Горький мёд лесной феи

1.

Размокшая песчаная дорога, вся в лужах рыжей, мутной воды, прорезала лес прямой струной и медленно шла под уклон. Впереди, километрах в двух или трёх, она уходила в седую пелену мелкого, злого дождя. Густой тёмный ельник по обеим сторонам дороги кое-где был украшен ярко-багровыми пятнами осин или жёлтыми, почти уже осыпавшимися свечками чахлых берёзок. Под серыми, низкими тучами, прямо между выпирающими вниз буграми тумана, пробирался к югу клин диких гусей.

Евгений стоял в стороне от машины и, засунув руки глубоко в карманы, хмуро наблюдал за полётом птиц. Непромокаемый рыбацкий плащ, крепкие сапоги, толстый свитер, вязаная шапочка – всё по погоде. Но всё равно было зябко. Угрюмый лес, раскисшая от дождей дорога и мелкая холодная морось с низкого неба… Да ещё полупустой багажник. Считай, напрасно съездили. Только вымерзли на промозглом, сыром ветру, а поймали всего ничего: на одну хорошую уху, да на противень пирогов, и всё.

Помогать отцу Евгений не хотел. Да и не было необходимости. Отец остановил машину, когда встретил здесь, на сырой обочине, некстати обсохшего приятеля, и теперь они вдвоём сноровисто орудовали шлангами и канистрами. Сам же Евгений, стоя в сторонке, медленно кипел ленивым нетерпением. Ему всё сильнее хотелось забраться снова в тёплую машину и тронуться в путь домой, а не торчать тут, в нарастающем осеннем дожде, провожая на юг дурацких гусей.

– Женя! Давай поехали!

Евгений оглянулся. Отец, стоя у открытого багажника, сворачивал тонкий шланг с грушей для перекачки бензина. Машина отцовского приятеля удалялась вверх по уклону дороги, туда, где тучи немного светлели.

Евгений пошаркал сапогами по жухлой траве, оттирая с подошв мокрый песок, и молча уселся рядом с отцом. Они наконец-то тронулись вниз, в сторону плотной завесы дождя, объезжая самые крупные лужи.

Через четверть часа грунтовка кончилась; они добрались до старой бетонки, которая должна была вывести их на хорошую областную трассу. Выбоин стало меньше, и отец увеличил скорость.

Евгений, уже в третий раз взглянув на датчик бензина, наконец, сказал:

– Ты ему почти весь бак вылил.

– Ну, не совсем весь. – весёлым голосом ответил отец. – Едем всё-таки!

Стрелка прибора качалась где-то около нуля, и лампочка непрерывно моргала красным.

– Если теперь мы сами обсохнем, кто нам бензина отольёт? Встанем тут в лесу и второго приятеля ждать будем? – пытаясь скрыть раздражение, проговорил Евгений.

Отец коротко глянул не него:

– Не бухти, сынка! Я оставил около литра. А тут недалеко в посёлке заправка есть, ты же знаешь. До неё хватит.

Евгений угрюмо пялился на летящую под колёса щербатую бетонку с мелкими камешками. Плотный тёмный лес кончился; теперь на обочинах мелькали кривые низкие сосенки, торчавшие из болотистых вересковых пустошей, кое-где вдоль дренажной канавы поросших колючими камышами.

– Ты мог бы своему приятелю этот литр отлить. – пробурчал Евгений в ответ. Тёплый салон машины, как оказалось, совсем не погасил его раздражение. – Он и сам бы справился, доехал бы до той заправки. Это же его проблема, а не наша!

Отец немного помолчал, перед тем как ответить. А потом сказал тихим голосом:

– Тут вот какое дело, Женя. Это просто щедрость, только и всего. Это либо есть, либо нет. Словами не объяснить.

Евгений всмотрелся в лицо отца. Он помнил вот это самое, что неожиданно снова появилось в его глазах. Вот это невыразимое, что он никак не мог ухватить. Там, в глубине его тёмно-карих глаз всегда появлялось что-то необычное, когда он говорил с сыном о чём-нибудь серьёзном, не детском, о чём-то важном для жизни, о чём-то настоящем. Евгений всякий раз терялся и замолкал, глядя в эти глаза.

На этот раз его всё же хватило на один вопрос:

– Но он тебе хотя бы заплатил за бензин? Ты же почти целую канистру ему выкачал!

Отец опять коротко глянул на сына этим своим особенным взглядом и вздохнул, ничего не ответив. Евгений отвернулся. Потом вставил в уши наушники-затычки, включил с телефона погромче забойную музыку, и стал смотреть в окно, засунув руки поглубже в рукава плаща.

2.

Первые два дня января выдались замечательными, какими и должны быть праздничные новогодние дни: лёгкий, нежгучий морозец, мелкий снежок, медленно и мягко падающий со светлого неба на пушистые сугробы… К вечеру третьего числа погода начала портиться, а четвёртого началась метель. Ветер зловеще завывал всю ночь и весь день пятого числа, и метель, кажется, только усиливалась.

Поперёк большой поляны медленно двигались пять тёмных фигур, неясно видимых под завесой глухой снежной пурги. Они шли от одной лесной опушки до другой, пересекая прогалину наискосок. Защищаясь от мелкого колючего снега, они прятали лица в шарфы и воротники свитеров. Узкие лыжи глубоко вязли в свежем пушистом снегу, который переметала белая позёмка. Они явно спешили, как могли, к близкому краю поляны, чтобы укрыться там от резкого ветра.

Наконец, тот, кто шёл впереди, достиг первых деревьев и углубился в лес, продираясь сквозь редкий кустарник подлеска. Пройдя вперёд метров двадцать, он остановился и первым делом скинул с плеч тяжёлый таёжный рюкзак. Потом стащил с лица заиндевевший шарф и оглянулся, поджидая товарищей.

– Ну что, у всех порядок? – громко спросил Евгений, отряхивая с шарфа своё застывшее дыхание. Девушка в белой пуховой куртке и такой же меховой шапочке остановилась прямо за ним, бросила свой рюкзак в снег, и тяжело дыша, повисла на лыжных палках. Остальные выглядели не лучше. Только высокий парень, замыкавший маленький отряд, пробормотал что-то вроде «всё норм!», и принялся с силой растирать себе щёки.

– Ничего. Самое сложное прошли. – отрывисто заговорил Евгений. – В лесу ветра не будет. Теперь пойдёт полегче. Ксюха, покажи-ка лицо!

Девушка в белой куртке выпрямилась, всё ещё тяжело отдуваясь:

– Лицо в порядке. Я следила. Ляжки вот задубели от ветра. Не чувствую совсем. – И она принялась стучать руками по своим бёдрам, затянутым в синие джинсы.

– А рукавицы твои где?

В самом деле, на её руках были только тонкие перчатки. Чтобы не отморозить пальцы, она натянула на них длинные рукава своего свитера.

– Она их Светке отдала. – раздался голос длинного парня, замыкавшего колонну.

Все посмотрели на вторую девушку в тёмном комбинезоне и толстой вязаной шапочке с помпоном.

– Ну, спасибо, Федя! Да, я потеряла свои. После последней стоянки. – залепетала она. – В лесу было не холодно, я пошла без них. Думала, они в карманах. Наверно, выпали…

На руках у неё были большие таёжные рукавицы с крагами, обтянутыми плотной клеёнкой.

Евгений повернулся к первой девушке:

– И как сейчас? Пальцы чувствуешь, пошевелить можешь?

– Нормально всё, не переживай! – шмыгнула носом Ксения. – Свитер, конечно, теперь как у Пьеро – рукава до колен. Да и плевать. Ты сам-то как? Не обморозился? Ну-ка я посмотрю…

Ксения бросила растирать ноги, и потянулась к его лицу.

– Ладно. Теперь полегче будет. – повторил Евгений, уворачиваясь. – Самое сложное прошли…

– Ну-ну… Жень, мы тебе верим, конечно. – проговорил третий парень, самый низкорослый из всех, в серой, простёганной квадратами утеплённой куртке с капюшоном и широких плотных штанах. – Ты у нас тут самый опытный, и всё такое… Ты хотя бы знаешь, где мы? Заблудились ведь!

– Гоша, я тебе уже рассказывал. – серьёзно ответил ему Фёдор. – Мы с Женькой в этом лесу бывали. И эту поляну знаем, видели её летом. Тут заблудиться невозможно. От одной железнодорожной ветки до другой, напрямую через лес…

– Ох, твои бы слова… – с сомнением покачала головой Светлана. Она уже жевала шоколадный батончик, который достала из рюкзака. – Скоро темнеть начнёт, видишь! Засветло до твоей железки мы не доберёмся – гляди, какой тут бурелом. В лесу ночевать будем?

– Мы ведь так и хотели с самого начала, заночевать на заброшенном хуторе! Он тут где-то. Мы просто мимо прошли, в этой пурге…

– Ну, так на хуторе же, а не в лесу!

– Отставить разброд и шатания! – повысил голос Фёдор. – У нас всё есть: палатка, спальники, огонь, топоры, еда – всё! А зимой в лесу мы с Женькой уже ночевали! Вот и вас теперь научим.

– Замёрзнем же! – пискнула было Светлана, пряча фантик в карман.

– Отставить бухтеть! – убеждённость в голосе бывалого лесопроходца Фёдора только нарастала. – В зимних спальниках, да в палатке впятером – и замёрзнуть! Не смеши!

– Да, народ, всё так. Нет причин для тревоги. – подтвердил Евгений, который застёгивал теперь куртку поверх замотанного шарфа. – Если до темноты не выйдем к той деревне, заночуем прямо в лесу. Вам понравится!

Остальные оживились, помогая друг другу натянули на плечи рюкзаки, и приготовились следовать за своим командиром. Ксения взялась за лыжные палки замотанными в рукава свитера руками. Наружу были видны только кончики пальцев в чёрных тканевых перчатках.

Они двинулись дальше по густому старому ельнику, заваленному пушистым, нетронутым снегом. Тут пригодились бы широкие охотничьи лыжи; ребята на узких беговых то и дело застревали в сугробах, часто проваливаясь чуть ли не по пояс. Холодные колючие ветки, освобождённые от тяжёлых снежных одеял, хлестали по лицам, лыжи застревали в валежнике. В самых глухих углах приходилось возвращаться по своим же следам и искать другую дорогу. Узкие естественные канавы и лесозащитные полосы нужно было преодолевать «лесенкой», аккуратно, стараясь не повредить лыжи о невидимые сверху пеньки. Лес тут был явно нехоженый, дремучий, и вряд ли кто-то в здравом уме отваживался сунуться сюда в середине зимы. Ребята взмокли, тяжело дышали, но продолжали молча идти вперёд за Евгением, утешаясь только тем, что в чащобе не было жгучего ветра открытой поляны.

Часа через полтора они увидели, что густой ельник, по которому они шли, начал резко понижаться в какую-то долину. Все остановились передохнуть на кромке склона.

– А кто-то говорил, что самое трудное уже прошли, дескать! – констатировала Ксения, вытирая рукавом лицо. Мех её белой шапочки надо лбом весь потемнел от пота. – Да по этой чащобе в сто раз труднее продираться, Сусанин ты наш!

– Зато ноги согрелись. – ответила Светлана. – Ветра нет совсем. И у тебя руки не мёрзнут, правда?

– Ну что, Женька, далеко ещё? – спросил Гоша, который тоже тяжело дышал и выглядел измотанным.

– А вот смотрите. Мы сейчас спустимся вниз, а там недалеко будет квартальная просека. Мы её точно увидим. По ней выйдем или к железной дороге, или к тому хутору, куда планировали. Так что, может, и ночевать в лесу не придётся!

– Эх, вот ведь какая жалость! – воскликнул Гоша. – А я-то надеялся!…

– Не теряй надежды, друг мой! Темнеет уже, а второго такого перехода по чащобе мы не перенесём. Придётся строить шалаш. Ты умеешь строить шалаш?

– Брось, у нас же палатка есть!

– Я тебя в палатку не пущу! Ты храпишь!

– Ты-то откуда знаешь, солнце моё?!

Повеселевшие друзья опять двинулись в путь. Метель, похоже, кончилась, превратившись в простой снегопад, но и он едва достигал земли, оставаясь на разлапистых, корявых ветках старых ёлок. Стало заметно холоднее. Начинались предвечерние сумерки.

В самом конце спуска друзья пробрались сквозь ломкие заросли дикой малины, вышли на опушку небольшой полянки и остановились, разглядывая неожиданную находку. На полянке стоял аккуратный домик, окружённый нехитрыми деревенскими постройками.

3.

– А что, бабушка Таня, неужто вот так одна и живёшь тут, в глуши?

– Да одна и живу, а то! Больно добро! Несподручно мне в городе-то. А тут хозяйство, пасека-да…

– А как же хозяйство-то вести одной? Тяжело ведь!

– Да ведь не одна я! Внук приезжает. Каждую неделю, в выходные приезжает. А то и сын с ним, отец евонный, вдвоём приезжают. Продуктов мне привезут, да керосина, да газет свежих…

– А не страшно, бабушка? Всю неделю одна в лесу…

– Э-э-э, да чего страшного-то?! Это вон в городе страшнее, а тут – красота, тишина-да… И вы вот пришли – разве страшные?

Бабушка улыбнулась Ксении сердечной, лучистой улыбкой, как умеют только старики. По маленькому её личику побежали паутинки морщинок.

Ребята расположились рядышком на одной длинной лавке, покрытой пёстрым домотканым половиком. Они медленно оттаивали после утомительного перехода по заснеженному лесу и разминали гудящие ноги. Бабушка шустро бегала между большим столом и массивным, старинным буфетом, расставляя тарелки, миски, ложки, чашки, вазочки для конфет, хрустальные соусники и всякую прочую посуду. Она, кажется, ничуть не смутилась, и откровенно обрадовалась нежданному нашествию целой толпы гостей. Было похоже, что столько народу в её маленьком доме никогда и не было.

Бабушка была высохшая и жилистая, как и большинство таких же маленьких старушек. Близко посаженные тёмно-синие глаза, глубоко запрятанные в тёмных глазницах, то и дело прищуривались – то ли от близорукости, то ли от постоянной тёплой улыбки. Кожа на её высоком лбу и впалых щеках была чистая, совсем без старческих пигментных пятен. Она носила тёмное платье до пола с синим, вышитым розовыми кружевами передничком. Под платьем то и дело мелькали чёрные домашние валенки. А на голове была повязана светлая косынка, которая прятала узел длинных волос, тронутых сединой только по вискам.

Совершенно очевидно, что хозяйка лесного домика до самой зрелости была красивой миниатюрной женщиной. А прожитые годы добавили к её облику особое старческое обаяние, какое бывает у много переживших и много повидавших пожилых людей. В общем, это и была та самая простая мудрость и неподдельная доброта, которая встречается у некоторых стариков, и к которой тянутся все молодые души из каменных городов.

– Ох, да что это я! – остановилась вдруг бабушка, поставив на стол очередную тарелку. – Не с того ведь начала-то! Надо бы, пока не стемнело, дровец принести, печку-то растопить…

Евгений и Фёдор вместе поднялись с лавки:

– Мы принесём! Сколько нужно?

– Да ведь много нужно! Эта печка жадная; пока её протопишь, дак умаешься! Несите побольше, мало не будет!

Вслед за мальчишками, вскочили и девушки, затараторив наперебой:

– Мы отдохнули! Давай поможем, бабушка Таня!… Картошку чистить, да?… У нас есть свои ножи!…

Двое парней натянули свои лыжные ботинки, набросили куртки и вышли на крыльцо. Почти совсем стемнело. Небо в зените было чёрным, с чуть заметными нотками глубочайшей синевы, и усыпано звёздами. На юго-западе гасла слабая вечерняя заря, подсвечивая снизу длинные полосы лёгких, полупрозрачных облаков.

– Ишь ты, а холодает-то быстро! – проговорил Фёдор, и выдохнул клуб белого пара. – И вызвездило гляди как!

– Да уж. Ночью точно мороз ударит. – подтвердил Евгений. – А утро будет ярким… Пошли давай!

Подсвечивая дорогу фонариком, они двинулись по тропинке в сторону сарайчиков, которые темнели неподалёку. Дорожка явно расчищалась бабушкой каждый день; по её сторонам высились внушительные сугробы, кое где доходившие ребятам почти до плеч. Теперь же весь путь был завален ровным, плотным слоем снега, который от мороза быстро становился плотным и ломким.

У стены ближайшего сарая, ровно там, где указала бабушка, они обнаружили дровенник – крытый досками и кусками шифера закуток с остатками поленницы. Чертыхаясь и подсвечивая друг другу фонариком, они принялись копаться в снежных намётах, разламывая плотную снеговую корку и выбрасывая наружу обледеневшие поленья. Дров оказалось совсем немного – всего на три большие охапки, или на четыре маленьких.

– Что-то маловато здесь, тебе не кажется? – пробормотал Евгений, пока друг накладывал ему в руки большую кучу мелких полешек.

– Ну, всё лучше, чем совсем ничего! – ухмыльнулся Фёдор. – Вот, тебе хватит. Сможешь мне посветить?

Нагруженные охапками дров, парни вернулись в избушку. В прохладных сенях их встретил Гоша, который под руководством хозяйки копался в ящиках с овощами. Из-за двери в горницу слышались голоса девчонок и звон посуды.

А потом был весёлый мастер-класс на тему «как протопить русскую печь». Пятеро школьников, выросшие в большом городе, видели её только на картинках, да в исторических фильмах. Как ею пользоваться, никто из них понятия не имел.

Сначала бабушка Таня долго и обстоятельно объясняла мальчишкам, как нужно выбирать поленья для первого, самого важного венца дровяной пирамидки. Они должны были быть ровные, одинаковые по толщине от одного конца до другого, не кручёные винтом, без сучков, без толстой коры. Тонкостей в этом деле, как оказалось, было много. Для остальных, верхних рядов пирамидки поленья выбирались уже менее тщательно. Тут допускались и кручёные, и неровные, со сколами и изломами. Но обязательно, как настаивала бабушка, «чем выше венец, тем тоньше и короче полешки».

Через полчаса, когда нужное количество дров требуемого качества было набрано, принялись укладывать пирамидку внутри печи. В жёлтом, слабом свете настоящей керосиновой лампы, при виде которой все пятеро пришли в восторг, парни залазили по пояс в печь и аккуратно выкладывали там поленья именно так, как указывала им хозяйка. Это искусство оказалось ещё труднее.

Первая пирамидка рассыпалась сама собой, под собственным весом. Бабушка Таня откровенно развеселилась; она сноровисто выгребла поленья из печи огромной кочергой, и приказала парням строить конструкцию заново. Вторая пирамидка, хотя и устояла, но была бабушкой забракована.

– Худо сделали-то, худо! – приговаривала она, заглядывая глубоко в печь при свете фонарика Евгения. – Первое полено, в нижнем-то венце, почему поперёк свода лежит? Воздух-то как внутрь пойдёт? Не пойдёт – полено ему перегораживает. Не загорится, только затлеет. Давай разбирайте!

С третьей попытки парням наконец-то удалось уложить дрова как надо. Они были уже измазаны сажей до бровей, надышались пеплом, остававшимся по углам внутри печи, и отчаянно чихали. Их девушки, которые при свете второй керосинки разделывали за кухонным столом тушки рыбы, уже держались за бока от смеха.

Однако квест на этом не закончился. Откуда-то сверху, с приступка печи, бабушка достала огромный толстый нож, больше похожий на короткий меч. Потом она показала парням, как нужно откалывать этим ножом от смолистых поленьев тонкие щепки. Это тоже оказалось похоже на искусство. Далеко не все поленья легко поддавались расколу, у многих из них раскол уходил внутрь, в толщу дерева, а у других наоборот сразу выходил наружу, и вместо длинной, ровной щепки получался короткий, тупой огрызок. Ребята по очереди пыхтели над поленьями, защемляли пальцы, садили занозы под кожу, но не сдавались.

В конце концов, им удалось уловить принцип отбора правильных поленьев, от которых можно было отколоть длинные, ровные и тонкие щепки. Когда их набралась целая горка, бабушка Таня заставила их переломить каждую щепку надвое, чтобы образовались разломы с острыми и тонкими иголками. А потом опять велела залезать в печь и осторожно укладывать щепочки между поленьями пирамидки разломами наружу. Кроме того, она принесла скрученные в спирали кусочки сухой бересты и показала, как их нужно правильно разорвать на длинные полосы. Они тоже были уложены в нижний венец пирамидки, в промежутках между щепками.

Когда всё было, наконец, готово, бабушка Таня вытащила заслонку печной трубы, подцепив её той же длинной кочергой. А потом, улыбаясь ребятам, будто своим любимым внучкам, торжественно провозгласила:

– Ну что, молодцы, кто печку-то запалит? Кто смелый?

Евгений, после секундной паузы, взял из её руки тонкую лучинку и поднёс кончик к стеклу керосинки. А бабушка, взглянув ему в лицо, понизила голос и загадочно сказала:

– Помнишь древнее поверье? Если зажжёшь печь с первого раза, так и женишься с первого раза, и всю-то жизнь со своей женой счастливым будешь!

Девушки у стола оставили свою работу и обернулись на парней. Евгений, слегка улыбаясь, зажёг лучину. Прикрывая ладонью трепещущий огонёк, он наклонился под свод печи и сунул его в ближайший пучок растопки. Тишину, повисшую вдруг в горнице, нарушило лёгкое потрескивание и шипение; огонёк начал разгораться, переходя с одной щепочки на другую. Кирпичи свода озарились колышащимся, слабеньким светом.

И уже через пять минут горницу осветили весёлые огни. Затрещали смолистые дрова, сизый дым, плотной пеленой переваливая через печной свод, быстро уходил в трубу. По горнице начало разливаться сухое, душистое тепло. Стало невероятно уютно.

Парни загомонили, заглядывая в печь идобродушно подтруниваянад Евгением. Он всё продолжал слегкаулыбаться непонятно чему. Светлана и Ксения молча загремели мисками и зазвенели ножами, почему-то не глядя друг на друга. А бабушка Таня украдкой улыбнулась Евгению доверчиво и ласково, илучики-морщинки сбежались по её вискам к уголкам глаз, а сухонькая, жилистая рука погладила его по плечу. И Евгений, глядя сверху вниз в это сияющее, маленькое лицо почувствовал вдруг сильное желание обнять почти емунезнакомую старушку. Обнять и прижать к себе, бережно и сердечно, почти как собственную бабушку, которую он почти уже и не помнил.

4.

Маленькие оконца избушки быстро затягивались толстым инеем от крепчающего снаружи мороза. В ещё остававшиеся чистыми кусочки стёкол заглядывала плотная лесная тьма, без единого проблеска какого-нибудь огонька. А в натопленной горнице, в уютном сумраке двух керосинок, под треск прогорающих в печи поленьев, гости вели с хозяйкой длинную, неторопливую беседу.

– … Так стало быть, у тебя тут пасека, баба Таня?

– А то! Как есть пасека! Больше десятка семей.

– Семей, то есть ульев? А где же они сейчас, зимой?

– Есть омшаник. В сарае, который чуть подальше от дровенника-то. Вы ходили за дровами, дак видели небось – тёмный, да приземистый такой. Вот там они и живут зимой, пчёлки-то.

– А ты, выходит, их тут охраняешь?

– И-и, да от кого их охранять-то?! Медведей тут нет. А пчёл зимой нужно кормить, да ухаживать за ними. А нето, коли не углядеть, дак семья-то и погибнуть может!

– Кормить пчёл? А как это? Ты им часть мёда на зиму оставляешь, или что?

– Ну, это больше сын мой занимается. А я-то так, помаленьку. Что он скажет, то я и делаю. А так-то да, надо их кормить. Мёд оставляем, да сироп наливаем.

– А как же они – из ульев вылетают, чтобы покормиться? Или ты прямо в ульи мисочки какие ставишь, с сиропом-то?…

– … Как же ты дрова заготавливаешь для печки? Ведь много нужно!

– Дак сын приезжает, али внуки. Каждую неделю, в выходные, непременно приезжают! Помнят про меня. Вы двое за дровами ходили, дак видели за плетнём брёвна? Это ещё осенью они привезли, два лесовоза матёрых пригнали! Вот приедут утром, бензин привезут, а бензопила-то вон в подклети у меня стоит. Напилят чурок от брёвен, да потом наколют на полешки. Больно добро! А когда и говорят: «Баба Таня, мы в те выходные-то не приедем, дела у нас. Дак мы сейчас тебе в двараз больше наколем!» Ну, я и не жду тогда. А мне всегда хватает дровец-то!

– Как же они приедут, замело же всё метелью!

– Дак у них снегоход! Ох и машина! Они меня катали сколь раз – так весело, добро, да хорошо-да!…

Когда подошло время, бабушка Таня старинным ухватом с длинной, отполированной за долгие годы рукояткой вытащила из печи большой закопчённый чугунок. По горнице поплыл непередаваемый запах тушёной картошки с рыбой.

– Ну вот, девицы! – улыбалась хозяйка Ксении и Светлане, ставя чугун посередине стола. – Сейчас и отведаем ваши труды, что вы тут настряпали! Да уж вижу, что хорошо! А потом ещё будем блины печь, да чаи гонять! Вечер-то до-о-олгий!

– Меня мама учила печь блины, я умею! – ввернула Света. – Только на газовой плите…

– Ну, а тут из русской печи будут! С дымком, настоящие! Ну-ка мальчики, марш в сени, несите самовар, да корзину с шишками. Щепок у нас ещё осталось маленько, вот и на растопку пойдут, перед шишками-то…

– … А чем же ты занимаешься вечерами, когда все дела переделаны? Вязать да прясть ведь темно, при керосинках-то!

Тут бабушка замолчала, смущённо поглядывая на ребят, будто раздумывая, рассказать или нет. Потом подошла к старинному серванту, набитому нарядной фарфоровой посудой, открыла боковую дверцу и достала толстый ежедневник. Из него торчало в разные стороны множество листочков, от этого он казался совсем пухлым.

– Сын подарил. – тихо сказала бабушка. – Знает о моём баловстве-то…

Она раскрыла блокнот, из него на стол посыпались листочки в клеточку, все покрытые мелким почерком. Много-много строчек – зачёркнутые, переправленные, налезающие одна на другую, надписанные поперёк, по краям на полях… Друзья притихли в ожидании чего-то уж совсем необычного. Бабушка смущённо улыбнулась гостям и выбрала один листок:

– Тут про лето, конечно, а сейчас-то зима… Ну да ладно. А где мои очки… Ну, вот…

И бабушка голосом сказочницы из старинных детских фильмов начала читать:

Синева над миром глубока.

В синеве небесной тонет взор,

И плывут громады-облака -

Дети солнца и лесных озёр.

Где-то очень-очень далеко

В бесконечном, сумрачном лесу

Утренних туманов молоко

Стережёт хрустальную росу.

Где-то в потаённой глубине

Там, где воздух чист, и мох не смят,

Ели спят во влажной тишине,

И ключи в корнях у них журчат.

И ручьи, студёны и туги,

Режут толщи мшистых покрывал,

И сверкает на груди тайги

Ожерелье в тысячи зеркал.

Тихо кружит девичьи венки

Томная июльская река…

Облака неспешны и легки,

Синева над миром глубока…

С полминуты все молчали, осознавая услышанное. Потом тишину нарушил вздох кого-то из девушек:

– О-о-ох, бабушка… Это же…

Евгений оглянулся. Света и Ксения выглядели так, будто сахарница перед ними только что превратилась в котёнка. Ксения вдобавок прижимала кулачки к груди, явно не замечая этого.

– А почитай ещё, бабушка! Пожалуйста, почитай! – первым опомнился Гоша.

Хозяйка просияла, молча перелистнула несколько страниц, будто выбирая, что поинтереснее. Остановила выбор на одном листочке; он тоже был весь, сверху донизу, исписан ровными, бисерными строчками:

– Ну, раз уж просите, то вот ещё…

И ты давно уже так жить готов:

Неметь, встречая утренние краски,

И первым светом солнечным обласкан,

Лететь всегда чуть выше облаков.

И сердцу твоему не нужно будет слов,

И будет жизнь прекрасней всякой сказки.

Ты без сомнения, без злости, без опаски

Уйдёшь на свет далёких маяков.

И ты поймёшь, как духом мы богаты,

Как связаны с Творцом единою судьбой,

Как близок мир, где станем мы крылаты!

Согретый этой истиной простой,

Ты, вихрем света вечного объятый,

Увидишь в жизни смысл, и обретёшь покой...

Опять в горнице повисла тишина, а бабушка обеспокоенно всматривалась в их лица, и переводила взгляд с одного на другого, будто ища чьей-нибудь поддержки. Потом все будто одновременно вздрогнули, и Гоша, взъерошив волосы, воскликнул:

– Бабушка Таня! Да ведь тебе публиковаться надо!

– И-и-и, сынок, что ты, что ты выдумал! – заголосила бабушка, снова просияв улыбкой и всплеснув руками. – Куда мне публиковаться-то! Я ведь для себя балуюсь, от нечего делать! Так, просто, что в голову приходит. А тут – публиковаться, вот ведь придумал-то!

И она совсем смешавшись, рассмеялась звонким смехом – чуть громче, чем обычно.

Через пять минут, когда все немного утихомирились и принялись опять требовать «что-нибудь почитать», бабушка сощурилась, бросив Светлане и Ксении добродушный взгляд:

– Вы, девоньки, ведь когда-нибудь мамочками станете, деток народите. – сказала они им, и они заулыбались. – Ну, дак вот вам и колыбельная, будете своим деткам петь перед сном-то!

За окном клён шуршит,

Синий блик в стекле дрожит,

На щеке твоей лежит

Звёздный лучик тонкий.

Для твоих сладких снов

Песню белых облаков,

Песню дальних огоньков

Пропою тихонько.

Над уснувшей землёй,

Под загадочной Луной,

За вечернею зарёй

Полетим с тобою.

Только шёлк в волосах,

Только звёздочки в глазах,

Только сильных крыльев взмах

За твоей спиною...

Ласковый, тихий голос бабушки всё лился и лился в тишине тёмной горницы, а в печи потрескивали поленья, и подрагивал в лампе слабый огонёк керосинки.

– Баба Таня. – сказал Фёдор после паузы, когда она закончила читать и подняла на них сияющие глаза. – Да ведь мы не шутим. Это ведь настоящая поэзия! Настоящая, правда!

Он наклонялся к ней через стол, будто пытаясь доказать свою истину чересчур упрямому оппоненту. А бабушка всё махала руками и смеялась, оправдывая «свою маленькую глупость» стариковской застенчивостью. А девушки, не в силах ещё ничего сказать, энергично кивали головами, теребя пальцами узелки своих платочков.

5.

Рано утром бабушка напоила ребят чаем с ароматным малиновым вареньем, растопив самовар последними оставшимися щепками. Русская печь была сверху, на лежанке, ещё тёплой, но в избушке стало уже прохладно. Маленькие оконца совсем затянуло толстым инеем, и в горнице лежал загадочный рассветный сумрак. Друзья совместными усилиями быстро прибрались после ночных посиделок, потом свернули свои спальники и начали одеваться для зимнего похода.

– Ух, там градусов сорок, никак не меньше! – пробормотал Фёдор, когда вернулся в избушку. Он выносил в сени пустую корзину из-род шишек. – Паковаться надо по полной! Как бы не околеть!…

Евгений отыскал на окне кусочек незатянутого льдом стекла и глянул наружу. Ровный, глубокий снег весело искрился под косыми лучами только что поднявшегося солнца. Безоблачное синее небо, полное безветрие и сильный, просто сибирский мороз. Похоже, они попали из одной переделки прямиком в другую…

– Да, народ, сегодня сурово. Не то, что вчера. – подтвердил он. – Надеваем на себя всё, что есть. Ксюш, ты как? С руками что-то придумала? На таком морозе в одних длинных рукавах…

Ксения округлила глаза и прошептала:

– Упс! Мне бабушка рукавицы подарила! Вот, гляди!

Толстые, вязаные, двойные рукавицы длиной почти до локтя лежали тут же на лавке, в куче её снаряжения.

– Откуда она поняла, что я свои Светке отдала? Я ей не рассказывала! – продолжала шептать Ксения. – И в самом деле, непростая бабушка-то! То ли фея, то ли ведьма, не иначе!

– Так, молодёжь, вот вам и подарочки готовы! – громко объявила бабушка, заволакивая в горницу картонную коробку. В коробке оказались пять литровых банок мёда, которые хозяйка начала выставлять на стол.

– Вот, каждому по баночке! И не вздумай, не вздумай даже! – закричала она, едва только Светлана открыла рот. – Я тебе не возьму, вот я тебе! Не возьмёт она!… Всё забирайте, у меня этих банок полная подклеть!

Она, не слушая никаких возражений, заставила ребят перепаковать заново свои рюкзаки, чтобы уместить в них тяжёлые гостинцы.

А когда все уже заматывали шарфы и натягивали шапки, она отозвала Ксению подальше от всех, в красный угол, где под потолком светился потускневший складень и всю ночь горела масляная лампадка. Евгений видел, как девушка бросила на него быстрый взгляд, вспыхнула, застеснялась и замотала головой, а бабушка что-то втолковывала ей потихоньку, и улыбалась лучистой своей улыбкой. А потом Ксения внезапным порывом прильнула к сухонькой, маленькой старушке и обняла её, как родную.

– Ой, бабушка! – говорил Гоша с горящими глазами. – Ты нам такой Новый год подарила! Прямо, ну не знаю… Слов нет!

Они стояли у крыльца, полностью готовые двинуться в путь. Бабушка в стареньком драповом пальто и шерстяном платочке провожала их, стоя у калитки.

– Да, баба Таня, это правда! – горячо вторил Фёдор. – У нас ничего похожего! В городе одни скучные тусовки да «голубые огоньки». А тут такое! Ты прямо лесная волшебница!

И все остальные энергично кивали, соглашаясь, а бабушка грозила им высохшим пальчиком:

– Вот ужо погодите! Это ещё зима. А у нас тут летом-то так хорошо да привольно! Тишина, никого-то нет, больно добро! Вот приезжайте летом-то… У вас ведь последние каникулы в школе-то? Вот и приезжайте после экзаменов!

Евгений затянул последние пряжки рюкзака на поясе, и спросил напоследок:

– А как нам выйти к цивилизации?

– А вот гляди. – с готовностью затараторила баба Таня. – Видишь просека светлеет меж деревьев-то? Пойдёте по просеке, сколь километров не знаю, а упрётесь в развилку. Дорога старая, лесовозная. По дороге-то налево, и всё прямо и прямо по ней, и выйдете к железной дороге. А там и станцию видать!

– А если направо повернуть?

– А там деревня заброшенная будет. Никто давно не живёт, одни пустые избы стоят.

Когда лыжники маленькой колонной втягивались в лес, пробираясь сквозь редкий осинник, Евгений оглянулся. Бабушка всё стояла на крылечке, смотрела им вслед, и крестила их широкими взмахами маленькой руки. И Евгения вдруг резануло что-то по сердцу, что-то горькое и нестерпимое. Он замер, остолбенев от какой-то горячей тоски и вглядываясь в фигурку, освещённую низким солнцем. А бабушка продолжала стоять на крыльце и долго смотреть им вслед.

– Женька, не спи! – окликнул его Фёдор. – Давай, двигай! Надо поторапливаться, а то замёрзнем насмерть. Холодина какая!…

6.

Быстро выяснилось, что беспокоился Фёдор напрасно. Идти по рыхлому снегу-пухляку под громоздкими рюкзаками оказалось невероятно тяжело. Снег не держал узкие лыжи, и ребята то и дело проваливались по колено, а то и по пояс. Если кто-то падал набок, то встать самостоятельно было невозможно – человек беспомощно барахтался в глубоком сугробе, и приходилось его вытаскивать совместными усилиями, под общий смех. Не прошло и получаса, как от всех пятерых валил весёлый пар; они принуждены были расстёгивать куртки и ослаблять шарфы, чтобы совсем не взмокнуть.

Через пару часов маленький отряд вышел на лесовозную дорогу. Здесь совсем недавно прошёл грейдер; по обочинам высились внушительные свежие сугробы, дорога напоминала канаву с ровным дном и высокими бортами. Ребятам пришлось спускаться по ним лесенкой, чтобы на поломать лыжи.

– Ну что, народ. – проговорил, оглядываясь, Фёдор. – Судя по всему, вон туда – к железке и к станции.

Он махнул лыжной палкой налево.

– А вон туда, – он повернулся в другую сторону – к заброшенной деревне, куда мы и шли с самого начала.

– Голосуем? – предложила Светлана. Её вязаная шапочка с помпоном была вся в хлопьях толстого белого инея, но глаза из под неё задорно сверкали. – Кто за то, чтобы посмотреть деревню?! Куда мы и шли с самого начала!

Подсчитывать голоса не пришлось. Через пять минут они уже быстро двигались направо вслед за Евгением, на ходу застёгивая куртки и натягивая шапки.

Чей-то кирпичный сарай, всё ещё добротный и прочный, быстро согрелся от разведённого внутри костра. Парни натаскали большую кучу обломков досок от упавшего, полусгнившего забора, а девушки распотрошили рюкзаки и принялись жарить сардельки и подрумянивать бабушкины подарки – капустные кулебяки и пирожки с грибами и рисом. Обнаруженный неподалёку колодец не успел ещё замёрзнуть, и даже скрипучий журавль над ним оказался в исправности. Не было только ведра; на его место быстро приспособили походный котелок.

– Да сколько же она подарков нам насовала! – воскликнула Светка, извлекая из Гошиного рюкзака ещё один пакет. – Глядите! Какой-то чай…

– Да, точно. – Гоша был удивлён не меньше её. Он растёр в пальцах содержимое мешочка и понюхал. – Похоже на кипрей… Или что-то душистое… Попробуем?

– Ну, раз так, то надо и мёд бабушкин пробовать.

– Ты вчера вечером почти миску его слопал!

– Там был «мёд у печки», а тут будет «мёд у костра». Разница!

– Не так! Был «мёд в избушке», а теперь «мёд в сарае»!

– Скажи лучше ужасную правду – в гараже! Или в коровнике! Что тут было, интересно?…

Солнце описало по безоблачному небу положенную дугу и клонилось к закату. Ребята осмотрели в деревне уже все дома, которые были открыты и куда можно было зайти. Двери часто висели на одной петле, а кое-где их не было совсем. Скрипучие доски пола в домах опасно прогибались под ними, грозя треснуть и увлечь нежданных посетителей куда-нибудь в страшные подвалы. Конечно, в домах они ничего не брали, да там ничего и не было; хозяева давным-давно всё вывезли. В закрытые двери они не ломились; если дом был заперт, они только обходили его вокруг, заглядывая в разбитые окна. Судя по всему, деревня уже минимум десять лет была полностью заброшена.

– Ну что, может, начнём собираться потихоньку? – предложил Фёдор во время их очередной посиделки у горевшего весь день костра. – Время к вечеру…

– Что-то Женька у нас сегодня смурной. – проговорила Ксения, поглядывая искоса на парня. – Жень, ты не заболел? Серьёзный какой…

– Это баба Таня его расстроила своими пророчествами. – предположил Гоша, тщательно сворачивая свой спальник. Он использовал его как скамейку, накинув на пару досок.

– Насчёт женитьбы что ли? – пробасил Фёдор.

– Ага! Печку-то он запалил с первого раза.

– Вот-вот! Как там говорилось: «жену найдёшь смолоду и всю-то жизнь с ней будешь мучиться», или что она там говорила…

– Ох, ты вот тоже самовар с первой попытки растопил! Давай я за тебя замуж выйду!

Евгений молча слушал болтовню друзей. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Экскурсии по заброшенным домам отвлекали его от мыслей, но те раз за разом возвращались снова. Он смутно чувствовал, что надо было что-то спросить у бабушки, или что-то ей сказать… Или обратить внимание на что-то в её избушке… Но что?! Чего он не заметил? Что он забыл сделать? У него никак не получалось припомнить, что именно. Однако, он чувствовал, что это «что-то» было очень важным.

Быстро уходили назад повороты зимней дороги. Солнце светило уже сквозь высокие замшелые ели, укладывая на сверкающий снег синие тени. Мороз явственно стихал; небо на востоке уже затянуло плотными низкими облаками. Два или три раза ребятам встречались на дороге тяжёлые грузовики; приходилось прижиматься к сугробам обочины. Водители приветствовали их долгими гудками.

Когда проходили мимо приметной просеки, все с удовольствием разглядывали глубокую лыжню, которую они проложили утром.

– А что? – весело воскликнул Фёдор. – Может, вернёмся к бабушке, погреемся?!

Друзья враз заголосили:

– Ага, тогда и ночевать придётся!

– Ну и что? Будут опять бесконечные рассказы «про старину», воспоминания…

– И самовар!

– И стихи! – вспомнила Ксения.

Евгений остановился, глядя на просеку, которая была вся расчерчена длинными багряными полосами низкого солнца. Его внезапно опять накрыла та тянущая, тяжёлая тоска, которая резанула сердце, когда он видел бабушку последний раз на крылечке её домика.

– Жень, не спи! – крикнул Фёдор – Тряхните его кто-нибудь!

– Да его бабуся приворожила! – высказалась вдруг Светлана полушутливо, полусерьёзно. – Не иначе, ведьма!

Все повернулись к парню. Он смутился и жёстко ответил сразу всем:

– Не смешно! Совсем!

Ксения легонько погладила его по рукаву, и понизив голос спросила:

– Жень. Ну что с тобой такое, а? Ты сам не свой сегодня. Что происходит-то?

Он помолчал, хмурясь и глядя вдоль просеки, уходящей в лес:

– Не знаю. – тихо проговорил он в ответ. – Что-то плохое происходит. Что-то неправильное. Я не знаю, что…

Друзья переглянулись и глухо, напряжённо замолчали. Потом Фёдор проговорил:

– Слушай, ну я ведь так, в шутку… Никуда мы не пойдём, конечно! Вот сейчас доберёмся до станции. Там тепло. Чай ещё остался в термосах…

– Жень… – снова начала было Ксения, гладя его по рукаву куртки.

– Ну ладно, всё! – он сбросил её руку и шагнул вперёд. – Всё, идём! Я вперёд, Федька замыкающий!

Ни на кого больше не глядя, он двинулся в голову колонны.

7.

В зале ожидания маленького вокзальчика в самом деле было тепло. Ребята расположились в углу, на двух свободных скамейках, возле большого окна, выходящего на перрон.

– О-о, батарея! Как я люблю батареи! – чуть не простонала Светлана, обнимая толстую металлическую трубу с частыми пластинками радиаторов. Друзья с наслаждением снимали тяжёлые куртки и разматывали мокрые шарфы. Ноги у всех гудели после целого дня ходьбы по глубокому снегу.

Вернулся от кассы Гоша, помахивая пачкой билетов:

– Всё отлично! Поезд через двадцать минут. Успеем ещё последние конфеты съесть!

А Ксения продолжала тихонько наблюдать за Евгением. Он хмурился, кусал губы и выкручивал себе пальцы, глядя в окно на темнеющее небо. Его странное помешательство, кажется, приближалось уже к кипению. Наконец он, не в силах больше сидеть, вскочил и заходил по залу вдоль облюбованных друзьями скамеек. Они притихли, провожая его глазами.

Евгений остановился. Все смотрели на него с уже не скрываемым беспокойством. Он провёл ладонями по лицу, и сказал:

– Ну вот что… Вы езжайте. Езжайте домой. А я схожу туда. К ней.

Повисла тишина. Света медленно поднялась со скамейки:

– Женя…

Её тихий, спокойный голос будто был наполнен до краёв криком: «Не спорьте с сумасшедшим! Он болен, не спорьте с ним! Нужен врач!…»

Евгений оглядел их всех:

– До захода солнца ещё минут двадцать. Зимние сумерки длинные. Я успею добежать до избушки засветло…

Он быстро шагнул к скамье и принялся в тяжёлом безмолвии вытряхивать свой рюкзак.

– Я пойду с тобой! – заявила Ксения, и схватила свой. Евгений покосился на неё, но ничего не ответил. Тогда она повернулась к друзьям:

– Федя, давай фальшфеер!

Фёдор продолжал стоять столбом, таращась на Евгения, который уже вытряхнул из своего рюкзака всё лишнее.

– Ты слышал? – Ксения повысила голос. – Давай свой фальшфеер, хватит спать!

Немногочисленные пассажиры в маленьком зале притихли, наблюдая за сценой. Парень наклонился и стал расстёгивать боковой клапан рюкзака. Похоже, он всё никак не мог поверить в происходящее. Раздался растерянный голос Гоши:

– Но ты объясни… хотя бы объясни… чтобы мы знали…

– И не вздумай меня останавливать, ясно тебе! – рявкнул в ответ Евгений.

Утеплённая палатка, два зимних спальника в компрессионных мешках, два фальшфеера, компас, термос, залитый ещё тёплым чаем под пробку, неиспользованные сухпайки, нагрудные фонарики с клипсами и свежими батарейками, заряженные грелки-самогревы, дополнительные носки, крем от мороза… Они брали всё по минимуму, только для быстрого броска до лесного домика. Рюкзаки получились сильно меньше, чем обычно.

Под конец быстрых сборов, когда они уже застёгивали куртки, Света оттащила Ксению в сторону:

– Ксю, ты это… Будь постоянно рядом, хорошо? С Женькой что-то не так! Эта бабуся его чем-то зацепила, не иначе! Что она там ему шептала, пока мы не слушали? Чем она его поила? Не отходи от него, тут что-то нечисто!…

Светлана прижимала руки к груди, и в глазах у неё светился настоящий ужас: «Она ведьма! Мы встретились с ведьмой!» Ксения выпрямилась и посмотрела Светлане в глаза:

– Не волнуйся и забудь. Я его никаким бабусям не отдам.

Из окон маленького вокзальчика трое оставшихся друзей наблюдали, как размашистым коньковым ходом быстро уходили в густеющую мглу фигуры двух лыжников. Светлана, не в силах говорить, только прижимала ладонь ко рту. Через несколько минут двое скрылись за поворотом дороги.

– Чёрт знает что! – выругался Гоша, отвернувшись, наконец, от окна. – Может, надо было с ними пойти? Не отпускать их вот так, вдвоём, на ночь глядя, в лесу? Ну, что скажешь?

– У нас не хватит ресурсов для всех. – мрачно отозвался Фёдор. – Хватит только для двоих. Женька это понимает. Мы им отдали всё, что оставалось…

Гоша в отчаянии взъерошил волосы:

– Ладно! Но тогда, может, следовало тебе с ним пойти? Тебе, а не Ксюхе?

На это Фёдор только обречённо махнул рукой:

– Ну ты же видишь! Разве её теперь остановишь? Любовь…

Они вышли из редкого осинника по своим же следам, которые были ещё видны без фонарика. Им в самом деле удалось добраться к цели до полной темноты, но гонка оказалась изматывающей. Оба тяжело дышали. Ксения прикрывала шарфом рот, чтобы не наглотаться холодного воздуха. Небо уже совсем затянуло облаками.

– Ну? – прошептала она, пытаясь справиться с дыханием.

– Света в окнах нет… – пробормотал Евгений, разглядывая из кустов дом. В самом деле, в маленьких оконцах не было ни проблеска света, ни какого-либо движения.

– Её спальня не здесь… с другой стороны… Может, она уже спит? – предположила девушка.

– Ладно, двинули. – не отвечая, сказал Евгений и шагнул на поляну. Ксении показалось, что рассыпчатый снег предательски громко захрустел под их лыжами.

Маленький участок вокруг калитки был утоптан множеством ног – здесь они утром прощались с бабушкой. Двое сбросили лыжи с рюкзаками, и тихонько прошли по тропинке к дому. Проходя мимо окон, они заглядывали внутрь, влево и вправо по углам горницы. Нигде не было никакого отблеска света, даже от горящей лампадки. Дом казался не просто пустым – он казался брошенным. У Ксении по спине уже бежал холодок, и вовсе не от мороза.

Завернув за угол, они подошли к крыльцу. Дверь оказалась не заперта, и тихонько заскрипела, когда он потянул ручку.

В сенях было совершенно темно и тихо, как в погребе. Евгений включил свой фонарик, повесил его на грудь, пересёк в два шага прихожую и решительно постучал во внутреннюю дверь.

– Бабушка Таня! Это мы, Евгений и Ксения! Мы вернулись! Можно к тебе? – громко позвал он. Никто ему не ответил. Ксения тоже зажгла свой фонарик и теперь шарила его лучом по углам сеней.

Евгений понял, что дожидаться ответа уже не стоит, и потянул тяжёлую, утеплённую старыми одеялами дверь. Она с легким чавканьем открылась, двое вошли внутрь и остановились на пороге.

В доме было холодно. Пар от дыхания завивался спиралями в лучах фонариков. Большой стол посередине комнаты был совершенно пуст. Горница была чисто прибрана; ничто не говорило о том, что вчера здесь гостили, ужинали и ночевали пять человек.

Тут Ксения дёрнула его за рукав и кивнула в сторону Красного угла. Лампадка перед иконами не горела.

– Женя. – тихонько и спокойно проговорила девушка. – Мне это всё не нравится…

– Мне тоже не нравится. – так же тихо ответил он. – Похоже, её нет дома…

– Может быть… может… она здесь. Но только… – Ксения оборвала фразу и округлившимися глазами взглянула на Евгения. Парня будто окатило холодным душем под зимней курткой и парой толстых свитеров. Они помолчали, ошеломлённо глядя друг на друга.

– Ладно. Раз уж пришли… – проговорил Евгений, и вдруг громко позвал снова, так что Ксения вскрикнула. – Бабушка Таня! Мы вернулись! Евгений и Ксения! Ты здесь?

Они прислушались. Тишина. Ни шороха, ни скрипа половиц, ни звука шагов.

– Ладно. – повторил Евгений ломким голосом. – Надо проверить всё же… раз пришли…

Их шаги показались им самим оглушающе громкими. Ксения вцепилась сзади в рукав друга, и шла вплотную за ним, наступая на пятки его ботинок. Они обогнули печь и медленно вступили в маленькую спальню. Два луча фонариков заметались по стене, завешанной большим ковром, и по оконцу с аккуратными старинными занавесочками, и по полу, устланному цветными ткаными половиками. Уютная келья чистоплотной старенькой бабушки…

– Женька… – тонко пропищала Ксения, не выпуская его рукава. Кровать бабушки Тани была застелена и покрыта чистым, большим покрывалом. У стены в рядок выстроились взбитые, пухлые подушки под кружевными накидками.

– Так. – выдохнул Евгений. – Её всё-таки нет…

– А может… она в подвале?… - шёпотом предположила Ксения.

– Нет, невозможно! – чуть подумав, уверенно ответил он.

– Почему?

– Потому что в подвал ведёт люк из сеней. И на нём стоят ящик с овощами и корзина от шишек! Ты же видела, мы только что там были. Не могла же она… залезть в подвал, а потом поставить всё это на люк!

– А может, кто-то другой поставил?

– Перестань! Тогда мы увидели бы чужие следы на снегу!

У друзей немного отлегло. Они уже не шептались, хотя и говорили приглушёнными голосами, будто неразгаданная тайна дома требовала известного к себе уважения.

Ксения протянула руку и дотронулась сверху до лежанки печи. Она оказалась тоже совсем холодной. Девушка отдёрнула руку:

– Похоже, она не топила печь с самого утра. А говорила, что в сильные морозы топит её два раза в день!

Евгений что-то соображал несколько секунд, потом быстро вернулся в горницу, наклонился и посветил внутрь топочной камеры. Внутри не было ни дров, ни угольков, ни даже золы.

Он выпрямился и остановившимися глазами посмотрел на Ксению. Под этим взглядом она похолодела, не в силах отвести от него глаз:

– Что?… – с силой выдохнула она, наконец. – Ты меня пугаешь! Женька, что такое?!

Внезапно он развернулся и бросился вон из горницы. Девушка рванула за ним, крича вслед:

– Женька! Не оставляй меня тут одну! Куда ты так рванул?! Подожди, не оставляй меня здесь!

Они промчались через тёмные, как могила, сени, и выбежали на крыльцо. Но Евгений повернул не к калитке, где всё так же лежали их рюкзаки и лыжи, а в другую сторону – к сараям.

– Куда ты?! Ну объясни, что ты понял?! – продолжала кричать девушка, стараясь не отставать от парня, хотя снаружи, на вольном воздухе, было уже не так страшно, как внутри пустого и холодного дома.

Евгений промчался по тропинке между высокими сугробами и остановился у дровенника. Под дощатым навесом зияла яма в снегу, усыпанная кое-где щепочками и обрывками чёрной сосновой коры. У стены была прислонена снеговая лопата.

Ксения, наконец, настигла его и опять схватила за рукав куртки:

– Ну? Что?!… Что ты понял, скажи уже?!

Он указал ей на лопату у стены:

– Видишь? Она расчищала сугроб. Пыталась найти хотя бы несколько поленьев…

Евгений замолк и повернулся к ней. Понимание произошедшего начало доходить уже и до неё.

– Дров не осталось. Она отдала нам все свои дрова… Растопить печь утром было нечем…

Они стояли, глядя друг на друга, осознавая своё страшное открытие. Потом Ксения всё же через силу заговорила, задав вопрос, ответ на который был теперь очевиден:

– Так где же она?

И Евгений, глядя куда-то вперёд, надломившимся, спокойным голосом ответил:

– Она… ушла в посёлок, чтобы позвонить сыну! У неё же нет мобильного телефона, связь здесь не ловит…

– Но тогда… Тогда она ушла ещё утром, сразу, как ушли мы! И до сих пор не вернулась…

Евгений сильно потёр лицо, лихорадочно раздумывая, и Ксения проговорила вместо него:

– Может быть, она осталась там ночевать у кого-нибудь. Например, сын сказал, что не может сейчас приехать…

Парень посмотрел на неё. Лёгкий снежок начал тихо сыпаться с затянутыми тучами неба. Снежинки чертили свои белые линии в лучах двух фонариков. Двое, глядя друг на друга, начинали понимать, что им сейчас следует сделать.

– Мы должны проверить. Надо убедиться… – проговорил Евгений и быстрыми шагами двинулся к калитке. Ксения зашагала за ним.

8.

Они собирались в полной темноте, экономя батарейки фонариков. Снегопад усиливался, и нужно было поторапливаться, чтобы следы бабушки не успели совсем потеряться. По следам можно было выйти к посёлку, где жили люди и была почта с городским телефоном. А если они потеряют следы, то рискуют заблудиться в ночном лесу, и придётся ночевать в палатке, дожидаясь рассвета. Хуже всего, что неизвестность и незаконченное дело вряд ли дадут заснуть. Да и сам по себе поход в темноте по ночному, чёрному, страшному лесу, без какой-либо дороги, в погоне за пропавшим странным образом человеком – не самое весёлое приключение.

Все эти мысли прыгали в голове Ксении, пока она затягивала ремни и подгоняла свой рюкзак. Евгений же совсем ни о чём не думал. Все мысли вымело у него из головы. Его собственная страшная ошибка заставила бабушку отправиться в поход по лютому морозу и глубокому снегу, а потом вернула сюда и его самого. Осознание, что он сам это всё и устроил, полностью затопило всё его сознание. Другим мыслям места просто не осталось.

Они двинулись вдоль плетня, по одинокой цепочке глубоких следов. Снег всё же был светлее, чем лес вдали; следы бабушки хорошо читались, и фонари пока можно было не зажигать. Температура быстро повышалась, мороз уже не обжигал, крупные снежинки то и дело садились ребятам на щёки и на ресницы. Евгений торопился.

В молчании они пересекли поляну, добрались до опушки и вошли в лес. Пришлось включить один фонарик. Высокие ёлки росли здесь слишком часто, и двигаться нужно было точно по бабушкиным следам. Обнаружилось, что баба Таня шла не по густому лесу напрямик, а по тропинке, ею же самой и пробитой здесь за многие годы. Видимо, много раз она проходила от своей таёжной заимки в посёлок и обратно. У парня затеплилась надежда, что с бабушкой всё же не случилось ничего плохого, раз она так хорошо знает эту дорогу. Но до посёлка отсюда было километров пять, а пушистого, глубокого снега вчерашняя метель насыпала изрядно…

Тропинка петляла в густом ельнике то вправо, то влево. Два раза им пришлось спускаться в неглубокие овражки, и потом подниматься на противоположные склоны, хватаясь за ломкие кусты. В таких местах следовало особенно беречь лыжи от скрытых под снегом коряг. Ещё им попадались крохотные полянки, на которых маленькие ёлочки и можжевеловые кусты часто были засыпаны снегом целиком. Они напоминали сгорбленных и укутанных в белые покрывала гномов или карликов.

Друзья шли в молчании, настолько быстро, как только могли. Снеговые шапки с тяжёлых еловых веток то и дело сыпались им на головы. Лучик фонаря на груди Евгения метался туда-сюда по сторонам в такт его ходьбе, порождая пугающие, глубокие тени между деревьями. Ксения шагала следом за другом, и старалась не оглядываться. Ей постоянно хотелось убедиться, что сзади никого нет, что никто не приближается к ней бесшумно по их же лыжне. Она несколько раз ловила себя на том, что начинает от страха напевать какую-то попсовую глупость, чтобы хоть как-то справиться с натянутыми нервами. Она обрывала песенку и мучительно прислушивалась, стараясь уловить между скрипом снега под лыжами какие-то другие звуки, которых здесь не должно быть… Которые говорили бы, что они здесь уже не одни. Что из чёрной чащобы, сбоку или даже сзади, надвигается нечто непонятное и жуткое… «Только бы не глянуть на него! Только бы не глянуть на него! Мать твою, Хома Брут, чтоб ты провалился, как я тебя понимаю!» Она трясла головой, отгоняя морок, и всё шла и шла вслед за Евгением, чья тёмная фигура маячила впереди, на фоне прыгающего освещённого круга от фонарика.

Девушка, погружённая в борьбу со своими мыслями, не заметила, как перед ними открылась новая прогалина. Через секунду она тихо ахнула, наткнувшись на спину Евгения. Он стоял неподвижно. Резкий луч его фонаря освещал очередную полузасыпанную снегом фигуру то ли гнома, то ли карлика, возвышавшуюся на обочине между двух корявых сосен. Она была высотой примерно им по пояс, и присыпана снегом так же, как встреченные ранее ёлочки.

Они постояли так немного в полной тишине, и казалось, будто падающий снег тихонько шуршит, соскальзывая по рукавам их курток. Потом Ксения медленно расстегнула зиппер и бесшумно достала из-за пазухи свой фонарь. В этот момент раздался резкий щелчок и девушка тихонько взвизгнула: Евгений расстегнул клипсу на поясном ремне рюкзака и начал очень медленно стаскивать его с плеч.

– Же… Женя… – пробормотала девушка шёпотом. – Не надо… Женя…

Он опустил рюкзак в сугроб. Потом нагнулся, не сводя взгляда с промежутка между соснами, и отстегнул лыжи.

– Женя, не надо! – громким, сорванным, не своим голосом повторила девушка и попыталась схватить его за куртку. Не успела: парень уже сделал шаг с тропинки, увязая в глубоком, нетронутом снегу. Лучи двух фонарей прыгали по стене чёрного леса, по стволам двух старых сосен, и по тому, что стояло между ними.

Евгений сделал ещё шаг. Тогда Ксения, стараясь держать неподвижную фигуру в луче фонаря, стала лихорадочно расстёгивать клипсы своего рюкзака.

– Женька, не трогай её! Не надо, не трогай! Давай уйдём! Просто уйдём, пожалуйста!

Евгений в этот момент уже обошёл фигуру сбоку. До неё оставалось метра два. Со страшно перекошенным лицом, он вглядывался в неё выпученными глазами, и Ксении стало ещё страшнее от этого лица совершенно чужого, совершенно безумного человека. Расстегнув рюкзак, девушка вырвала из кармашка фальшфеер. Сердце уже рвалось из груди, готовое, кажется, пробить диафрагму. В глазах темнело от адреналина, она ничего вокруг не видела, кроме своего Жени о того, к чему он сейчас приближался.

Евгений очень медленно сделал ещё полшага и опустился на колени, заглядывая в то, что было скрыто свисающим козырьком снега.

– Ба… бабушка… Таня?… – прохрипел он так, что Ксения была готова закричать, но оказалось, то на крик сил уже не хватило.

– Бабушка?! – повторил Евгений, протянул руку и осторожно коснулся тёмной фигуры.

Труп качнулся и мягко упал набок в глубокий сугроб между соснами.

Евгений дёрнулся, отшатнулся назад, а рука так и осталась протянутой в пустоту. Ксения, не чувствуя ног, опустилась в снег, широко открыв рот. Дыхание остановилось где-то на полпути и она задохнулась. Евгений же, сидя по пояс в снегу, схватился, наконец, руками за голову и закричал, закричал страшно, громко, во всю силу лёгких, на весь этот ночной, жуткий, равнодушный лес.

9.

В домике поселковой почты никого из посетителей не было. Двое друзей сидели на пластиковой скамеечке в пахнущей сургучом комнатке, заваленной ящиками и свёртками. Евгений, уперев локти в колени, молча разглядывал узоры на старом линолеуме. Ксения иногда вставала и ходила взад-вперёд, от окна до двери. Потом опять садилась рядом с парнем, нахохлившись, будто испуганная галка. За невысокой перегородкой, похожей на барную стойку, не спеша, полушёпотом беседовали две женщины в чистеньких форменных халатах, изредка поглядывая на двух своих пленников.

– … сын-то её приехал к ней рано утром, ещё затемно. Не нашёл. Хотел поехать по следам, да по той тропинке на снегоходе не проехать…

– А как мужики привезли её, ночью-то, даже ноги ей не смогли разогнуть, так закоченела! Положили во дворе фельдпункта, скрюченную, на доски. А уж под утро из района труповозка приехала…

– Ох-хо-хо, что же так, бабушка-то… Я же видела её, меньше суток назад видела! Вот прямо тут. Маша-почтальонша говорит – пришла со своего хутора одна, через лес, чтобы сыну позвонить. Дрова у неё кончились, или ещё что…

Ксения, закончившая свою очередную разминку по диагонали комнаты, села рядом с Евгением, и сказала глухо, будто в пустоту:

– Я звонила Светке. Ещё утром. Тот капитан разрешил. Сказала, что мы здесь. И что у нас… у нас всё… хорошо.

Евгений кивнул. Ксения помолчала. Потом всё же продолжила, будто через силу:

– Ещё сказала, чтобы она позвонила нашим родителям. Твоим и моим. Чтобы придумала что-нибудь…

Евгений снова кивнул. Ксения сделала было движение, будто хотела взять Евгения за руку, или погладить его по плечу, но не решилась. Оглянулась, как испуганная собачка в незнакомом доме. Потом спрятала руки в рукава и тоже затихла. Женщины за стойкой, наблюдавшие за ними, переглянулись и продолжили свою прерванную беседу неторопливым полушёпотом.

– Так что говоришь – пришла одна на почту, бабушка-то? И что?

– Да что! Маша-то и говорит: куда же ты пойдёшь, бабушка, мороз-то какой! Оставайся здесь, сына дождись! Чаем напоим, накормим…

– А она?

– Что она? Улыбается: я, говорит, домой пойду. А у самой уж губы синие, продрогла вся. Пальтишко тонкое, платочек пуховый. Валенки огромные, тяжёлые, до колена. А снега сколько в лесу! Метель какая была намедни. Ну, так мужики говорят: шла домой, умаялась, устала. Присела отдохнуть. Заснула. Замёрзла насмерть, не просыпаясь…

– Ох-х-х-х… Что же сын-то не приехал сразу, вчера ещё?

– Да кто знает… Может, снегоход завести не мог на морозе, может, застрял где-то в лесу, или перевернулся. Кто знает…

– А эти двое… – женщина ещё понизила голос и кивнула в сторону двоих друзей, притихших на скамеечке. – Выходит, они её и нашли?

– Ну да, они. Ночью-то, в лесу!

– Туристы, что ли… Рюкзаки у них вон, какие огромные, и одеты как на Северный полюс. А по виду – вроде, школьники.

– Проснись, Наташ! Ведь каникулы в школах-то!

Открылась и быстро закрылась входная дверь; свежий, морозный воздух пролетел по маленькому почтовому залу. Вошёл пожилой, грузный мужчина в тулупе с погонами капитана полиции, в валенках и в форменной меховой шапке. Не глядя по сторонам, он протопал прямиком в комнатку, пропахшую сургучом, и уселся за стол перед ребятами. Ксения насторожённо уставилась на него. Евгений даже не поднял головы. Женщины в окошке опять замолчали.

– Ну так, молодёжь. – сказал он, снимая шапку и расстёгивая тулуп. – Криминалисты и следователь из райотдела только что уехали. Показания ваши читали. Всё осмотрели – место происшествия, домик её, тропинку, где вы проходили ночью… Следователь сказал – нет криминала. Нет оснований возбуждать дело. Да это и так ясно было, что несчастный случай…

Евгений, выпрямившись было, теперь откинулся спиной на стену и смотрел в сторону, в заледеневшее окно. Не дождавшись от него ответа, мужчина повернулся к девушке:

– Вы уж извиняйте, что я вас… э-э… попросил задержаться. Опорного пункта полиции тут нет, только почта. А дело такое, сами понимаете. Человек умер, надо было разобраться…

Ксения быстро закивала, теребя в пальцах свои длинные вязаные рукавицы.

– Обед вам приносили? Я распорядился, чтобы не забыли про вас…

– Да-да, всё в порядке.

Мужчина помолчал, по очереди разглядывая ребят.

– А вообще, вы… Как сказать… Достойно! Тут не всякий взрослый с нервами сладил бы. Глухой ночью, далеко в лесу, зима, снегопад… И труп сидит на пеньке… Н-да…

Он наклонился к ним через стол:

– Вы всё правильно сделали. Вы молодцы! Я ещё в вашу школу напишу. Благодарственное письмо, и всё такое…

Ксения нервно заёрзала на скамейке, заглядывая мужчине в глаза:

– Может, не надо в школу? Ну зачем?…

Он коротко, грустно улыбнулся ей, и ничего не ответил. Потом встал и принялся застёгивать тулуп:

– Вот ваши паспорта, держите. И собирайтесь, подвезу вас до станции. Деньги-то есть на поезд?

– Да-да, деньги есть! – Ксения вскочила со скамейки. – Женя, вставай, надо идти! Вставай, за нами машина пришла! Пойдём, а?

Евгений выпрямился и встал на ноги. Ксения подхватила его под руку и потащила на улицу вслед за капитаном.

10.

В конце марта ушедшая было зима нанесла последний удар. С середины дня небо быстро затянуло тяжёлыми тучами и резкий ветер принялся раскачивать берёзы во дворе школы. Стало темно, так что в классах пришлось даже включить свет. А потом повалил густой мокрый снег. Летящие на ветру снежные хлопья налипали на всё подряд – фонарные столбы, перила и ступеньки крыльца, стволы и ветки деревьев, решётку школьной ограды… Большие, мутные лужи, в которых оседали зимние сугробы, быстро превращались в чавкающее, серое месиво. Было похоже, что непогода собиралась резвиться до самой ночи.

– Ох, вот это да! Гляди, настоящая метель! – ворчал Фёдор, пытаясь разглядеть в окно, сквозь плотную сизую пелену снега других школьников, расходившихся по домам – Наружу выходить не хочется. Прямо, хоть в школе ночуй!

– Можешь в учительской, там есть диванчики… – рассеянно ответила ему Ксения. Она была уже готова уходить, но то и дело поглядывала в коридор, пытаясь разглядеть знакомую высокую фигуру.

Они устроились со всей своей одеждой у подоконника в школьном холле. Тут стояли привычные галдёжь и толкотня; закончившие первую смену ещё натягивали свои куртки, а пришедшие на вторую толпились у окошек гардероба, пытаясь поскорее пристроить одежду и разойтись по кабинетам.

– Ксю, ты Женьку будешь дожидаться, как обычно? – спросил её Фёдор. Он сосредоточенно пыхтел, раздёргивая заевшую застёжку-молнию.

– Да. Где-то он застрял… – ответила девушка, вглядываясь в клубящуюся толпу. И тут же просияла: – О, вот и он!

Евгений протиснулся к ним сквозь ватагу мелких пятиклассников. Он уже закинул на спину школьный рюкзак и теперь на ходу поднимал воротник куртки:

– Ну что, идём?

– Идём! – звонко ответила Ксения, и вдруг осеклась. – Ох, Жень! А где твоя шапка? И шарф? Ну-ка надевай живо – гляди, что творится!

– Нету. – ответил Евгений. – Так пройдусь. У свитера горло высокое, нормально всё.

Он в самом деле раскатал горловину своего свитера до самого носа.

– Что значит нету? – поинтересовался Фёдор. – Я точно помню, ты в шапке утром пришёл!

Евгений помолчал, потом всё же нехотя ответил:

– Сашке отдал. Ты же видел – он шастал по гардеробу, по всем углам шарил. То ли украли, то ли потерял… Короче, ему нужнее. Особенно шарф.

– Ну-у… – протянул Фёдор, продолжая бороться с молнией. – Не знаю. Дело твоё, конечно… Только у него свитер такой же – с таким же длинным воротом. Раскатал бы свой, да и всё!

Ксения бросила взгляд на друга. Фёдор смущённо заморгал:

– Ну, я хочу сказать – при чём здесь ты? Он и сам бы справился! Это же его проблема, а не твоя!…

Они замолчали, все трое. Евгений, наклонив голову, смотрел на Фёдора в упор, холодным, жёстким взглядом исподлобья. Иногда у него появлялся такой взгляд, и тогда вокруг повисала тяжёлая тишина. Окружающие старались побыстрее отойти в сторону. И притвориться, будто ничего не заметили.

– Ну ладно, ладно!… – залепетал Фёдор, забыв про куртку. – Чё ты сразу… Я же просто предложил, ну, так…

Евгений взглянул на Ксению. Она молча подхватила его под руку, и они не оглянувшись, вышли на крыльцо.

Аккуратно обойдя по краешку ещё сохранившихся сугробов автомобильную парковку, двое вышли на тротуар. Здесь под ногами уже не чавкало взбитое колёсами глубокое грязное месиво. Да и ветер с мокрой снежной крупой теперь бил им в спину.

Ксения стряхнула с шапочки изрядный сырой сугроб и взглянула сбоку на парня. У него вся шевелюра была покрыта снежной коркой, а на бровях и ресницах висели белые хлопья.

– Жень! – начала девушка. – А можно спросить?…

– М-м-м… – промычал тот в ответ.

– Слушай, ты… Я раньше не говорила. Ну, опасалась, что ли… Ты, как бы сказать… Стал другим! После того… похода. Сильно другим! Я тебя местами с трудом узнаю. Теперь у нас не тот Женька, которого мы все знали, а другой.

– Правда? – он мельком взглянул на неё сквозь летящую снежную крупу. – И какой же он теперь?

Ксения помолчала, обнимая его локоть, будто собиралась с мыслями:

– Ты теперь… всё раздаёшь! Ничего себе не оставляешь. Кто что ни попросит. И даже просто так, без просьбы…

Евгений поглядывал на неё с интересом. Она продолжала:

– Вот вчера ты отдал Светке новую тетрадь. Она посетовала перед уроком, что забыла дома свою, а ты сразу и отдал. Украл два листочка из принтера, и записывал урок на них.

Евгений чуть улыбнулся:

– А ещё?

– А ещё неделю назад, на лабораторке по химии. Мне Гоша рассказал, никто больше не видел. Гоша в химии плавает, как кит. Ну, так в конце урока ты просто отдал ему свою колбу, а себе взял его. В результате он получил пятёрку, а ты пересдачу! Ну что, разве не было?

Евгений опять кивнул.

– А раньше, в начале месяца, – с негодованием продолжала Ксения. – ты отдал той тощей страшилке из 9б свой рюкзак! Вот этот. – она кивнула Евгению за спину. – Сумка у неё порвалась, видите ли! Нашёл где-то полиэтиленовый пакет, и в нём тащил домой свои учебники. А ещё я знаю, что ты завёл привычку брать с собой целый набор авторучек и карандашей. Потому что у тебя постоянно все просят! Все, эти маши-растеряши, у которых вечно всё пропадает. Ты всем раздаёшь, и никогда не требуешь вернуть… И вот сегодня отдал Сашке свои шапку и шарф. Хотя я уверена, что он не просил! Ведь правда не просил?

Евгений кивнул, улыбаясь. Ксения продолжала:

– Раньше ты таким не был. Ты был как все. Ну, обычным, что ли… А теперь тебя будто… Будто, я не знаю… заколдовали на щедрость, ну правда же!

– Ну, насчёт щедрости ты тоже не промах! – сказал вдруг Евгений и тихо добавил. – Я раньше не замечал…

Ксения на него не смотрела. Она, казалось, его не услышала.

– И на тебя теперь… девочки посматривают. Совсем по-другому. – она осеклась и замолчала, нахохлившись и поплотнее стягивая свободной рукой воротник куртки.

– Это как? – задорно поинтересовался Евгений и опять улыбнулся.

– Неважно.

– Нет уж, давай рассказывай, раз проговорилась!

Ксения нехотя продолжила:

– Ну, с интересом посматривают. И шепчутся между собой… про тебя. Всё разговорить тебя пытаются. Ты что, не замечаешь?

В её голосе прозвенели раздражение и досада. Она опять обиженно замолчала, бросив на него быстрый взгляд. И вдруг ахнула. Они резко остановились посередине тротуара.

– Что такое? – озадаченно выдохнул Евгений.

Ксения выпустила его рукав и смотрела теперь прямо в лицо друга округлившимися глазами:

– Женька! Да ведь ты улыбнулся впервые с Нового года! Впервые!… Ты ни разу не улыбался всю четверть, я точно знаю!…

Они стояли так, в потоках противной, липнувшей к лицам мокрой пурги, и улыбались друг другу. А потом он вдруг подхватил её за талию, прижал к себе и закружил над мокрым, грязным тротуаром. Она пискнула, задохнувшись, и прижала к груди его голову с тающей снежной коркой на волосах.

А потом Евгений поставил её обратно на землю и взял за руку. И они пошли дальше, сплетя пальцы вместе. Ксения чувствовала, как её озябшая ладошка согревается в его тёплой ладони, в горле стоит странный, горький ком, а с ресниц капают то ли слёзы, то ли растаявшие снежинки.