Голубой ангел

Глава 1 Время умирать

Доброволец Васятка

Васятка лежит под огромным толстокорым вязом, растопырившим над ним свои ветви-ручищи и с удовольствием вдыхает свежий, чуть с сыринкой, ночной воздух. Сквозь ветви вяза ярко желтым проплавлялась круглая луна, будто пытаясь высмотреть сквозь завесу ветвей, лежащего на спине Васятку.

— Где ты Васятка? Лежишь? Вижу тебя Васятка! Вижу! Хоронишься, а я все вижу, -

луный блик упал на лицо Васятки в подтверждение того, что Васятка обнаружен. Буквально физически ощутив прикосновение блеклого лунного света, Васятка вздрогнул:

— Тьфу! Скоро от собственной тени шарахаться начнешь, эдак и свихнуться недолго… Где же маманя-то? Чёй той-то не идет. Жрать хочется. А её все нет, и нет.

Мысль была не новая, но желудок, будто услышав ее впервые, засосал как помпа, слюна наполнила рот. Реально представилась, приносимая маманей, картошка в мундире, под луковицу репчатого с толстой краюхой ржаного хлеба, молоко прямо из глиняной корчажки. Маманя особо не баловала Васятку, что жратвой, что одежонкой. Да какое тут баловство, и взять–то не с чего. Война!

Нехорошо как-то на дуще у Васятки, даже более того — дюже погано на душе. А погано на душе оттого, что стыдно Васятке. Раскукарекался, распетушился, нашумел, а как до дела дошло, шасть в кусты, да в «берлогу» на лапник бока отлеживать.

Вспомнилось, Васятке, как в начале декабря прошлого года, насмелившись, ни с того, ни с сего, вылез он на комсомольском собрании в колхозном клубе на трибуну. Вопросы обсуждались обыденные — о подвозе с полей сенажа для скотины, подготовка к отелу, в общем, всякий крестьянский шурум-бурум. Потом комсорг Анка Павлушина зачитала сводку Советского информационного бюро за пятое декабря 1944 года:

— В течение 5 декабря на территории Венгрии, между озером Балатон (Платтен) и рекой Драва, наши войска, продолжая наступление, овладели городом и железнодорожным узлом Сигетвар…

В Югославии между реками Дунай и Сава войска Народно-освободительной армии Югославии, действуя совместно с нашими войсками, с боями заняли населённые пункты Илок, Новак Барска…»

Комсомольская братия радостно захлопала в ладони. Затем комсомольцы перешли к обсуждению обстановки на фронтах и необходимости напрячься и силами комсомольской организации подготовить для отправки на фронт посылок с новогодними подарками для воинов, громящих фашистскую гадину на подступах к Германии. Вот тут Васятка и попросил слова. Словно чёрт его дернул.

Говорил долго и путанно, сведя свою речь к тому, что стыдно комсомольцам в такое трудное для Родины время крутить быкам хвосты, дергать коров за сиськи, ворочать вилами навоз и в промежутках сидеть на комсомольских собраниях в теплом клубе. А вот закончил коротко и ясно:

— Предлагаю проголосовать за то, чтобы наша комсомольская организация в полном составе добровольно отправилась на фронт. Ребята, скоро война кончится. Как мы потом друг другу в глаза смотреть будем, понимая, что самое горячее время просидели в тылу, держась за мамкину юбку?

Проголосовали единогласно, занесли решение в протокол комсомольского собрания и, даже, для пущей достоверности, каждый написал заявление на имя председателя сельсовета с просьбой направить на фронт добровольцем. Воодушевленные своим решением, комсомольцы, весело разбежались из клуба по домам.

На следующий день председатель колхоза Евсеич пачкой этих самых заявлений о добровольной отправке на фронт, нашлёпал Васятке по затылку, приправляя шлепки непечатной матерщиной. Бушевал Евсеич страшно, пританцовывая на протезах и брызжа слюной:

— Я вам покажу фронт! Коров за сиськи им дергать надоело! Клуб им теплый не нравится! Бойцы, иппона мать, трактор вам в печень!

Клочья порванных заявлений рассыпались по куче навоза, у которой Евсеич застал Васятку на скотном дворе. А сам Евсеич, громыхая по наледи бадиком, долго еще был слышен воплями про мать-перемать, и в Бога, и в душу, и в танковую броню.

Васятка поднялся с настеленного под вывороченным корневищем вяза лапника. На дворе конец апреля. Весна весной, а земля еще холодна. Рубаха неприятно отдавала телу земляной холод. Обойдя кряжистый вяз, Васятка вытащил из-за пояса на пояснице старый офицерский наган, привезенный батяней еще с гражданской войны, и положил его перед собой.

Расстегнул гульфик штопаных, перештопанных маманей галифе и потягиваясь всем телом, справил нужду.

Вспомнился батяня. Призвали в сорок втором на фронт и ни слуху, ни духу. Ни письма, ни весточки. Как на фронт уходил, показал Васятке спрятанный за стрехой в риге, завернутый в промасленную тряпицу старый револьвер с тремя патронами. На случай, если вернуться с войны не суждено будет. Старших братьев раньше батяни призвали, так, что кроме Васятки поделиться секретом было не с кем.

Где он, батяня? Лежит, небось, неживой где-нибудь в поле. Войну воевать не в бирюльки играть. Как в воду канул!

А вот брательники воюют, письма пишут. Пашку вон ранили под Кенигсбергом. Пишет из госпиталя:

— Не волнуйся маманя, все тут нормально, опасности особой не было, я все боле в резерве ошивался. Перед Кенигсбергом нашу роту по штурмовым группам разбросали. Мы здесь в цене, держат в арьергарде, берегут на крайняк. Изредка командир вперед выдвигал, жару гансам поддать, когда уж совсем в бетон башкой упирались.

Бетон тут знатный, весь город в форты, да бастионы закован. У нас тут было примерно, как на той картинке, что в сундуке Васятка на крышку наклеил. А ранили случайно, опростоволосился я малость. Теперича без ноги буду. Ну, да ничё, вторая то цела! Ну, я тоже гансов дюже много нажарил. Справно горят, сучье племя!

Люське скажи, пусть особливо не голосит. Моя рана тут за удачу. Вскорости домой буду — подчистую. Готовьтесь! Хоть на костылях, а медалями на деревне потрезвоню. Крепко обнимаю вас всех. Особый гвардейский привет малышне. Ваш сын, муж и отец, геройский боец Отдельной роты ранцевых огнеметов, гвардии старший сержант Павлуха Балашов.

Оно и понятно, служит Пашка в секретной роте, огнем по врагам полыхает. В письме не напишешь, что в мясорубку попал, кто знает, кому письмо в руки попадет. В лучшем случае цензоры просто в письме вымарают, в худшем – под трибунал, а оттуда к штрафным. За распространение пораженческих настроений.

Да и письмо-то написано не Павлухиным подчерком, видно сам еще не в состоянии. Кто-то под диктовку Павлухи писал. Письмо не почтой пришло. Листик, свернутый треугольником, комиссованный боец с оказией доставил.

Люська–то, как прочла, так враз и забазлала, размазывая слёзы по щекам правой рукой, а левой прижимая листочек развернутого треугольника к груди. Маманя, правда, быстро сориентировалась. Сначала побледнела и схватилась за грудь — никак убили!? Но потом решительно забрала письмо и прочитав, сурово пресекла:

— Что, дура, базлаешь по ноге-то, зато сам жив. Мужик и на одной ноге мужик! Ничё, приловчитесь, было бы чем упереться! А ходить и с протезом можно, вон Евсеич на двух протезах как козел скачет, только бадиком погромыхивает. Жди! Небось, скоро домой будет. Повезло дуре, мужик не сегодня-завтра домой воротится, а она базлает!

Картинку Васятка приклеил давно, до войны еще, на внутреннюю сторону крышки бабусиного сундука. Это была иллюстрация из старорежимного дореволюционного журнала. Журнал на растопку пустили, а картинка эта Васятке глянулась. Изображала она муки грешников, сидящих в котлах над адским пламенем, и бесов с трезубцами, пихающих в котлы вновь прибывающих грешников. Знать, жарко Пашке под Кенигсбергом пришлось.

У Евсеича действительно нет обеих ног – левая ноженька без ступни, а правая и вовсе кончается под самым коленом. Деревяшки из галифе торчат, с набойками резиновыми, чтобы по грязи не разъезжались. Экономия опять же – на сапоги раскошеливаться не надо.

Васятка видел как-то, когда Евсеич купался в Черемшанке, отойдя подальше к кустам. И не то чтобы купался, а так, разделся до исподнего, закатал кальсоны, сел на мосток и, опустив культи ног в воду, потирал их руками и постанывал — как огонь тушил.

Любопытно стало Васятке, он к Евсеичу и подсел. Евсеич из штрафников. Где уж он там нагрешил до штрафной роты один Бог, да Евсеич знают. Ну, может, еще в трибунале ведают, отправившем Евсеича в штрафные. Смыл грехи кровью, лихо смыл — едва Богу душу не отдал. На вопрос, где его так прихватило, отмахнулся с улыбкой:

— Где, где! В ман… в манной каше! Ты, Васятка, часом не шпиён? Это секретная информация! Только тебе, по секрету — у генерала Батова! Поле минное разминировал.

Васятка, задавший вопрос, удивился:

— Да, как же ты Евсеич ноги потерял? Минеры они же руками разминируют! Если что не так, то не ноги, а руки скорее оторвет, а то и башку. А, ты, вишь, без ног остался!

Евсеич, деловито вытащил из кармана, лежащих рядом галифе, аккуратно свернутый обрывок газеты. Развернул, оглядел снизу и сверху, чтобы убедиться, что на обрывке нет портрета товарища Сталина и иже с ним товарищей из ЦК ВКП(б). Тщательно скрутил козью ножку, сыпанул щепоть из кисета, и принялся заполнять ее махоркой с корявой мозолистой ладони. Прикурил, устроился поудобнее для долгого разговоры и улыбнувшись произнес:

— Дурачок ты, Васятка! Да и не минер я вовсе. Минеры, они в партизанском отряде, в тылу врага минируют, а на фронте минируют-разминируют саперы, дурья, ты, голова. Ногами разминировал, вот ноги и оторвало.

Нас таких минеров там много было, сотня почитай, только двадцать ноги унесли целехонькими, ну и меня вытащили. Я вот двадцать первый. Орал дюже громко по матерному. Коли боец просто громко орет, или, к примеру, воет – плохи его дела. А если, значит, по матерному орет – жить будет.

Ноги там оставил – целехоньким не сподобился убраться. Так, верно, там ножки мои и остались не похороненными, на плацдарме. А я вот на этих липовых недоразумениях резвым козликом скачу, -

Евсеич похлопал рукой по деревянным протезам, уложенным рядом с галифе.

Евсеича только языком зацепи. И все! Пошло, поехало! Сам он не остановится:

— Представь, Васятка, — здесь мы, а там, к примеру, где правление колхоза, гансы. И все это расстояние надо промчаться своими ножками под гансовыми пулями и снарядами. Предполье перед немецкими, да и перед нашими траншеями минами, как арбуз семечками напичкано. Через наши минные поля саперы проходы готовят, да и перед гансовыми позициями надо бы. Да как их разминируешь?

Гансы далеко не дураки и саперам жизнь дорога. Толи наши саперы сплоховали, то ли гансы после работы наших саперов, снова мин успели нашпиговать в землю-матушку, толи другой какой конфуз случился. А тут наступать надо. И бросают штрафников в разведку боем – за Родину, за Сталина! А там мины. И взрываются, что самое пакостное… прямо под ногами. А раз в атаку пошли, назад ходу уже нет. Только вперед!

Одно только и остается – беги быстро, стреляй метко, кричи грозно. Авось, смертушка испугается и мимо тебя пронесется. А между делом в атаке ногами и разминируют.

Тут уж всем работа. Мы разминируем, Гансы, трактор им в печень, нас со всех своих «швейных машинок» поливают, МГ называется. На немецком языке «Машинган» - пулемет значит. Чудно, однако. Разведчики огневые точки засекают. Командиры наверх рапортуют. Генералы, слышь, стратегию разрабатывают.

А мы отработаем и лежим кто в крови, кто в дерьме, ждем, как затихнет ганс, чтобы убраться, кому счастье приперло живым остаться. Вот тут и становится ясно, что такое война и чем она пахнет. А пахнет она порохом, кровью и дерьмом. Сильно пахнет, особливо дерьмом.

Наш брат, Ванька пехотный, в атаку не более трех раз бегает, в итоге, либо госпиталь, либо братская могила. Не знаю ни одного, кто боле трех раз в атаку поднимался и в строю остался, да и три раза это для везунчиков.

Я то свой первый разочек в атаку хорошо сбегал, сам в здравии, только шинель осколками посекло. Ну и жути натерпелся кошмарной, в смысле, со страху галифе чуть не обделал. Толком-то ничего не могу вспомнить. Штык в крови, а как, что, почему – не помню.

Во второй раз пуля мякоть плеча навылет прошила. И в последний раз, можно сказать, повезло – без ног остался. А мог головы лишиться. От других горемык и вовсе ничего не осталось — по полю росой кровавой развеяло.

Это уж потом гвардия шагает в атаку по нашим следам и наносит сталинский удар. Так, что разминируют, Васятка, чаще не руками, а ногами.

Евсеич вновь прикурил потухшую козью ножку и глубоко всей грудью затянулся дымом:

— Мины они для того и задуманы, чтобы на них ножками наступали. Это я тебе как специалист говорю. Вот такие, блин, минеры-саперы. На войне, Васятка, солдату цена – грош, а уж штрафник и вовсе цены не имеет. Пушечное мясо, оно мясо и есть – хошь при царе, хошь при белых, хошь … при ком хошь.

Погибших – в братскую. Рядышком. По братски. В один слой, по двадцать в одну яму. Шинельками прикроют. А то и вовсе – пилоточки на лицо, шинельки в обоз. А и, правда, чего добром разбрасываться. Мне первую шинелишку, в августе сорок первого, тоже просеченную пулеметом выдали, с погибшего бойца.

А, коли времени и сил нет, так и остаются солдатики по полю распластанными. Если наступаем, потом похоронная команда как положено в земельку упакуют, или трофейщики по воронкам растащат, да землей закидают, дабы не воняло. Понятное дело с воинскими почестями — стрельнут троекратно в честь погибших воинов. А уж, когда отступали, нашего брата по полям, да лесам оставили столько, просто страсть. Не один год собирать еще будем.

Раненых в санбат, тяжелых в госпиталь, если, значится, доедут. Штрафников, кто кровью искупил, из штрафных переводят в строевые части.

Горемык вроде меня на гражданку — подчистую. Ну, а кого Бог миловал сегодня, завтра-послезавтра в разведку боем, брешь в обороне закрыть, а то штурм какой высотки дюже командирам необходимой. И так, покуда кровушкой не умоешься, либо в землю навечно.

Оно конечно штрафникам трибунал сроки даёт конкретные, два или три месяца, к примеру. Только редкий боец такой срок вытягивает без крови. А награды – кто выжил передовая, или протезы, а тем, кому не подвезло в живых остаться — орден боевой красной звезды. Один на всех. Фанерный. Ну да ниччё, мы за них поживем!

Евсеич и правда живет на полную катушку. Годов едва за сорок – мужик в соку, даром, что без ног, а у баб пользуется популярностью. За четыре года-то исстрадались без мужиков. И подкормят, и обстирают. Евсеич, знай только, по мужской части отрабатывает. Без базара, правда, молчком. Все у него шито-крыто – слова о бабе дурного не скажет. Да и какие могут быть о них слова-то дурные? О бабах, в смысле, иль там, девках? В чем их винить? В том, что Гитлер войну затеял?

Да и не шастает Евсеич по девкам, да бабам замужним, он все больше по вдовам. Должен же кто-то вдову утешить, ну и сам утешается. Мужчина в женском пригляде нуждается.

Мужики-то «боеспособные» все на фронте, а здесь Евсеич, да такие как Васятка. Оно и это не пустое место. Так, что Евсеич до победы – первый парень на деревне, а и после победы в цене не упадет, сколь их мужиков-то побило! Страсть! Васятка вздрогнул от треска сучка под чьей-то ногой:

— Никак маманя пришла…

Сапоги у Евсеича есть. Как же без сапог? Это он по полям, да в правлении колхоза на деревяшках без обуви перемещается. А и то?! А уж, ежели, куда по солидному отправиться надо, так Евсеич при полном параде – гимнастерка из закромов, новая, ордена, честь по чести, ну и сапоги, ясное дело. Ордена-то, ранее заработанные, до штрафной роты, после того, как кровью искупил, вернули.

Председатель всё-таки. Какого ни на есть, а колхоза «Светлый путь коммунизма». По началу, с непривычки, конфузы с этими сапогами случались. Поехал председатель в район. На совещание по поводу повышения урожайности — все для фронта, все для победы. Посовещались. А после, не то банкет с легкой руки начальства, не то личную инициативу Евсеич проявил в привокзальном буфете, но явился в правление во хмелю, и не слегка, а хорошо во хмелю,

Выбрался из телеги, на какой в район ездил, отряхнул с галифе солому, что на телеге настлана была для комфорта сидячих частей организма. Бадик в землю упер и марширует, к ожидающему у колхозного правления народу, к бабам то есть, да недорослям.

Улыбка шире лица. Ордена звенят, сапоги блестят на солнце. Хорош председатель. Одна беда – сапоги у него в раскоряку. Левый под девяносто градусов налево завернулся, а правый вовсе носком назад поглядывает.

Бабы его на крылечке под руки приняли, да и попеняли, дескать, что же ты, председатель, за сапогами не уследил. Глянул он на сапоги, да первый же сам над собой и рассмеялся. А тут уж и бабы с пацанятами захихикали. На том и сошлись. Вроде и конфуз, а вроде, как и не было никакого конфуза. Васятка ему после этого случая на протезы направляющие сконструировал, чтобы сапоги ровно вперед смотрели, не вертелись влево-вправо.

Есть, верно, где-то люди более подходящие на роль председателя колхоза «Светлый путь коммунизма», более грамотные, знающие агротехнику, агрохимию, одним словом, люди сведущие. Но! У всех у них есть один, но существенный изъян. У каждого из них наличествует по две ноги. И бегут сейчас эти люди с винтовками наперевес в штыки на врага. Ура за Родину! Ура за Сталина! И помышляют только об одном, как победить Гитлера, как остаться живыми.

Нет на свете мужика так любящего баб своих, да и чужих и, более бережно относящегося к слабому полу, нежели Евсеич:

— Аннушка, дурр-ра, куды ты в телегу впрягаешься. Ну, нет лошадей, но и ты не лошадь. Сгинь отсель, я за тебя потащу, дурр-ра беременная. Дитя поберегла бы. Пусть вон девки тащат.

Девки в крик:

— А мы как же? Авось, тоже не лошади.

— А вот будете беременные — и не вопрос. Я и за вас потащу. А не то вон мою лошадку перепрягите, я, покуда, и пешим похожу.

— Да ты уж натаскаешь на копытах своих, пешим-то строем, находишь. От кого ж беременеть, мужики все на фронте.

— А я здесь, на какой хрен? На кой ляд меня к вам с фронта прикомандировали? Подходи — враз забеременеешь. Я до баб охоч! А и кто не охоч, до баб-то? Да не толпись, едрена курва! Хе-хе! Вдовам без очереди, девки под запись.

— А мужним бабам как же?

— А мужним бабам себя блюсти, да мужиков своих с войны дожидаться. А то возвернутся воины, осерчают, сгоряча гранат мне в кальсоны накидают. Мало того, что ног нет, так и без ентого дела останешься. Оно мне надо?

Шутки шутками, а лицо Евсеича омрачается некой мыслью пришедшей в голову:

— Только мнится мне, бабы-девоньки, мужики все на фронте, я ни в одном глазу к этому делу, а девки вон брюхатятся, да брюхатятся. Это от кого же? Никак от святого духа?

Бабы переглядываются меж собой лукаво:

— А вот ты и разберись, председатель, кто это у нас герой такой – девок брюхатит, а жениться не собирается.

Васятка рожден в 1927 году и с сентября 1944 бежит ему уже восемнадцатый годик. На прошлой неделе подозвал его к себе председатель сельсовета Гэ-гэ и сказал:

— Ты б, Васятка, зашел ко мне на раз-гэ-гэ-говор, вижу, прешь, как на дрожжах, надо к взрослой жизни гэ-гэ-готовиться».

Гэ-гэ, или Гёргич, это по-деревенски. А так Георгий Георгиевич. Когда бы Гэгэ представлялся при знакомстве, как положено, это могло звучать так:

— Гэ-гэ-геор-гэ-гэ-гий Гэ-гэ-геор-гэ-гэ-гиевич.

Оттого Гэ-гэ сам себя предпочитает называть Юрием Юрьевичем. Юрий Юрьевич из фронтовиков, офицер, комиссованный после ранения. Он на башку слегка контуженный, оттого и заикается, но только на одной букве Гэ. На остальных буквах нормально гэ-гэ-гутарит. Васятка улыбается, вспомнив выражение лица Гёргича, когда он эту букву «Г» за-гэ-гэ-глотить не может.

Контузило Гёргича в атаке. Добежал он до вражеской траншеи впереди своей роты:

— Ура! За Родину! За Сталина!

А из окопа навстречу ему вылетает оборонительная противопехотная граната Ф-1. Нашенская, советская. Где ее немец надыбал? Не иначе из наших собственных запасов, которые… Ну, в общем понятно. Мало того где надыбал, так он ее еще запустил со всей дури, какая в ручищах была.

Метнул её ганс, чтобы, значит, бойцов наших атакующих в клочья разметало. А тут тебе Гёргич. Со своим темечком, без каски, в командирской пилотке, с пистолетом ТТ наперевес. Граната его по макушке тюк и обратно в окоп — к гансам. Гёргич в беспамятстве на бруствер завалился. Граната бахнула — гансы в клочья. Гёргича еще и взрывной волной и опять по темечку, по самой букве «Г. Контузия, одним словом. Это Гэ-гэ рассказывает. Так оно в действительности было, или нет пусть на совести Гэгэ будет. Врет скорее всего.

Справа и слева от поясницы у Гэ-гэ огромные шрамы. Не шрамы, а выбоины, скорее даже, колдобины. Васятка в этих колдобинах свободно мог свои кулаки спрятать.

Смотреть жутко, не на кулаки, конечно, на шрамы. Впечатление, что половина тазовых костей у Гэ-гэ отсутствует. Да, какое там впечатление, так оно и есть, в самом деле.

Георгий Георгиевич своих ран не стесняется. Ну да, что их стесняться – такие раны, как ордена. А вот орденов у Георгия Георгиевича не богато. Ни тебе медалей, ни тебе орденов. Одна нашивка за тяжелое ранение, золотистая — за пулеметную очередь поперек таза.

Не успел Гэ-гэ толком повоевать, на самом деле в атаку один разочек только и сходил. Да и не сходил, пожалуй, а так серединка на половинку. Только и успел на бруствер выбраться и прокричать: Вперед! За Родину!.. А уж За Сталина, гансы ему прокричать не дали – перечеркнули из машингана поперек таза. Быстро укатали, как Сивку крутые горки.

В декабре сорок второго, перед самым новым годом, выпустили по окончании ускоренного курса пехотного училища, и попал Гэ-гэ в действующую армию, с четырьмя такими же лейтенантами.

В училище — сразу после школы. Научили приемам штыкового боя, пользоваться наганом и ТТ, немного топографии, немного тактики. Чем уж глянулся Георгий Георгиевич командиру батальона, в который он был направлен, неизвестно. Комбат сразу назначил его командиром роты, каким-то образом выделив из пятерки вновь прибывших лейтенантов. Судя по тому, что в роте не было ни одного взводного командира, как впрочем и ротного, воевала рота не жалея живота своего.

Освоились лейтенанты в роте, взяли бразды правления в свои руки. Не боги горшки обжигают. Недели не прошло, тут и проверка в настоящем горячем деле. По крупному.

Батальон ночью, в составе пехотного полка, перебросили к левому пологому берегу Дона – прямо напротив деревеньки Губарёво, рядом с Воронежем. Предстояло пересечь Дон по льду, подняться на обрывистый правый берег правее высотки, нашпигованной пулеметами, и со всеми вытекающими – подавить огневые точки, прорваться через оборону противника, захватить плацдарм и наголову разгромить противника.

Полк выполнил задачу и вышел по распадку на указанный командованием рубеж. Но, попутно, весь распадок вымостил телами своих бойцов. Ту малую часть, что вышла на заданный рубеж, уже нельзя было назвать полком, как нельзя назвать телом организм без головы, без рук, без ног. Это не был батальон, рота, или взвод — это была просто горстка людей, чудом оставшихся в живых.

Связь с командованием отсутствовала, и никто не смог доложить, что три линии обороны проломлены. Разведка доложила, что горушка слева от долины по-прежнему жива и по-прежнему смертельно опасна. По истечении какого-то времени командованием было принято решение нанести удар гвардейскими минометами с ласковым женским именем Катюша по всему распадку и по горушке, ощетинившейся огневыми точкам. Реактивные снаряды выжгли дотла все и на высотке и в долине. Через Дон пошли свежие силы.

Гэгэ всего этого не видел, он и жив, остался только потому, что срезали его очередью в самом начале, на «Вперед! За Родину…».

Очнулся, вокруг никого. Живые ушли вперед, мертвые — не дышат. И поволок Гёргич себя локтями в сторону Дона, под кустами с висящими на ветвях внутренностями минометчиков, наступавших в арьергарде батальона. Их, как оказалось, в самом начале атаки минометным огнем с горушки напрочь порвало. Подобрали Гёргича санитары на льду Дона, без сознания, у самого левого берега.

После госпиталя комиссовали подчистую. Вот и руководит Гёргич сельсоветом, пока друзья-товарищи его добивают германских фашистов в самом логове.

На свою беду, Васятка, прельстившись вниманием уважаемого человека, и зашел на разговор. А там Евсеич гостит, с последними разведданными, что надысь надыбал по теме периодических беременностей систематически проявляющихся среди личного состава колхоза «Светлый путь коммунизма». Аннушка не сдержалась и все, как на духу, председателю выложила, предварительно замочив ему слезами китель, и про себя и про… и…

— Гёргич, ты о какой взрослой жизни с ним собираешься говорить? Надо готовиться к взрослой жизни! Хе-хе! Да он уже готов к взрослой жизни. Он мне всех колхозных девок перепортил. Если дело дальше так пойдет, парни с войны вернутся, а тут ни одной целой девки, все продырявлены.

И к Васятке, хрястнув кулаком в дверной косяк:

— Ты на кой, паскудник, девок брюхатишь? Одна у Никитичны втихую аборт сделала, другая рожать собирается. Султанат мне тут организовал, понимаешь! Ты жениться думаешь? Детишек твоих кто кормить будет? Я? Или Гёргич? Батьки возвернутся, они тебе, за девонек своих, ноги в задницу по самые пятки вобьют. Не умеешь своим оружием пользоваться грамотно, приди и старших спроси. А стесняешься, так вали в сортир, и др… там сам с собою, как Робинзон Крузо на необитаемом острове.

Гёргич, проинформированный по теме Евсеичем, был оскорблён до корней волос, растущих в самой глубине его души. Надвинулся на Васятку, понуро мявшего треух у дверей, жуткой мимикой лица подтверждая своё глубокое возмущение, и грозно произнес

— На хер! На фронт!!! Добровольцем! Гэ-гэ-говнюк!

Через полчаса Васятка вышел из сельсовета, морща нос и почесывая затылок. На столе председателя осталось начертанное лично Васяткиной рукой заявление в районный военкомат с просьбой направить его «на фронт добровольцем бить фашистского гада в самом его логове, городе Берлине».

Гёргич еще долго колотил кулаком в сельсоветский стол и кричал. Смысл криков сводился к тому, что завтра же председатель поедет по делам в райцентр, завезет заявление военкому и повестку сразу заберет для Васятки. Числа 26-го, край 27-го апреля Васятка сможет отчалить в действующую армию прямиком в окопы у города Берлина.

Маманя, узнав, про сей факт, сказала коротко:

— Дураков не пашут, не сеют, они сами родятся. Война кончается, а он в Берлин собрался. Без тебя с Гитлером разберутся.

И закатила Васятке трёпку с тумаками по затылку, слезами, заголосив словно по мертвому.

Что там и как вышло с поездкой Гёргича в райцентр неизвестно. Двадцать пятого апреля, в вечеру маманя недолго собиралась. Матрас скатала, узелок собрала с вареной картошкой, краюху хлеба, тройку луковиц, бутылку молока, полушубок овчинный в мешок затолкала и села ожидать Васятку с работы. С утра упредила непутевого, чтобы по друзьям, да по девкам не шастал, а домой прямиком двигал.

Как стемнело, нагрузила Васятку пожитками и повела огородами к лесу, подальше от посторонних глаз. Решила для себя, пусть Васятка в лесу, в «берлоге» перекантуется, покуда наши Берлин не возьмут, а там, глядишь, и войне конец. Присягу Родине еще не принимал, а уклонистов строго не карают, если и посадят, так на пару лет, не более. Небось, не расстреляют. Да и за что расстреливать? Для себя решила, а Васяткино желание и не спрашивала.

Привыкла маманя по жизни своими мужиками руководить, что мужем, что сыновьями, а потом и снохами. Всё семейство в курсе, кто в семье главный. И не приведи Господь, кому-либо ослушаться.

Муж по молодости пытался верховодить, да женой потакать, так она благоверному такую трепку устроила, он, если жив, по сию пору помнит. Сходила, правда, потом к бабке Никитичне, ведунье местной, за отваром травяным. С той поры муженек стал словно шелковый – ни полслова супротив авторитета родимой жены.

Место маманя Васятке приглядела загодя, специально по лесочку прогулялась в поисках укромного пристанища. И нашла. В полукилометре от села, в лесочке когда-то бурей вывернуло огромный столетний вяз. Под корнями этого самого вяза и устроилась «берлога» для Васятки.

Устлала дно лапником. Хороша «берлога» — ни ветер не задует, ни дождь не замочит. Полгода без бед бока можно пролеживать, только кормежку подтаскивай. Ну, даст Бог, до зимы ждать не придется. Уж, маманя сама с Евсеичем, да с Гёргичем постарается этот вопрос утрясти, чтобы тихо всё и мирно, шито-крыто, как говорится.

Васятка, пытавшийся задавать вопросы, чтобы понять, что происходит и куда маманя тащит его в самый бурелом, на ночь глядя, получив пару тычков в затылок, насупился и молчал до самой «берлоги».

Инструктаж был коротким, с тычками в затылок, голосом, не допускающим возражений:

— сиди тихо, не высовывайся, в село ни шагу, идол этакий. К девкам не шастать, а то я у Никитичны отвара травяного для тебя сподоблю, полгода на девок смотреть забудешь. По поводу твоего добровольчества сама с Евсеичем и Гёргичем порешаю. В мешке посмотри, поесть тебе кой чего собрала. Завтра вечером приду, накормлю, за день с голоду не помрешь. Да полушубком накрывайся, земля еще холодна.

С тем и убралась до хаты, на ходу обдумывая, каким таким Макаром к Гёргичу с Евсеичем подкатить, дабы проблему Васяткину разрешить без лишнего шума.

Из черного угловатого динамика на столбе у сельсовета разносится сурово-торжественный голос Левитана:

— В боях за 27 апреля в Берлине войска фронта взяли в плен свыше 9.000 немецких солдат и офицеров и захватили более 100 полевых орудий, 135 пулемётов, 1.800 автомашин и 50 складов с различным военным имуществом…

Евсеич с Гёргичем на крылечке махоркой дымят, управленческие вопросы на свежем воздухе решают. Маманя загруженная парой сидоров крутится близ крыльца, не зная, как подступиться к обоим председателям.

В одном сидоре закуска добрая – с вечера зарубила пару последних курочек, отварила на травках, ну и по мелочи яички вареные, огурчики соленые, хлебца свойского домашней выпечки.

Во втором — квадратная бутыль коричневого стекла, с первачом на два с половиной литра. Из подпола заначку давно сберегаемую вытащила. Надо начальство умаслить как-то, чтобы на Васятку не серчали.

Евсеич увидел мнущуюся в нерешительности маманю, бросил докуренную козью ножку:

— Балашова, Катерина, иди-ка сюда, у меня к тебе пара вопросов имеется. Что там с твоим Васяткой, отчего второй день на работу глаз не кажет? Не заболел ли? Пойдем под крышу, не на людях же нам скандалы устраивать.

В правлении налил в стакан воды из графинчика, выпил, задумавшись. Постучал пустым стаканом по графину повернулся к мамане:

— Ты в курсе, что он заявление написал, добровольцем хочет добивать гансов в логове вражьем? Просто герой! Он у нас и на другом фронте себя геройски проявил. Девок обрюхатил. Мы с Гёргичем поработали с ним, за его чудачества. Хвост, как говорится, на руку намотали, теперь вот думаем отрывать этому кобелю хвост напрочь, или просто как следует за него подергать. Где он есть? В подпол, небось, спрятала?

Маманя упала на колени перед Евсеичем, да в слезы:

— Не надо ничего отрывать, батюшка, пожалей малого Христа ради. Я сама ему все в причинных местах выдерну по-родственному, уж он меня запомнит, идол. Опою — год на девок смотреть забудет. Будет, ему заразе, наука. Винюсь, Евсеич, взяла грех на душу, в лес свела, в берлогу, чтобы вы с Гёргичем его на фронт не забрили. Я вот тут для вас… курочка, яички, не побрезгуйте уж.

Евсеич, повеселел, глянул на содержимое сидоров, налил в граненый стаканчик. Пригубил… да огурчиком хрустнул. Да так аппетитн. У мамани аж слюнка набежала. Нюхнул председатель рукав по привычке и, потирая руки, произнес:

— Ладно уже, слезы лить. Самогон оставь, ну и курочку там, с огурчиками. А вторую куру и яички фельдшеру снеси, пусть справку кобелю твоему нарисует, приболел, дескать, дня на три. Скажи, я велел. Да в берлогу свою ныне не ходи. Избави тебя Бог! Я пацанов приставлю — высунешься, мне мигом доложат. И завтра не ходи. Пусть Васятка в берлоге без жратвы посидит, авось ума в башке прибавится. Да с коленей поднимись, что ты передо мной, как перед попом корячишься.

— Евсеич, ты вот, вроде, коммунист, а Господа поминаешь. Вроде как, Господь у вас под запретом? Это как же?

— Как же? Вот полыхнет у тебя под ногами мина, так, что пятки твои в разные стороны без тебя разлетятся, вот тогда Господу и взмолишься:

= Господи, спаси и сохрани!

Кровища, грязища, обломки костей из ног торчат, душа навылет приготовилась, а, как Господа помянешь, руки сами начинают обрубки ног перетягивать чем придется, чтобы кровью не изойти. Язык сам по себе, матерщиной изощряется, а в башке так и стучит:

— Господи! Господи! Господи спаси и сохрани!

А как в госпитале на кроватке очнешься, поймешь, что шанс есть выкарабкаться к жизни, тут уж в Господа и уверуешь, раз и навсегда. Бесповоротно. Да ты у Гёргича спроси, о чем он думал, когда на локтях себя в тыл под кустами с висящими на них кишками волочил. Только об одном:

— Спаси и сохрани!

Вера мне коммунистом быть не мешает. Чем скорее все коммунисты в Господа уверуют, тем быстрее мы коммунизм построим. А не уверуют, не видать нам коммунизма, как своих ушей. И вообще, Катерина Балашова, шла бы ты! Забудь, что я тебе тут нагородил.

Маманя поднялась с колен, перекинула в один сидор, что велено для фельдшера и, вспомнив, снова обернулась к председателю колхоза. Евсеич, наперед угадывая все ее вопросы, махнул рукой:

— Не переживай с заявлением. Какой фронт? Все! Со дня на день — победа! Конец войне. Мы с Гёргичем попугать балбеса решили для вразумления, что бы не совал, что попало, куда не попадя … Иди себе!

Плохо Васятке, бросает его то в жар, то в дрожь. Вторые сутки плохо. Похоже, крепко его просквозило. Словно сама природа-матушка на Васятку ополчилась за дезертирство его предательское. Не хочешь, Васятка Родину защищать, так сдохни от лихоманки в берлоге, в глуши лесной, среди бурелома. И ночь прошла, и день прошел и ночь и снова день. Нет мамани.

Высовываться не велено. Окунается Васятка в забытье, потом, очнувшись, кутается в овчинный тулуп, а не пройдет и получаса, уливается жарким липким потом. Горячо в груди, кашель разрывает легкие. Исподнее белье мокрое от пота. А мамани все нет. Вчера не пришла, сегодня не пришла, завтра придет ли?

А ну как, вместо нее участковый нагрянет, да в каталажку Васятку, за дезертирство. А пуще того, просто пристрелит. Не любит участковый Митрич разгильдяев, на дух не терпит жулья разного-прочего, а уж для дезертира пули не пожалеет.

Больно в груди. Каждый вдох отдается уколом в грудине. А то вновь наваливается озноб, ядреный, до зубовного стука. Истерзала болезнь. Лихоманка то прихватит, то отпустит и снова окунает Васятку в бред.

Мнится Васятке в бреду, что бежит он в атаку с винтовкой наперевес, вместе с другими бойцами. Солнце блестит на острие четырехгранного штыка винтовки. Впереди Васятки, метрах в десяти, знаменосец в офицерской фуражке с тяжелым, развивающимся на ветру, бархатным красным знаменем при пике и золотых кистях.

Пули свистят, разрывы мин и снарядов то слева, то справа. Жутко Васятке, кажется, что вот сейчас прилетит его пуля, пронзит насквозь, разрывая плоть и разбрызгивая кровь. И все кончится…

Впереди, из земли под самыми ногами знаменосца, и вырастает куст огня от снарядного взрыва. Ноги знаменосца в хромачах, начищенных до блеска, разлетаются в разные стороны. Васятку сбивает взрывом с ног и накрывает упавшим сверху, истерзанным осколками знаменем.

Перед выпученными Васятки глазами катится по земле голова знаменосца в фуражке, вся в липком и красном. Васятка впивается скрюченными пальцами в жесткую землю, закрывает в ужасе глаза и… оказывается в жарко натопленном колхозном клубе на трибуне:

— … чтобы наша комсомольская организация в полном составе добровольно отправилась на фронт. Ребята, скоро война кончится. Как мы потом друг другу в глаза смотреть будем…

Речь Васятки прерывает суровый голос Левитана:

— Все наши силы — на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Следом за Левитаном встревают Евсеич с Гёргичем:

— Не умеешь своим оружием пользоваться грамотно, приди и старших спроси. А нет, так вали в сортир, и др… там сам с собою.

— Всех девок продырявил, иппона твою мать, и в Бога, и в душу, и в танковую броню.

— На хер! На фронт!!! Добровольцем! Гэ-гэ-говнюк!

Плохо Васятке, холодно и больно, жарко… и стыдно. Господи, как же стыдно! Правой рукой, пытаясь подтянуть завалившийся вбок овчинный полушубок, Васятка натыкается на ледяной холод батяниного нагана.

— Господи, как же стыдно! Господи, как же стыдно! Господи, как же стыдно! Господи, как я им всем в глаза смотреть буду? — стучит молоточком в висках Васятки.

Рифленая рукоять нагана в Васяткиной ладони постепенно становится горячей. Жжет кожу целик ствола у кадыка под подбородком, пронзает раскаленным спусковым крючком указательный палец.

Брызгами разлетаются по корневищу старого вяза маслянистые багровые капли, вперемешку с мягкими серыми кусочками и сахарно-белыми костяными вкраплениями. Медленно, тягуче стекают вниз, и падают на иглы елового лапника.

А Васятка уже парит над собственным телом, медленно отдаляясь от «берлоги» вверх, все выше, и выше, и выше…

Старый коммунист Никанорыч.

Никанорыч на дух не переносит младшую невестку Наташку. Никакой управы на неё! Все вроде в семействе в узде, под Никанорычем ходят, а эта все вывертывается. По ночам стонет как корова при родах, у неё оргазм оказывается. А у всех остальных нет.

Сыну замечание сделал, так тот тоже на дыбы встал:

– Сами разберемся, папа. Спите себе.

Эх, взяла Наташка власть над сыном! Засунь ты это себе в … и блажи тихонечко про себя, как все. У Никанорыча тоже, может, оргазм, что же ему теперь на весь дом кряхтеть, чтобы и соседи в курсе были.

Да и внуки от нее, близнецы, еще те шпаны. Не сидится им на месте, до всего им дело, словно шило им в задницу воткнули. То шалаш во дворе построят, то подожгут чего, так что хоть пожарных вызывай. А то за гаражами из самопалов палят. Днями участковый обоих за уши привел, из рук в руки сдал – дюже от них грохота много. Не, не нравится Наташка Никанорычу и все тут:

— Стонешь когда тебе заблагорассудится и никакого на тебя КПСС, ни парткома, ни месткома, ни профкома и не обуздать тебя никакими силами. Мне старому коммунисту соседям в глаза смотреть стыдно, все ведь слышат, что ты по ночам вытворяешь.

Наташки они такие. Стонут когда им плохо, стонут когда хорошо, а когда очень хорошо — уже стонут, так стонут. Весь мир наших Наташек знает. Она смолоду с бабкой сдружилась, что уж та ей нашептала, что Наташка никого и ничего не боится.

Мать то, царство ей небесное, жену внука любила, вечно около нее терлась. Все шушукались меж собой втихую. То травки какой Наташке подкинет, на отвар, чтобы значит любовь была слаще. Сведущая бабка была, многое в жизни понимала. Иначе, как Лапушкой Наташку не называла. Сама смолоду женщина была железная, чуть, что не по ней, быстро на место поставит. Она всегда в семействе была генералом, могла и на Никанорыча цыкнуть, коль зарывался. У неё не сорвешься.

Никанорыч старуху побаивался, в конфронтации с ней не вступал. Это она к старости угомонилась, перестала сыновьями влево-вправо вертеть. Что она, что Наташка, одного поля ягодки. А как упокоилась, старушка на погосте, Никанорыч за перевоспитание Наташки взялся вплотную. Только у Наташки тоже особо не сорвешься, язычок змеиный, вот и сегодня без ответа не оставила:

— Папа идите вы, со своими нравоучениями в партком, в местком, в профком. Пусть приходят. Я их направлю куда следует, маршрут покажу и скорости им придам коленом под зад. Старый вы уже папа, а ума так и не нажили. Правильно бабуля говорила, что у вас ни руля, ни ветрил, носит вас по жизни, куда ветер подует. Без мамани, вы вовсе стали, словно барашек глупый – тычетесь, куда не следует.

Никанорыч стал наливаться багровым внутренним огнем, задышав тяжело уставился пронзительным, ненавидящим взглядом на невестку.

— Ты меня, старого коммуниста бараном! Ты мне такое… Да Я! Я..!, -

Он пошатнулся и сделал шаг к Наташке:

— Да я тебя! Раздавлю!

Поднял на уровень плеч руки с растопыренными в яростной дрожи пальцами, как будто намеревался схватить и тут же придушить бунтарку:

— Я тебя растопчу!!!

— Растопчи, раздави!,

Взвизгнула срывающимся голосом Наташка, грозно подбоченилась:

— Силен с бабами воевать… старый коммунист. Тьфу! — сплюнула в сторону и, презрительно прищурившись произнесла, как ударила:

— Маманя мне всё про тебя рассказала! Доброволец!!!

Василий Никанорович вздрогнул, словно пораженный молнией. Руки его, вскинутые в приступе ненависти, бессильно упали вдоль тела. Лицо заливала желтая бледность, накатывая волной со лба на лицо. Опершись рукой о косяк двери Василий Митрофанович опустил голову, съеживаясь при этом, и, становясь меньше ростом. Он развернулся и старческой, шаркающей походкой побрел к кровати в своей комнате.

— С бабами воевать, это конечно не с немцами. Это проще. Старый дезертир!, — безжалостно добила Наташка «контрольным выстрелом» в понурую голову.

Говорят слова порой ранят больнее пуль и снарядов, и это был как раз тот самый случай.

Никанорыч добрался к стоящему в углу старомодному комоду и, держась левой рукой за грудь, завалился в кресло. Трясущейся правой рукой «старый дезертир» выдвинул средний ящик комода и, пошарив под бельем, вытащил старый наган. Медленно подтянул тяжелую сталь, положил себе на грудь, и, прикрыв ладонью, стал отогревать, словно замерзшего птенца с улицы. Замер в раздумье:

– Толи суку эту пристрелить, то ли себя от позора стрельнуть?

По лицу его текли слезы, перетекая на губы, на небритом подрагивающем подбородке зависали капли на секунду, затем стекали по шее, или срывались в полет и шлепались на вороненный металл револьвера и расплывались на ткани домашней рубашки.

В памяти всплыл апрель сорок пятого, когда семнадцатилетнему Васятке Никанорычу в болезненном бреду привиделось, как он упер это самый наган под подбородок и выстрелом разбросал собственные мозги и осколки черепа на корни старого вывороченного бурей вяза.

Тогда маманя, пришедшая к «берлоге» утром, нашла его лежащим на овчинном тулупе без сознания с револьвером в руке. В медпункте старый фельдшер Изя Абрамович Кицис осмотрел, привезенного на подводе Евсеичем, Васятку и поставил диагноз – крупозное воспаление легких, на фоне нервного расстройства. История со стрельбой в собственную Васяткину голову оказалась просто болезненным бредом.

Как все быстро прошло. Жизнь прошла. Вроде, недавно Евсеич материл Васятку за девок продырявленных. Нет уже Евсеича, упокоился от старых ран. Мудрый был человек. Коммунисты в Господа не уверовали. Накрылся коммунизм медным тазом. Нынешние, правда, лоб крестят, но нет у них в глазах настоящей веры. Бабки юбер аллес! Ну, в смысле, доллары…

Гёргич, правда, жив. Старый уже, но жив. Сына в миллионеры вывел, спиртовыми заводами рулят. Оно и Никанорыч уже не молодой. Пришло время умирать.

Василий Никанорович взял наган правой рукой, оглядел его, хозяйственно вытер большим пальцем левой руки, упавшие на вороненую сталь капли слез. Глянул на барабан револьвера, подкрутил его так, чтобы первый патрон в барабане при взводе курка встал напротив ствола, затем взвел курок.

Ствол револьвера уперся под челюсть. Рифленая рукоять нагана в потной ладони стала горячей. Знакомо жжет кожу целик ствола у кадыка под подбородком, пронзает раскаленным спусковым крючком указательный палец. И подумалось Василию Никаноровичу:

— Вот он откуда, тот бред в сорок пятом. Показали мне кино, про моё будущее…

Три патрона. Никанорыч, не спеша, с чувством, с расстановкой, медленно потянул пальцем спусковой крючок.

Следом за щелчком курка, в ушах грохнула звенящая тишина. Никанорыч замер, словно проверяя с какой стороны жизни находится, затем вновь рванул указательным пальцем спусковой крючок… и еще раз. Тишина…

Недоуменно посмотрел на револьвер. Открыл защелку камор барабана, медленно оттянув шомпол выбил из барабана три патрона. На колени выскочили три пустые гильзы с пробитыми капсюлями.

— Внуки… Шпанюки! Вот они из какого самопала за гаражами грохотали… Засранцы…

Громыхающий звон в голове пошел на убыль. Боль в сердце отпускала. Наступало умиротворение, ровное спокойствие, на фоне всплывшей в голове мысли:

— спасибо Наташке — шустрых шпанов вырастила. Кабы не они, уже мозги по стенке у тебя, Никанорыч, стекали бы. Как они участкового, со стрельбой, вокруг пальца обвели.

На лице Василия Никаноровича сквозь слезы неуверенно, несмело проступала улыбка…

Глава 2 Спонсоры президента

Было это давным-давно. Году, так, в одна тысяча девятьсот семьдесят «лохматом». Еще в те времена, когда первый президент СССР и первый президент России «на побегушках» у ЦКистов были. А ЧКисты истово следили, чтобы отдельные особи, особливо, и весь советский народ, в целом, «рта сильно не раскрывали». А, если бы и раскрывали, то только для того, чтобы стопку «опилочной» дернуть, да макаронами закусить. С макаронами понятно – не колбасой же такую «тьму» народа кормить! И с «опилочной» понятно – та, что из опилок. Прав был Владимир Семенович! «Если водку гнали бы не из опилок...» в советское время, это же насколько раньше «Перестройка» началась бы? Не иначе, году в 1929?

Страшная это сила – хорошая водка! Да не только водка, а вообще приличное, качественное спиртное. Бизнесмены вон российские на коньячок французский перешли и дела лично-финансовые наладились. Еще лет сто «попьются», глядишь, и народу заработать дадут на что-нибудь, кроме макарон! Еще бы государственных чиновников «упоить», как следует, «штукой» какой покачественней, «вискачом» там шотландским, к примеру, глядишь и во власти дела на поправку пойдут. А куда они денутся, дела-то? Пойдут! Чиновников только, как упоить удастся, штабелем, куда подальше сложить, да привалить чем потяжелее, чтобы работать и жить не мешали людям. Да и в Думу Государственную. Чтобы думалось лучше, трубопровод не грех провести коньячный, прямо из Франции, по дну Балтийского моря, в обход Украины. Для секретности. Не всё же им за наш счет глыкать, «трезубцам» этим. Желающих присосаться к трубопроводам-то — без счета...

Оно и народу… Плохо, без спору, что народ так «крепко» к «беленькой» приучен. Но тут уж никуда не денешься — традиция. Хуже то, что народ приучен к «беленькой» дерьмовой, из сучков с опилками выгнанной, а то и вовсе к «мутненькой». Кабы водочки путёвой произвести, как в «умных-то» странах, да закусить дать, чем путным, окромя макарон… Ох, и дел бы наворочали, навершили свершений… Представляете, если бы русский народ «тыщу» лет, от крещения Руси, да водку качественную пил, да закусывал бы не полбой, а, как следует. Цены бы такому народу не было! Ладно! Это я так… обидно, за народ стало. Обиды — обидами, а я-то, собственно, по другому поводу… По поводу Ивана Поликарпыча.

*

Иван Поликарпыч работал на «неком» заводе, плотно закрытом бетонным забором и «затемненном» штемпелями фиолетового цвета в стиле: «секретно», «совершенно секретно» и «секретнее не бывает». Людям сведущим, с допуском к секретной информации, конечно, было известно, что к чему, но они, как люди солидные о таких вещах на стороне «не свистели». Иван Поликарпыч тоже не «свистел» лишнего, а сидя на складском хозяйстве завода, неизвестно на какой должности, в силу его полной секретности, делал свое дело тихо и размеренно и даже «не без ума». На должности сидел давненько, чуть не с сороковых годов. А поскольку сидел «не без ума», то кое-что и «высидел». И «высидел настолько «не мало», что если бы его на этом прихватили да посадили, сидеть бы ему до второго пришествия… Тьфу! Тьфу! Тьфу! Да какой там сидеть — стоять бы ему у той самой «стены», ну к которой за такие дела ставят...

По несекретным слухам, завод производил какие-то секретные агрегаты для «Космоса», не то двигатели, не то те самые «ступеньки» по которым Юрий Алексеевич Гагарин взошел в «Историю человечества». Взошел, уселся и сказал: «Поехали...». Да вы знаете. Хотя, не удивлюсь, если сейчас не всем знакомо это имя. В наше время не стоит особо удивляться таким казусам, поскольку молодежь в подавляющей массе своей, уже не знает «кто написал Черный квадрат Малевича» и кто такой Чайковский. Так вот, для тех, кто не слышал о Юрии Алексеевиче, могу сообщить, что это первый космонавт Земли, первый человек, взлетевший в Космос.

Что было по мелочам, для семьи, для дома и в расчет брать не стоит. «Высидел» Иван Поликарпыч за свою долгую жизнь одну «интереснейшую штуку». Как уж ему это удалось один бес и знает, поскольку он Ивана Поликарпыча, в своё время и попутал. То ли путем обмера, то ли обвеса, «усушки» ли, «утруски», а может еще каким «колдовским макаром», но образовались у Поликарпыча излишки одного не особенно дешевого металла какой-то «...…оидной группы». Той самой группы, какая в Космос летает, для пущей надежности «космических лошадок».

Излишки в виде обрезков, обвесков, осколков, стружки, пыльцы и прочих «обмылков», в результате весьма неглупых манипуляций превратились, не иначе как с помощью того самого «колдовства», в цельный рулон фольги из сего прекрасного металла. Весьма тонкой и прочной фольги, весьма нелегкого веса. Ничего удивительного. По сведениям, имеющимся в голове Поликарпыча, кубик данного металла, со стороной пятнадцать сантиметров весит никак не меньше семидесяти пяти килограммов. И настала пора «плоды всей жизни» воплотить в реальные материальные блага во благо семейства Поликарпыча.

А непростое это дело удалить с «режимной», строго охраняемой территории «штуку» «расстрельной» стоимости. Непростое, да только не для Поликарпыча. Что там вывезти? Он уже прикидывал, где и кому сбагрит «штуку», и за какие «бабульки». Уже и переговоры приватные туманно провел с людьми непростыми, «герметичными», из самой «первопрестольной». Герметичными, по тому, как люди эти «не протекают» — а если бы, паче чаяния, протекли когда, то их уж давно на белом свете не было вовсе. Бабульки получались такие, что теперь Поликарпычу можно было умереть с чистой совестью и чувством исполненного долга перед, как минимум, десятком будущих поколений своих потомков. Были, правда, у Поликарпыча опасения, что умереть можно и в процессе реализации замысла — уж больно куш был хорош, чтобы прошло все без сучка, без задоринки. Ну да, Бог не выдаст – свинья не съест.

*

Толян с Коляном вчера весь день «бусали» самогон. «Бусать» — это если по понятному выражаться, водку пьянствовать. На самом деле пьянствовали не водку, а самогон, не закусывая, поскольку закуси не было. Водичку, которой они это дело запивали и Приму, какой это дело «закуривали» за «закусь» никак не прокатит. И «ойкнулась» им вчерашняя неосмотрительность, сегодняшней жуткой головной болью. Такой жуткой, головной болью, от которой никаких лекарств, окромя «лобастого», граненого стакана водки, не существует. Пошел бы конечно и самогон, но к великому прискорбию… В общем, понятно!?

Были у них наметки на сегодняшнюю ночь в один маленький магазинчик без спроса наведаться – не особо далече, на окраине города, подле самого кладбища. Магазинчик типа «сельпо», как в деревне. Все в этом магазинчике есть – с одного угла выпить-закусить, поправее сигареты-папиросы, далее трусы-макинтоши, а вовсе в углу справа сапоги-галоши, с санками, гирями и велосипедами. Хороший магазин – на все случаи жизни. Но это же ночью, а душа она ждать не будет, она сейчас просит. Прилегли Толян с Коляном у гастронома, за лавочкой в теньке кустиков, нянчат свои больные головы...

*

Намедни, Поликарпыч «сактировал» стол из кабинета директора. Сактировал, в силу того, что захотелось ему, директору то есть, сменить старую дубовую «рухлядь» сталинской эпохи. На что-нибудь «поприличнее», из «карельской березы». «Поприличнее», и в светлых радостных тонах, потому, как, сразу после назначения директора директором, у того началась сладкая номенклатурная жизнь. Такая «светлая» и радостная, что не хотелось её омрачать даже видом темной, дубово-тяжелой мебелишки времен Наркомата оборонной промышленности и НКВД.

И не мудрено! За этим столом, когда-то давно, упер себе в висок наградной «браунинг» один из предыдущих директоров завода, когда встал вопрос о переезде на «черном вороне» в места «лубянские». А и правильно, лучше самому за «антикварным» столом под коньячок с лимончиком, чем в подвале под хромовым сапогом, пуская кровяную юшку на бетонный пол… И воздастся нам, по грехам нашим!

Поликарпыч не застал те времена, уж больно давно это было. Да и было ли? И испросил Поликарпыч у директора разрешения забрать этот стол себе в хозяйство «на дрова». А директор молодой еще. Относительно молодой, конечно. По сему, как — все в нашей жизни относительно. Далеко не дурак уже, но еще не «умный», директор-то. Потому на списание и вывоз «дров» дал «добро». Сам Поликарпыч, всегда вел тихую незаметную жизнь. Настолько незаметную, что не прочь, был сам, в угоду своему маленькому тщеславию, досиживать жизнь на пенсии, опершись локтями на эти самые «дрова», за которыми застрелился в своё время, один из знаменитых людей страны в генеральском мундире.

*

Матреновна старый кладбищенский гость, не в том, конечно, смысле, что померла давно, а в том смысле, что давно и часто наведывается на кладбище. Тихо здесь, хорошо и главное нет почти никого. Матреновне всего-то едва за семьдесят, а жить она устала, от людей устала, а от нелюдей и тем паче. Любит Матреновна кладбище, люди сюда если и заходят, всяко, что-нибудь оставят: стаканчик с водочкой да кусочком хлеба, на помин души, а то и колбаски кусочек да яичек пасхальных пару-тройку. Не птичкам же они это. А нелюди? Откуда тут нелюдям взяться? Кладбище! Нелюди-то, они все больше среди людей кантуются.

А Матреновна хлопнет «стопарик» с могилки, да добрым словом людей помянет, да покойнику «царства небесного», да «земли пухом» пожелает. А то и бутылочку, початую люди оставят. Хорошо на кладбище! Есть, правда «уроды», какие на пасху яички разламывают да крошат. Птичкам, ёшь твою, раскудрит направо! И налево! Людей что ли тут нет, чтобы яички пасхальные птичкам–то крошить? Ну, да… с ними, с «уродами». Злиться грех на кладбище. И не на кладбище злиться тоже грех. Чего злиться-то? Все хорошо. После Пасхи два дня всего лишь и минуло. Вот уж тройку стопочек выпила, да покушала. И, слава Богу. Все хорошо!

Пока не улыбается – «божья коровка», а как улыбнется – мурашки по коже. Передние зубы у старушки давненько вывалились, а новые справить все никак – ни времени, ни деньжат, ни желания. Оно вроде и так ничего, привыкла уж. Вот только, как улыбнется в хорошем настроении, покажет остатки зубов в купе с крючковатым носом – так мороз по шкуре и продирает. Матрёновной в свое время стали кликать ввиду отсутствия папы. Маму Матреной звали — вот и стали вроде, как по отчеству – Матрёновна, да Матрёновна. Тепло, солнышко припекает, уютно на кладбище – после стопочки-то, под любым кусточком постель-перина...

Стол был резной, да не с простой резьбой, а с вычурной. Не иначе Левша, какой «мастрячил», из зоновских страдальцев — «рукастых» парней. Ящички выдвижные в столе с бронзовыми ручками, да закрываются на бронзовые замочки бронзовыми ключиками. Не стол, а просто загляденье, «дрова» эти самые. Одно слово: «Микелянжело, мля!», — это уж Поликарпычевы мыслишки.

«Зарядил» Поликарпыч под вывоз машину грузовую, мужиков заводских из разряда: «Эй, ты! Подь сюда!». «Зарядил» и стол – принес рулон фольги металлической, в котором все счастливое будущее Поликарпычева потомства сосредоточено было, упаковал в газетки старые, да в нижний ящичек его — на замочек ключиком «клац!». В ящичек к рулону и «червонец с Лениным» кинул, чтобы сразу с мужиками за погрузку- разгрузку рассчитаться, не шаря по карманам – святое дело. А ключик, знамо дело в карман брюк бросил. Стол-то с «режимной» территории выедет с официальным пропуском, как официально оплаченные дрова, а вместе со столом и рулончик фольги «расстрельной» стоимости – да все это хозяйство прямиком к Поликарпычу на квартиру доставят. А там уж и вовсе – все «тип-топ» будет.

Машина пришла, мужики снесли стол из директорского кабинета и погрузили на грузовичок, как и велено, было. Одним местом только и промахнулись – погрузили выдвижными ящиками не к борту, как умные люди сделали бы, а вовсе наоборот – выдвижными ящиками от борта, как полные «безбашенные» кретины. А Поликарпыч, даром, что «стоумовый», как такой же «безбашенный» кретин, вопрос этот не проконтролировал и не велел исправить. Оттого вся последующая «кутерьма» и завертелась – все дерьмо меж пальцев и вылезло. Выпустил Поликарпыч машину со столом, предъявив на охраняемых воротах пропуск «предусмотренной формы», Затем сел в свой «жигуль» и поехал к дому, дабы грузовичок с добром встретить, да подъем стола в целости сохранности обеспечить хозяйским доглядом.

По логике, Поликарпыч должен был доехать к дому первым. Так и произошло, доехал первым, поднялся в квартиру, да с чайком в окно поглядывает, машину поджидает. И все было бы хорошо, кабы, те самые «Эй, ты! Подь сюда!», двинули на грузовичке, как положено, до Поликарпычева дома. Так нет! Время-то было уже, слава Богу, после обеда. Поэтому «Эй, ты! Подь сюда!», мучимые с самого утра жутким похмельем к моменту выезда с «режимной» территории пришли в полное нервное истощение по поводу невозможности опохмелиться.

«Режимная территория», это тебе не пустяк – спиртного не внесешь, не вынесешь, сам войдешь — не выйдешь, а выйдешь — не войдешь! Полный абзац! Колосники горят, синим пламенем! И уговорили они «водилу» грузовичка к гастроному на «айн момент» заскочить. Заскочили к гастроному и рванули внутрь, так что двери едва не снесли напрочь. Водила, он хоть на работе и не пьющий, тоже было, двинул туда. Потом засомневался, на стол в кузове глянул – этакую «громилу» и вдесятером не враз с кузова спустишь, а уж за пять минут, ну никакой возможности. И двинул водила без сомнений в гастроном взять себе «пузырек» с перспективой – на вечер. Что же, не человек он, водила-то, что ли? Человек…

*

Толян с Коляном вовсе даже не бродяги, они – «бродилы». Бродяги, это у которых дома-семьи нет, и бредут они «куда глаза глядят». Бродилы же – совсем другое дело. Бродилы они и дом имеют, и семью, и бредут вовсе даже не туда «куда глаза глядят». Бредут они туда, где выпить можно, а если выпить «не можно», значит туда, где «сбондить» есть что, дабы продать и опять таки выпить… А тут и брести никуда не надо. Бац! Протарахтело нечто, само подъехало, дверью хлопнуло – аж в башке эхом болезненным отдалось. Пока пыль развеялась, да Колян с Толяном сообразили своими больными от похмелья головами – «хто енто такое?», глядь, а рядом с кустами грузовичок стоит. А за «экипажем» его, что рысью в гастроном ринулся, только пыль завихряется.

А в кузове стол из красного дерева, «красоты необъятной», с бронзовыми «фурнитушками» — ручками, да замочками. Не иначе самому Леониду Ильичу Брежневу, в Москву «первопрестольную» столище таранят. На одни ручки да замочки упиться «вусмерть» вполне очень даже возможно. Встряхнули Колян с Толяном больными головами, да про боль забыли в преддверии похмела. Прыг-скок в кузов – глянуть, что за чудо такое. Толян на фасоре, типа на стрёме – по сторонам зырит, чтобы хозяева врасплох не застали. Колян по ящичкам красного дерева шмон наводит. Прошмонал всё — пусто. Один только нижний ящичек на замочек заперт – не открывается. Собрался уж Колян, поддеть его железякой, какой из кузова, да Толян не дал:

— «Ты чё, придурок, да нам ГБ за стол этот «Лёнин» все достоинства поотрывает – будем кандалами о тачку бряцать в Советском заполярье. Совсем башка не варит?».

А сам возьми да ящичек тот, который над закрытым, да и выдерни. Вот и доступ открылся к запёртым закромам. Лапу свою дрожащую засунул туда – шарит нервно. Хоп – червонец с Лениным в руку «прыгнул». Забилось сердце трепетно:

— «Слышь, тут «мандула» какая-то еще, в бумажке промасленной. Тяжелая! Берем?».

Спрыгнули, да в кусты — шасть. Ящичек предварительно на место водворить не забыли. Теперь ищи-свищи. Оторвались от гастронома метров на пятьсот, да давай инвентаризацию производить – что за добыча. Червонец понятно – выпить-закусить хватит, а вот болванка с фольгой разочаровала. На скорую руку глянули: уж больно бутылочка манила. Лишнюю минуту провалтузишься – слюной захлебнуться можно. Кабы помягче была, фольга-то, можно было бы еще за червонец бабе, какой хозяйственной «толкнуть». Есть же любители в фольге утку или гуся запарить, с яблоками к примеру. А так, в лучшем случае, за пузырь самогона уйдет, да и то «со скрипом». Ну, да жизнь покажет...

*

Выскочили «Эй, ты! Подь сюда!» из магазина с пузырем да пакетиком. Прыгнули «соколики» в кабину грузовичка, по быстрому. Дрожащими руками, разлили «орёлики» по «лобастому», емкостью в двести пятьдесят — по самую «рисочку». По двести пятьдесят на душу населения. И «тяпнули». «Тяпнули» работяги и стало им хорошо неописуемо. А тут и водила подтянулся. И поехали они, покуривая да посвистывая, прямым ходом «до хаты» Поликарпыча, в неведении, что прошляпили-просвистели итоги деятельности всей Поликарпычевой жизни...

*

На червонец, Толян с Коляном, отоварились уже в другом гастрономе, да по «царски». Пару «пузырей» по три рубля шестьдесят две копеечки, закусочки, курева, да еще мелочишка осталась. Благо кустов в округе в достатке. Сели, душу облегчили «первой», да «второй», а там и закурили. Много ли человеку для счастья надо? Толян с Коляном с детства вместе. Как в первом классе, по осени, на пару в сад, по соседству со школой, за яблоками влезли, так с тех пор не расстаются. Спят только порознь, а так — «не разлей вода» корефаны. Добили они один пузырек, а второй Колян до завтра оставил. Колян, он предусмотрительный. Если ночью с магазинчиком Фортуна нужным местом не повернется – утречком будет, чем неудачу смягчить. А коли она, Фортуна-то, развернется нужным ракурсом – то вдвойне и лучше. Запас в… не ....! Так-то, вот!

Рулон тянул килограммов на пять – семь. Точнее определить трудно – весов под рукой нет. На взгляд – легкий, на руку — тяжелый. Фольга толщиной 0,1 мм, а то и того пуще 0, 05 мм, бело-матового цвета, без металлического блеска, как на алюминиевых конструкциях. По «ширине – не длинный, по толщине – короткий». А уж по длине полосы в размотанном виде, Толян с Коляном не определялись. Когда глянули, как следует, то и поняли, что вряд рулон этот кому в хозяйстве сгодится – не та фольга, в какой хозяйки гусей запекают. Зашли правда в одно местечко… Но там за рулон предложили чекушку «мутного», не более того. Кабы у корефанов «колосники еще горели» и «пузыря» в запасе да планов на ночь не было, может, и отдали бы за чекушку, а так только плюнули с презрением, да до двора Толянова повернули.

Добрели до двора, да рулон фольги в сараюшке на притолоку забросили. Про запас – на черный день. Абстинентный синдром – не тёща! Коли припрёт, на четвертушку никогда обменять не поздно. Что толку от вещи, если на нее как следует ни выпить, ни закусить – так, одна «напраслина». Забросили и забыли...

*

Очнулась Матреновна ото сна, когда уж стемнело. Солнышко за лес нырнуло и стало холодать. Не так чтобы уж очень замерзла, но озноб какой-то по шкуре прошелся. Хмель видать ветерком унесло, вот оно и пробило ознобом. Поднялась старушка, сгребла свою авоську походную, в куда яички, хлебушек, да пустые стопочки-стаканчики собирала и двинула к свету, что от дороги сквозь деревья к кладбищу пробивался. Бредет старушка в темноте, вдали за деревьями, порою только, мелькнет свет от проезжающих машин и все. Даже и не свет, а так, блики от света фар. И не видать в этой смоляной тьме ни зги.

Брела, брела, да с тропочки ненароком и сошла. А за следующим кусточком нога у Матреновны скользнула по кучке свежевырытой земли, да подвернулась. И сверзилась старушка со всеми своими причиндалами, в самую, что ни на есть, свежевырытую могилу. Надо сказать, десантировалась старушка на дно могилы весьма удачно – ни ног, ни рук, ни шеи не сломила. Громыхнула костями громко, да без особого ущерба. Чем там ударяться? Одни кости и есть вся Матреновна. Как мало-мало отошла от падения, прощупала «округу» и поняла, куда свалилась. Попыталась вылезти, да куда там – для сибиряка какого-то, в иной мир отбывающего, рыли – глубоко, да добротно. Да еще с подкопом в сторону, на сибирский манер.

Помытарилась Матреновна со своими попытками вернуться из могилки на «свет Божий», а как устала, решила отложить это дело до утра. Там может, люди какие подойдут, да старушку выручат – из могилки для сибиряка приготовленной вытянут. Постелила она в подкопе пиджачишко свой, легла, да скатертью из авоськи укрылась. Уморилась за день, старушка. Как скатертью прикрылась, так ее «Морфей» и убаюкал. Спит, во сне улыбается – не храпит только...

*

Магазин Толян с Коляном взяли легко. Да и не мудрено – ни тебе сигнализации, ни тебе сторожа… Замочек навесной фомкой на пол обрушили и вся недолга. Поначалу напитками затарились, да закусить чем разжились по серьезному, потом шкафчик металлический играючи вскрыли, да деньжат рублей сотни на полторы из него выгребли. Деньги Толян сграбастал и сразу в нагрудный внутренний карман пиджака. Дележ произвести никогда не поздно. Улыбнулся только и Коляну подмигнул:

— «Слышь, Колян, делить будем как? По братски, по честному, поровну, или как?».

Колян только шикнул на Толяна:

— «Или как! Твою мать...».

Некогда ему попусту «базарить» — пододеяльник какой-то с полки зацепил, да тряпьем его разным набивает – трусами, майками, штанами да кофточками и прочей «лабудой». На продажу «барыге» всё сгодится. Поживились, как следует. Загрузили «добро» на плечи и тихонько двинули в сторону кладбища. Дверь магазинчика аккуратно прикрыли – не дай Бог, кто заметит непорядок, да куда надо «стукнет». Греха потом не оберешься. Луна, как на грех, во всю свою мордашку высунулась из-за облаков. Высунулась, да как улыбнется Толяну с Коляном. А не по доброму как-то улыбнулась, не вовремя...

Под таким прожектором туда-сюда шастать как-то не с руки. Мало ли кто углядит, Доперлись Толян с Коляном до края кладбища, за кустики свернули – а там могилка свежая выкопана. Побросали они в могилку свою добычу, ту, что тряпичная, да и сами туда попрыгали аккуратненько со «стеклотарой» – дух перевести, по стаканчику «засадить», а там и дальше двигаться. Толян, он хозяйственный, махом пузырь меж колен зажал, газетку на коленях разложил, да прямо на ней палку колбасы в «кругляки» порубил прихваченным из магазина ножом. Потом «бескозырку» с горлышка бутылочного сдернул и протянул Коляну, усевшемуся на баулы с тряпьем в углу могилы:

— «Зараза! Стаканов-то мы не припасли… Давай, за удачный исход «операции». Отдышимся малёк, да дальше рванем – барахлишко-то припрятать надо. Не домой же его тащить».

Колян хлебнул прямо из горла, прижал рукав к носу и шумно выдохнул в материю. Затем протянул бутылку Толяну:

— «Ништяк! А стаканы в следующий раз, балда стоеросовая, бери первым делом. Вечно, ты, что-нибудь, да упустишь!».

Толян принял бутылку, отглотнул из горла «по-серьезному», и, зажав ее коленями, принялся за «кругаль» колбасы...

*

Разбудил Матреновну какой-то говор. Поначалу из подкопа глядючи, разобрать не могла – не то черти с преисподней по душу её пожаловали, не то еще какой нечисти занесло. Могила, однако, не дом культуры имени Карла Маркса. А, как услышала о чем «базар» мужчинки ведут, так и врубилась, что бояться нечего, а наоборот радоваться самое время пришло – вот оно от плена кладбищенского избавление. Заулыбалась старушка Матреновна от всей души, так широко, насколько рот открывался, и высунулась из подкопа могильного с граненым стаканом в руке и хриплым, со сна, голосочком проскрипела:

— «Сынки, не угостите водочкой? Да у меня и рюмочки есть...».

Только луна отразилась на остатках Матреновных клыков. Давно, однако, старушка на себя в зеркало не смотрелась. А кабы смотрелась, то поостереглась бы улыбаться ночью, на кладбище, из подкопа могильного...

*

Толян откинулся сразу — только выдохнул длинно, со скрипом и вытаращился темными глазами в звездное небо. В темноте-то не разберешь, какого они цвета. Да и кому их разглядывать? Так и остался с початой бутылкой, меж ног зажатой, да колбаской нарезанной, на газетном листе на коленях. А Колян рванул, по баулам с тряпьём, наверх из могилы, но, выпростав тело из ямищи до половины, тоже вдруг захрипел, задергался и «сучил» ногами еще пару минут пока совсем не затих.

Старушка Матреновна ушла, как ходят хорошие альпинисты… Благо по тюкам, да по Коляну дорога была открыта. А и чего ей дожидаться? Не сразу, конечно, посидела минут пять непонимающе, потом протянула руку к бутылке, что так и застряла меж ног у Толяна, выпростала из кармана своего, вымазанного в глине, пиджака граненную стограммовую стопку, булькнула в нее на слух тройку «бульков» и с жаждой выпила. Затем взяла с коленей Толяна кружок колбасы из горки лежащей на газете и закусила. После второй стопочки Матреновна заспешила — оторвала от газетки, что на коленях Толяна с колбасой лежала, клочок и свернула «закупорку». Аккуратно закупорила бутыль, свернула кулечком оставшуюся часть газеты с колбасой и, пошарив в нагрудном кармане Толяна, вытащила, сколько смогла ухватить, деньжат. С тем и удалилась. Стакан, каким она собиралась выручить нечаянных друзей, так и остался лежать на дне могилы...

*

Толяна с Коляном так и нашли в «распростертом состоянии», с глазами, вытаращенными в «неведомое». Долго потом слухи, с мистическим привкусом, катались из угла в угол, что де нагрешили «засранцы» против людей, вот их и «прибрал» неведомо кто. Потому, как, если бы «ведомо кто», прибрал, они бы так очи-то в небеса не таращили, с ужасом. Менты-то, следы в подкопе могильном «надыбали», какие ни Коляну, ни Толяну не подстать. Да стакан, граненный, с отпечатками пальцев Коляну с Толяном не принадлежащих. Идентифицировать отпечатки «… не представилось возможным, в виду, отсутствия в картотеке аналогичных». Странные следы, непонятные отпечатки...

*

Участковому «барабан» из местных «бродил» сразу «стукнул», что да как. Приносили, дескать, Толян с Коляном на продажу рулон фольги. Да поздно уж было. На кой ему, участковому, та фольга, если заявлений о пропаже не было, да и в «кутузку» в итоге упечь некого? Поплакали родственники, поплакали, да Коляна с Толяном и схоронили. В церкви, как положено, отпевали. Батюшка, правда, поначалу, заартачился – нехорошо, дескать, они умерли. Ну, да потом родня решила все вопросы. Плач — не плач, а слезами горю не поможешь. Года через два сын Толяна за каким-то хреном забрался на притолоку. Бог его знает, что он там искал. Нашел ли, что искал неизвестно, а рулон фольги углядел, да на свет белый из «закромов» вытянул. Два дня думал: каким макаром «штучку» в хозяйстве употребить. Думал и додумался – раскатал рулон, ножницами по металлу обрезал «нужным размером» и оббил сначала калитку изнутри входную, а потом и всю фасадную часть забора. Дабы прохожие любопытство свое не могли удовлетворить, во двор заглядывая.

Если бы Иван Поликарпыч мог взглянуть на этот забор, он бы с точностью до рубля мог назвать его «неслабую» стоимость. Но Иван Поликарпыч в данном районе городе никогда «не имел чести» появляться. Да и не смог бы он там появиться, даже если бы изъявил желание. Поликарпыча в тот же день, как исчез «драгоценный» рулон, «кондрат», именуемый по научному «инфарктом», уволок прямым ходом в преисподнюю. Можно было бы, конечно, предположить, что это была платина или иридий, там какой. Только есть ли смысл предполагать?

Этот факт лег еще одним тяжким «грузом» на совесть Толяна с Коляном, за что с них, верно, крепко «спросили», в том месте, куда отлетели их души. Там где положено… Там, как известно, со всех спросится! Не может же такого быть, чтобы и там златом откупиться можно было? Теперь можно только приблизительно определить, что забор Толяна, а теперь его сына, по стоимости наверняка не уступал кованой решетке «Летнего сада» в городе Санкт-Петербурге, а возможно и превышал её. Если, конечно, соотнести «квадратуру» Толянова забора, к соответствующему метражу ограды Летнего сада. Кто его знает? А может и в абсолюте. Так и осталось неизвестно, что это за металл такой был. Одно ясно — не золото. По сравнению с этим металлом золото — просто тьфу! Дешевка!

Потом Перестройка грянула, а за ней и ГКЧП. Революция… Капитализмус, одним словом! Так и стоял забор до 1995 года, пока не приглянулся каким-то, забредшим по случаю бомжам. Бомжи, выбрав ночку потемней, ободрали забор дочиста. Это, конечно, не листовой алюминий весом на сотню килограммов, но тоже сгодился. Металл сдали в «Пункт приема цветного лома», так, что хватило и на водку и на колбасу и для души кое-чего. Погуляли «сладко», если по бомжачьим меркам.

Что с фольгой стало дальше неизвестно. Сошла бы вся эта история за анекдот, если бы молоденький, с ПТУшным образованием, приемщик «Приемного пункта цветного лома», месяцев десять-двенадцать спустя, не пошел круто в гору. Это он, тогда молоденький был. Молоденький, да толковый. А по нынешним временам не дотянешься – депутат Областной Думы, того и гляди, «рванёт» в Государственную. А там и в Президенты недалече, с таким-то умишком.

Мнится, что Толяну с Коляном, да и Ивану Поликарпычу с Матреновной, эта история на «том свете» в плюс зачтётся, как весомый вклад в будущую «предвыборную кампанию» будущего Президента России...

Совсем забыл. Владимир Семенович, это великий русский поэт — Владимир Высоцкий. Что касается водки, кабы она путная была, то русский народ до Великой октябрьской революции не допился бы, а Великий советский народ – до Чернобыльской катастрофы.

По нынешним временам, чтобы она «путной» была, водочка, то есть, добиться может только один человек. Вот Владимиру Владимировичу и карты в руки. Хотя... сдается мне, слабоват он для этого.

Глава 3 Голубой ангел

Папка Игорька, если судить по потомку, был крупным, скудряшками на голове, как у малолетнего Владимира Ильича Ульянова (Ленина) на октябрятской звездочке, только рыжим и чрезвычайно конопатым парнягой и обладал, к тому же, довольно романтичной натурой.

Как и где слюбилась с ним, тогда совсем молоденькая девонька, приехавшая из деревни в город учиться в торговом техникуме на товароведа, никто так и не узнал. Не в курсе была даже деревенская родня, начинающей самостоятельную городскую жизнь Клавы, не говоря уже о подружках по техникуму.

Романтическая натура в ухажёре угадывалась исходя из того, что папка не озадачил себя долгим воспитанием такого же конопатого, как и папка, сына и растворился в голубых далях за малым чуть не сразу после его рождения.

Клава всегда удивлялась несуразицам русской грамматики. Отчего это кавалеров именуют ухажерами. Вряд ли от того, что они за девушками ухаживают. Клавиному ухажёру, исходя из жизненных реалий, больше бы соответствовало словечко ухожор.

Ухожор, том смысле, что очень уж он любил ушки Клавины зубами покусывать. Случалось это, как правило, на самом пике любви телесной, частенько меж ними происходившей.

Любовь сия происходило в конце пятидесятых годов и народ в Воронежской «губернии» в то время выражался без забугорных изысков и хорошо, если не матом.

Позже, спустя много лет, любовь эту телесную народ советский, нахватавшись модных словечек из французских кинофильмов с Жан-Полем Бельмондо и Робером Оссейном, стал именовать сексом.

Клавдия Осиповна, оставшись после дезертирства романтичного ухожора без широкой мужской спины, способной оградить от всех неприятностей реально сурового мира, прибегла к помощи многочисленной деревенской родни.

Это позволило ей, будучи матерью одиночкой, закончить с отличием торговый техникум, и влиться в дружную семью советских торговых работников, специализирующихся на ниве снабжения населения продуктами питания.

Упорства и таланта этой молодой женщине было не занимать. К тому моменту, как Игорьку исполнилось пятнадцать лет, Клавдия Осиповна от вполне заурядной продавщицы в отделе бакалейных товаров доросла до заведующей продуктовым магазином. При этом она обросла удивительным для деревенской девчушки количеством нужных связей в довольно-таки высоких сферах воронежской общественной жизни.

Нельзя сказать, что Клавдия Осиповна женщина сильная. Впрочем, сказать то можно, но это слабо отражало бы действительность. Это была женщина не сильная, она была просто могучая, не телом - духом могучая.

Став завмагом Клавдия Осиповна так коллектив своего магазина вымуштровала, что тебе элитное армейское подразделение. У неё всяк человек на своем месте посажен, всякая пуговица на правильном месте пришита, и даже гвоздик, случайно найденный, исключительно в нужном месте прибит.

Талант он и есть талант, особливо, ежели, командирский. А талант у Клавдии Осиповны наличествовал именно командирский. Не иначе, как в горних сферах для полковника спецназа сей талант предназначали, а достался он вполне себе румяной советской даме в самом соку.

Появившийся позже отчим Игорька тоже был не лыком шит по материальной части. Это, если чего достать, пробить, изыскать надобно было. Но Клавдией Осиповной двигала мотивация много крепче, чем отчимом - куда там танковой броне. Что может сравниться по крепости с танковой бронёй? С танковой броней по крепости может соперничать только материнская любовь!

Вся фишка была в том, что, преодолев возрастной рубеж в пятнадцать лет, любимое конопатое чадо Клавдии Осиповны возымело вполне романтическую мечту, чтобы на вишневом моцике, с никелированными крыльями и выхлопными трубами, да с каплевидным бензиновым баком и надписью по нему никелем, либо хромом «Jawa»…

Короче, чтобы выкатить на двор из кооперативного гаража отчима на этом чехословацком чуде. И, чтобы никелированные дуги и зайчики солнечные ослепительные на них! И девчонки, с выпавшими от удивления глазами, просто штабелями падают вдоль дороги.

Падают и страстно мечтают дружить с кучерявым, как маленький Ленин, конопатым пареньком по имени Игорёк. В конце концов, не мотороллером же «Вятка», или мопедом «Карпаты» внимание девчонок к себе привлекать.

А что тут поделаешь? Возраст такой! Гормон бурлит, словно кипящий котел с битумной смолой на соседней строительной площадке. Того и гляди ошпарит по самым сокровенным местечкам организма, интеллигентно выражаясь.

И стала чехословацкая вишневая «Java» голубой мечтой Игорькa. И мечтал он эту сокровенную голубую мечту не менее полугода, покуда, набравшись храбрости, не пришел с просьбой к матери и отчиму.

Отчим появился в жизни Игорька чуть более двух лет назад и определенно не желал лишиться в глазах пасынка кое-какого наработанного за это время мужского авторитета. Посему возражений по поводу приобретения Явы со стороны отчима не последовало. Что касается Клавдии Осиповны, то для нее желание сына было законом.

Исполнение голубой мечты в принципе не было невозможным, как в плане материальном, так и в плане моральном. Для этого имелось все, что необходимо, просто надо было выполнить некие обязательные условия.

Отчим, воспользовавшись своими связями с районным военкомом, пристроил Игорька на курсы водителей в ДОСААФ, где готовили будущих защитников социалистической Родины перед призывом в армию. Клавдия же Осиповна взяла с сына клятвенное обещание до достижения восемнадцати лет не выезжать на мотоцикле на трассу, в случае, если мечта осуществится раньше.

Тренироваться в вождении мотоцикла Игорьку предстояло до совершеннолетия на территории гаражного кооператива «Старт», расположенного в паре сотен метров от дома. Территория гаражного кооператива была настолько впечатляющей по занимаемой площади, что там вполне можно было тренировать сборную команду области по мотокроссу.

Игорек согласился с легкостью на все выдвинутые условия. Покрасоваться на Яве перед дворовыми девчонками, ему можно было, просто проехав от «Старта» во двор дома, по пешеходной по тропинке. Причем, не нарушая данного клятвенного обещания не выезжать на трассу.

Отучившись на водительских курсах, и, дождавшись исполнения шестнадцати лет, Игорек подключил отчима с его кунаками. Их стараниями сдача экзамен в ГАИ прошла предсказуемо благополучно. Парнишка получил водительское удостоверение с категориями «А» и «С», с пометкой: «право управления транспортными средствами по достижении восемнадцати лет».

Были это времена когда на вопрос, что такое Ява нормальные граждане страны Советов отвечали, что это марка мотоцикла производимого в социалистической республике Чехословакия и сигареты с фильтром международного формата «king size», производимые табачной фабрикой Ява.

О существовании острова Ява в Индонезии было известно лишь весьма незначительному проценту населения страны.

Получив водительское удостоверение, Игорек доложил об исполнении всех обязательных условий и намекнул маме, что пора бы уже с максимально возможным рвением приступить-таки к исполнению голубой мечты сына.

Деваться было некуда. Клавдия Осиповна взялась исполнять обещание данное сыну. Правильный мотоцикл Ява знающие люди рекомендовали покупать в единственном правильном московском магазине «Мото-Ява» на Хорошевке. Там же можно было приобрести и венгерский мотоцикл «Паннония», но это было не совсем то, что хотелось Игорю.

Трудность состояла в том, что количество граждан, желавших приобрести Яву, значительно превышало количество имеющихся в наличии в торговой сети машин. Громадная многонедельная очередь приобретателей с обязательной явкой на ежедневную утреннюю перекличку в магазине было естественным явлением для «Мото-Ява».

Можно было конечно обратиться к московским «жучкам», торгующим очередью у магазина, за всего-то двадцать пять – пятьдесят рублей. Уровень стоимости очереди зависел от степени дремучести покупателя.

Для шибко дремучих провинциалов это выливалось в полтинник рубликов. Для столичных и близких к ним по статусу субъектов, с намеками на интеллигентность в лице, соответственно, цена менялась по нисходящей - от сорока до двадцати пяти.

Однако такой метод был для Клавдии Осиповны не по рангу. Для неё было мерзко и унизительно покупать очередь у каких-то гнусных столичных прощелыг низкого пошиба.

Клавдия Осиповна позвонила авторитетным в известных воронежских кругах людям, сведущим в вопросе купи-продай, получила адресочек, куда следовало обратиться, и номер телефона, к кому следовало обратиться. Ну, а уж дальше Клавдия Осиповна была в курсе, как и что, с какой стороны и каким голосом…

Адрес и номер телефона располагались в столице нашей могучей, кипучей и никем непобедимой, на Хорошевке, прямо в здании вышеописанного торгового учреждения.А посему Клавдия Осиповна села вечерком в поезд сообщением Воронеж-Москва, предварительно созвонившись и озвучив оппоненту свое «хочу».

Надо сказать, человек на другом конце провода проникся желаниями Клавдии Осиповны, услышав, кто за нее хлопочет, и сделал всё, как нельзя лучше.

Сработал главный лозунг московских барыг – любой каприз за ваши деньги, при наличии серьезных рекомендаций. Это срабатывало безотказно, при условии, если деньги эти имеются в достаточном количестве и даже с легкой пенкой сверху. Кому же не захочется на почти «законном» основании слизнуть эту самую пенку.

Магазин «Мото-Ява» располагался в новеньком двухэтажном здании из бетона и стекла с огромными витринами на фасаде, за которыми были видны коробочки ярких расцветок с совершенно забугорными надписями из другого мира за железным занавесом.

Если бы не втянутый в обычную московскую суету зритель остановился, чтобы не спеша выкурить сигарету напротив магазина, он, пожалуй, смог бы увидеть сияющие лица счастливых обладателей вновь приобретенных мотоциклов Ява.

Чаще всего вновь приобретенные мотоциклы в ящиках выносили на улицу и счастливчики совместно с приглашенными корешами прямо перед зданием занимались их сборкой. Никакой предпродажной подготовкой товара в магазине не заморачивались по причине незнания, как самого этого термина, так и его сути.

Новенькие, покрытые лаком и никелем машины источали особый запах вожделенного ДРУГОГО мира, пусть не из-за Железного, но всё же занавеса. Очень уж не многим гражданам страны Советов посчастливилось в туристических поездках глянуть одним глазочком на этот незнакомый ИНОЙ мир.

Глядя на это инородное чудо, так и хотелось подойти и притронуться к нему рукой и, возможно, даже погладить его, не боясь напороться на заусенцы и остатки не существующей окалины, кои зачастую встречались на мотоциклах, производимых на территории Союза Советских Социалистических Республик.

То, что Клавдии Осиповне предложили посмотреть в недоступных обычным гражданам закромах и сусеках, абсолютно отсутствовало в торговом зале магазина, если в него входить с переднего крыльца. В торговом зале присутствовала исключительно вишневого цвета Явы 350, двух моделей 353 и 559 и венгерская Паннония.

Эти машины были с 250-кубовыми двигателями и назывались в народе чекушками, по аналогии с двухсот пятидесяти граммовыми водочными бутылками. В подвале же Клавдии Осиповне предоставили на выбор два варианта – Явы 350 634 черного и голубого цвета, сходившие с конвейера с конца 1974 года.

В те времена слово «голубой» на территории СССР не приобрело еще никакого негативного смысла. Голубым было небо над лучшей в мире страной. Голубым было Черное море в долгожданном отпуске. Голубым называлось озеро по дороге от Сочи до дачи товарища Сталина близ озера Рица.

Детям в кинотеатрах и по телевидению показывали замечательный мультфильм «Голубой щенок». Чебурашка и крокодил Генана всю страну распевали песенки: «Голубой вагон бежит, качается…» и «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете…».

Советские космонавты на околоземной орбите беззастенчиво наслаждались видом голубой планеты Земля на фоне черного, усеянного желтыми точками далеких звезд, космоса. Люди, говоря о своих самых сокровенных мечтах, без задней мысли называли эти мечты голубыми. И, что примечательно, самым популярным в стране цветом женских трусиков и рейтузов был голубой.

Мужеложцев же, в те времена, так прямо, без всяких экивоков, называли либо пидорами, либо машками, а также козлами, гомиками, педиками, педрилами, содомитами, петухами и гомосеками, не поганя при этом, один из самых замечательных цветов на планете Земля.

Расцветка всем известного спектра «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» была характерной для описания радуги в голубом небе после дождя, а не являлась знаменем сообщества ЛГБТ. Да и не знали большинство советских людей таких слов, как геи, лесбиянки, бисексуалы и трансгендеры. Да и знать не хотели.

Не было также необходимости защищать права обозначенных этими словами субъектов в виду отсутствия таких прав и таковых субъектов в правовом поле первого в мире социалистического государства.

О, женщины! Было бы удивительно, если бы Клавдия Осиповна, как, впрочем, и любая другая женщина, выбрала мотоцикл черного, а не голубого цвета. Голубой цвет это цвет радости и счастья, а вот черный…

Черный, это прямая ассоциация – война, дым, поля в огне и воронках, автоматчики на мотоциклах, арийские мордовороты в черной форме СС, памятные по оккупации. Детская память смутно хранила тела дойче зольдатен, вытаивавших из-под снега, на правом берегу Дона весной 1943 года.

Поэтому и выбрала Клавдия Осиповна голубой цвет. Повлияла на выбор и еще причина – в Воронеже машин такого цвета ещё не было ни у кого, а усына её теперь будет. Только у него и ни у кого более. Гордыня - первый и страшнейший из семи смертных грехов и поражает чаще всего женщин.

Ох, уж, эти советские дамы в самом соку! Был и ещё довод, на уровне подсознания, в пользу такого выбора - мотоцикл в тон трусикам это очень и очень по-женски!

Эти подвальные Явы были кошмарным дефицитом из новогосемейства Ява 350 634. Восемнадцатидюймовые колеса, прогрессивная дуплексная рама, двухкулачковый передний барабанный тормоз.

А чего стоил карбюратор Jikov 2926 SBD и аккумуляторная батарея тип ЗМ014?! Максимальная скорость мотоцикла достигала ста двадцати километров в час.

К плюсам можно было еще причислить модернизированный двухцилиндровый двигатель, мощностью двадцать лошадиных и переднюю телескопическую вилку с пружинно-гидравлическими амортизаторами и прочее, и прочее, и прочее. Всего и не перечислить.

На данный исторический момент это был СУПЕР ЭКСКЛЮЗИВ в стране победившего социализма, по словам общавшихся с Клавдией Осиповной специалистов из московского магазина «Мото-Ява».

Специалисты произносили еще много слов и цифр, видимо означавших технические характеристики мотоцикла, но Клавдия Осиповна мало что понимала в этой массе технических терминов. Вот то, что мотоцикл голубой и такого в Воронеже нет ни у кого, она поняла совершенно точно.

Во сколько полноценных советских рублей обошлось Клавдии Осиповне это чудо осталось тайной, но цифирь, выражающая его стоимость, явно была весьма немалой.

Надо отметить, что в пятидесятых годах за один американский доллар давали четыре рубля. После того, как грянула денежная реформа1961 года, доллар стал катастрофически дешеветь, в 1974 году за него давали всего семьдесят пятькопеек, а к 1975 уже и вовсе семьдесят три копеечки.

Для Клавдии Осиповны на данном историческом отрезке это не имело абсолютно никакого значения, поскольку ни долларов, ни фунтов стерлингов, не говоря уже о йенах, динарах и гульденах в загашнике Клавдии Осиповны не водилось.

Ни к чему ей был этот бумажный забугорный мусор с изображениями американских президентов и прочих незначительных на территории СССР личностей. Платила она полновесными советскими рублями, бывшими в то время крепкой и уважаемой в СССР, а возможно и за его пределами валютой. Причем валютой обеспеченной золотом, драгоценными металлами и другими активами Государственного банка СССР.

Здесь же в магазине Клавдия Осиповна получила телефон специалиста способного переместить в кратчайший срок, вновь приобретенный «супер эксклюзив» из столицы нашей Родины в пределы Колыбели российского военно-морского флота, в город Воронеж.

Клавдия Осиповна никогда бы не стала заведующей продуктовым магазином, если бы была способна доверить, приобретенное за сумасшедшие деньги голубое никелированное чудо мало знакомому человеку.

То, что малознакомый человек был рекомендован московскими товарищами, в свою очередь рекомендованными уважаемыми воронежскими товарищами, абсолютно ничего не значило.

А посему утром следующего дня заведующая магазином продуктовых товаров, обмундированная в мотоциклетные шлем и очки, в новеньком комбинезоне цвета хаки уже мчалась от Москвы строго на юг.

Руки её крепко обнимали талию тридцатилетнего профессионального гонщика в ранге Мастера спорта СССР и чемпиона по мотоболу и каким-то мотоциклетным кроссовым гонкам союзного уровня.

На каждой остановке по тем или иным естественным человеческим надобностям симпатичная завмаг в расцвете сил избавляла мотобольного чемпиона от ключей зажигания умопомрачительного транспортного средства.

Делалось это с целью пресечений гипотетически возможного исчезновения мастера спорта в направлении уже основательно набивших женщине оскомину «голубых далей», вместе с чудесным голубым мотоциклом.

Как говорится – людям доверяй, но не давай им повода тебя объегорить. Таким образом, у чемпиона и мотоциклетного кудесника не было ни единого шанса раствориться за горизонтом вместе с чудом чехословацкого автомотопрома, даже, если бы он коварно задумал таковую каверзу.

Обошлось путешествие в деньги тоже по тем временам немалые. А деньги, как известно, далеко не мусор, если и валяются на дороге, то только в сказках. И чего только не сделаешь, чтобы угодить родной кровиночке.

***

В одном дворе с Игорьком, в доме напротив, проживали две весьма неординарные личности – бывшие морпехи Жора и Лёха. Парни по праву держали шишку в ватаге любителей мотоциклетной езды города Воронежа. Игорек и воспылал-то своей голубой мотоциклетной мечтой, глядя именно на этих фанатов мотоцикла.

В Москве группу таких фанатов назвали бы мотоциклетным бомондом, но Воронеж не Москва, здесь парни на звание аристократов не претендовали.

Трудно представить, чтобы сливками общества именовали людей вымазанных по уши в моторном масле и солидоле, способных за пару часов раскидать в ноль и вновь собрать до рабочего состояния мотоциклетный двигатель.

Для тех, кто не в курсе сути вопроса, выражение «держать шишку» означает предводительствовать, осуществлять руководство, быть на высоте положения, пользоваться авторитетом, популярностью. Держит шишку, как известно, шишкарь. В старину шишкарем назывался человек, идущий во главе ватаги бурлаков. Так вот Жора был главным шпаном и шишкарем, едущим на вишневой Яве 350 во главе воронежской ватаги мотоциклетных фанатов.

Жорику и Лёхе куранты судьбы пробили на их индивидуальных циферблатах уже по двадцать два годочка. Два года парни гуляли на воле, отпущенные в запас из рядов защитников Родины. Все в округе знали, что Жора главный шпан мотоциклетной ватаги, а на Лёху возлагались обязанности заместителя главного шпана по общим житейским и техническим вопросам.

Впрочем, какие они шпАны? Не гопота дешёвая из подворотни, не братаны уголовные из-за лагерной колючки. Свои в доску дворовые парни. Не, ну, шпаны, они, конечно же, шпаны. Однозначно шпаны. Если что, они и по шее надавать могут.

Тут уж без базара. Но ведь шпан шпану рознь. Шпаны они всякие бывают. Короче, это были свои шпаны, без подлости и каверз – правильные пацаны из советской подворотни.

Нормальные парни - не увальни толстопузые из мясного павильона Центрального рынка. Подтянуты и поджары, словно горные архары. Только копытом не бьют в землю, переступая короткими десантными сапогами, да водочным перегаром обоняние окружающим гражданам не отравляют. Краса и гордость морской пехоты Дважды Краснознаменного Балтийского флота СССР.

На вишневую Яву парни заработали сразу после дембеля в пригородном совхозе лекарственных трав. Им тоже приспичило таким способом сразить наповал в море страстной любви максимальное количество симпатичных воронежских девчонок. Не мудрено после почти двух-то лет воздержания. Они же там, в морской пехоте службу добросовестно тащили, в обнимку с автоматами - не до амуров было.

Бразильский писатель Жоржи Амаду не без оснований говорил, что нельзя перелюбить всех женщин на свете, но к этому надо стремиться. Неизвестно читали ли Жора с Лёхой книги бразильского любвеобильного писателя. Думается, что, скорее всего, не читали, а следовали его заветам просто по наитию, в силу мужеской натуры.

Парни в первое лето после дембеля честно отпахали уборочную страду за штурвалом комбайна на уборке бескрайних полей лекарственного мака. Были, конечно, за этот период на уборке мака и заманчивые предложения просто «мутных», а то и «синих» личностей, с наколотыми на пальцах перстнями. Однако парни были шибко уже стреляными воробьями.

Порою инциденты доходили до рукопашных боев с этими «мутными» и «синими» личностями. Морская пехота совесть за деньги не продает, даже за весьма и весьма большие деньги. А уж в рукопашном бое на фоне «мутных» и «синих», парни были настоящими доками.

Удар левым десантным сапогом в печень это очень и очень кисло для здоровья личности, получившей такой удар, не говоря уже о публично втоптанном в грязь и без того сомнительном авторитете. А представьте себе самочувствие оппонента после удара правым десантным сапогом!

Общую Яву 350. купленную в половинных долях на двоих, парни торжественно нарекли «Вишней». Денег на понты в виде мотоциклетной кожаной амуниции (куртки, бриджи, краги) у морпехов не было. Не сподобились они ещё заработать достаточную для этого очень немалую сумму. О существовании же специальной мотоциклетной обуви, именуемой моботами, они и вовсе представления не имели.

Посему рассекали парни на своей Яве по городам и весям советской Родины в полевой форме морской пехоты без погон и гюйсов, в портупеях и с черными беретами, для пущего форса, подоткнутыми под офицерские ремни. Защитные мотоциклетные шлемы у них были выкрашены в тон форме – в черный цвет.

***

В субботу около полудня Игорек с бывшим одноклассником и соседом Андрюхой, проживающим в квартире этажом ниже, отправились в гаражный кооператив «Старт», намереваясь совершить акт первоначальной объездки новенького, только что пригнанного из московского магазина мотоцикла. В воздухе над территорией кооператива «Старт» витало счастье сбывшейся голубой мечты.

В кооперативе было почти пять сотен гаражей. По асфальтированным дорожкам меж ними можно было в порядке тренировки намотать на колеса Явы не одну сотню километров без риска попасть на глаза блюстителям закона.

Пацаны намеревались пару часиков поколесить для практики по территории гаражного кооператива. Потом, в случае заметно возросшего водительского мастерства, можно было втихаря спуститься к водохранилищу у дома отдыха имени пролетарского писателя Максима Горького и покуролесить с форсом перед девчонками на пляже.

Клавдия Осиповна крайне необдуманно с утра уехала на автобусе погостить в деревню к Игоревой бабушке. Отчим отчалил промяться до воскресного вечера к друзьям на Хреновской конный завод с катанием на орловских рысаках, рыбалкой, купанием и тройной ухой под стопочку водки на берегу реки Битюг. Никто не должен был помешать Игорьку с Андреем, прекрасно провести субботний день в седле мотоцикла.

Был замечательный летний денёк. Ветер шелестел в зеленых листьях окружавшего кооператив «Старт» зеленого массива, где-то меж ветвей фонтанировали трелями какие-то певчие птички, не теряя драгоценного времени, пока солнышко не разогрело воздух сверх меры. Душа Игорька пела свою песню счастья в предвкушении…

Игорек открыл гараж отчима и с трепетом в душе выгнал мотоцикл из ворот. Вооружившись тряпочной ветошью, юные мотогонщики принялись протирать голубую Яву от пыли, осевшей на мотоцикл на перегоне от Москвы до Воронежа.

Морпехи подкатили к ним нежданно, когда вся пыль была уже удалена с мотоцикла, ворота гаража закрыты и Игорек уселся за руль Явы, а Андрюха ещё неуклюже мостился на заднее сидение. Жора и Лёха были на своей «Вишне». Обратив внимание на необычный цвет новой Явы, мотоциклетные шпаны притормозили, с любопытством взирая на голубое чудо.

На спине у Лёхи висел рюкзачок с рыболовецкими снастями, а на багажнике Явы была приторочена армейская палатка цвета хаки и баул, судя по всему щедро загруженный харчами.

Жора заглушил свою «Вишню» и оба морпеха восхищенно уставились на голубое, сияющее в лучах летнего солнца чехословацкое чудо нового семейства ЯВА 350 654.

Жора, махнув правой ногой перед собой высоко над рулем мотоцикла, исполнил почти идеальный микадзуки гери из японского каратэ и соскочил с «Вишни», оставив напарника Лёху, упершегося обеими ногами в землю, сидеть на задней сидушке мотоцикла.

Главный шпан, словно завороженный, медленно подошел к голубой Игоревой Яве и движением ладони согнал обоих пацанов с мотоцикла. Затем присел на корточки рядом и медленно огладил мотоцикл правой ладонью от фары до стопсигнала. Нежно огладил, с чувством, словно любимую девушку по бархатной щечке.

«Красавица!», - с придыханием произнес Жора. Затем задумался на пару секунд и поправил себя: «Нет, не красавица. Красавец!».

Уволенный в запас морпех сел на «не целованный» Игорев мотоцикл и, слегка подмостившись, замер на долгие пять минут на сидении. Потом, словно очнувшись, дурачась, наигранно воздел руки к небу. Замер почти на минуту в гротескной молитвенной позе, затем громко и торжественно, словно чародей, обращающийся к горним силам, произнес:

«Нарекаю тебя Голубым Ангелом!».

Руки морпеха плавно опустились вниз и ладони легли на никелированные боковины каплевидного бензобака мотоцикла. Едва слышный возглас с придыхом слетел с его губ:

«И ныне, и присно, и во веки веков! Аминь!».

Повернувшись в сторону владельца мотоцикла, Жора уже с улыбкой на губах внес ясность в ситуацию:

«Ты вроде Игорек? Так вот, Игорек, сеньор сегодня я и право первой брачной ночи за мной!».

Жора подмигнул правым глазом Игорьку и продолжил:

«Моцик твой я забираю. И даже не думай возражать! Не совсем, конечно,забираю. И целяк этому монстру сломаю я сам. И сделаю это, как никто другой не сможет. Вернемся завтра. На Дону с Лехой порыбачим, переночуем и в обед, или ближе к вечеру буду здесь, как штык. Не ссы, Игорек, кипятком! Цел будет твой Голубой ангел. Жизнь она длинная, еще накатаешься».

Игорька от неожиданного поворота событий бросило в жар, уши и щеки запылали бордовым румянцем. Паренек понимал, что драться со шпанами бесполезно. Да и не будут они драться. Просто оплеух по ушам навешают ладошками своими недетскими и вся недолга.

Не по характеру было Игорьку драться. Натурой за маминой могучей спиной он вырос, просто «чох мох» – что значит «ни Богу свечка, ни черту кочерга», или по-народному «ни спи……, ни покараулить». Ну, не в маму нравом паренёк удался.

Будь сей момент Клавдия Николаевна в эпицентре событий собственной персоной, десантники вряд ли ушли целыми и невредимыми. Вмиг нашинковала бы обидчиков вместе с их черными морпеховскими беретами на нейтроны с протонами за кровиночку родную. Но, увы! А может и к счастью. Вот только к чьему счастью?

Парни, усевшись на мотоциклы, завели двигатели.

«Поехали!», - просто, по-гагарински скомандовал Жора, и не спеша тронул «Голубого ангела».

Шпаны не торопясь выехали с территории гаражного кооператива «Старт». Игорек спустя пару минут услышал, как взревел от перегазовки двигатель его «не целованного» мотоцикла на выезде со двора дома на улицу Ушинского.

«Эх! Его же надо было погонять сначала на малых оборотах, чтобы не запороть двигатель», - горестно вздохнув, подумал Игорек, опуская сжатые в кулаках руки.

***

Человеческий язык страшная вещь, особенно в такие моменты, когда он по какой-то причине, хотя бы и временно, одним концом не привязан к человеческому мозгу.

Никем и ничем не контролируемый орган без костей может такой хрени налепить, что потом никто, никакими усилиями не расхлебает. Не иначе, каверзный бес-искуситель подсел морскому пехотинцу Жоре на левое плечо, а Ангел-хранитель где-то зазевался засуетой в ворохе добрых дел.

Великий композитор Вольфганг Амадеус Моцарт утверждал, что творческое вдохновение к нему приходило откуда-то извне. Древнегреческий философ Сократ мудрствовал, подчиняясь голосу, исходящему, словно ниоткуда.

Многие гениальные творцы связывали свои достижения с неким «наваждением», упавшим на них с небес. Грешили таким наваждением господа Эйнштейн, Эдисон, Маркони, Никола Тесла, Генри Форд и даже мадам Мария Склодовская - Кюри.

Менделеев вообще нагло утверждал, что периодическую таблицу элементов ему показали во сне. Морфей, дескать, озаботился демонстрацией божественного синематографа.

Пойдет не так уж много лет и возникнет «антинаучная теория», гласящая, что мозг человека не производит собственных мыслей. Ну, нет у человека собственных мыслей, а те, что там появляются они вовсе не собственные, а приходят извне.

Великий нейрофизиолог Наталья Бехтерева, являвшаяся в течении восемнадцати лет научным руководителем Института мозга человека РАН, выскажется по этому поводу однозначно: «Мы не знаем, как творим!».

Английский ученый Руперт Шелдрейк выдвинет теорию морфогенных полей, утверждая, что весь окружающий нас мир пронизывают, говоря по-простому, формообразующие поля. В поля эти стекаются и накапливаются абсолютно все знания, весь опыт всех без исключения живых существ от вирусов до представителей человечества.

Желая вспомнить, что-либо, например, что такое синус угла, а то и косинус (что не принципиально), человек настраивает свой мозг на выполнение таковой задачи и получает, из окружающего нас внешнего информационного океана, требуемую информацию.

Недаром зачастую можно услышать фразу: «Мне тут одна мысль в голову пришла». Пришла! Откуда мысли приходят? Откуда вообще можно прийти? Понятно, что извне!

Вот и на старшего матроса морской пехоты в запасе и по совместительству главшпана Жору, видимо, снизошло такое наваждение. Жора сам того не осознавая, неким образом, подобно товарищу Николе Тесла, хлебнул из галактического информационного океана малую толику знания и прозрел мизерный кусочек будущего относительно дальнейшей судьбы Игорька – «жизнь она длинная, еще накатаешься».

***

Ни к обеду, ни к вечеру следующего дня в родные пенаты никто не вернулся- ни «Вишня», ни «Голубой Ангел», ни морские пехотинцы Жора и Лёха.

Оба морпеха после полудня воскресного дня, возвращаясь с рыбалки, свалились в кучу-малу на крутом повороте грунтовой дороги в пойме Дона с топливозаправщиком танков, общей массой в шестнадцать тонн.

Топливозаправщик не особо прытко передвигался во встречном направлении из пригорода Воронежа от армейского склада ГСМ в расположение близлежащего воинского танкодрома.

Надо сказать, это могучая сила - топливозаправщик на базе автомобиля КРАЗ -255 БАЦ-8.5, 1969 года выпуска. Мощность двигателя двести сорок лошадиных сил, вес автомобиля семь с половиной тонн плюс емкость цистерны восемь с половиной тысяч литров дизельного топлива.

В народе его окрестили за широкие колеса «лаптёжником» и «людоедом» за какие-то ещё заслуги и, судяпо всему, не без оснований. Такому монстру, даже на небольшой скорости, два мотоцикла «Ява» расплющить в пух и прах, все равно, что слегка поддатому псаломщику Казанской церкви в Отрожке дяде Косте на Пасху пару крашеных яиц кулачищем по пьяным рожам обнаглевших гопников размазать.

Заправщик превратил мотоциклы в хлам, мотоциклетные защитные шлемы в мусор, а головы и тела морских пехотинцев в месиво из мозга, мяса и костей. Куранты судьбы на индивидуальных циферблатах морпехов Жоры и Лёхи в воскресенье, в 15 часов, 35 минут, 28 секунд отбили последнюю секунду.

Полученные парнями травмы оказались несовместимыми с жизнью. Задарил Жорик Игорьку длинную жизнь, а себе и другану Лёхе вытянул у судьбы-злодейки роковой жребий - «короткую спичку».

Топливозаправщик и его водитель в инциденте практически не пострадали, отделавшись незначительными царапинами на мощном бампере и конопатом солдатском лбу. Даже восемь с половиной тысяч литров дизельного топлива в цистерне отказались возгораться в силу малой значительности воздействия на могучий КРАЗ-255Б пары модных мотоциклетов.

Трудно сказать, кто был виноват в произошедшем кошмаре. Обычно виноватыми в таких ситуациях становятся те, кто остался в живых. Это древняя русская традиция, корнями, уходящая в непроглядную тьму веков.

За рулем заправщика танков сидел лопоухий, рыжий боец девятнадцати лет, с чумазой пухлой мордахой, шлёмом танкиста на затылке и в комбинезоне, лоснящемся от соляра и машинного масла. Лопоухий «танкист» ещё пять минут назад не знал, насколько корявый зигзаг судьбы ожидает его на повороте.

Старшего прапорщика Макарыча, обязанного на корню пресекать все косяки молодого поколения воинов, рядом на правом пассажирском сидении заправщика, как это было задумано в советской армии отцами-командирами с большими звездами на погонах, увы, не оказалось, в силу ряда субъективных обстоятельств.

Прапор по долгу службы сопровождал молодого бойца из города по грунтовке в пойме Дона к танкодрому. Но на траверзе понтонного моста, у поселка Гремячье, Макарыч пересел на свой служебный, потрепанный воинскими буднями мотоцикл «Днепр». Армейский мотоцикл с коляской был загодя загнан в кусты и замаскирован ветвями от посторонних глаз вероятного противника.

По замыслу прапорщика молодой боец и сам без сопровождения был должен до места назначения докатить. А раз должен, значит и способен. А вдруг завтра война? На то он и воин советской армии. Да и осталось тут до танкодрома родной воинской части всего-то хрен, да ни хрена. Не совсем же воин без разума.

Пересел прапор на свой «Днепр»и, озорно газанув для пущего форса, навонял бензиновым выхлопом. Свалил старый воин под бочок сельской молодухи, пока законная жена думает, что он не щадя сил службу военную в поте лица тащит на своих натруженных прапорщицких плечах.

Присутствуй прапор Макарыч на месте смертельного происшествия, он точно бы выразил свое отношение к этому форменному безобразию какой-нибудь соленой фразой в стиле «Грёбаный Экибастуз», а то и чем похлеще. Но прапорщик на свою беду в это самое время, влекомый похотью, уже предавался прелюбодеянию на пуховой перине сдобной селянки.

Что стало впоследствии с любвеобильным прапором и молодым рыжим бойцом девятнадцати лет история умалчивает. Думается мне, что ничего хорошего, после произошедшего инцидента, с ними случиться уже не могло.

***

Клавдия Осиповна вечером понедельника, вернувшись с работы, и все еще размышляла над дилеммой заявлять или не заявлять в милицию по факту силового угона нового мотоцикла дворовыми шпанами. Склонялась она все же к необходимости обращения в милицию.

Однако, услышав от сына трагические новости, ставшие известными гражданскому населению двора с утра понедельника, она опустилась на колени перед иконой на стене в Игоревой маленькой хрущевской спаленке и не поднималась до утра. Благодарила Господа за правильный выбор в пользу сына.

Она сама уселась бы за руль этого мотоцикла, чтобы умереть среди обломков вместо сына, кабы наперед знала, как все будет. Забирать со штрафной стоянки ГАИ, принадлежащего ей на правах собственности «Голубого ангела», превращенного в хлам, Клавдия Николаевна отказалась.

Жору и Лёху хоронили в закрытых гробах. На похороны погибших морпехов Клавдия Осиповна Игорька не пустила. Не пустила из осторожности, полагая, что корефаны Жоры и Лёхи по воронежскому мотоциклетному «бомонду», его появлению однозначно не возрадуются.

А пуще того, ещё напинают под горячую руку по тыльной части Игорькова организма, причем, вне всякого сомнения, ногами и больно. Хотя любому идиоту понятно, что вины в этой истории за Игорьком нет никакой.

А меж тем, Игорёк отчего-то чувствовал себя виноватым – не понятно в чем, но виноватым. Думалось ему, что если бы он бросился на парней в защиту своего нового голубого моцика, на котором ещё муха не сидела, может, всё не случилось бы так трагично.

Пусть даже для Игорька эта история закончилась бы отбитыми ушами и синяками. Да и что значат, по сравнению с произошедшей трагедией, его опухшие уши и фиолетовый бланш под глазом? Случай этот, как показало будущее, изрядно помял психику Клавдии Осиповны, да и Игорька придавил.

Даже спустя много лет после этого случая Клавдия Осиповна не могла без содрогания слышать слово «мотоцикл». О покупке другого мотоцикла не могло быть и речи, да Игорёк и сам уже не горел желанием. Мечта о блестящем на солнце, никелированном средстве передвижения тихо умерла в его душе, перегорела и покрылась противным серым пеплом.

***

Морской пехотинец и главный шпан мотоциклетной ватаги Жора оказался прав, напророчив Игорьку длинную жизнь. Жизнь действительно оказалась длинной.

Были, конечно, в этой длинной жизни и радости. Игорек успешно окончил Воронежский монтажный техникум на проспекте Революции (бывшая Большая дворянская улица). Отчим пробил ему теплое местечко работы в Стройтресте № 3, с хорошим левым доходом.

Не заставила долго ждать и свадьба. Женили быстро, под напором известных обстоятельств. А где известные обстоятельства, там и дети.

От армии отмазала мама, выбив в военкомате «белый билет» по причине подорванного в детстве здоровья. Довели ребенка чрезмерные занятия спортом в школе до самого что ни наесть гнусного плоскостопия. Да и зрение как-то подкачало весьма некстати - с глазным дном какой-то конфуз приключился.

Короче, воздушный десант с морской пехотой военно-морского флота, не говоря уже о мотопехоте и стройбате, облились горючими слезами по поводу отсутствия в своих рядах такого бравого рыжего парня, уроженца Колыбели военно-морского флота.

Лет через десять отчим через своих могучих друзей в Тресте продавил пасынку модную двухэтажную квартиру в Юго-Западном районе. Клавдия Осиповна подарила на тридцать пятую годовщину рожденияне всем доступную по тем временам «Волгу», причем вожделенного черного цвета, в стиле «Райком КПСС». Накатался Игорек, как и было обещано Жорой, выше крыши.

Со временем дошло дело своим чередом и до внуков. Из заботливых рук мамы Игорёк перешел на руки жены, а с годами и у дочерей командные нотки прорезались. Так и рулят Игорьком всю жизнь от колыбели до почтенного возраста родные особи женского пола. Как говаривал римский оратор Марк Туллий Цицерон: Consuetudo est altera natura! Привычка - вторая натура!

Клавдия Осиповна после предательского, на алкогольных парах, ельцинского переворота и злонамеренного развала СССР успешно приватизировала свой продуктовый магазинчик и взялась в буржуазном государстве ковать железо, пока оно горячо, не давая оному остыть.

Наковала не дюже много, но и малым назвать это было неправильно. Втихую от всех построила трехкомнатную квартиру старшей внучке в качестве приданого имущества к будущему замужеству.

Построила квартиру, а потом взяла да и умерла. Умерла нежданно-негаданно.И началась в семействе Игорька какая-то нездороваясуета. Суета вылилась в судорожный обыск невесткой квартиры в поиске денег свекрови.

Проверены были все укромные места - в стиральной машине, в бельишке, предназначенном в стирку, среди хлама в малюсенькой кладовке. Не миновала участь сия и щель за унитазным сливным бачком в ватерклозете, и прочие потаенные места квартиры.

Деньги, судя по всему, нашлись-таки и довольно быстро. И, слава Богу, что так. А то неизвестно, в какие разрушения в старенькой двухкомнатной хрущёвке могла бы вылиться эта история с обыском.

А вот фотографии семейные, на которых был изображен Игорёк вместе с мамой в пору счастливого детства, перетряхнув, участники обыска бросили на произвол судьбы. Такая же судьба постигла и вещички Клавдии Осиповны – всякие разные платьишки, ночнушки, рейтузики, чулочки и трусишки, непредставляющие уже более никакой ценности.

Обнаружились в закромах среди запасов Клавдии Осиповныи два десятка ваз хрустальных, сотня ложек и вилок алюминиевых, столовских, еще советского общепита. Ложки с вилками сгодились-таки на поминках.

Суета сует. Хрустальные вазы и фужеры, вилки и ложки, полсотни книг из серий «Библиотека военных приключений», «Энциклопедия домоводства», стопка журналов «Огонёк» и «Вокруг света». На кухне три миксера и четыре мясорубкис «ноля» - не распакованные. Всё, что нажито непосильным трудом, уже шибко, однако, не модное и, напрочь, никому не нужное.

После поминок по свекрови, чуть погодя для приличия, невестка рьяно взялась за отчима мужа. Всеми правдами и неправдами она через купленного нотариуса отсутяжила половину квартиры доставшейся отчиму Игоря от супруги Клавдии Осиповны, как пережившему супругу.

Сыну и внуку отчима, не пожелавшим сутяжничать, пришлось выплатить стоимость половины унаследованной квартиры, дабы законная Игорькова супружница Люсьен оставила уже изрядно старого пенсионера в покое.

Вот когда всё семейство во главе с невесткой покойной Клавдии Осиповны, уже взрослыми внучками и предполагаемыми кандидатами в зятья ликовало, по поводу получения таки компенсации за отсуженную квартиру, в Игорьке что-то и хрустнуло. Обломилось как-то, где-то, что-то.

Со стороны все это выглядело уж совсем уныло и серо… с одышкой. Он довольно долго инертно и брезгливо наблюдал за происходящими событиями. Потом на вопрос дочерей, не отправиться ли семейству на северное побережье Черного моря, проветриться на отсуженные за квартиру денежки, довольно резко заявил, что никуда с ними не поедет.

В ответ на настойчивость жены и дочерей, Игорёк высказал пожелание, чтобы его, уже «достаточно пожилого человека», оставили в покое. Было «достаточно пожилому человеку»на тот момент сорок пять лет. Тогда никто родственников так ничего и непонял.

Через пять лет после Клавдии Осиповны умер и отчим. Игорек на похороны отчима,которого он ранее называл папой, отчего-то не пришел. Толи стыдно ему стало, толи просто было совсем уже по фигу всё. Впрочем, напророченная старшим матросом морской пехоты в запасе, длинная жизнь продолжается, как и было обещано морпехом Жорой …

Вот такая грустная история приключилась с «Голубым Ангелом». А возможно и не голубой он уже вовсе, а чёрный, к примеру. Уж очень невежливо Жора сломал ему целяк, мягко выражаясь. Вполне мог обидеться за такое обхождение, сменить и цвет, и характер. Вполне допускаю!

В чьи-то души вонзил он таки свои никелированные коготки, перенесшись из кучи хлама мира вполне себе физического, в мир сакральный! Ох и вонзил! А вот в кого конкретно, сие уже есть тайна, покрытая непроглядным мраком.

Примечания:

Бомонд - аристократия, высший свет,мажоры, модная туса, сливки общества, цвет общества, элита;

Гордыня - один из семи смертных грехов, отрицательная черта личности, не вызывающая симпатии и осуждаемая большинством религий. В отличие от гордости, которую обычно отождествляют с чувством собственного достоинства, высокой самооценкой, самоуважением и моральными принципами, гордыню ассоциируют с заносчивостью, высокомерием и эгоистичной самовлюблённостью;

Горний - -яя, -ее. трад.- находящийся в вышине, небесный;

Отсутяжить - отсудить, отспорить;

Танкодро́м - участок местности, с наличием разнообразного рельефа и водной преграды, оборудованный для обучения вождению танков и другой гусеничной бронетехники;

Чох-мох - тюркское простонародное выражение, характеризующее человека, что-то аналогичное русскому «ни Богу свечка, ни чёрту кочерга», или «ни украсть, ни покараулить»;

Экивоки -(разг. неодобр.) двусмысленные намёки, недоговорённости, уловки, увёртки, ухищрения:

Глава 4 Последний арбуз.

Последний арбуз.

У меня была замечательная теща! Царствие ей небесное! Историю эту я услышал именно от неё. Правда произошла эта история задолго до того как я стал претендовать на роль зятя своей тёщи. Проще говоря, когда все это случилось, моя мама еще не удостоила меня чести произвести на белый свет, поскольку было ей на тот момент всего-навсего годика четыре, ну от силы пять.

Маленькую девочку лет семи в миру все звали Галочкой. На самом деле ей с рождения дали татарское имя Гарифя Абдрахимовна, причём подтвердили сей факт выдачей вполне себе официального документа, а именно свидетельства о рождении. В силу того, что происходило это в Астрахани, где помимо татар жили русские и греки, башкиры и евреи, китайцы и булгары, да и всякие прочие не менее достойные люди не менее достойных национальностей, к девочке приклеилось русское имечко Галочка.

Папа Галочки успел по молодости повоевать в Германскую, то есть в Первую мировую, ту, что началась в 1914 году. Потом поучаствовал в Гражданской войне на Астаханщине - в составе красной мусульманской роты оборонял астраханский Кремль от белоказаков.

Потом вошёл во вкус и в двадцатых годах, да и в тридцатых гонялза басмачами на горячем скакуне с сабелькой наперевес, а порою и от них, это уже в зависимости от обстоятельств, в смысле перевеса сил в данный конкретный исторический момент в советском Туркестане.

Когда же войнаосточертела так, что тошнота порою к горлу подкатывала от бесконечных метаний в поту и пороховом угаре от кишлака к кишлаку с шашкой в руках и артиллерийским люггером в деревянной кобуре, решил вернуться в родную Астрахань и уже жениться, в конце-то концов.

Надо думать подошло уже времечко для такого важного события в жизни мусульманина, несмотря на то что мусульманин сей был вполне себе до мозга костей красным джигитом. Да что там подошло? Просто к горлу приперло желание иметь за своей спиной собственный доми семейство в составе верной спутницы жизни и пяти, а то и семи потомков для успешного и гарантированного продолжения рода.

Природа она ведь свое требует от мужчины и требует весьма настоятельно – быть главой семьи, мужем, отцом, кормильцем. А там и до роли почтенного дедушки аксакала вваленках на завалинке, да с сединой под тюбетейкой каляпуш и вовсе рукой подать. Жизнь скоротечна и непредсказуема, а посему надо успеть исполнить все свои предназначения, хотя бы ценой крови из носу. Это в лучшем случае.

Может ведь все произойти в более дорогостоящем варианте, таком что кровью из носа уже не обойдется. А ну, как прилетит злодейка свинцовая из древнего басмаческого карамультука, или из современнейшей британской винтовки Ли-Энфилд прямо в лоб?

А то и клинок дамасской стали бухарского или кокандского курбаши поставит окончательный и бесповоротный росчерк Андреевским крестом на судьбе бравого красного командира. И тогда пиши, пропало всем планам и намерениям об исполнении предначертанного свыше предназначения.

Вскоре глянулась ему и вероятная невеста, сирота, проживавшая в чужой семье девочка на правах «пойди-принеси, уйди с глаз долой, не мешай». Невесте только-только исполнилось пятнадцать лет. Да в ту порувыдавать девиц замуж в таком возрасте было в порядке вещей.

Да и справедливо это, если подходить к вопросу со всей строгостью векового уклада и новомодной пролетарской беспощадностью, не упоминая уже о необходимости таки ревностно блюсти традиции мусульманского Востока.

Чего уж их, девиц этих, в отрочестве сверх меры передерживать, коли они уже вполне себе телесно и морально дозрели и несомненно способны самозабвенно любить мужа и с успехом производить на свет полноправных граждан страны Советов.

А уж в полноправных гражданах первое в мире пролетарское государство ой как несказанно нуждалось по итогам людских потерь в ходе Первой империалистической войны, Октябрьской революции, а затем и Гражданской войны. Да и после Гражданской всяческих боевых заморочек происходило вдосталь с немалыми потерями в живой силе.

Да и не совсем боевых, можно сказать трагически бытовых , в виде испанки, холеры и прочих спутников и спутниц социальных катаклизмов, приносивших немалые потери населения. Ну и опять таки, если рассуждать глянув на проблему выпуклым мужским глазом, изрядно перезревшие девы, кому они нужны на самом деле?

Истина проросшая из глубины тысячелетий: "каждому овощу свой фрукт, в свое времяна сладкое", не говоря уже о прочих, весьма обоснованных мотивациях. Персик срывают когда он нежный и бархатный, с алым румянцем и в самом соку. Стоит ли дожидаться когда он станет дряблым и сморщенным, а то и вовсе превратится в сухой урюк?

Понятно что на "баррикадах" в битве за светлое будущее супротив темного прошлого народ с двух сторон в противоборстве сходится. Вот только народ-то этот не из забугорных, или заокеанских далей. Все таки свой, рассейский, хоть и классовой борьбой взбудораженный и подвигнутый вождями-антагонистами по обе стороны баррикад на кровавые "подвиги" ради всеобъемлющего равенства и счастья в туманной перспективе.

Вся беда в том, чтовсеобъемлющее счастье каждый понимает по своему, да и перспектива, как выясняется со временем, даже не туманная, а и более того. Воистину сказано: путь наш во мраке.

Как оно счастье это в будущем аукнется никто же не был в курсе. Можно было только предположить, что аукнется несказанно хреново. Правильные оптимисты надеются на лучшее, а готовятся к худшему. И выясняется впоследствии, что не напрасно. Вроде как побуждения-то и намерения с обеих сторон самые что ни на есть благостные. Но, как гласит английская пословица: "небеса полны добрыми делами, а преисподняя полна добрыми намерениями".

Да и российские философы, да мудрецы от сохи особенность эту изрядно выпуклую стороной не обошли, обозначив фразой: "благими намерениями вымощена дорога в ад". Кабы знать, как оно там в будущем обернётся может умные люди и сподобились бы соломки подстелить в местах о кои больно, до хруста в ломающихся костях, спотыкаться неминуемо придётся.

Спираль общественного развития, ну чем же вам не "грабли". Что не виток очередной, так по всей морде этими обновленными на данном витке граблями. Да как-то уж настолько системно, что совершенно неминуемо и неизбывно! А больно то как! Ну про то, что больно, и насколько сильно больно это уж каждому известно. Спиральная динамика, ети её так и разэтак![i]

Знамо, что процесс обретения верной спутницы для краскома не обошелся без калыма, Астрахань все-таки в большей степени город восточный, не Бухара, конечно но и не Урюпинск. Это в Урюпинске жениху в придачу к девке приданое дают, чтобы уже взял и не отверг.

А туточки в восточных краях все шиворот навыворот происходит – хочешь жениться, плати за девку. Зря что ли родители её холили да лелеяли. А чем краше, да холёнее девка в итоге получилась тем и денег за нее многажды более плати в качестве калыма. Такова тяжкая карма восточного мужчины. А А коли денег на калым нет, сидеть тебе в старости на завалинке в одиночестве без любимой родной бабуси.

Впрочем, это уже не для публичного обсуждения. Мало ли в нашем рассейском народе подлецов, да и просто дураков по жизни водится, готовых настучать на "брата" единокровного и единоверного, а то и на коллегу иноверца.

И всё это просто из соображений некоей туманной выгоды либо, следуя принципам беспринципной принципиальности, в силу ещё не реализованной на тот момент борьбы за ликвидацию безграмотности населения.

Как известно Павлики Морозовы и прочие иже с ним из многомиллионной анонимной армии доброхотов-любителей "эпистолярного жанра из-под полы", на пустом месте не являются в мир сей чудесный.

Причём забегая несколько вперед, реализация в недалеком будущем программы ликвидации безграмотности ситуацию абсолютно не облагородила, скорее даже несказанно осложнила.

Научили ликвидаторы народ буковку к буковке складывать в слова и народ этот истово начал писать в широком диапазоне от великих пролетарских писателей и народных комиссаров до последнего замухранного обывателя, будь то в городе, а и даже в раздраконенной коллективизацией деревеньке по прозванию Пороси, а то и того пуще в сельце Хренище, или уж и вовсе Чушкари.

Да ладно бы еще, кабы рассказы писали, притчи, а то песни, да стихи в рифму слагали, либо саги эпические о героях народных, а то ведь доносы строчили и строчат друг на друга, без различия принадлежности описываемых персон к той или иной вере, или к сословию. Как начали графоманить друг на друга в эпоху кипучую, так и пишут по сию пору. Энергии писательской народу не занимать... Понятно, что не Львы Толстые и даже не Демьяны Бедные, но, как известно "охота пуще неволи".

Они же, деревеньки сии, неспроста обзавелись такими свинскими наименованиями. Такое именование делами заслуживалось соответствующими, поросячьими. По заслугам и клейма " жгли", кому на лоб, кому в прозвище, а дюже изощрённым в деяниях так и свинским именованием на всю общину.

А посему за калым, внесенный красным командиром приемным родственникам невесты скромно умолчим, во избежание не нужных пересудов и написания доброхотами прегадостных доносов. Да и был ли калым этот в реалии?

Всем известно, что преданность делу борьбы за ради объединениямирового пролетариата и достижения победы оного во всем обитаемом мире и есть наиценнейший капитал настоящего коммуниста.

Да скорее всего и не было никакого калыма. Факт уплаты калыма, ну никак не может большевику в глазах окружающих прибавить уважения, и веры в его принципиальность. А если по совести, касательно людей думающих, так и убавить не может. Это, если честно, по совести, без подлостей.

Сговорились люди меж собой тихо, без шума да плеска, и всем хорошо. А паче прочих счастье привалило сироте пятнадцати лет, обретшей нежданно-негаданно надежу и опору, датакую, за которой словно за крепостной стеной Астраханского кремля, если не сказать, как у Господа за пазухой.

Правда, факт обзаведения семейством вовсе не означал, что красный командир вдруг, словно по мановению волшебной палочки, превратился в мирного обывателя. Просто в промежутки между командировками по боевым служебным делам втиснулась еще и семейная жизнь.

Семейная жизнь она такая - жена, дети, пеленки, соски-пустышки, распашонки, манная каша, места в детском саду, крыша над головой и желательно. чтобы не дырявая, без протечек по итогам атмосферных осадков снега ли, дождя ли, а то и мороси,граупеля и града.

Первенца Марьям родила в шестнадцать лет. Покуда глава семейства продолжал во весь опорноситься в боевых командировках по Туркестану, с перерывами на исполнение обязанностей мужа и главы семейства, молодая жена успела многое.

Для начала отучилась на курсах сестёр милосердия, потом с успехом окончила курсы педагогов дошкольного образования, прихватив параллельно до полного комплекта и техникум связи заочно. Учёба успешно совмещалась с заботами о муже и разрастающейся в ширь ячейке социалистического общества!

Галочка стала третьим ребенком в семье. Причём родители явно не намеревались останавливаться на достигнутых результатах. После Галочки появились и четвёртый, а затем и пятый наследники бравого красного командира.

Причём короткие интервалы между рождениями детишек обнадеживали в плане неминуемых радужныхперспектив. Кратко выражаясь демография в семье поддерживалась на необходимом социалистическому государству уровне. Если уж забегать несколько вперед не обошлось без появления ещё парочки бутузов с порядковыми номерами шесть и семь в списке личного состава ячейки общества.

Молодая мамочка Марьям успевала абсолютно все, и обихаживать мужа, и воспитывать детей, и даже умудрились сделать карьеру на работе - возглавила первый в истории детский сад в астраханском районе Оргэ Тияк . Причём все жители района были в курсе кто эта, всё поспевающая исполнять молодая женщина.

Что касается астраханского района Оргэ Тияк, самым первым здесь появился табунный голова Каспулат Еешев и было это где-то около 1723 года, точнее уже и не скажешь. Известно что табунный голова, или, как его иначе именовали, табунный воевода Еешев отвечал за торговлю лошадьми и снабжение ими царского двора.

Спустя годы, в царствование Александра II, район Оргэ Тияк уже был не таким малым сельцом под назваием Тиек-аргы-ягы.

Имелось в сельце двести шестьдесят дворов, семь не грандиозныхмечетей, двадцать пять торговых лавок, две кузницы, пожарный обоз с парой начищенных до блеска медных шлемов с гребнями на манер греческих гоплитов.

Наличествовал ямской станционный пункт аж с тремя сменными лошадками, отнюдь не арабских кровей, да волостное правление с таким-же абсолютно не родовитым начальством. Здесь же пребывали два фотонафтильных завода специализирующихся на перегонке каспийской нефти в керосин компаний «Мейерсон и Ко» и Серебрякова.

Позже, когда разросшаяся Астрахань поглотила сельцо, название сократили ради экономии времени на пустопорожние разговоры до Оргэ Тияк, потом до Тияк, а местные китайцы в силу своей непреодолимой национальной приверженности к буквам "Ц" и " Ч" и вовсе стали именовать район словом Чияк, а то и Цияк.

Описываемое время было настолько неоднозначное, что по одним улицам Астрахани под барабан и "взвейтесь кострами синие ночи..." маршировали дети рабочих и крестьян, в красных пионерских галстуках из простенького ситца, а по параллельным улицам с неутомимым энтузиазмом, подобно табунам горячихахалтекинских жеребцов и кобылок,гарцевали компании младо комсомольцев.

Эти «озабоченное»племя младое горячо ратовало за свободную ивсеобъемлющую любовь, присутствуя на митингах в полном и беспардонном неглиже, буквально без исподнего белья, с обнаженными гениталиями, выставленными на всеобщее обозрение. Под лозунгами "Долой стыд!", "Долой невинность", " Долой брак" по стране Советов шествовал "Крылатый Эрос революции ".

Понятно что простойнарод астраханский в силу вековых традиций в основной своей массе не пребывавшийни в комсомоле, как таковом, ни в эксклюзивной сексуально озабоченной группировке младо комсомольцев, весьма не одобрял подобное разнузданное шествие голозадого Эроса революции по конкретным астраханским улицам и переулкам.

И не просто не одобрял теоретически, а вплоть до интеллектуальных диспутов с использованием весомых аргументов в виде выдранных из астраханских заборов колов и штакетин.

Посему молодая женщина, заведующая первым детским садом, жена и мать, хранительница семейного очага в пику веяниям революционного эротического бесстыдства пользовалась заслуженным уважением в Оргэ Тияк.

Многим родителямприходилось хлопотать по поводу мест для своих малолетних в детском саду и заведующая первым детским садом в силу своего женского и административного авторитета помогала многим и многим молодым родителям в решении этих весьма непростых вопросов.

Помимо пионеров и Эроса революции маршировавших по просторам первого социалистического государства, бродили на этих просторах и знаковые для того времени явления именуемые испанкой, холерой и сыпным тифом.

Испанку с холерой, вроде как, победили, поднатужась из последних сил, понеся при этом многомиллионные не боевые потери в процессе гражданской войны, причем с обеих сторон, как с красной, так и с белой, не говоря уже об аполитичной части мирногонаселения.

А вот сыпной тиф нет-нет, да просачивался то в одном, то в другом местечке и проявлялся сыпью на организмах населения недостаточно обеспеченного мылом и баней, ослабленного скудным питанием, а точнее сказать, мягко выражаясь, системным недоеданием, это, если не сказать грубо - голодом. Поволжье все-таки на весь мир недобро прославилось в тот период.

Стоило в одном месте побороть эту напасть разносимую по стране платяной, либо головной вошью, а существуют мнения, что и лобковой, как она просочившись через щели медицинских карантинов и кордонов вылезала в каком-нибудь свежем местечке. Что касается симптомов сыпного тифа...

Если конкретно, с научной точки зрения выражаться, то сыпной тиф это риккетсиоз, протекающий с деструктивными изменениями эндотелия сосудов и развитием генерализованного тромбоваскулита. Основные проявления связаны с риккетсиемией и специфическими изменениями сосудов. Они включают в себя интоксикацию, лихорадку, тифозный статус, розеолезно-петехиальную сыпь. В числе осложнений сыпного тифа – тромбозы, миокардиты, менингоэнцефалиты.

Это, если конкретно, обосновавшись в теплом сытом уголке, с толстенной энциклопедией на коленках. Но дело в том, что вряд ли кому-либо удастся врубиться в то самое конкретно, не потратив предварительно шесть дет жизни на обучение в медицинском институте, одингод в интернатуре, и еще два в ординатуре. Не упоминая уже со всей возможной скромностью об аспирантуре и докторантуре.

Это в соответствии с нынешними стандартами. В те же времена и речи не могло быть о глубинном понимании этой пакости и эффективных методах борьбы с ней.

Что касается чисто субъективных впечатлений, то можно совершенно однозначно сказать, что больному сыпным тифом становится несказанно хреново, выражаясь ненаучными терминами. И это пожалуй самое мягкое выражение описывающее данное явление.

Температура под сорок, ломота в мышцах и суставах, рвота, сухой язык, нарушения сознания вплоть до сумеречного, точечные кровоизлияния неба, появление сыпи и лихорадка. Потом следуют запоры и вздутия живота, парадоксальное мочеизнурение, когда при отсутствии рефлекса к мочеиспусканию, моча выделяется по капле. Галлюцинации, бред и забытье. Острая сердечнососудистая недостаточность и как следствие развитие тромбоза и тромбоэмболии. Мерзкая ситуация, мягко выражаясь.

Лечат эту заразу ныне антибиотиками, вот только в то время, о котором идет речь никто не знал, что это за чудо такое, именуемое антибиотиком. Не придумали ещесих средств «магических» целебных. Нет, если подходить строго, первый эффективный для клинического применения антибиотик (пенициллин) уже был открыт А. Флемингом в 1929, через два года после рождения Галочки.

Вот только где тот шотландец Александр Флеминг со своим пенициллином и где та астраханская девчушка Галочка? Но как бы не хотел Саня Флеминг разродиться настоящим лечебным препаратом противомикробного действия, способным спасти миллионы жизней, на его открытие наплевали и забыли о нем на десять лет вплоть до 1939 года. А посему поделиться с первым в мире советским государством своим эпохальным открытием Александр Флеминг приналичии даже горячего желания не смог бы. .

Еще Имготеп в древнем Египте, как впрочем, Хуанди и Цуань Гун в Китае, Сушрута в Индии, имели обыкновение прикладывать к воспалившимся рана размоченный в воде заплесневевший хлеб. И судя по всему это помогало в деле врачевания, иначе к чему бы древним египтянам и прочим иже с ними, столь же именитым целителям, такие кунштюки отчебучивать?

Вот только не в курсе были медики в Астрахани, что древние врачеватели подобным образом изгалялись тысячи лет назад над своими больными подопечными вплоть до их полнейшего выздоровления. Либо, как вариант, до мумификации безнадежных пациентов. Это уже в зависимости от приверженности симпатий госпожи Фортуны, или их отсутствия у оной к каждому конкретному древнему имяреку.

Галочка пошла в первый класс в сентябре, а уже в феврале на неё нежданно-негаданно обрушилась эта самая мерзость именуемая сыпным тифом. Мама Марьям хоть и следила за своими пятью ребятишками в плане санитарии, да разве от детворы на улице отгородишься.

Мало того что по улицам табунами носятся домашние ребятишки с района, так и беспризорников ещё не всех чекисты с мильтонами отловили. Астрахань город тёплый, не яблочный Ташкент, конечно, но и неАрхангельск под всполохами северного сияния с незатейливыми радостями заполярных оленеводов. Поток беспризорников в собачьих ящиках теплушек не иссякает, везут немытые, да голодные малые в теплые края инфицированных блох да вшей на развод местным жителям.

Трудно сказать коим конкретным образом зараза перепрыгнула на Галочку, а перепрыгнув вцепилась смертельной хваткой и сразила наповал. Почти наповал. Все происходило, как в описании симптомов, и температура и бред катастрофическое падение массы тела.

Как ни старалась Марьям употребить собственные знания, приобретенные на курсах сестёр милосердия, в борьбе с недугом, а пришлось Галочку, во избежание распространения заразы, отделить от остальных детей семьи и отправить в Центральную городскую больницу имени Астраханского пролетариата.

Астраханская городская больница имени Астраханского пролетариата, несмотря на громкое пролетарское наименование, увы, не была средоточием светил медицинской науки. Лечили здесь тщательно и добросовестно, но ровно в меру уровня имевшихся знаний на тот исторический период. Персонал был в курсе последних достижений мировой мёдицинской науки, даже порою почитывал научные статьи маститых учёных в данной области.

Но, увы, знания эти, наверное довольно передовые, отчего-то не наполняли медицинские учреждения страны ни необходимым количеством медикаментов, ни необходимым количеством медицинского персонала способного и желающего самоотверженно бороться за здоровье населения.

Причем бороться за здоровье других, весьма изрядно рискуя своим собственным, вплоть до вполне вероятного летального исхода.

Учитывая, что в предыдущих битвах с холерой и испанской медицинский персонал понес ужасающие потери среди самых преданных последователей древнеримского Эскулапа и древнегреческого Асклепия, это уж кому как нравится, ситуация в больнице была близка к пиковой.

Последователи сии вытащили страну из различных эпидемий, заплатив немалую цену своими жизнями, а новых светил, увы, советское государство ещё не взрастило. А если какие и были, вновь взращенные, так они, однако, ещё не успели приобрести столь необходимый опыт, да и решимости положить жизнь своя на алтарь всеобщего благоденствия.

Имевшиеся же в наличии энтузиасты из числа медицинского персонала были настолько загружены, что никто не давался диву, когда они падали в обморокипрямо на обходах .

Дни бежали чередой друг за другом, а состояние маленькой Галочки, помещенной в палату тифозных больных, именуемых в народе по-итальянски сочно «тифози», не только не становилось лучше, а просто день ото дня ухудшалось.

Причём ухудшалось семимильными шагами. Если первый дни наступало периодически некое просветление,через десяток дней после госпитализации Галочка пребывала постоянно в сумеречном состоянии сознания и бредила, слёзно выпрашивая то у мамочки Марьям, то у сестричек милосердия и врачей, но чаще у самого Всевышнего маленький, совсем малюсенький кусочек арбуза.

Она даже в бреду притягивала вперёд свою ручонку и на подушечке указательного пальца ногтем большого пальчика отмеряла размер этого малюсенького, размером с её ноготок, кусочка арбуза.

Астрахань надо сказать край арбузный. Пожалуй нет на земле такого уголка, где не знали бы что есть такое астраханские арбузы. Ну разве что известность этой астраханской ягоды не докатилась лишь до Австралии и Папуа.

Вся же беда состояла в том что за окном губернской больницы витийствовал последний месяц зимы февраль. Надежда, на то, что где-то в закромах запасливых астраханских потребителей арбузов ещё сохранилась и пребывает в целостности эта полосатая ягодка была весьма и весьма призрачна.

Все кто был в курсе бредовых желаний Галочки со слов Марьям, сыпанули по городу на поиски незнамо где, незнамо как и, вообще, весьма маловероятно сохранившегося последнего арбуза. Увы, все старания были в течение недели абсолютно тщетными.

Все имевшиеся в наличии арбузы в закромах ближнего круга знакомых Марьям либо были уже употреблены по назначению, либо выброшены в отходы по причине абсолютной непригодности в пищу. Несмотря ни на что, весьОргэ Тияк пребывал в лихорадочных поисках, распространяя постепенно поиски на всю территорию Астрахани.

***

В народную милицию молодого Мустафу послала партия в горячем 1920 году, когда по Астраханской губернии невозбранно гуляли конные банды, а в дельте Волги процветали браконьерство и пиратство.

Численность банд в двести человек по тому времени было довольно обыденным делом. Что говорить о такой мелкоте, если бандформирование гордо именуемое «Первой Атаманской дивизией восставших войск по воле народа», насчитывало болеетысячи бандитов и имела собственную пулеметную команду при десяти станковых пулеметах.

Мустафа Мухаммад улы Халиуллин был средоточием множества человеческих достоинств. Во первых, он добился достойных результатов в борьбе с бандитизмом. Это весьма положительно повлияло на служебную карьеру рядового милиционера. Уже с незапамятного 1923 года , получив повышение по службе, Мустафа состоял в должности участкового надзирателя милиции в Оргэ Тияк.

Надо сказать, что слово надзиратель даже в те времена несколько коробило слух, если не сказать более резко. Попахивало от этого слова изрядным старорежимным душком тюрьмы и каторги. Но однажды в голову кого-то из верхних руководителей карающей структуры пришла довольно дельная мысль.

В 1930 году приказом по ОГПУ участковых надзирателейпереименовали в участковые инспекторы милиции. На звание участковый инспектор нормальные люди уже не реагировали так болезненно, как на слово надзиратель.

Во вторых от предков бывшему надзирателю, а ныне инспектору досталась фамилия означавшая, что он ведет свой род от некоего, существовавшего в глубокой древности, достойнейшего человека по имени Халиулла.Дословно имя Халиулла означает в переводе на русский язык – «драгоценный камень, данный Аллахом».

Имя же самого инспектора Мустафы переводится как «избранный». Именем этим называют только очень достойных людей. Мустафой к примеру звали чингизида и по совместительству ордынского царевича. Царевич Мустафа имел честь быть сыном хана Золотой Орды, первого хана Казанского ханства и основателя Касимовского ханства достойнейшего из достойных Улу-Мухаммед хана.

Мало того, именно так именовали могущественнейших султанов османской империи Мустафу II, Мустафу III, Мустафу IV и даже не менее достойного касимовского правителя хана Мустафу-Али, сына султана Абдуллы Ак-Кубекова и праправнука хана Ахмата.

Это уже само по себе многое говорит о нашем герое, даже если не дополнить его характеристику сообщением. что папу Мустафы звали Мохаммадом, что значит «достойный хвалы» и дается в честь проповедника единобожия и пророка ислама, коему Бог ниспослал священное писание Коран.

Надо отметить что на заре революции молодая советская власть имела смелость разогнать милицию созданную временным правительством и создала свою собственную народную милицию. И абы кого в доблестные борцы с уголовщиной и контрой однозначно не принимали.

Подбирали в качестве кандидатов исключительно граждан с активными избирательными правами, при условии наличия у оных кандидатов бескомпромиссной преданности интересам рабочего класса, а также беднейшего крестьянства и, что немаловажно, вполне овладевших грамотой и достигших половой зрелости в размере, как минимум, двадцати одного года.

Проще говоря, грамотность Мустафы и наличие у него избирательного права были еще парой благоухающих капель в наполненную до самых краев сапфировую чашу средоточия физических и духовных достоинств участкового инспектора. О вполне удовлетворительной половой зрелости Мустафы Мохаммадыча в размере сорока семи лет, на момент описываемых событий, пожалуй ужеи не стоит упоминать.

Мохаммадычу очень нравилась его служба на благо трудовому народу. Круглые сутки бдел он, не покладая рук и ног, и самой души своей, на боевом посту на страже законности и порядка и всегда при всех положенных для такого ответственного работника регалиях. Регалии сии на товарище Мустафе были непростые, можно сказать весьма добротные по тем довольно скудным временам,

Это о чем-то говорит, когда на человеке френч и бриджи пошитые на заказ из английского сукна экспроприированного со складов британских интервентов по ходу изгнания оных с территории советской Родины где-то в районе Архангельска. То же самое можно сказать о коричневых офицерских башмаках на ногах Мустафы, с тех же складов, и не в обмотках, как тогда водилось в Красной Армии и Рабоче-крестьянской милиции, а с такими же коричневыми крагами на шнуровке.

На голове же этого достопочтенного человека и заслуженного мильтона всегда красовалась форменная милицейская фетровая каска при двух козырьках, лобном и затылочном, кожаном подбородочном ремне, теплом вязанном подшлемнике и наушниках. Во лбу на шлеме горела бирюзовым, если не сказать голубым, пламенем, звезда с гербом СССР в центре.

Пальто покроя реглан серого цвета дополняло образ сурового стража правопорядка. Сшитое на заказ пальто было весьма изрядного размера, в попытке объять необъятный живот инспектора, что характеризовало еще две положительныхчерты нашего героя – во первых отменный аппетит и во вторых,что очень немаловажно, хорошего человека было много.

Ведь это замечательно, когда хорошего человека бывает много. Вот этот необъятный, старательно прикрытый серым форменным «пальтом», как тогда говаривали простые горожане Астрахани, богатырский живот и послужил поводом получения инспектором Мустафой в народной среде конспиративного псевдонима Арбуз.

В соответствии с суровыми нравами революционного пролетариата и согласно должностной инструкции Мустафа Мохаммад улы,как член РСДРП(б) с 1916 года именовал себя гордо атеистом. Лишь очень немногие близкие ему родные люди знали, что под каской и теплым подшлемником на бритой голове участкового инспектора имелась традиционная татарская тюбетейка каляпуш.

Эти близкие люди знали, что тюбетейка каляпуш под каской обреталась вовсе не ради сбережения необходимой температуры в голове стража порядка, или по какой либо другой прагматической причине, а вовсе даже по весьма важной, если можно так выразиться, духовной мотивации.

Мусульмане всего мира неспроста носят просто тюбетейки, тюбетейки под чалмою, тюбетейки под папахой и, как в нашем случае, уже под милицейской каской. Называются они по разному в зависимости от географии проживания их владельцев, будь то каляпуш, дуппи, калпок, такия, арахчын или допп. Различие в названиях абсолютно не меняет сути этого головного убора.

По старинному преданию тюбетейка оберегает владельца от всех возможных бед, и от сглаза, и от порчи, и от колдовства. Попросту говоря, главная функция её существования ни при каких условиях не допускать, чтобы Шайтан коварно проник через голову правоверного мусульманина прямо в его душу.

В случае с нашим героем участковым надзирателем уничтожающее, или вернее отражающее действие сего традиционного головного убора распространялось, если верить утверждениям Мустафы, и на злонамеренно выпущенные в его адрес бандитские пули.

Причем распространялось сие отражающее действие на полновесные пули даже из трехлинейных мосинских обрезов калибра 7.62, не говоря уже о мелочи вроде маузеровских и нагановских пуль.

Этот факт в виду нелегкой профессии надзиратели был однозначно не лишним. Тем более, что согласно своего «красного» статуса надзиратель не мог публично посещать мечеть, дабы испросить защиты у Всевышнего в перипетиях весьма и весьма опасной служебной деятельности Мустафы Мохаммадыча..

Всякому более-менее здравомыслящему человеку знакомому с надзирателем более пары месяцев становилось понятно, что Мустафа Мохаммадыч в глубине души является очень верующим человеком. И это несмотря на огромный, еще дореволюционный партийный стаж в рядах большевиков.

Милицейское начальство смотрело на этот вопрос как-то слегка сквозь растопыренные пальцы, и что немаловажно, совершенно в другую сторону. Да и понятно. Что же ему, начальству-то и глянуть что ли не на кого? Водятся еще в Астрахани и особи и симпатичнее товарища Мустафы Мохаммадыча. Хотя бы из тех же младо комсомолок, ну, тех, кои в неглиже с плакатами «Долой стыд!»

Справедливости ради стоит отметить, что четверо из восьми детей Халиуллина Мустафы Мохаммад улы имели счастье посещать вновь образованный в Оргэ Тияк детский сад, где в роли начальницыпребывала мама Галочки Марьям. Причем двое из этих четверых числились в ясельной группе несмотря на изрядно не юношескуюполовую зрелость их, надзирающего за революционным порядком папеньки.

В Астрахани народ водится простой и в отличие от Одессы здесь махорку таки курят, особливо если курить более нечего. А то, что в Астрахани даже евреи коренным образом отличаются от евреев из Одессы так и вовсе упоминать не стоит.

Здесь подростки иной раз покуривают даже дубовую листву с раритетного знаменитого древнего дубка высаженного не знамо кем, согласно последним научным данным, примерно в году 1570-ом.

Болтают, правда, что дубок сей посадил собственноручно Петр Первый, Великий, Отец Отечества и Император Всероссийский. Но брехня это всё, врут негодяи. Очень уж им, отцам города, к телу императорской персоны поближе примазаться в охотку, для пущего авторитета.

Некто, по сию пору оставшийся неизвестным, посадил сей дубок, в незапамятные времена, лет за сто до того, как будущего Императора Петра Великого начали планировать уже наконец зачать и произвести на свет Божий.

Астраханцам одесские понты не по карману, у них свой форс – хрумать черную икру ложками без счета. А на замену дешевого одесского куража у них имеется нечто более существенное – к примеру, кулебяки со стерляжьей визигой. А с белужьей? Что стоят те одесские бычки супротив астраханских стерляжьих кулебяк?

Разговор весь этот к тому, что в Астрахани простые граждане, не говоря уже о членах РСДРП(б) с 1916 года, не проходят равнодушно мимо чужих бед и проблем. Астраханский Оргэ Тияк это вам не улица Дерибасовская в Одессе.

Если взять за основу все вышеизложенное, то сразу становится понятно отчего… А вот именно оттого!А не счел Мустафа Мохаммадыч возможным для себя устраниться от помощи Марьям, воспитательнице своих детей в излечении её больной дочери Галочки.

За неимением целительских талантов и других медицинских возможностей участковый инспектор подключился сам к поискам, столь вожделенного больной Галочкой арбуза, и подключил весь личный состав ячейки ОСОДМИЛ района Оргэ Тияк. Так незатейливо в ту пору именовали добровольные отряды содействия милиции.

В довесок к ОСОДМИЛу на поиски арбуза была сориентирована вся наличествующая агентура, состоящая негласно в рядах «рабоче-крестьянской мусорни», как выражались местные криминальные особи, пребывавшие не в ладу с законом.

Тоже самое можно было сказать и о всей местной криминальной публике, задействованной в поисках целебного фрукта, в диапазоне от базарных попрошаек и прочей рыночной гопоты, до уважаемой в преступном сообществе аристократии – форточников, карманников и медвежатников.

Весь этот многослойный криминальный пирог состоящий из ширмачей, купцов, марвихеров, банщиков, клюквенников, городушников, вздерщиков, хипесников был мобилизован на поиски последнего в Астрахани арбуза .

Не искали арбуз для Галочки разве что местные бандиты-налетчики и замаскированные контрики, находившиеся в чрезвычайно натянутых отношениях с Мохаммадычем. Ну да Бог им судия! Хотя это не факт, иной раз и у налетчика душа на доброе дело разворачивается на распашку, особливо если дело касается малых детишек…

***

Галочке день ото дня становилось хуже. Врачи разводили руками, кивали в сторону больничных коек с накрытыми с головой бывшими больными, уже покинувшими мир сей бренный, но еще не перенесенными в морг за катастрофической нехваткой мужчин санитаров.

Марьям решила забрать Галочку домой, написала главному врачу расписку об отсутствии претензий и загрузила всю ответственность на свои плечи. Авось домашняя забота, да лечение народными знахарскими рецептами позволит Галочке выкарабкаться из рук костлявой…

***

Мустафа Мохаммад улы Халиуллин торжественно шествовал по узеньким улочкам Оргэ Тияк откуда-то со стороны архитектурного ансамбля, еще недавно носившего официальное название «Городок имени Троцкого». После недавнего разгрома троцкистов, разжалования и высылки Льва Давидовича Бронштейна через Турцию, Францию и Норвегию в Мексику, с лишением гражданства СССР, Городку имени Троцкого торжественно вернули его исконное , обретенное в шестнадцатом веке имя - Астраханский кремль.

На выпуклом животе участкового инспектора лежал полосатый ПОСЛЕДНИЙ астраханский арбуз, придерживаемый могучими руками Мохаммадыча. Бегущая впереди участкового инспектора местная пацанва отчаянно голосила на все лады по татарски, китайски и русски:

«Карбыз бара, карбыз йөртә! Ксигуа зоу, ксигуа кханг! Арбуз идет, арбуз несет!»…

***

С первого же кусочка арбуза, съеденного Галочкой, дела медленно но верно пошли на поправку. Трудно сказать, как случилось это чудо, благодаря ли материнской заботе, усилиям врачей, старым знахарским рецептам или принесенному Мохаммадычем арбузу. Чудеса порою случаются и случаются неспроста, а для чего-то конкретного. Для чего-то такого, что непременно должно произойти в будущем.

Наверное сочувствие и горячее желание помочь всех искавших и нашедших для Галочки арбуз в февральской Астрахани и придало этому последнему арбузу такую волшебную целительную силу.

В то, что этот последний февральский арбуз обладал чудодейственной силой Галочка впоследствии верила всю свою жизнь.

Потом была война, голод, болезни, капли авиационных бомб, рассыпаемых на Астрахань запятнанными белыми крестами Юнкерсами люфтваффе. Чугунные капли, начиненные смертью, с жутким завыванием летящие прямо в твою голову…

Из семи детей Марьям пережила войну только одна Галочка и видимо во многом благодаря этому последнему арбузу. Благодаря ему и вере в то, что в самый трудный миг обязательно появится большой добрый человек и она вновь услышит:

«Карбыз бара, карбыз йөртә! Арбуз идет, арбуз несет!».

И все кончится хорошо.

Нет, не кончится!

Все продолжится, и продолжится просто замечательно…

Примечания

Ахалтекинскаялошадь - верховая порода лошадей, выведенная в Ахал- Теке (современная Туркмения) предположительно более 5000 лет назад;

Асклепий – Бог врачевания в Древней Греции;

Банщик — вор, специализирующийся на похищении ручной клади на вокзалах, пароходах, в вагонах поездов;

Выражение «пиши пропало» - означает крайнюю степень отчаянья, убеждённость в том, что дело нельзя поправить. Так говорят, когда надежда на добрый исход гаснет;

Вздерщик — вор, крадущий при размене денег;

Городушник — вор из магазинов;

Граупель - (/ˈɡraʊpəl/; нем. [ˈɡʁaʊpl]), также называемый мягким градом, мамалыгой снегом или снежными гранулами, - осадки, которые образуются, когда переохлажденные капли воды собираются и замерзают на падающих снежинках, образуя 2-5 мм (0,08–0,20 дюйма) шарики хрустящего, непрозрачного инея;

Клюквенник — церковный вор;

Купцец — карманник высокой квалификации, оседлый;

Марвихер — карманник-гастролер международного класса.

Ширмач — карманник городской;

Хипесник— вор, обкрадывающий посетителей своих любовниц-проституток.

Эскулап – Бог врачевания в Древнем Риме;