось, словно в судороге, слюна текла по подбородку, и он вожделенно ждал хоть одного взгляда Виолетты. Ну разве можно в этом существе узнать того человека, с которым я дружу.

— Нет, — ответил я резко. — Это не мой друг. Просто мы иногда с ним болтали о том, о сём.

— Болтали, — удивились мои друзья.

А Денис всем видом показывал: «Вот, вот, а я вам что говорил, я врать не стану».

— Интересно о чём это можно болтать с Ним, — спросила Виолетта.

Полагаю, после этой фразы её рейтинг среди поклонников резко полез в гору.

— О чём вы болтали. Он же дурак, — удивляются мои друзья.

— Сами вы дураки, — я сорвался, — он умнее всех вас вместе взятых. Знали бы вы, сколько у него книг. Он читает серьезную поэзию, у него обширные познания в астрономии.

Но слова мои вызвали вовсе не тот эффект, на который, рассчитывал я. Все стали хохотать. Они подумали, что я издеваюсь над больным, и сочли издёвки остроумными. Каждое слово, произнесённое мною, вызывало бурю эмоций, новый взрыв хохота и живую тему для обсуждений. Им даже трудно представить, что кто-нибудь, знает больше них. А уж тем более человек с неприглядной оболочкой, человек с паршивым внешним видом. И это всеобщее веселье уже более походило на концерт юмора. Смеялся громче всех сам виновник торжества. Виктору было смешнее всех.

— А книги ему зачем? Он их подкладывает под голову, когда спит.

— Наверное, мама ими бьет его по голове.

Новый взрыв хохота. Смеялся и я. Мне отчего-то сделалось смешно.

Больше не суждено было мне встретиться с Витей. Как-то я поинтересовался у мамы, что это за мальчик. Откуда он. Городок наш маленький — все почти друг друга знают. С трудом поняв, о ком идёт речь, она всё-таки вспомнила Витю и его маму. Она рассказала, что он был поздним ребёнком в семье, считают, что это сказалось на его психическом здоровье. И, как больного ребёнка, его лечили в психиатрической лечебнице. Там, при специализированном интернате он жил, учился, и проводил большую часть жизни.

— Почему ты завёл разговор о нём, — спросила она.

Я промолчал. Мне сделалось дурно. Ну и друга я нашёл. Разве не видно было, что этот мальчик не в себе. Нет, определенные странности мне в глаза бросались, но так чтоб сказать, что он психбольной. Нехорошо вышло, неосмотрительно. Моя репутация едва не пострадала. Зачем мне это. Особенно сейчас, когда спортивная карьера стремительно пошла ввысь и набирала новый виток. Меня не щадили, и я не щадил никого, кто мешался на дороге. В спорте нет места соплям и хлюпикам, там нужно интенсивно работать локтями, разбрасывая противников в стороны. У меня это хорошо получалось. Мне нравилось противостояние. Особенно когда я получал желанную победу. Победы приносят признание, славу, деньги, власть над людьми. Кто от этого откажется. Я только одного упрямо не хотел знать, что рано или поздно всему приходит конец. Я надеялся, что есть исключения, и этим исключением должен быть я.

Но выбросить этого человека из своей жизни я не мог. Я вспоминал его часто, когда наслаждался плодами побед, рассуждая так:

«У меня хороший дом, семья, прекрасные дети. У меня работа, приносящая удовольствие. Я купаюсь в лучах славы. Поклонники не дают прохода. Мне везде сопутствует успех. Тем не менее, мне всегда чего-то недостает. А как же люди, у которых нет всего этого. Каково им приходится. Как можно жить без всего этого. Скольких рядовых, нормальных людей я обошёл в слаломе жизни. Они остались позади. А где тогда Витя. Жив ли? Я слышал, будто такие люди долго не живут. Где его мама. До сих пор ли она в том доме, может они переехали. Должно быть Вите хуже всех. Виктор — имя звучащее как насмешка. Победитель. Нет, это имя нужно было дать мне. А он! Кого он победит? Он как раз проигравший».

И чем чаще я думал о нём, тем тревожнее становились мысли. Нет, я не о нём беспокоился, а о себе. Что-то меня тревожило, не давая покоя.

Однажды я привез семью в Камышов. Хотелось показать детям, откуда всё началось, представить путь восхождения их звёздного отца. Прогуливаясь улочками детства, я сам не заметил, как мы остановились у подножья холма, где жил Лунный мальчик. Воспоминания завладели мною и, увлекаясь всё больше, я рассказал детям историю Лунного мальчика. Хотелось выглядеть в ней достойно, поэтому, где только мог, я старался приукрасить свой рассказ. Но чем больше я старался, тем больше понимал, что вру я не детям. Все эти годы я обманывал сам себя. Наконец я понял, что не давало мне покоя, едва я вспоминаю Лунного мальчика. Внезапно передо мной пронеслась вся жизнь.

— Папа, а где он сейчас, этот мальчик. Что с ним стало потом. Он и теперь живет в этом доме.

Я взглянул на детей. Они живо заинтересовались Витей. Почему. Им сейчас ровно столько, сколько было нам, когда мы познакомились. Рассказывая о детстве, я вижу в своих детях себя и Лунного мальчика. Мы тогда были такими же чистыми и наивными, как они сейчас. Ребёнок воспринимает мир по-другому, без предрассудков. Я мог врать себе, мог казаться успешным для всех, кроме моих детей. Искренне веря и слушая рассказ, дети уловили главное, саму суть. Они учуяли необыкновенный талант, глубокую чувствительную натуру, скрытую за феноменом Лунного мальчика. От их внимания не ускользнули мои чувства, моя привязанность к нему. Да, я любил его за искренность, чуткость, широкую душу, доброту, чудовищный интеллект. Любил, но предал. Я не защитил его, испугался чужого мнения. Человек, не привыкший отступать перед любым противником. Чего стоят все победы, когда я спасовал перед переменчивыми капризами фортуны. Я утратил детскую наивность, а с нею потерял и что-то ещё. Стоит один раз изменить самому себе, потерять уважение, доверие к себе и потом никак не встать на ноги. Не можешь, упустив душевное равновесие.

Ночью я всё не мог заснуть, меня терзали воспоминания. Я вышел во двор. Звёзды шатром повисли над головой. Я мнил себя звездой, но оказался всего лишь букашкой. Настоящие звёзды насмешливо взирали на меня с высоты. Из вечности. Их мне показал Лунный мальчик, здесь в этом дворе. Мы дружили в детстве. Но дороги наши разошлись. Я наслаждался собственными достижениями. Но чего я достиг. Пока надо мною гремела слава, я был нужен. Мною пользовались, затыкали дыры. Но пришли новые, молодые, ещё более дерзкие и мне уже не было места в спорте. Я оказался на обочине, там, куда привык всю жизнь сталкивать соперников.

А началось всё в детстве. Ещё тогда мои товарищи нахватались проворства, ловкости, а у кого не хватало — хитрости, для того чтобы не уступать никому, быть первым. Ещё тогда начались безумные гонки на выживание. Соревнование за звание самого умного, сильного, красивого, шустрого и беспощадного. Самое интересное, что азарт захватил не только нас, но и наших родителей. Им тоже хотелось видеть своё чадо в лидерах. Но не все выжили в этих гонках. Мальчики, те, кто спешил познать жизнь, рано попробовали алкоголь и наркотики, бегло ознакомились со всем прейскурантом, предоставленным жизнью, рано состарились и умерли. В их число попал и Лёня Тазиков. Его друг Костя Остряков, смаковал жизнь, и жил не спеша, в своё удовольствие. Он стал директором автобазы и уважаемым человеком в городе. Качества, выработанные им в детстве, очень пригодились в карьере. Он всегда умел выйти сухим из воды, подставляя под удар подчинённых. Дениска же вообще уникум. Оказалось, что его дядя в Москве — крупная шишка по финансовой части. Дядя взял над ним шефство и Денис Иванович стал крупным финансовым воротилой. Он — живая легенда и гордость Камышова. Виолетта вышла за него замуж. Тут она не прогадала. Правда ходят слухи, что они разводятся, делят имущество и детей. Но разве можно верить слухам, распускаемым завистливыми подругами. Мне искренне хочется, что бы она была счастлива.

И всё-таки, что мне не давало заснуть этой ночью. Ах! Да, — воспоминания о Вите. Мы все такие успешные, как же он затесался в нашу компанию. Нет не напрасно ему дали при рождении это имя. Случайностей в природе не бывает. Он и есть настоящий победитель. Он сумел пройти через все испытания, что преподносила ему жизнь, и остался с чистой незапятнанной душой, как при рождении. Он не стал никого сталкивать на обочину, не стал мешать никому, он тихо ушёл в себя, в свой мир, где ему было уютно. Этот мир существует в воображении Лунного мальчика. И однажды он мне показал дорогу к своему необъятному, чрезвычайно интересному миру. Я был редким свидетелем, тем, кому повезло познакомиться с ним. Только там можно было встретиться с настоящим Лунным мальчиком. Откуда же взялось безобразное существо, что видели обыкновенно люди, глядя на него. Ответ прост. В зеркале человек видит собственное отражение. Зеркало отражает нас так же, как мы отражаем мир, в котором живём. На самом деле, то, что мы видим в зеркале, это не мы, а та сущность, которую мир хочет видеть в нас, и мы её представляем. Нас этому учат с детства. Виолетта была роскошная красавица потому, что её хотели видеть только роскошной красавицей. От меня требовали побед, и я был победителем. Мне ясно давали понять, что это хорошо похвалы и признание поклонников. И ради признания я был готов на всё. Но это ложный путь, морковка, заставляющая ослика бегать по кругу, зачерпывая для кого-то воду. Виктор явил миру рожу, которую он видел в людях: глупую, похотливую, глумящуюся, истекающую слюной. Это и есть наше истинное лицо. Таким мир хотел его видеть, называя дураком, таким он нас и изображал, зеркально отражая.

Ничего бы я так не желал сейчас, как вернуть время вспять. За это на алтарь я готов положить все победы. За один час моей жизни, мучающий меня до сих пор. Хотелось бы оказаться в том самом месте в тот самый час и попробовать всё исправить. Но чудес не бывает. Время вспять повернуть никому не по силам.

Плут

Родился я в деревне, где жила бабушка. Там родители меня оставили подрастать до семи лет. Чуть наискось от нашего дома виден дом бабушки моего первого друга: ёще питаясь одним лишь материнским молоком, на прогулке, мы заключили договор о дружбе, на языке понятном лишь младенцам. Мы были сверстники со схожим детством — он тоже жил у бабушки отдельно от родителей.

Тот из нас кто первым появлялся на улице, мчался к товарищу, чтоб вызволить друга на волю. Позднее до меня дошли слухи, будто он тогда уже слыл ненасытным ребенком, ему постоянно недоставало молока, и матери приходилось докармливать его искусственными смесями. Полагаю, что так сложилось эволюционно. В его семье было трое детей. Отец пил, и часто отсиживался в тюрьмах. Мать много и тяжело работала, рано потеряла зрение и здоровье. Верно, какой-то неучтённый закон природы заставлял его с детства потреблять еду впрок.

Я в семье оказался первым внуком. Пища и сон всегда изобиловали в моём рационе, о чём заботились взрослые, я же прилагал все силы только бы избежать как одно, так и другое. Накормить меня было сложнее, чем уложить спать, а для того чтобы уложить спать сноровки бабушки и дедушки оказывалось недостаточно: иногда на помощь им приходили дядя, тётя, папа, соседи или мама, словом — сгодиться любой, кто окажется под рукой в этот недобрый час.

Родные считали, что мне вредит такая дружба, опасаясь дурного влияния с его стороны. Особенно назойливо мне об этом твердили, когда я подрос. Возможно, они были правы.

Но меня всегда неудержимо тянуло к нему. Меня влекло к нему с детства из-за того, что каждая наша встреча неизменно превращалась в настоящий праздник с фейерверками. Что-то в нём было завораживающее, что-то подкупало в его натуре, отчего я, всегда и всё ему прощал, и скучал, когда его не оказывалось рядом.

Сердце в груди начинало бешено колотиться, если в рутине дня я вдруг слышал раскатистое Ва-ле-ра! донесшееся от ворот. Никогда мне не хватало духу, что бы вот так без тени сомнения в том, что твой возглас никого не разбудит в полуденную жару, не потревожит, будет уместным, удалецки заорать на всю улицу: Ю-рка!

А вот он мог. Кричал. Да так сильно, что я краснел, стыдясь его выходки. Бабушка ворчала, каждый раз приговаривая: «Иди, вон уже пришёл твой басурманин». Но никто, ни разу не упрекнул его, когда он орал под окнами. Ни разу я не слышал, чтоб кто-нибудь попросил его голосить чуточку тише, или вообще шёл бы домой и не мешал людям заниматься своими делами — все те фразы, которые крутились в моей голове на подступах к его калитке. Это меня и останавливало, я был в нерешительности, звал его вяло, будто нехотя, стеснялся. Он же во весь голос нагло требовал, ломая всякое сопротивление со стороны моей родни: что-то не давало им гнать малого от ворот; может так прорывалась сила желания, и это слышалось в зове.

— Ва-ле-ра! — каждый слог, раскатывался по закоулкам нашего двора, выгоняя оттуда сонную дремоту, — Э-ге-гей! подавайте-ка сюда моего дружка-а-а!

Юрка был закадычным другом, затейником, заводилой. На пустом месте он мог развернуть грандиозную баталию, выдумать экзотическое приключение, изловчиться до невероятно тонкой авантюры. В его голове всегда водилось множество разнообразных затей.

— Гляди-ка, — толкует он мне за обедом, — верх сахарницы похож на шлем витязя, жаль только маленький, на голову не налезает. А крышка от выварки сгодится: будет богатырским щитом. Видал сказку «Руслан и Людмила»? Сейчас у дедушки возьмём молоток и выкуем себе настоящие мечи из проволоки. Постой у перелаза, посмотри — дедушка не идет.

И мы садились на выдуманных коней, грохоча тяжелыми копытами по пыльным дорогам, отправлялись в дальние странствия, стреляли из невидимых револьверов, сражались, когда вместе против неисчислимых врагов, когда друг против друга. И побеждали. После чего наступали неизменные почести и триумф. Нашими героями были персонажи сказок, детективов или индийских фильмов. Реквизиты и декорации вполне годились те, что имелись под руками: кустарник становился лесом, кочки — горами, лужа превращалась в морской берег. Мушкетерам нужны шпаги, что ж: у школы растут кусты с длинными прямыми прутьями, а на помойке всегда валялись жестянки от закаток; пробивая дырку зубилом в центре жестянки, мы искренне верили, что именно так мастерят настоящие шпаги.

Его братья были намного старше, и не вмешивались в наши отношения. Редко нам доводилось их видеть — они иногда лишь съезжались откуда-то из цивилизации, важные, неприступные; бывало, Юра любил прихвастнуть братьями. Однажды в компании Юркиных братьев мы курили за школьной кочегаркой. Курили старшие — мы же просто ошалели от счастья, оказавшись приближёнными к тайне хипповатых парней. С нас церемониально взяли обещание держать язык за зубами.

Ходили разговоры, будто ребята эти добром не кончат. Так говорили старушки, собиравшиеся вечерами у наших ворот посудачить с бабушкой. Но мне всегда казалось, что слухи эти сильно преувеличены. Я-то знал настоящих злодеев.

Взять, к примеру, Карлошу. Сижу однажды зимою на скамейке с соседом Пирожковым, мимо проходит Карлоша. Пирожков учился в школе, слыл добродушным, но боязливым мальчиком, не мог за себя постоять, его часто обижали. Его многодетная мать работала уборщицей — одевался он бедно и часто ходил полуголодным. Карлоша остановился возле нас и стал задираться, обидел Пирожка, надавал тумаков, вел себя зло и, хотя Пирожков умолял о пощаде, злодей отнял, в конце концов, у Пирожка «кеды на физкультуру». Пирожокгорестно рыдал: «Меня мамка ругать будет, что я скажу ей!» У меня душа ныла от обиды за него. Вот Карлоша — настоящий злодей, а кому вредит чьё-то там курение за кочегаркой?

Как-то Юрка сообщил, что ему пора в школу, и он переезжает в город. Я не мог поверить — неужели это правда. Помню, как мы шли с мамой на поезд, и я всю дорогу размышлял: «Так и есть: мы подросли, пришло время учиться в школе. Мои родители живут в Калужье, а его в Бенске, это ясно: когда-нибудь это должно было случиться — переезд к родителям. Но почему нас нужно разлучать? Разве это справедливо! Потерпеть немножко друг без друга можно, но подозреваю, что школьный год протянется долго, невероятно долго, значительную часть жизни. А дальше положение только ухудшиться: если один из нас уедет в Москву или Ленинград, что тогда делать. Как мы будем жить друг без друга?»

Конечно же, так и случилось. Мы ещё иногда встречались в деревне, но всё реже и реже. С годами же наша близкая ежедневная связь сменилась формальным общением. Мы часто проезжали через Бенск и я подумал, что нужно узнать его адрес в Бенске. Как-нибудь в следующий раз, когда мы снова встретимся. Мне нужна страховка на тот случай, если припечёт увидеться. Во мне тяжело приживалась мысль о том, что я его теряю.

Повзрослев, мы вовсе перестали видеться. Бабушек наших не стало, как и всех почти участников вечерних посиделок. От той жизни остались лишь черно-белые фотографии. До меня изредка доходили отрывочные и весьма неправдоподобные слухи о моём друге. Он сам же и был виновником распространения этих слухов. Жизнь его всегда густо обставлялась невероятными легендами, сродни фантазиям, которые он проявлял в детских забавах.

Ходил слух, будто он учится в английской школе. Легенда имела успех у обывателей и живо передавалась из уст в уста, несмотря на её очевидную сомнительность: в начале восьмидесятых в Бенске английская школа могла существовать только в Юрином воображении. Я уверен, что её там нет и сегодня. Как-то он купил машину, о чём сообщил мне лично, хотя экзаменоваться на водительские права закон разрешал только год спустя. Ну, а сколько раз он женился — тут все сбились со счета. Встретиться же, найти его — мне всё было не досуг. Так со времени последней встречи раз двадцать уж меняли настенный календарь.

В тот день я ехал с семьей в загородной электричке. Неожиданно по вагону пронеслось волнение, оборачиваюсь на шум, — контролёр билеты проверяет. Мы приготовились к проверке. Контролёр обходит меня, садится напротив и берет из рук билеты. Я взглянул на него и онемел: «Ба, да это же Юрка!»

Ошибка исключена, ведь он, помимо прочих достоинств, был обладателем уникального дефекта, отличавшего его от тысячи других людей. Его правое ухо с рождения было нераскрытым. Когда мы чуть подросли, он стал скрывать его под прической, но в разговоре стоял к собеседнику левой стороной, так как был туговат на правое ухо.

Однажды меня просили устроить на работу молодого парня. Вопрос был решённым, оставалась формальность — очное свидание. Он оказался приятным, общительным, не лишённым чувства юмора, и вполне годился на место, куда метил. Я поинтересовался его образованием. Он закончил мореходку, практику проходил в речной флотилии, стояли в Гес-ке у причала. «Ага! — мелькнуло у меня, — когда-то Юрка работал в Гес-ке судовым барменом».

— Ты не встречал там такого… — и я описал до боли знакомую личность.

— А, «Юра — рваное ушко», конечно, конечно, мы какое-то время работали вместе, но вскоре меня перевели в Одессу.

Это «рваное ушко» неприятно резануло слух. Каждый человек бережно хранит в сердце всё, что связано с первыми в жизни, хрупкими, но весьма дорогими шагами. Я хорошо помню это ухо, оно не выглядело уродливо, наоборот — казалось мне каким-то загадочным, нежным, с детским пушком. В детстве я находил это ухо скорее достоинством, чем недостатком. Я и не предполагал, что оно может стать предметом насмешек, и доставлять неудобства.

Я отказал знакомым в просьбе. Мне расхотелось помогать, тем более видеть возле себя легкомысленного насмешника. Думать нужно, кому что говорить.

Но, вернемся к железнодорожному проверяющему. Меня не удивило, что Юра работает на железной дороге, ведь город Бенск — крупный железнодорожный узел, всё взрослое население Бенска так или иначе связано с железной дорогой. Дядя его работал машинистом, чей сын Володька прекрасно разбирался в паровозах, номерах разъездов, ночных сменах и залихватских разговорах машинистов. Володька не раз выставлялся напоказ, демонстрируя свои железнодорожные навыки перед нами и другими сельскими ребятами, и казался нам недосягаемым счастливчиком. Где, на каком перегоне поезд идет под гору, а где с горы, или, к примеру, на каких станциях лучше рынок — он всё это знал, отец, брал его иногда в поездки. Но, «Юрка — контролер пассажирского поезда»не вязалось никак. Мне в душу закралось сомнение в законности проверки.

А тем временем, контролёр берет из рук три билета, и льготный проездной на меня. В руках компостер, помимо которого, ничто больше не напоминало о железной дороге. Когда-то в детстве все контролёры неизменно облачались в железнодорожную форму, в крайнем случае, на них были форменный пиджак и фуражка. Сейчас же они предстают в рваных цветастых свитерах.

Взял он билеты, прокомпостировал, бросил на меня беглый взгляд, не узнал, стал рассматривать проездной.

— Так, — говорит, — а разрешите-ка взглянуть на ваше удостоверение.

Вынимаю из кармана красную корочку, протягиваю ему. Он бегло осмотрел её и сунул в левый карман своего пиджака. Я в замешательстве, забываю на секунду кто передо мною, хочу возмутиться — никто не имеет право забирать у меня документ. Контролёр же уверенным жестом тычет мне под нос мой проездной вверх ногами, подчеркивая ногтем какую-то закорючку в нем:

— Вам придется пройти со мной для проверки, здесь ошибка в проездном билете, давно уже так никто не пишет. У Вас поддельные документы, — поднимается и направляется к тамбуру, давая понять, что я уличен, разговор окончен и всякое сопротивление бессмысленно.

Вероломный ход мошенника, наглая манипуляция, рассчитанная на то, что человеку некуда деться, он вынужден повиноваться: идти за контролёром, и делать всё, что тот потребует, ведь нужно вернуть свои документы. Обманутый человек станет возмущаться. Его выслушают, а после того как он выпустит пар, его самого посетит сомнение: иди, знай, может и в самом деле в конторе машинистка чего-нибудь напутала, дура. А сейчас, попробуй, разберись, как оно должно быть правильно. И чтоб отстала железнодорожная пиявка, имеется только один способ: «дать на лапу».

Месяц назад я уже попался на эту удочку. Тогда меня проверял пожилой, желчный буквоед, утверждавший, будто знак виден не отчетливо, следовательно, мой проездной недействителен. Я призывал прибегнуть к здравому смыслу, тщетно, — он вцепился в меня как бульдог, и не разжимал челюстей, пока не увидел в руке десятку.

Надо сказать — весьма унизительное положение. Пассажир прав, но должен заплатить, словно провинился в чём-то. Я потребовал, что бы в конторе выписали проездной, где всё четко и понятно видно, что бы никто уже не мог прицепиться ни к одной запятой. И вот опять, пожалуйста!

Эти мысли быстрее молнии пронеслись у меня. Сегодня же судьба подносит особенный сюрприз. Мой гнев несколько поутих, и я сумел взять себя в руки. Меня стала забавлять эта история, и я охотно подыграл ему. Мы вышли в тамбур. Я всё ещё был не узнан контролёром.

В тамбуре, наедине, он обернулся и произнес банальное:

— Ну, что будем делать?

У него был строгий вид самого неподкупного должностного лица, при исполнении служебных обязанностей. Роль претила ему самому: неприятно было схватывать преступника за ворот. Преступника, чья вина очевидна и доказана — остаётся уповать на милость судей в приведении приговора.

— Позвольте взглянуть на ваше удостоверение, — говорю, — откуда мне знать кто вы.

Он слегка запнулся, кто же осмелится заявить подобное в моем положении. Обычно человек ищет выход из этого абсурда, а суть в том, что выхода нет, это ведь искусственно созданная ситуация, вины ведь нет.Контролёр достал из внутреннего кармана корочку, раскрыл, и, сунув прямо мне в лицо, деловито убрал назад. Фамилия и имя, конечно, были не его, и само удостоверение, скорее всего, липовое, но теперь это не имело значения. Я сильно разозлил контролёра, судя по тому, что, решив играть дальше, я сунул ему десятку, и услышал в ответ:

— Вы что купить меня хотите? Вы знаете, какой вас штраф ждёт — четыреста рублей.

«Ничего себе, вымогатель крупных размеров! Это значит, если я сдамся, то заплачу не меньше сотни, а может быть и двух». Такой напор и наглость снова вывели меня из равновесия, и я, не в силах продолжать игру, выпалил ему в сердцах:

— Да ты хоть фамилию прочитай внимательно.

Что такое? Он опустил руку в карман, и профессионально, как милиционер, не выпуская меня из поля зрения, окинул беглым взглядом мое подлинное удостоверение. Затем удивлённо вскинул на меня глаза, отвёл их к окну, подыскивая нужные слова. По лицу его прокатилась едва заметная волна судороги. Углы рта слегка покривились, едва сдерживая лукавую усмешку. Как мне были знакомы эти признаки пробуждения мощной стихии в его недрах. Я уже предвкушал её извержение наружу. Сию секунду должно было произойти нечто сногсшибательное, ну, по крайней мере, интересное, важное, значительное. Но вдруг двери в соседний вагон распахнулись, впустив много шума и трёх человек, двое из которых тоже держали компостеры. Они обступили, было, нас, но, заметив в его руках документы, смутились. А он, глазом не моргнув, говорит им:

— Здесь всё в порядке! Начиная с 145 разъезда, первые два вагона я уже проверил. Проходите дальше — в вагоне остались лишь вновь вошедшие.

Он возвращает моё удостоверение, тем временем поезд сделал остановку, и людской водоворот, захватив меня, отпустил лишь в глубине вагона. Я уселся на своё место. Недалеко стояли настоящие контролеры:

— С какого это он разъезда проверял билеты? — спрашивала женщина-контролёр у мужчины.

Напарник в ответ пожал плечами. Они искали лжеконтролёра глазами в толпе, и я искал тоже, но тот как будто испарился.

Вот поезд тронулся, я глянул в окно, и среди густой толпы снующих по перрону пассажиров, увидел Юру. Он шёл не спеша, ничем не привлекая внимания, такой же, как и все вокруг, но это был мой друг, мой самый первый друг, душа моего детства, заводила и неугомонный фантазёр. Он шёл не оборачиваясь. Поравнялся с окном. И мне захотелось крикнуть ему: «Юр-ка-а! Господи! Я не обиделся, я прощаю тебя! Шут с ними с деньгами. Я готов их тебе и так отдать: только не уходи. Не скрывайся!» Мне стало вдруг невыносимо боязно: страх потерять его навсегда, сковал всего меня до кончиков пальцев.

Мне в голову пришло — ведь он не может меня найти, не знает, что я сижу здесь. Если бы знал, непременно посмотрел бы в мою сторону, произнес бы что-нибудь на прощание. У меня осталась пустота — он же хотел сказать что-то важное. Но самое страшное, что, несмотря на переполох, творящийся в душе, я сидел на месте, стараясь ничем себя не выдать, возраст и положение не позволили мне вскочить, и словно ветреному мальчишке крикнуть ему в открытое окно. За мной наблюдали мои жена и дети, поэтому я провожал его равнодушным, холодным поворотом головы.

В тот миг, когда поезд стал набирать ход, и я уже был в отчаянии, он повернул голову и его глаза смотрели прямо на меня. Это было как в фильмах, которые мы обыгрывали в детстве, когда, не целясь, револьверным выстрелом можно было угодить белке в глаз. Конечно, он знал, где я сижу, всё у него было точно рассчитано. Внезапно я увидел его глаза так близко, словно он сидел напротив. Он улыбался, и я сразу понял, за что так люблю его, это была его лучшая улыбка, он улыбался так, словно говорил: «Прости, дружок, конечно же, я разыграл тебя, ты же знаешь — не могу без подобных шалостей. Не беспокойся, я обязательно разыщу тебя. Всё чудесно устроится. Прощай!»

Серпнёвое

С утра моросит. Улица — сплошное болото. Теперь из дома ни ногой. Кто разрешит? Когда бы всё зависело от меня — я был бы уже во дворе. Как вчера. Но в четыре года разве поспоришь с взрослыми. Меня их доводы придавили к стене. Шкафом. Сегодня я сделался пленником.

Грусть и уныние загнали меня на подоконник, откуда я наблюдаю за дождливой улицей, поджав под себя ноги. За стеклом палисадник с сиренью и мокрые яблони. Крупные капли падают с ветвей раскидистого вяза. Тяжело оторвавшись, капля долго летит, целую вечность, и, угодив в большую лужу, разрывается тысячей брызг. Вода в луже взволнованно расходится кругами.

Вид палисадника так и манит выйти на волю. Воздух там чист и пахнет степным ветром, — не надышаться. Это запах свободы. За окном необозримый простор, и взгляд тянется вдаль до самого горизонта. Поиграть бы сейчас под старенькой туей в песке, привезённом летом дедушкой. Ещё вчера на песке я строил город.

На дороге взвились клубы чёрного дыма, поднялась какая-то суета. Грузовик, снующий целыми днями туда-сюда, сегодня застрял напротив нашего окна. Теперь он старается выбраться из огромной лужи. Если ребёнок томиться в доме, покоряясь чужой воле, то кому же покорны силач-грузовик и взрослый мужчина-шофер? Могучие титаны, так же как я, запросто могут угодить в ловушку, расставленную непогодой.

Рядом со мною на подоконнике кем-то забыт серый куль из грубой бумаги, свернутый некогда продавцом в магазине. Я тяну оттуда солёную баранку. Пока баранка тает во рту — мысли уплывают, ручьями сливаются в фантазии, рекой стремятся к океану мечты. Её неясные очертания маячат где-то на горизонте.

В доме тихо так, что слышно как на другом конце бабушка суетится на кухне. Комната, занятая мною, самая просторная и светлая. Её называют праздничной гостиной, иногда комнатой для торжеств. Два окна смотрят на улицу, из третьего обозревается двор.

Отвлечься от грустных дум и непогоды помогло бы стоящее дело. Взгляд мой в поиске подходящего занятия перебегает от одного предмета в комнате к другому. Здесь расставлена старинная деревянная мебель. Я присматриваюсь к рисунку искусной резьбы на изголовье кровати. Рядом с кроватью устроился элегантный гардероб ручной работы, за ним громоздкий секретарский стол. Их почтенный возраст и парадно-деловой вид внушают уважение, даже трепет. В углу примостился бабушкин дубовый сундук.

Наш дом полон тайн. Взять, к примеру, сундук. Бабушка редко его открывает. Он заперт на ключ. Витиеватый старинный ключ, каких давно не делают. Открытие сундука — это целая церемония, протекающая по строгим правилам. Правила совершенно нелепые, как и всё что придумано взрослыми, чтобы осложнить мою жизнь, но их соблюдение каждый раз вызывало во мне любопытство. Заглянув однажды внутрь, я убедился в том, что сундук доверху набит аккуратно сложенным бельём и одеждой. Скажите, кому это интересно? Обман, сплошное надувательство.

На самом деле, я полагаю, в нём прячут вовсе не то, что я видел. Как это возможно, спросите вы. Вот и я поначалу был в недоумении. Но торопиться мне некуда, впереди свободный день. Для выяснения истины я неспешно и обстоятельно исследовал и обдумал этот феномен. После некоторых опытов сделал вывод, что в сундуке спрятано то, что не полагалось видеть постороннему глазу, тем паче детям. Я понял это, наблюдая за картиной, что висит над сундуком. Я часто любуюсь этим пейзажем.

Картина изображает руины замка у пруда. Позади густой парк в полуденный зной. Пруд привлекателен, — он несколько освежает пейзаж, дышащий жаром. Возникает желание укрыться в тени вековых деревьев. Картина как будто живая и разговаривает со зрителем, заставляя замирать сердце подобно сказке. Полотно увлекает настолько, что, втягиваясь, невольно становишься не то его персонажем, не то одним из героев сказок Шарля Перро.

Хоть замок рушится, в нем теплится жизнь: из окна островерхой башни выглядывает лицо, женщина у пруда полощет бельё, собака стоит на камне в воде, цветёт шиповник и ползёт по облупленной стене вьюн.

Если вдумчиво, не торопясь рассматривать пейзаж — заметно напряжение, исходящее от персонажей. Все застыли, замерли на месте и чего-то ждут. Спрашивается — чего все ждут. Они ждут, когда вы отвернётесь. Стоит отвернуться, как внутри всё оживает: люди — крохотные лилипуты, в забавных старинных нарядах, — продолжают заниматься своими делами. Собака лает. Деревья качаются. Когда в доме совершенно тихо, можно услышать порывы ветра или далёкие раскаты грома. Ведь на горизонте близится гроза.

Нелегко поверить в это. И всё же, смею утверждать, всё сказанное — чистая правда. Не один раз я проверял, проводя испытания, и утвердился в своей правоте. Если внезапно обернуться или неожиданно зайти в комнату, тем самым застигнув хозяев врасплох, прямо на ваших глазах в картине бурно течёт жизнь и отчетливо заметно движение. Мгновение спустя всё замирает. Затем медленно и незаметно каждый смещается на свое место, туда, где и должен стоять.

Ну, каково! Не странно ли всё это? Очевидно, в картине скрыт иной ключ. Не зря её повесили над сундуком. Этот волшебный ключ способен расколдовать сундук. И тогда, отперев его, вы найдёте там не бельё и одежду, а совершенно иные вещи. Что лежит там — загадка, которую ещё предстоит разгадать.

У меня есть предположение, что там хранят предметы, которые я видел в цирке. Маг притащил свой сундук похожий на этот, достал волшебную палочку и давай удивлять зрителя: из сундука полезли девушка, тигр, акробат, слон. Расколдовав сундук, мы изменим реальность. Волшебство сопровождается исчезновением реального мира. Заглянув внутрь, шагнёшь за тот порог, где живёт сказка. Вполне вероятно, что на дне таится заклинание, которым можно приказать картине «отомри» — и тогда оживет и явится застывшая на полотне сказка.

Как же долго и мучительно я напрягал воображение, чтобы представить себе, что меня ожидает там дальше, за рамками картины. Там, в глубине дремучего парка, дальше за заброшенным замком, если свернуть направо, или влево, что будет, если идти далеко, как только можно, за самый горизонт. Отыщется ли дорога обратно, и вспомню ли, откуда я там появился, и захочется ли мне вернуться сюда, в эту комнату. Мне даже становилось грустно, — я жалел бабушку, маму и всех родных, — как туго им придется тут без меня. Подумают ещё, будто я удалился от всех, затаив обиду.

Как чиста и доверчива душа ребёнка. Обладая этим даром, лучше слышно людей, понятнее сказки, искренней дружба. Размеренно и неторопливо течёт своим ходом жизнь. А куда ей торопиться — вся она ещё только впереди. И выглядит мир в детстве естественнее. Ребёнок ближе к земле, потому что носится босиком по двору всё лето. Ближе к природе — легко и ловко лазит по деревьям. Знает все ямы в реке. И его все знают — ребенок окружен естественной дружелюбной средой. С годами это чувство пропадает — между взрослым человеком и миром появляется слой полиэтилена. Плёнка мешающая чувствовать мир. Прослойка, в которую он замотался, стремясь отделиться, изолироваться. Но в детстве всё ещё впереди и я решил набраться терпения и наблюдать. Я был уверен, что пробьёт час, тайна раскроется, и я окажусь в сказке.

Кто-то возразит, скажет, мол, такое невозможно. Что ж, это вполне объяснимо. Прежде чем судить так или иначе следует напомнить о важной детали, которую нельзя упускать из вида. Владелец сундука — бабушка. Именно бабушка центральная фигура мистерии.

Бабушка моя, как все бабушки в мире, самая обыкновенная: одевается как старушка, болтает часами с подругами. Как они похожи друг на дружку! Только, знайте — всё это для отвода глаз, умелая маскировка. Никто не подозревает, что за этими неприметными старушками кроется существование волшебного мира. Назовем его тайный Орден деревенских старушек.

Я никогда не спрашивал её об Ордене, сознавая наперед, каким будет ответ. Бабушка меня всерьёз не воспринимает, ведет со мной скучные повседневные разговоры. Взять, к примеру, день, когда мы собрались в гости к её подруге Рае.

Окрыленный надеждой хоть как-то развлечься, я с радостью оставил дом, сделавший меня узником. Мы пробирались тропинкой сквозь густую мокрую зелень огородов. Навстречу, с севера, наплывали мрачные чёрные тучи, от вида которых внутри все обрывалось. Прощай солнечный плёс на речке, море, загорелые друзья, пионерский лагерь, малинник у подружки в огороде, великаны-сосны во ржи. Где вы теперь кузнечики и бабочки с цветочной поляны? Всё, лето кончилось!

В гостях мы изрядно задержались. И поскольку развлечения для меня не нашлось, я получил очередной урок: одно дело изнывать от скуки дома, другое — в гостях, где все чужое, — ни шелохнуться, ни тронуть ничего нельзя, — непозволительно.

Тикали часы, старушки никак не могли наговориться, и мной овладела такая скука — хоть плачь. А послушать их беседу, сразу ясно, что тебя водят за нос. Мыслимо ли несколько дней подряд провести за обсуждением покроя очередного сарафана. Они ещё показательно жадно смакуют детали. Зачем много раз повторять одни и те же слова, лишенные всякого смысла.

Портниха-Рая, как её все называли, работала в ателье. Это кирпичный домик, стоящий отчего-то прямо в луже Школьного переулка. В ателье всегда царил беспорядок: великанские ножницы, рулоны ткани, мел, катушки ниток — валялись повсюду. В центре громоздился чёрный женский бюст, утыканный булавками и цыганскими иглами.

Под стать интерьеру, здесь протекали беседы — затяжные и нудные, они изматывали окончательно, случись мне оказаться в их эпицентре. Уже через несколько минут в обществе старушек внимание притупляется, и я совершенно не воспринимал смысл их болтовни. Умелый фокусник знает когда, улучив момент, достать белого кролика из рукава так, чтоб удивить зрителя. Нечто подобное совершалось и здесь. Усыпив меня отвлеченными разговорами, старушки приступали к главному делу. Уже не стесняясь, они всласть делились секретами магии и чародейства, считая, что я ничего не слышу, и даже услышав, всё равно ничего не пойму.

Но порой удивительные штуки выкидывает с нами память и сознание.

Пролетели годы, я окончил школу, и подал документы в военную академию. В семнадцать лет жажда вырваться из объятий родительской опеки становится нетерпимой. Она была утолена с лихвой, теперь обернувшись обратной стороной. Вчера ещё я во дворе гонял мяч, сегодня с меня спрос, как с взрослого. Какой-то стремительный круговорот подхватил и увлёк меня с невероятной силой. Перед глазами мелькали вокзалы и поезда, давила гравитация толпы и суета большого города, вытягивали в струнку строгие военные коридоры, где тысяча абитуриентов держит экзамены. На смену однообразной, монотонной жизни в школе грянули перемены. Вот только жизнь завертела мною слишком резво, и сознание невольно отпрянуло вспять, на поиск тверди, опоры. Захотелось вцепиться в какой-нибудь якорь.

Тут и вспомнилось Серпнёвое. Вспомнилось, как летними вечерами, когда отступала жара, и мужчины возвращались с работы, женщины завершали хлопоты и собирались на лавочке перед домом. О чем говорили? Полагаю — обсуждали соседей, родственников и знакомых, делились секретами кухни, спорили о воспитании детей. Лица, морщинки, выражение глаз, детали одежды — так живо встают перед глазами, словно я их видел вчера. Но вот пытаюсь вспомнить хоть один конкретный разговор и ничего. Ничегошеньки не могу вспомнить, словно мне стерли память. Странно, ведь я столько раз сидел допоздна прямо в самой гуще этих разговоров — и ничего не помню.

В жаркий полдень идут строевые занятия на раскалённом плацу. В ста метрах плещется море. Волна на солнце искрится, дразня, и зовёт окунуться в прохладную пучину. Купаться запрещено, — угловатые желваки на суровом лице офицера отгоняют лишние мысли. Нога тысячный раз чеканит шаг, но вот кто-то в заднем ряду сбился и приходится всё начинать заново. От муштры к вечеру перед глазами мелькают кружочки конфетти. Звучит отбой, и рой будущих курсантов стихает. Нас в казарме восемьдесят человек. Стоят кровати в два яруса. Со второго яруса на четвёртом этаже нашего корпуса открывается изумительный вид на севастопольскую бухту. Весь город светится на противоположном берегу. Огни переливаются, качаясь в тихих водах, дразнят, влекут куда-то в недосягаемую глубину тихого деревенского вечера, чарующего мелодией заката. Огни порта множатся, отражаясь в воде. Сквозь прищуренный глаз огоньки вытянутся в лучистую звездочку, лучи которой вращаются, вослед повороту головы.

Этот фокус я открыл в Серпнёвом, когда от скуки разглядывал единственный фонарь на улице. Как мило листать страницы детства. Солнце, багровея, плавно клонится к земле. Вечернее село торжественно замирает. Повеяло долгожданной прохладой и запахом полыни. На улице появились бабушки в платочках и нарядных передниках, с горячими семечками в кармане. Погружаешь руку в горку горячих семечек, а от наслаждения хочется захрюкать. Я будто бы ощущаю их приятное тепло на ладони.

— Что с тобой, — рот растянут до ушей? Отчего улыбаешься? — спрашивает меня сосед по спаренной кровати.

Их двое: Толик и Рома — двоюродные братья, из Сумской области. Чистые и доверчивые ребята, обращаются ко мне, когда не понимают, что от них требуют, — они говорят по-украински, и ещё не привыкли к строгости в казарме, — каждое обращение офицера вызывает у них затруднение.

— Толик, ты не помнишь, — спрашиваю, — о чём женщины разговаривают в деревне, когда вечерком соберутся у кого-нибудь на лавочке?

— Та, хиба, всэ запамьятаишь, — отвечает он, немного поразмыслив, — воны ж молотять языком ниба жерновы на млыни. Им тильки дай волю. Спивают гарно!

Вот именно! Я помню, как красиво звучал их хор на вечерней зорьке. Какие волшебные голоса!

И я извлекаю каким-то чудом историю, выплывшую неожиданно из памяти.

Как обычно, мы сидели с бабушкой на лавочке у Раиных ворот. Вечер катился согласно установленной традиции, но в какой-то момент разговор отклонило в сторону. По непонятным причинам в потоке обыденных повседневных фраз вдруг замелькали яркие цвета, что привлекло внимание. Я насторожился.

— Иван с выгона вернулся поздно. Темно уже на дворе было. Во дворе горит лампа, которую он повесил ещё прошлым летом, — рассказывала Рая про мужа, выпасавшего овец.

— Лошадей распряг, полез в телегу за торбой, куда я ему завтрак собираю. Он аккуратный у меня, дно телеги всегда устлано соломой. Вдруг в соломе что-то зашубуршало. Ну, думаю, мышка, наверное, забралась полакомиться зерном. Но из соломы высунулась чёрная голова. Затем показалось туловище — воттакущая змея!! Выскользнула из телеги и скрылась в темноте, где-то в бурьяне, только её и видели!

— Тьфу, какая гадость! Откуда же она там взялась? — в сердцах расходилась баба Маня, сплюнув налипшую шелуху в передник.

— А кто знает! Расплодились в этом году. Он говорит, на выгоне их полно, и такие жирные, что моему деду и то не по себе. А уж он-то на своем веку их видал немало.

— Создал Бог гадину! А возьми, как кинется, — не унималась баба Маня. — Сваха рассказывала. Мальчика послала на речку за скотом, где бурьян высокий. Он только слышит, зашипело где-то. Глянул вниз, а ногу гадюка обвила. Хорошо, что он в дедовых высоких сапогах. До штанов не достать, а сапог оказался не по зубам. Прокусить не смогла.

— Да ну! — вскипела Мельничиха, — Гадюка!!

— Весной, люди видели, там она гнездо имела, — сердечно как-то вставила баба Маня.

После этих слов я чувствую плоть, медленно ползущую и извивающуюся по моей спине. Ледяной ужас овладевает мною, сковывая ноги и руки. Какое-то время я находился в оцепенении, близком к обмороку. И тут в тишине мирного деревенского вечера раздался душераздирающий женский крик. Сей же миг, словно по команде, вся компания резво вскочила с лавочки, и бросились наутек. Я был подхвачен и увлечён бегущей толпой.

Мой испуг сменился неподдельным изумлением. Кто бы подумал, что наши бабушки способны на столь впечатляющую резвость. Сейчас они больше походили на стаю задорной ребятни, чем на степенных матрон. Самая проворная оказалась в пятидесяти шагах на дороге.

— По моей спине что-то проползло, — взволнованно взывала из темноты Мельничиха.

Все взоры обратились к скамейке. Там было пусто.

— Шо тоби могло ковзать, там ничого нэма, — сбивчиво, от волнения переходя на родной украинский, отозвалась Рая. — Це у мэне затекли руки, и я хотила их вытягнуты за вашимы спынами, — призналась она.

— А чего же ты тогда вскочила, если это были твои руки? — Мельничиха, не доверяя, вела строгий допрос.

— Вы же так заверещалы, що я з переляку не зрозумила що трапылось. Ось и скочила разом з усима.

Весь вечер жарко обсуждалось происшествие. И накатившая было, волна страха переросла в возбуждение и неудержимое веселье. Мало-помалу всё улеглось, и беседа наладилась. Но видно уготована была судьба у этого вечера сыграть с нами непонятный фарс. Разговор снова накренило в сторону. Обнажив какой-то мистический, даже зловещий уклон.

В четырех километрах от Серпневого кипит жизнью железнодорожная станция. Многие мужчины работали на станции в депо. Смена рабочего зачастую заканчивалась глухой ночью. Отработав смену, Чуйко Петр, который живет за магазином, подъехал оказией к окраине села и направился к дому. Дорога шла через кладбище. Само собой, он был наслышан, какими баснями потчуют друг друга односельчане, едва только заходит речь об этом сакральном месте. Как любой житель деревни, отчасти верил им, в то же время, как полный сил взрослый мужчина, считал, что нечего ему опасаться на кладбище. Весьма благоразумно было бы обойти его десятой дорогой. Петр, напротив, — буквально ринулся напролом.

Пройдя сквозь перелаз кладбищенской ограды, он оказался на тропинке, петляющей между могил. Ночь выдалась теплая, располагающая к прогулкам. Вот только луна не вышла. Яркие огни от станции едва достигали сюда, всё же позволяя различить очертания местности. Тропинка петляла в густой траве, так что он несколько раз терял её, то и дело, спотыкаясь о холмики могил, при этом здорово чертыхался, не отдавая себе отчет в том, что делает. Воздух за день сильно напитался травой. Стойкий запах дурманил полынным настоем.

Наконец, когда насилу отыскался плетень на противоположной стороне кладбища, надумалось ему раскурить сигарету. Позже он рассказывал: пока блуждал по кладбищу, в душу стал просачиваться суеверный страх, забытый с детства. И подумалось ему, что закурив, он успокоит нервы и, тогда безмятежно продолжит путь восвояси.

Пошарив в карманах, он достал спички, сунул сигарету в рот, занес руку со спичкой. Но так и не закурил. Кто-то окликнул его по имени. Он едва не обернулся, как сделал бы каждый человек, движимый инерцией, если бы только не глухая ночь, да кладбище. Хорошо, что когда-то его просветили на этот счёт: услышав, что тебя кличут на кладбище ночью, ни в коем случае нельзя оборачиваться и отзываться на зов. Ясное дело, что всё это суеверные страхи, предрассудки! Да вот только, надо же, чтобы именно с ним кто-то теперь сыграл такую шутку.

Зов повторился, несколько ближе, как будто догонял, и голос вкрадчивый, вроде знакомый. Внезапно вспомнилось, рассказывали, будто нельзя оборачиваться только в пределах кладбища. Так и не обернувшись и не запалив сигареты, он преодолел последние два-три шага, отделявшие его от ограды. Ага, вот и знакомая дыра в заборе! Он наклонился и, переступив низкую жердь, оказался по ту сторону кладбищенской ограды. И снова, слышит, как кто-то зовёт его, уже прямо за спиной.

«Нет, будет с меня, — подумал Петр. — Взрослый, полон сил мужик извелся от страха. Нервы никуда не годятся! Срамота!» — и так потянуло обернуться на настойчивый зов, что не удержался.

Вера Самойленко — доярка. Первая дойка в пять утра, а коровник на другом краю села. Чтобы поспеть, ей приходилось подыматься около четырех. Дом её, — все его знают, — третий от кладбища. В то утро, выйдя на работу, она нашла тело, распростертое у кладбищенской ограды. Хорошо, светать стало, так она разглядела в утренних сумерках мужчину. Подошла ближе, — да это же Петр Чуйко! Сказать что пьяный, так нет! Мужик никогда этим не баловался. Работяга и семьянин, такого рода грешков за ним не водилось, как за теми, кто напивался до чёртиков, чтобы валяться по улице.

Она стала трясти его за плечи, и вдруг из его груди вырвался воздух , будто в паровом котле спустили клапан. Веки дрогнули, он шевельнулся и ожил.

Потом уже, когда вспоминал это происшествие, рассказывал будто, третий раз, когда его позвали со стороны кладбища, обернулся, решив, что за оградой он в безопасности. Обернувшись, никого не увидел, вот только куст сирени дрогнул, шевельнувшись, как будто, и неожиданно на плечи навалилась тяжесть, и на веки, словно свинца кто-то положил, и на грудь тяжелую плиту взгромоздили — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Тогда он стал терять силы, волю, и сознание.

Когда эта история широко распространилась, в селе по-всякому толковали. Кто-то объяснил случившееся сердечным приступом, кто-то назвал хитроумной уловкой, только чтоб прикрыть похождения к бабе, но нашлись и те, кто готов подписаться кровью под каждым словом.

Закончив изложение внезапно нахлынувших воспоминаний, я обнаружил вокруг себя два десятка будущих подводников. В темноте их глаза горели. Ни то огни ночного города причудливо отражались в глазах, ни то рассказ воспламенил души и воображение моих друзей. Сон как рукой сняло. Мои слова здорово взбудоражили ребят, и в казарме долго не смолкал возбуждённый шёпот.

На следующее утро мне выпал наряд по кухне. Начистить картофель для всех курсантов училища — самая неприятная работа. Машинка для чистки, как водится, сломалась. Работали вручную до пяти утра. Иногда бегали к морскому обрыву на перекур. Со мною в наряд попросились и вчерашние слушатели, предвкушая нескучную ночь. Что-то мне подсказывает — их ожидания оправдаются!

Город, где играют мальчики

Наступила ночь, и месяц разлился по округе мягким серебром. Молочные блики, перемежаясь с тенью, породили неземной пейзаж. В лабиринтах таинственного ландшафта роем кишат фантастические существа. С первыми лучами утренней зари странные тени растают, и обернутся деревом, или валуном, увенчанным кустами, или кочкой, принятой ночью за чудище.

Летняя ночь в степи пронизана мерцающим темно-синим сиянием. Мерцающий свет простирается вдаль, насколько хватает глаз. На горизонте чернеют, будто стражники, горные пики. Но даже такая суровая стража не в силах сдержать этот свет на Земле. Прочь, синева устремилась к звёздам.

По уснувшей степи грохочет поезд. Буравит ночь жёлтый луч прожектора. Поезд несётся за ветром. Никто больше не осмелится нарушить покой долины, зачарованной ночной идиллией. Свежие струи прохлады врываются в вагон сквозь опущенные окна. Перестуку колёс вторят удары сердца, и оно бешено колотится, будто учуяв долетевшую издали степную песню.

Сидя в поезде, летящем сквозь ночь, не верится, что недавно мы томились в зале ожидания. Обычно бессарабский вокзал полон народу. Там день-деньской царят гомон и толчея. Но к вечеру вокзал опустел. Кочующая орда разъехалась, и казалось, будто весь мир забыл о нас, горстке оставшихся пассажиров. Вокзал настороженно стих. Всего минуту назад залитый солнцем зал был полон золотистого воздуха и жизни. Как только солнце зашло, огромное пространство сжалось, словно кто-то выкачал весь воздух. Внутрь крадучись вползали сумерки. Высоко под сводом огромного помещения зажглась лампочка. Против могущественной тьмы восстал один-единственный тусклый источник света. Эта неравная борьба была обречена.

Неотвратимое наступление тьмы тогда вызвало у меня приступ отчаяния. Мне казалось, что нечем дышать. Вокруг люди дремали на лавочках, скорчившись между подлокотниками. Я вовсе приуныл, глядя на их покорность. Человек должен спать в постели! Деловой, шумный, гудящий вокзал на глазах чах и умирал.

Впрочем, кое-где служба трудилась исправно — уборщица елозила грязной тряпкой у нас под ногами. Чтобы не мешать, я решил прогуляться боковым коридором, и к удивлению обнаружил работающую почту. Ярко освещённая витрина пестрела разноцветными открытками. Внутри, несмотря на поздний час, перекладывала бандероли женщина-почтальон. Из отворённого окошка пахло сургучом. После открыток я развлёкся у автомата, перелистывающего странички расписания поездов. Помечтав немного, можно вообразить, будто сам из Бессарабской путешествуешь по огромной стране, выбрав по желанию любой город и маршрут. Монументальная железнодорожная схема висит тут же на стене.

Весь этот день мы катаемся в дорогах. Бессарабская — промежуточная станция. Дом рядом, но нам нужно дождаться последнего поезда. Ожидание превратилось в непосильную муку безнадёжной обречённости.

Но вот закончились и эти последние испытания. Подошёл наш поезд, и мы опять в дороге. Всё позади — и на свое место стали ночь и день, сон и явь. Глоток пряного аромата разнотравья, и я чувствую прилив сил, бодрость, ясность, — словно с глаз спадает пелена дурмана.

Вдали показалось рассыпанное по холму созвездие огней. Я узнал в нем соседнее село — Кульм. Нахлынувший кураж полностью овладел мною, заставив вскочить с места и залихватски выставить голову в окно. В лицо ударила плотная струя воздуха. Я глотнул изрядную порцию ветру. Сию секунду раздался предупредительный окрик. Бабушкин надзор вездесущ и неусыпен. Я, будто прикованный цепью, покорно возвращаюсь на место.

Мы ездили в город, навещали маму. Вот где устроено всё по-другому, совсем не так как у нас. В зелёных парках кружат карусели. У фонтанов продают мороженое. Витрины «Детского мира» натирают до блеска, чтобы притянуть взоры детворы изобилием игрушек. Но какая-то невидимая сила удерживала меня в стороне от чудесной страны детства. Мне был отведён удел на обочине жизни, в стороне от праздника, от разноцветных шатров ярмарки и цирка. Кто-то решил отдать меня на попечение бабушки.

Всё началось как безобидная игра. Однажды в доме разгорелось веселье, — его заполонили гости-студенты. В наш привычный размеренный уклад жизни ворвался шумный молодёжный фестиваль. Разноцветные платья, яркие наряды мелькают тут и там. В доме, во дворе, на улице, даже в огороде встречаются странные мужские туфли на каблуках и брюки-клёш. Дрожат от хохота и пылких речей стёкла в серванте.

Во дворе парень залихватски взялся нарубить дрова. Дедушкин топор не выдержал и сломался, — рукоятка за свой век не видала подобной прыти. Незадачливый дровосек, — тётин жених, — сконфуженно стоит под накрапывающей сентябрьской изморосью. Белая рубашка с засученными рукавами и большой клоунский воротник делают картину и смешной и жалкой. А после застольного пира в гостиной стройотрядовцы нагромоздили пирамиду из стульев. Под одобрительные возгласы меня усадили на её вершину. Слышится бой барабанной дроби и команда:

— Прыгай!

Я медлил.

— Не бойся! Мы поймаем, — кричат мне внизу.

Но сломанная рукоятка маячит перед глазами. Мне страшно довериться чужим людям.

Наши гости прибыли из другого мира. Когда всё закончилось, они исчезли так же внезапно, как и явились на пороге дома. Я жадно провожал глазами уплывающие в ночь огни последнего вагона, уносящего их в далёкие края. Туда, где бурлила жизнь, где люди ходили в гости, наряжались, баловали детей сладостями, одаривали яркими игрушками, нежились под сенью кафе, вечерами веселились в ресторане.

С ними исчезла мама. Полагая, что веселье продолжается, и мы играем в прятки, я обыскал все потаённые уголки, где можно спрятаться. Мамы не было нигде. Со мной остались только бабушка и дедушка. Уложив меня спать, они подобно страже заняли места по обе стороны. И в доме воцарилась оглушительная тишина. После отшумевшего веселья, она давила на уши. За окном стелился синий мрак. Я мерил его глазами, силясь что-либо разглядеть: где-то там, в чернеющей бездне он поглотил маму.

Я долго не засыпал. Как тут уснуть, когда в голову лезет столько мыслей. И всё — вопросы без ответов. Я не мог понять, почему нам нужно жить врозь? Почему они разлучились с папой. Кто решил за меня, что я буду жить с бабушкой. Ведь здесь стоял запах старости. Кому такое понравиться — разве тут мне место?

Я слышал от взрослых часто: «Не мешай! Я сейчас занята. Я спешу, не путайся под ногами!» И меня тревожило то, что из-за пресловутой занятости и спешки случится промах в деле более важном, чем пустая суета. И не зря меня одолевала тревога. Кто-то из взрослых в стремительном беге упустил важную деталь, а расплачиваться приходится мне. Отныне я вынужден прозябать на задворках жизни. И эта мысль мучила меня, не давая покоя. Я не намерен сдаваться. Просто, мне нужно найти маму.

Мне до боли хотелось её вернуть, — разлука порою становилась несносной. Я это остро чувствовал, когда она приезжала. Как будто я был жив и до того, но только с её появлением на пороге, понимал, каким затхлым воздухом дышал раньше. Я ждал этого приезда невыносимо долго. И когда она появилась, мир снова обрёл краски, а на Землю сошла весна. Отворив двери, она впустила стихию, крушащую стены моего дремотного плена. В доме запахло морозом. От мамы веяло свежестью, она источала энергию, мощь. Глаза сияли, и озорная улыбка играла на губах, когда она смотрела на меня. Она любит меня! Но почему оставила здесь? Хотелось верить, что в этот раз она останется со мною навсегда.

Вспомнилось, как мы встретили с бабушкой такси у клуба. Меня озарило: отчего бы не воспользоваться такси. Подъехать к бессарабскому вокзалу, а дальше — поездом прямо к маме. Обернувшись, я обнаружил стражу спящей. Вот и отлично! Всё что нужно — это тихо встать, одеться, и только меня и видели! Постой! А если ночью такси не окажется на месте?

Так прошло лето. Бабушка привела меня в первый класс. Цветы, белые банты и фартуки, взволнованные речи перед школьниками, выстроенными в каре. Среди школьных зданий выделялось неказистое двухэтажное строение кирпичного цвета. Каждый ребенок знает, что это интернат.

— Что такое интернат? — спрашиваю бабушку.

Мы как раз подошли к нему.

— Это дом для детей из окрестных сел, — говорит она.

— А почему дети не живут в своем доме?

— Видишь ли, — объясняет она, — там, где они живут школа маленькая. В ней всего восемь классов. А в нашей школе есть и девятый, и десятый класс. Старшеклассники едут учиться к нам, а живут в интернате. Ясно?

— Значит, они тоже живут без родителей?

От этой мысли у меня даже холодок пробежал меж лопаток.

— Почему тоже? — рассердилась она.

Вообще-то мы отлично ладили, но иногда на неё находило что-то, и она сердилась по пустякам.

— Ты разве один? А я! А дедушка? И потом, мы живем в собственном доме. В интернате всё не так, там живут дети, у которых вовсе нет никого. И так бывает! Когда ребёнок остается без родителей, его отправляют далеко от дома, в незнакомый город. Никого из близких людей под боком.

Слушая бабушку, я будто увидел замёрзший город, весь занесённый снегом. Мне чудилось, как воет метель, а дети строем тянуться по тропе, протоптанной между сугробами в рост человека. Тропа ведёт к столовой за кочегаркой. Из чёрной трубы валит дым. Стены с обсыпавшейся штукатуркой, обнажённый кирпич пропитан запахом кислых щей.

— Тогда, что же там делает Булгеница? — я совершенно сбит с толку, бабушка сообщила, будто мы идем в интернат к её подруге.

— Работает она там. Вахтером.

— Кем, шахтёром? — не понял я снова.

— Вот у неё и спросишь — кем. А я уеду ненадолго. Посидишь с Булгеницей, пока тебя не заберут.

Вот тебе раз! Мама меня оставила бабушке. Бабушка передает дальше чужому человеку. Как будто я забытый кем-то зонтик.

На дворе поздняя осень. На фоне седого неба чернеют силуэты голых ветвей. Темнеет рано. Смена дежурного вахтёра тянется бесконечно долго. Мне до чёртиков надоело дежурить. Я стараюсь не отходить от Булгеницы, не проказничать — не подводить же бабушку. И так как развлечения для меня не нашлось — душа моя мечется в тесном вахтенном застенке, рвётся вон. Я сейчас был бы рад оказаться даже на улице. Хочется глоток свежего воздуха, и хоть один взгляд бросить на звёздное небо. Мне стало казаться, будто время медленно останавливается и застывает, будто желе. Ещё немного и смогу его пощупать.

Наконец, наша смена кончилась, но не мои муки. Бабушки не было видно, и мы отправились к Булгенице.

Прежде мне доводилось гостить в этом доме. Он так велик, что кажется сказочным замком. Вот мы подымаемся к высокому крыльцу по каменным ступеням, проходим в просторный холл. Тяжёлая дверь едва поддаётся натиску Булгеницы. Дубовые доски потемнели от времени. Я вижу в углу замшелые ступени, спускающиеся в глубокий погреб. Загадки мне чудятся за каждым углом. Страх пронзает насквозь, стоит только подумать о подземелье. Рядом приставлена деревянная лестница. Взобравшись однажды под самый свод, я обнаружил там люк чердака с позеленевшим медным кольцом вместо ручки. Внутри хранилась какая-то тайна, иначе к чему запирать дверь.

Комнаты тянутся бесконечной вереницей, соединяясь лестничным маршем с галереей. Дом напоминает музей — повсюду старинные вещи. Плотные вишнёвые шторы вызывают во мне трепет, как и длинный стол, крытый тяжёлой скатертью. Кто знает, что прячется под ним. Тут не обошлось без магии! Взять хоть старое трюмо, в котором отражение утраивалось: наверняка у него был свой секрет, зная который можно оказаться в Зазеркалье. Я остановился перед зеркалом, как заворожённый. Внезапно пустой дом оглашается кряхтеньем и боем напольных часов. Душа уходит в пятки.

Давным-давно здесь жил пастор. Известно, что пастор служил в лютеранском соборе, по соседству с которым был построен дом. Собор развалили. Камень пригодился на постройку клуба и школы. Дом же уцелел. Под высокими сводами проносились детские голоса, шумно проходили праздники. Но дети выросли и разъехались. Сейчас единственные обитатели, — Булгеница и её дед, — жили скромно в маленькой кухоньке, в нижней части дома. Помещение жарко протапливалось, и освещалось вечером неоновой лампой. Свет лампы придавал всему фиолетово-синий тон, и лица живых людей напоминали мертвецов. Неоновые лампы зажигают в больницах в надежде сэкономить на оплате электричества, хотя, возможно из чувства сострадания к страждущим людям. Если вдуматься, — к чему умирающему яркий, теплый свет, ему следует привыкать к холоду и вечному мраку.

Наблюдая за неуклюжими движениями стариков, я подумал, что свалился как снег им на голову. Как я здесь оказался? Если исходить в рассуждениях из того, что я не лишен чувств, сил и желаний, — значит я живой! Естественно — мне, как совершенно живому мальчику, не сиделось на месте. Я предпочёл бы побродить по дому-музею. Но угнетать стариков просьбами у меня не хватило духу.

Итак, вечер мы провели в тесной кухоньке, молча взирая на старое запущенное растение в уродливой кадке. В полной тишине и тягостном молчании был разогрет и съеден ужин. Бабушка где-то запропастилась, и последние силы я истратил на ожидание. Время остановилось. Тут-то я и познакомился с двумя приятелями — тоской и отчаянием. Это была дурная компания — мне сделалось дурно. Подступивший к горлу ком рвался наружу. Меня стошнило. Поднялся переполох. Булгеница носилась с ведром и тряпкой от коридора ко мне и обратно. А бег ей давался нелегко из-за полноты. Кислый запах сразу пропитал маленькую, жаркую кухоньку, от чего меня рвало без передышки. А Булгеницу я впервые видел такой взбудораженной и растерянной. Отравился ребенок, оставленный на неё! Однако — то было не отравление. Стоило мне оказаться на свободе, тот же час всё прошло.

Перед Новым годом завертелась предпраздничная шумиха и непонятная чехарда. В нашем классе всё чаще появлялись новые люди. Особенно подолгу задерживались две девушки из старших классов. Они учили нас танцевать. Одна держала себя весьма строго, так, будто ей уже позволили быть нашим учителем. Другую девушку мы, кажется, не слишком интересовали, равно как и наши занятия. Наставницы тогда казались нам совершенно взрослыми. Поначалу мы поглядывали на них с опаской. Вскоре стало понятно, что бояться их не стоит. Обеим девушкам далеко до нашей Марии Сидоровны. В присутствии Марии Сидоровны никто даже не помышлял пикнуть на уроке! Напряжение и страх, пережитые на уроке, мы восполняли репетицией. Стремясь наверстать упущенное, мы там дурачились и вовсю обезьянничали.

Девушки жили в интернате, и вскоре репетиции были перенесены в его фойе. Наши наставницы усердно старались, но, ни дисциплины, ни четкого рисунка танца у нас не складывалось. И вот когда остались считанные дни, и всем было ясно, что к празднику мы не готовы — случилось нечто непредвиденное. Хореограф, — та, что была строже, — оказалась весьма щепетильной и ответственной особой. Она уговаривала нас, сердилась, в который раз разъясняла, что от нас требовалось. Результат был один и тот же: ничего путного не выходило и всё тут. Откровенно говоря, нам это занятие казалось несерьёзным. Нас даже забавляла вся эта история — мы наблюдали, будто со стороны, гадая, чем всё закончится.

И тут силы ей отказали. Она замерла посреди фойе, в глазах заблестело что-то, что стало душить её, не давая сделать вдох. В конце концов, она разрыдалась и бросилась в свою комнату.

Обескураженные, мы замерли на месте, и долго не решались шевельнуться. Все так и стояли в танцевальных позах. Нелепо съёжившись, мы прислушивались к сдавленным рыданиям за дверью.

Порой нам доводилось огорчать людей, тогда обрушивался ураган на наши непослушные головы. Но чтоб довести взрослого человека до слёз. И какого человека — доброго, покладистого, вывернувшего перед нами душу. Неожиданно открылось, что мы успели к ней привязаться, что она дорога нам и, конечно же, не заслужила слез.

И тот час вспомнились морозные дни, когда стояла ясная погода, и наша наставница вместо репетиции, вела нас кататься по замерзшей речке за село. Кругом заснеженная степь, бурьяном поросшие курганы. За время, отпущенное на репетиции, мы сдружились. Она была настоящей, искренней, окружила нас вниманием, проявила в отношениях чуткость, отзывчивость. А у детей это ценится выше всего. Мы замерили широту её доверия. Ощущение полной дикой свободы охватило нас, когда оказались одни в степи, — никого из взрослых на тысячу километров! Щеки пунцовые, шарфы в сосульках, рукавицы задубели от мороза, но никто даже не вздумал ослушаться, или заболеть, или провалиться под лёд — все ладили как единый целехонький организм. Вот где явился триумф педагогики. Ура! Да здравствует Свобода!

Уж не знаю, кем стала после школы эта девушка, — жаль, мне не вспомнить её имени, — но, по правде, она была прирождённым учителем. Талант! Этот первый её опыт можно было бы назвать и неудачным, не случись с нами такого конфуза. Ибо потрясенные её искренними слезами, мы, не сговариваясь, стали вдруг выполнять всё правильно. Нас словно подменили: откуда-то появилось удивительное усердие, сосредоточенность, механическая точность выполнения команд. И куда-то делись ребячливость, рассеянность, вялость. За считанные часы мы отчеканили такой чёткий танцевальный номер, что его не стыдно было показать на утреннике. Какой же радостью окатило родителей, учителей и нашу наставницу в день представления, когда мы, сгорая в творческом вдохновении, изобразили танцевальные фигуры без единой помарки, живо выписывая кренделя и задорно повизгивая.

Настало, наконец, время покаяния! Должен признаться – это я стал виновником слез наставницы.

Случилось так, что незадолго до того мама забрала меня в город. Четырнадцатого апреля выдался прекрасный день. Весна разорвалась буйной зеленью. Утренний дождик освежил воздух, а асфальт засиял, как новенький. Это было радостно и удивительно, — в деревне после дождя мы привыкли наблюдать такое бездорожье, что день-другой на улицу даже не суйся.

Дом наш на шестнадцать квартир нежится в тени исполинских тополей. В палисаднике, разбитом чьей-то заботливой рукой, цветут деревья, зеленеет сочная трава. Взрослые играют в домино в своей беседке. А у детей есть своя беседка.

В ней-то и собрались соседские ребята, приглашенные на День рождения. Не вериться, что всё устроено ради меня. Мы никогда раньше с таким размахом не праздновали. Дети возбужденно галдят. Атмосфера праздника, пропитана ароматом весны. Окрыленный, я парил в облаках.

Мы с мамой, нарядные, спускаемся к ребятне. В руках несём огромный торт. В беседке дети разом умолкают. Мама распаковывает торт и изящными движениями фокусника раскладывает кусочки по блюдцам. Я от счастья замираю рядом. Тут мама говорит:

— Сейчас именинник споет песенку про День рождения!

Но прозвучало это как гром над головой. Как же так? В разгар веселья мне нужно петь! В беседке, набитой детьми, уплетающими торт.

Какой подвох! И от кого! Это ведь мой День рождения! В мою честь принесен торт, мне обещан праздник. Разве мы договаривались о песне? Я не готов! Мне не хочется развлекать гостей!

Но деваться некуда! Слова едва вспоминаются и вылетают из горла пушечными ядрами, разя невидимого врага. На глаза наворачиваются слёзы не то от обиды, не то от усердий. За всем этим внимательно следят два десятка любопытных глаз.

Вечером в беседке снова собрались дети. Друзья непривычно учтивы. Искренне сочувствуют и переживают со мною вместе утреннюю неприятность. Дети лучше понимают друг друга. Мне уделяют особое внимание, рассказывают небылицы, пользующиеся спросом у детворы.

Девятилетний дворовой задира Костя Остряков по обыкновению хвастливо заявляет:

— Мало кто знает, да только в нашем дворе растёт волшебное дерево. Оно здесь самое старое. В нём кроется тайна.

— Какая ещё тайна? — удивляюсь я.

— В нём спрятан лифт, — встревает в разговор Лёня-сосед.

Лёне восемь лет. Он деловито сплёвывает прямо на пол и поправляет выцветшую кепку «турист». Сестра привезла кепи давным-давно из пионерского лагеря.

— Ага! Правда! В самом деле, — продолжает Костя. — Ровно в полночь лифт поднимается, и распахиваются дверцы.

Он живописно разводит руки в стороны, изображая створки лифта.

— Днём их и не видно,— предупреждает Лёня вопрос, прочитав удивление на моем лице. — Они замаскированы под корой.

— Откуда поднимается? — не понял я.

— Как откуда, из-под земли, — был дан ответ.

— Врёте! В дереве лифту не поместиться, — отрезал я уверенно.

Откуда им было знать, что я видел лифты прежде.

— Не веришь, не надо! — обиделся Лёня. — Это такой маленький лифт, детский, соображаешь?

— Если сесть в лифт, он опустит тебя в подземелье. Правильнее это даже назвать пещерой. В той пещере полным-полно сокровищ.

— Каких сокровищ? — это уже стало интересно.

— Ну, всяких там, — каких только пожелаешь, — туманно виляет Лёнька.

Но Костя, понимая, что мне можно доверять, разоткровенничался. Его голос звучал в ночи тихо и проникновенно:

— Там полно игрушек: машинки, пистолеты, сабли игрушечные и солдатики.

— И всё золотое! — добавил Лёня.

— Ну да! Потому и зовётся сокровищем, что сделано из золота.

— Не может этого быть! — ошеломлён я столь бурной фантазией. — Понятно, что внутри жуткая темень. Наверное, страшно в подземелье?

— Нисколечко! Повсюду горят лампочки, даже в лифте. Их там сто, а может и тысяча.

Изложенный миф показался мне чудом. Чудеса притягивают. Мне вдруг сильно захотелось, чтобы всё оказалось правдой. Но где-то у корня червячок сомнения подтачивал дерево мечты.

— Откуда вы знаете? Вы сами там были?

— Ха! Он ещё спрашивает. Да как бы мы рассказывали, если бы не видели всё своими глазами. Скажи, Лёнька!

Лёнька смачно сплюнул в угол, усердно кивая головой.

В самом деле — откуда мальчики раскопали весть о лифте, не выдумали же. Тут я вспомнил, как двумя днями раньше завязался разговор о тюрьме. Так судя, по их мнению, там «…угощают конфетами просто так, и весело, как в цирке. А главное туда запросто попасть, стоит только кого-нибудь убить, например Мухтара!» Наш Мухтар — пес-пенсионер, всеобщий любимец, никогда мухи не обидит.

— Что-то я не припомню, что бы вы играли золотыми игрушками? — рубанул я решительно, ибо семена сомнения, обронённые ранее, давали всходы.

— За кого ты нас держишь, за дураков? Если кто из взрослых заметит золото. Сам подумай, что тогда будет.

— Отберут, — подтвердил Лёня. — И тогда держись! Как пойдут расспросы — где взяли, и всё такое прочее.

— Разве взрослые не знают про лифт? — спрашиваю напрямик.

— Что ты! Нет, конечно. Да мало кто из наших знает. Иначе растащат по домам. Завтра же ничего не найдешь. Ты наш друг — вот мы тебе и открыли секрет.

— Поэтому, ничего из пещеры не нужно брать, наружу не выносить, — вносит ясность Лёня.

А, по-моему, он постоянно выдумывает свои правила прямо на ходу.

— А как же игрушками играть? — удивляюсь я.

— Фу! Знаешь, сколько там места, — пещера огромная. Не волнуйся — места для игр хватит. Не забудь, потом аккуратно сложить всё по местам. Сам увидишь, как расставлены игрушки по полочкам.

— А где же дерево? — спохватился я.

— Это старый тополь прямо под твоим окном.

История весьма сомнительная — это я хорошо понимал, принимая во внимание, с кем имею дело, но уж очень большим соблазном она прямо-таки светилась изнутри.

В тот вечер мама долго не могла уложить меня в постель. Я находил любые предлоги, только бы затянуть время до полуночи. Строго до двенадцати я не сходил с поста у окна, наблюдая за деревом.

— Что с тобой, родненький, — слышу я мамин голос, — ложись спать, давно пора!

Я глянул на часы — половина первого.

«Неужели пропустил подъем лифта? — стал я тревожиться. — Не может быть! Было сказано, что в лифте горит свет, — значит, я должен был его разглядеть даже в темноте».

Лифт так и не показался.

Наутро, я внимательно осмотрел дерево, ощупал кору, не обнаружив и следа тайной дверцы. Как ни странно, меня не смутил обман. К плутовству этой парочки я привык давно, но на сей раз сбылось нечто особенное, мимолётно мелькнувшее, как проблеск мечты. Они ведь хотели увести меня подальше от моей печали. Они бы и вправду выложили подарок, существуй он в реальности. Он-то, возможно, существует, только в него надо верить. А я сомневался. Да и мама не должна была знать ничего, а она всё время возле меня крутилась. Словом, что-то я сделал не так, и чудо мне не явилось.

Даже сегодня, спустя годы, попадая в отчий дом, я с детским трепетом подхожу к старому тополю, глажу ладонью шершавую кору и искренне верю в существование тайной детской страны, куда заказан вход взрослому с его суетой, скепсисом, постоянной нехваткой времени, денег, корыстолюбием, злобой и ложью. Тополь — граница двух миров, таможенный пункт, просвечивающий каждую личность лучше рентгена. Туда проникнуть дано только чистой, доверчивой душе. Заплечный груз оставляйте здесь, если вам захочется туда попасть.

Возвратившись на репетицию в фойе интерната, найдём девочек и мальчиков за танцевальными занятиями. Девушка-хореограф который раз объясняет, куда нужно стать, как держать спинку, вот так плавно поворачиваясь и качаясь из стороны в сторону, как уточка. Нам с Илюшей Кургановым сделалось скучно это слушать, и за окном видны серая жижа на дороге и унылый забор. Никаких развлечений — сизая декабрьская повседневность.

Накануне, жажда приключений занесла меня на чердак. Сколько там обнаружилось вещей, забытых за ненадобностью, брошенных прямо в пыль! Мебель, пластинки, инструменты, книги. Во мне заговорил антиквар. Вещи казались старинными, отчего к ним возник интерес. Среди прочего обнаружен был маленький железный ларец, запирающийся на витой латунный ключик. В таких ларцах, по-моему, надлежит хранить сокровища. Сокровищ я не обнаружил, но ларец запер, а ключик прихватил с собой.

Я нащупал ключ в кармане в тот час, когда изнывал от скуки, разглядывая крашеные коричневой краской доски на полу. Я сунул руку в карман и хвать, будто в цирке, — извлекаю наружу миниатюрный латунный ключик.

— Что там у тебя? Покажи, — просит Илюша, заметив мои манипуляции.

— Вот! — охотно отзываюсь я, учуяв дыхание ветра приключений.

Желтый металл на короткий миг сверкнул в ладони и тут же исчез.

— Что это там, — его глаза загорелись.

Это мне и было нужно.

— Так, ничего особенного, — говорю я деланно безразличным тоном, — ключ.

— Что за ключ? Покажи!

Я извлек на мгновение латунное сокровище и быстро спрятал назад.

— Это разве твой ключ?

— Конечно же, мой! — Я даже обиделся.

— А от чего ключ? — не унимался Илюша.

— Это секрет, — отвечаю я, придав голосу как можно больше таинственности.

Видите ли, в ту минуту я только и думал о кладе, на поиски которого непременно отправлюсь. Я верил в то, что отыщу его. Несомненно, отыщу, если постараться хорошенько. Но Илюша-то этого не знал. Мне же хотелось удивить его, а не прослыть пустым мечтателем. Я глянул на дождливую улицу и заговорщицки зашептал ему в ухо:

— Ты не поверишь Илюша, но у нас в огороде есть пещера. Наверно, её откопали задолго до того, как мы там поселились. Никто не знает о ней, потому что вход скрыт между сараем и старым кустом крыжовника. Я обнаружил его случайно, когда помогал дедушке обрезать виноградную лозу. Ключом запирается дверь.

Илюша слушал внимательно, но смотрел на меня с подозрением.

Для убедительности я снова показал ключ. И это сработало. Ведь ключ «всамделишный». Должна быть и дверь, которую он открывает! Отчего бы этой двери не привести в таинственную пещеру?

— Покажешь пещеру? — глаза его вспыхнули вновь.

— Не могу, — пробовал я отпираться, — пойми, это большой секрет, никто не знает…

— Я никому ни слова, — прервал он меня.

— Обещаешь? — спрашиваю я.

— Не пробовать мне больше мороженного.

— Договорились, — говорю, — когда дедушки не будет дома, я проведу тебя тайком в огород.

— А она большая? А что внутри? — вопрошал он, разволновавшись.

Его голос то и дело срывается с шепота на громогласную речь.

— Громадная, потеряться можно, — говорю я громко от возбуждения, ибо глаза мальчика наполнялись с каждым моим словом неописуемым восторгом. — Там просто бродишь по залам, заваленным, какими только пожелаешь, игрушками.

— Да ну! — проревел Илюша.

— Мальчики, тише! вы мешаете, — донеслось откуда-то, как сквозь толщу воды.

— Говорят тебе — полно игрушек: сабли, машинки, пистолеты, солдатики, — и я снова показал ему изящно сработанный ключик. — И все золотое!