Голубка

* * *

В то утро Поль Вандаль проснулся от громкого и страшного звука. Выла собака художника Пьера Бурне, снимавшего комнаты по соседству, на том же этаже трёхэтажного дома в шестом арондисмане.

Любой читатель совершенно свободно может вообразить себе, как выглядит художник — эспаньолка или густая борода, длинные волосы, собранные в косичку, или на манер вороньего гнезда, хищный и острый взгляд или же вздёрнутый нос, и так далее. Редкий человек не сталкивается сегодня с людьми такого типа, так что описанием внешности Пьера Бурне вполне можно и пренебречь, тем более что сейчас уже неизвестно точно, какой именно была его внешность; в любом более или менее крупном городе они встречаются повсеместно — беспрестанно ищущие вдохновения, новых творческих решений, необычных форм, признания... славы... денег...

Следует однако же упомянуть, что мсье Бурне относился к числу живописцев пока ещё немодных, и не делал весьма рискованных в его положении попыток оплачивать студию; даже такую, какие располагаются напротив Эльзасского училища, где и в ясный-то полдень солнце не всегда оказывается в числе гостей. И как это обычно водится у временно небогатых художников, одну из двух своих комнат он превратил в мастерскую. Света там оказывалось не сказать, чтобы больше, нежели в остальных местах квартиры, но был он дружелюбнее и не хулиганил, норовя показать на картине тени там, где им на самом деле быть не полагалось. Кроме того, окно этой комнаты выходило на редкое в шестом арондисмане пространство, свободное от крыш, и в него Пьеру Бурне ежеутренне показывали неспешно просыпающиеся улицы.

Подобные миролюбивые настроения даже подвигли Бурне на совершенное переселение в эту комнату. Место для кровати тут отыскалось легко; буфет, в котором полагалось бы находиться съестным припасам, проживал здесь изначально и чудесным образом подходил в качестве места для хранения красок, масел, лаков, растворителей и прочих не связанных со снедью вещей; платяного же шкафа (и даже нужды в нём) в ближайшем окружении не обнаруживалось вовсе, что только прибавляло комнате воздуху и свободы, так ценимой живописцами. Одежду свою (если он не спал прямо в ней) Бурне обычно развешивал на высокой спинке скрипучей кровати или приоткрытых дверцах буфета, нутро которого всё одно следовало проветривать от запахов краски. И просыпаясь ранним утром, ещё до восхода солнца, Пьер с жадностью обречённого на пожизненное наслаждение морфиниста приникал к распахнутому окну, едва ли не сердцем вдыхая пьянящие уколы рассветного города. Почти всегда во время таких пробуждений пред взором его возникали и обретали чёткость новые штрихи, из которых город был выписан, и даже сурово крутящий пальцем у виска дворник вечно выглядел по-разному и нескучно. Пьер Бурне обычно старался соответствовать картине утреннего мира и, стоя перед окном (иногда совершенно голым, что, впрочем, волновало его слабо), он всегда изобретал новую мысль, которой должно было найтись место либо в его жизни, либо в его будущих картинах.

Нынешняя мысль оказалась из разряда неудачных и звучала она так: «Мой город! Иди ко мне, я обниму!..» И неудачность её заключалась в принадлежности города к мужскому роду, что вызывало у сегодняшнего голого Бурне некоторое смущение; поскольку, вопреки складывающейся в последние годы моде, обнимать он привык не мужчин, а совсем даже наоборот. Попытки изменить утренний настрой оказались беспомощными; из женского рода в пробуждавшемся мире была лишь метла в руках укоризненно качающего беретом дворника, обнимать которую совершенно не хотелось. Рассердившись на это Пьер Бурне решительно изменил мысль на: «Я тебе ещё покажу!..», которую голый живописец, немного поразмыслив, счёл ничуть не лучше. Расстроившись окончательно, Бурне отправился на поиски штанов и уже почти отыскал их, когда леденящий кровь звук выхлестнулся из соседней комнаты, заполнил крошечную мастерскую и вытолкнул в открытое окно даже то хорошее, что оставалось ещё после неудачных заигрываний с утренним городом.

Вторая комната у Пьера Бурне исполняла роль то ли склада непроданных картин, то ли домашней художественной галереи — картинами здесь были увешаны все стены, и даже на полу выстроился целый ряд из них. Самые неудачные Пьер переворачивал вверх ногами — так ему было проще запомнить, чтó он не собирался оканчивать или где ему не удалось удачно выразить свою мысль. Да и на случайного покупателя в таком виде они почему-то производили большее впечатление, так что порой удавалось даже кое-что из них недорого продать, сэкономив таким образом и на краске, и на времени. Кроме того, комната эта (Пьер иногда в шутку называл её «приёмной») имела и ещё одно особенное назначение, весьма важное для художника определённого уровня: там Бурне встречал посетителей, состоявших преимущественно из вечно требовавшего платы квартирного хозяина. Собака — старая облезлая дворняга, подобранная Пьером по непонятному побуждению где-то возле «Клозери-де-Лила» ещё прошлой зимой, неизвестно как прозываемая изначально и непонятно чем питавшаяся ныне — так вот, собака в этих визитах играла роль значительную, насмерть убивая у квартирного хозяина желание задержаться с нотациями подольше. И вот эта самая собака (кстати, Пьер Бурне назвал её Жозефиной, что было, по правде сказать, вовсе и некстати, потому что именно так звали и супругу квартирного хозяина) — собака теперь выла.

Вопль этот звучал так, словно исторгался не хриплой глоткой её, а самим сердцем. Он не поднимался ввысь, а напротив — делался всё более глубоким, ворчащим и низким; он стелился по холодному полу, скатываясь в совершеннейший уже клокочущий утробный рокот, от которого хотелось не бежать даже — застыть, окаменеть, покрывшись холодным и липким страхом, и с безнадёжным отчаянием дожидаться, пока он утихнет.

— Жозефина! — сказал Пьер Бурне, изо всех сил пытаясь разогнать голосом невесть откуда подкравшуюся робость. — Заткнись, сука! Всё покоя от тебя нет. Ни от тебя, ни от супруга твоего, чтоб ему...

Сказал это всё Пьер Бурне громко, но не очень: во-первых, чтобы не разбудить соседей (стены тут были нетолстые и звуки пропускались ими охотно), а во-вторых, если уж они всё равно проснулись, чтобы не выглядеть идиотом перед ними... а особенно перед Мадлен.

Ворчание собаки перетекло в низкий рык, а вскоре и вовсе затихло. Пьер удовлетворённо кивнул этому, хотя и понимал, что слова его эффекта не имели никакого и собака замолчала бы и так. Но ему всегда бывало приятно подобное состояние: повелеть солнцу взойти, дождю — падать именно вниз, и даже себе он перед сном приказывал закрыть глаза. Это поднимало в душе Пьера ощущение главенства над миром, который на деле — и это было понятно даже самому Бурне — плевал с Эйфелевой башни на все потуги живущих в нём.

Надо заметить, что Пьер, вопреки обычному своему любопытству, не вышел в приёмную, хотя бы для того, чтобы огреть по уху глупую собаку. Ему от чего-то страшно захотелось избегнуть встречи с животным, способным порождать такой вой. Пьер Бурне живо представил себе, красочную (хотя, конечно же, совершенно нереальную) картину: будто бы собака его, уперев в доски пола хищно изогнутые когти, стоит над распростёртым телом незнакомого человека, и пасть её блестит в лучах утреннего солнца липким и мокрым, роняющим густые чёрно-красные капли тягучей слюны... Да, воображение — самый неподдающийся дрессировке зверь. А воображение живописца — особенно. Пьер отлично понимал, что если бы собака и смогла кого-нибудь загрызть, то разве что вчерашнего голубя Вандаля, да и то если б у неё достало для этого отваги и умения. Но воображению не прикажешь. И этим же можно объяснить и то, что мысли Пьера Бурне внезапно покатились по другому пути, и он даже пробормотал — в пространство, но словно обращаясь к собаке:

— Соседей разбудишь, — будто ему и впрямь было дело до того, спят ли они сейчас.

Мысли о соседях — Поле Вандале и Мадлен — были мимолётными, и от них Пьер живо перенёсся к мыслям уже об одной только Мадлен. А Поль Вандаль оказался в стороне, словно опоздавший на поезд пассажир. И на долю его осталась сочувственная и несколько злорадная мысль о том, что художнику много проще жить, чем журналисту. Во всяком случае такому журналисту, как Вандаль — мечтающему стать писателем. А Мадлен...

Да, Мадлен...

Мадлен и Поль... Такое необманчивое впечатление, что два совершенно разных и даже чужих человека непонятно зачем живут под одной крышей. Полусемья... А ведь они когда-то любили, а может и сейчас ещё питают друг к другу чувства. Пусть и не любовь уже, но...

Пьер усмехнулся про себя, когда в мозгу его всплыло слово «Полулюбовь». Опять «полу—». А у него самого — Пьера Бурне — с Мадлен? У них как с любовью? Тоже «полу—»? Или?.. И есть ли она между ними вообще?

Пьер заметил, что мысли его сделались печальнее, и печаль эта принялась клубком холодной и колючей шерсти наматываться на воспоминания — о Мадлен, об их тайных встречах, о его никак почему-то неисполнявшемся обещании принять решение и начать действовать, или хотя бы откровенно поговорить с Полем. И от этого проснувшегося в памяти несбывающегося обещания нить печали сделалась холоднее и колючее; и мерзлота её вдруг волшебным образом перетекла в глаза вставшего перед мысленным взором лица Мадлен; и никак не желала оттуда уходить; никак не желала; никак не желала; никак не... и оставалось лишь кивнуть и в который уже раз пообещать, что сегодня же, вот прямо сейчас, решиться, пойти, сказать, сделать... и тогда только лёд в глазах женщины хрустнул под давлением искреннего тепла с её стороны и обманчивой смелости с другой, и осыпался тающими прямо на лету осколками. И уже вновь можно было улыбаться не просто так, а в ответ... хотя на душе и остались пока что стылые отпечатки ладоней прежней печали и холодная пыль неокончательности решения.

Да, надо объясниться, наконец, расставить что-то там над чем-то... надо, но не сейчас, не прямо сейчас — ранним утром, пронизанным беспредельной прохладной ясностью, заоконным городом и свежим, отрезвляющим осознанием того, что жизнь не перепишешь заново, как картину или книгу. Надо поговорить с Полем, непременно надо, но — чуть позже. Кто же затевает такие разговоры утром?

Прежде всего, переться к соседям в такую рань — верх неприличия. Постучать, войти и выдать: «Послушай-ка, Поль! Я давно собирался тебе сказать...» А они ещё спят или только что проснулись... Поль ещё ворочается во сне, а Мадлен уже сидит на постели, рассеянно поправляя волосы, во все глаза таращась на Пьера и не замечая, что простыня не прикрывает ей не только плечи, но и грудь. И не понимая спросонок, что же происходит. Ведь только что она спала, а тут этот визит, а перед ним ещё внезапный вой...

Вот, чёрт! Собака ещё тут... плохо, если она их действительно разбудила. После вчерашней истории с голубем (вспомнив о птице, Пьер невольно нахмурился) сегодняшний концерт Жозефины только добавит нервности Полю. А значит, лучше с ним сегодня о Мадлен не говорить, лучше отложить это дело на потом, хотя бы дней на пять... или на десять... а Мадлен я объясню, она поймёт... Интересно, всё-таки, не разбудила ли их собака?

Соседи Пьера Бурне собак не особенно любили — ни сам Поль Вандаль, ни его жена Мадлен. Но претензий к Пьеру они никогда не предъявляли. Обычно собака вела себя тихо и никому не мешала. Сегодняшний утренний концерт был единственным случаем, когда она позволила себе столь громко подать голос. Поль от этого вопля проснулся и некоторое время не мог понять, что за звук разбудил его.

— Собака, — сонно пробормотала Мадлен. — Спи...

Поль нахмурился и проснулся уже окончательно. «Собака! — недовольно подумал он. — Мало мне было самого Пьера Бурне, так теперь ещё и сука его тут...»

Поль запнулся. Он вдруг понял, что при этих словах перед глазами его возник образ Мадлен. И сразу же вслед за этим (правда, после секундного смущения) появилась мысль, что как-то слишком уж демонстративно-безразлично сказала она сейчас о собаке. Можно подумать, будто она ежедневно такое слышит. А может быть, и слышит — Поль же не сидит дома целыми днями. Откуда ему знать, что здесь творится, пока он пропадает в этой своей библиотеке?

Да, в общем-то, и так понятно, что тут без него творится. Он же не слепой... Надо ему, всё-таки, разобраться со всем этим. И больше не выставлять себя идиотом перед ними... и перед собой.

Впрочем, пока что вряд ли получится — не выставлять себя идиотом. Для этого хорошо бы сменить квартиру, но не дороже, чем эту, и одновременно не хуже — не найти. А на более дорогую нет денег. Их, собственно, и на эту-то едва хватает.

При воспоминании о деньгах (их отсутствии) Полю сделалось неуютно. И даже в животе заворчало, хотя он совершенно не был голоден. Но это предусмотрительно давало знать о себе отсутствие надежды на обед.

Хоть бы сегодняшний промысел оказался успешнее, подумал Поль. Вчерашняя охота, можно сказать, не удалась, а деньги за написанный для журнала рассказ всё никак не поступали. Не будет их, вероятно, и сегодня. И если бы Пьер не угостил вчера обедом...

Вот и попробуй тут не выглядеть идиотом, невесело подумал Поль. И чтобы отвлечься, принялся обдумывать детали нового рассказа. Но мысли его неуклонно возвращались ко вчерашней неудачной охоте. Хотя кому-то это и может показаться странным: какая вообще охота — удачная или неудачная — может быть в центре европейской столицы?!

Обычно, когда иного способа раздобыть еды не было, Поль отправлялся в Люксембургский сад. Он приходил туда перед самым его закрытием, когда народу было меньше всего. Излюбленным местом его охоты был фонтан со странным и непонятным Полю названием: «Вечность».

Фонтан этот всегда поражал Поля своим видом. В центре каменной чаши на обломке гранита возвышался бронзовый юноша в короткой тунике. Лицо его выражало сумасшедшую радость, а в руках он сжимал здоровенную рыбу, напоминавшую Полю карпа. Изо рта рыбы неряшливо извергался поток воды, заливая двух обнажённых бронзовых девушек, стоявших несколько ниже. Девушки находились лицом друг к другу, взявшись за руки и откинув назад головы, будто собираясь закружиться в танце. Лиц их было не разглядеть, к тому же покрывало воды искажало черты, но Полю всегда казалось, что девушки орут от ужаса при виде нависшего над ними карпа. Парочка эта стояла плотно прижавшись друг к другу животами, и наросшие между ними зелень и мох создавали впечатление скомканных и задравшихся зелёных юбок. Возле ног девушек лежали два могучих зверя: лев, прикрывавший зачем-то лапой один глаз, и медведь, подпирающий лапами морду. Во взгляде медведя, обращённом на льва, читалось необъяснимое осуждение. Ещё ниже, уже в самой воде, наполовину скрытые ею, расположились четыре дельфина и четыре же русалки. Лица русалок выражали полное недоумение, а из голов их — как, кстати, и из голов дельфинов — вырывались вверх струи воды, создавая вокруг всей скульптурной группы подобие сверкающей серебром капель беседки.

Поль иногда думал, что фонтан этот нелепостью своей напоминает его собственную жизнь. Вот ведь, вроде бы неплохо и выразительно сделанные фигуры, и каждая из них по-отдельности, наверное, могла бы даже показаться красивой. А когда это всё вместе, то такая выходит несуразица, что впору лишь руками развести. И в жизни Поля точно так же: вроде бы и живёт в самом лучшем городе мира, и перспективы прекрасные, и гонорары за статьи и рассказы делаются с каждым разом всё выше, и жена — красивая, любящая и любимая... хм... да... любящая и любимая... Но уж, во всяком случае, верящая в него и всячески его поддерживающая. То есть, по сегодняшнему дню всё у Поля гораздо лучше, чем у многих его сверстников. Но попытаешься сложить это, и... м-да... Охота на голубей в Люксембургском саду, вечные одалживания денег и часто встречаемая рассеянная задумчивость Мадлен, когда возвращаешься домой... влажная осклизлая зелень у живота, блюющий водою карп и пародирующие китов русалки... и «сладкая» богемная жизнь, когда ты никому в этом мире ни черта не должен, но и миру этому на тебя, в общем-то, наплевать. Для этого мира ты — как хлебные крошки для голубя... или как голубь для такого охотника, как Поль. Ни одна из птиц даже не догадывается, что на неё охотятся. Да и как тут догадаться, когда вокруг всё так радужно и спокойно? Может быть, точно так же и он — просто не догадывается об идущей на него охоте этого мира?..

Обычно Поль останавливался у каменной чаши и высматривал сторожа, предупреждавшего посетителей о закрытии. Затем, пока сторож был ещё далеко, Поль высыпал на землю пригоршню сухарных крошек, к которым тут же слетались голуби. А потом оставалось стоять и ждать ухода сторожа. Обычно Поль рассеянно кивал ему в ответ, а когда сторож скрывался за поворотом аллеи, метким броском заранее припасённого в кармане камня убивал самого крупного из голубей. Торопливо спрятав тёплое ещё тельце под свитер, Поль неспеша покидал сад и возвращался домой, к Мадлен. В такие дни ужин им был обеспечен.

* * *

Комната, которую снимали Поль Вандаль с Мадлен, была не очень просторной. Фактически она представляла собой спальню, где помимо кровати, старого итальянского комода с зеркалом, платяного шкафа, небольшой железной печки в одном углу и умывальника в другом, с трудом находилось место для крошечного столика и пары деревянных складных стульев без спинок. Самый нижний ящик комода играл здесь роль посудного шкафа. Там хранились небольшая сковорода, чугунный котелок, несколько тарелок и прочее, что может понадобиться молодым людям, затевающим иногда дома приготовление обеда.

Обычно готовила Мадлен, но в дни удачной охоты эта работа ложилась на плечи Поля. Не сказать, чтобы это происходило так уж часто, но один-два раза в месяц на сафари ему выходить случалось. И тогда он ненадолго превращался в повара. Мадлен наотрез отказывалась ощипывать и потрошить добычу, но Поль со временем приноровился и научился превосходно справляться с этим сам. Мадлен же в это время отправлялась пройтись по улице, что, впрочем, Поля даже устраивало. Он считал, что за готовкой его ничто не будет отвлекать от мыслей о новом рассказе. И действительно, каждый раз Поль совершенно искренне и с немалым удовольствием принимался обдумывать повороты сюжета и строить диалоги героев. Но каждый раз как-то так получалось, что мысль его сама собою уползала в сторону. И через некоторое время Поль с изумлением замечал, что с не меньшим удовольствием обдумывает он уже не рассказ, а их с Мадлен поездку в Швейцарию два года назад. Или свою встречу в библиотеке с молоденькой и хорошенькой любительницей поэзии. Или новые приёмы охоты на голубей — на эти рельсы поезд его мыслей съезжал чаще всего, что, впрочем, было совершенно неудивительно. Надо заметить, что все прожекты Поля по улучшению методов всегда разбивались о какую-нибудь мелочь, которыми наша реальность, в отличие от фантазий, изрядно переполнена.

Такой охоте научил Поля один знакомый художник, который сейчас уже уехал из Франции. Звали его Томасом Хадсоном и был он правильным, вообще-то, человеком. Ну, если не считать его голубиной охоты и дружбы с одним неприятным писателем. Впрочем, и сам Поль хоть и не дружил с тем писателем, но знаком с ним был очень хорошо. Знакомство это было давним, ещё по Италии, где О’Брайен, выпускавший литературный альманах, заменил его рассказом рассказ Поля Вандаля на том совершенно резонном (но тем не менее обидном) основании, что рассказ Вандаля понравился ему меньше. Писатель тот был американцем и фамилия у него была «Хеммингей» (так, во всяком случае, значилось в альманахе у О’Брайена). Этот Хеммингей жил в одном доме с Хадсоном, на Нотр-Дам-де-Шан, номер тринадцать, как раз над лесопилкой. И вместе с Хадсоном часто бывал в кафе «Клозери-де-Лила», куда любил заглядывать и сам Вандаль — ему нравилось подолгу рассматривать через чуть затуманенное стекло окна статую маршала Нея, прятавшуюся через дорогу в тени деревьев. Но когда Хадсон уехал, Поль совершенно прекратил посещать это кафе. И в основном из-за Хеммингея, с которым ему хотелось видеться как можно реже, а лучше бы, конечно, не видеться вовсе.

Поля раздражала его показная манера писать прилюдно: карандаш, блокнот, стакан белого вина, рассеянный взгляд, не останавливающийся ни на чём, и вялые, неохотные, почти всегда невпопад, ответы. И вечное выражение недовольства на лице тем, что ему помешали писать.

Поль в кафе ходил отдыхать, а писать он предпочитал в библиотеке. То есть, он, конечно, предпочитал бы писать дома, будь там условия для этого. Но второй этаж наследницы аббатства Святой Женевьевы его вполне устраивал. Здесь было тихо, под рукой много книг, среди которых всегда можно было отыскать нужную, мягкий свет настольной лампы под зелёным абажуром... а стоимость читательского билета была многократно ниже ежедневных расходов в кафе, даже если обходиться одним лишь кофе со сливками.

Впрочем, в кафе Поль тоже иногда работал. Но это было другое кафе — не «Клозери-де-Лила», а «Купол» — и другая работа — не рассказы, а статьи для газет и журналов. Потому что как ни старался Поль, но зарабатывать на жизнь сочинением художественных рассказов у него никак не получалось. Может быть, они выходили у него недостаточно хороши в силу своей недостоверности — как заметил один критик. Но Поль старался не касаться тем неизвестных или малознакомых; он следовал старому, как мир, правилу: писать либо о том, что знаешь хорошо, либо о том, о чём не знает никто. А если уж быть до конца откровенным, то Поль почти всегда придерживался именно второй части. Потому что, трезво поразмыслив, он пришёл к выводу, что нет у него в багаже ничего такого, что он бы действительно «знал хорошо». Жизнь его была обычной, ничем не примечательной; яркие события её почему-то избегали и даже редкий для своего поколения шанс поучаствовать в войне он упустил. А эпидемию перенёс настолько легко, что за написанный на эту тему рассказ редактор журнала, потерявший от болезни всю семью, его едва не побил, сочтя подобное описание страданий издевательством.

Но и сочинять на тему, о которой никто ничего не знает, Полю пока тоже не очень-то удавалось. То есть, он сочинял, но это оказывалось не особенно интересно даже ему самому, не говоря уже о читателях. Поэтому он и был вынужден заниматься статьями — как он их называл: «статейками», — несмотря на то, что платили за них не так много, как за художественные рассказы. И что самое удивительное и обидное, эти-то «статейки» удавались ему много лучше, и вызывали они не в пример больший интерес у публики. А что касается его обзоров картинных галерей, то они, можно сказать, даже пользовались успехом у широкого круга читателей. Хотя уж в живописи-то Поль Вандаль разбирался меньше, чем в чём бы то ни было другом. Секрет же был в том, что в статьях своих Поль мало уделял внимания собственно живописи, которая — скажем прямо — широкий круг читателей не особенно-то и интересовала. Зато именно из его статей можно было узнать, сколько картин и за какую цену продал тот или иной художник на прошлой выставке. А поскольку плохую картину никто бы не купил, то для большинства читателей статьи Вандаля являлись своеобразной линейкой, которой меряли талант художника... или то, что публикой за талант принималось. Согласитесь, что при определённых условиях можно и температуру предмета взвесить...

Но если тратить всё время на статьи, то когда же заниматься творчеством? Поэтому часто получалось так, что в кармане у Поля Вандаля, чересчур увлёкшегося очередным рассказом, оставалось всего сто франков. А до ближайшего гонорара ещё почти неделя...

Эти «последние сто франков» непонятно почему вечно вызывали огорчение. Последние триста, двести и даже пятьдесят — нет, не вызывали; а последние сто — извольте видеть! Какая-то незримая мистическая граница пролегала в кармане именно через эту сумму. Причём, на двести франков, как и на пятьдесят, тоже не прожить, и сто положения не спасали. Но на последней сотне Поля охватывала какая-то необъяснимая паника. И он уже не видел для себя иного выхода, кроме как отправляться на голубиную охоту. И та, надо признать, частенько позволяла им уснуть сытыми. Но накануне Вандалю не повезло.

Начать следует с того, что сторож оказался новым, совершенно незнакомым Полю. Однако вёл он себя так, словно работал здесь уже много лет. Да и форма на нём была видавшая виды.

Поль хорошо знал в лицо всех троих сторожей, здесь работавших. Больше всего ему нравился старик Маршаль — сухонький невысокий человек лет шестидесяти, вечно приветствовавший Поля взмахом руки. Поль всегда невольно улыбался, видя дорогой перстень с изумрудом на его безымянном пальце. Перстень этот — наверняка фамильная ценность — совершенно не вязался с формой сторожа. Сам Маршаль всегда был приветлив и радушен, и Поль сильно подозревал, что он в курсе этих его голубиных охот. Слишком уж тот понимающе улыбался, сверкая золотым зубом, когда Поль кивал ему в ответ. И слишком уж он торопился уйти поскорее, не спугнув ненароком слетевшихся голубей. Пару раз, встретив Поля в другое время и в другом месте Люксембургского сада, старик Маршаль вступал с ним в беседу. Они говорили о погоде, о ценах, о политике и прочих мелочах. Но столкнувшись с Полем у фонтана «Вечность» старик Маршаль ограничивался приветствием и поспешно уходил — явно же для того, чтобы не смущать Поля и не мешать ему. Однако в тот день старика Маршаля не было, равно как не было и никого из остальных знакомых Полю сторожей. А был вместо них новый, неизвестный; и неизвестно было, как он себя станет вести.

Второй неприятностью была внешность сторожа. Вроде бы, выглядел он совсем как остальные: за шестьдесят лет, медленная слегка шаркающая походка, чуть сгорблен, седые пряди, выбивающиеся из-под фуражки, и так далее. Но разительный контраст с другими сторожами заключался во взгляде его — было там что-то острое, не по возрасту живое, напоённое злой молодостью и... нет, не так... Полю никак не удавалось подобрать удачного определения. То ли женственность колыхалась в глазах... но нет, не то, не то!.. Эти глаза были не на своём месте, они словно бы не его, словно принадлежали другому человеку. Вот в чём дело! Именно поэтому Полю и не удавалось их описать. И глаза эти были бы чужими на любом лице — на женском они казались бы слишком уж по-мужски грубыми, на мужском выглядели бы чересчур женственно, на молодом они не по возрасту стары, на пожилом излишне молоды. Можно придумать хоть тысячу лиц и ни на одном из них глаза эти не приживутся, всегда будет создаваться впечатление, что они тут на минутку, что скоро их не станет и вам откроется подлинный взгляд человека. Невозможно было не рассматривать эти глаза. И невозможно было не испытывать раздражающей неуютности от того, что вдруг в старости и ваши собственные сделаются такими же.

Вероятно, что этой второй неприятностью объяснялась и третья: новый сторож, предупредив о закрытии, не ушёл. Он замедлил шаг и в странном взгляде его промелькнуло недоумение. Затем он остановился, неторопливо развернулся и зашаркал к Вандалю, терпеливо стоявшему возле фонтана. Поль поспешно задрал голову и с интересом принялся разглядывать плывущие по небу облака. Он не смотрел на сторожа, но слышал его шаги и хорошо представлял себе, как тот подходит, окликает (мсье!.. время позднее!.. вам пора покинуть...); голос у него, должно быть, дрожащий, с отдышкой, и через слово он чмокает губами...

— Осень, — раздалось рядом, и прозвучало это с неожиданным и каким-то непонятным вызовом. И голос у старика оказался не дрожащий и без отдышки; говорил он уверенно и с чувством собственного достоинства. Полю стоило немалого труда продолжить изучение облаков. Но сторож и не думал останавливаться на сказанном.

— Я говорю — осень, — настойчиво повторил он, и добавил: — Зима скоро. Холодает...

— Да, — рассеянно ответил Поль, стараясь чтобы голос его звучал безразлично. Он целиком сосредоточился на облаках. Они напоминали ему жирных голубей. Один даже был зажаренным — с аппетитно хрустящей корочкой и приятным, чуть кисловатым запахом...

Поль проглотил слюну и всё-таки посмотрел на сторожа. Тот удовлетворённо кивнул, словно добился именно того, чего хотел, и уже совершенно другим тоном сказал:

— Вы часто сюда приходите. Я помню вас. Поэт? Художник? — два последних слова прозвучали как выстрелы — хлёстко и безысходно.

— Что? — вздрогнул Поль. — Нет, я писатель.

— Писатель. Да, — кивнул сторож, и взгляд его на секунду стал жёстким и пронзительным, а потом он, как ни в чём не бывало, спокойно заявил: — Писатели любят птиц.

Поль едва не ляпнул: «Жареных». От этой мысли ему сделалось вначале смешно, а потом неловко. Он представил себе реакцию сторожа — немолодого уже человека, уставшего и, наверное, одинокого, стосковавшегося по разговору... он, может быть, целый день ждал случая перекинуться словечком со случайным прохожим, рассказать ему какую-нибудь историю из своей...

— ...истории.

— Простите, что? — переспросил Поль.

— Я говорю, что писатели иногда сочиняют любопытные истории, — повторил сторож, по-прежнему сверля Поля взглядом. — Это их работа — сочинять любопытные истории.

Поль промолчал, хотя первым его побуждением было кивнуть в ответ. Но он вдруг ни с того ни с сего подумал, что становится похож на лошадь, которая мотает башкой при виде каждого встречного. Кроме того, что-то во всём происходящем настораживало. Было в словах сторожа нечто, что могло бы вызвать у Поля удивление, если бы не чувство голода. Какое-то дикое, но совершенно неуловимое несоответствие было и в поведении, и во взгляде сторожа. Объяснить себе этого Поль не мог, но словно невидимая тень перекрыла свет закатного солнца. И остальные тени вокруг сгустились, сделались глубоко чёрными, как внезапно открывшиеся провалы в бездонную пропасть. Длилось это один короткий миг, да и непонятно вообще, было ли это на самом деле — было и исчезло, — или померещилось.

Сторож постоял некоторое время, словно ожидая, разберётся ли Поль, в чём причина этих странностей. Затем кивнул, молча развернулся и направился вглубь аллеи. Поль проводил его взглядом, потом грустно посмотрел на разлетевшихся и рассевшихся по деревьям голубей. Проклятый старик всех распугал, подумал Поль, борясь с желанием запустить вслед сторожу припасённый для охоты камень. Сколько теперь придётся ждать, пока ужин опять слетится... да и не слетятся они, куда им слетаться — крошек уже не осталось, склевали всё... да и ему самому торчать тут дольше нельзя, поздно уже...

Поль затаил дыхание.

Огромный и невесть откуда взявшийся жирный голубь опустился на край чаши фонтана, переступил лапками, склонил голову набок и глянул круглым глазом. Поль замер. Ужин отважился дать о себе знать. Поль нащупал в кармане камень и сжал его вспотевшими пальцами.

Вандалю вдруг почудилось, что птица смотрит на него как-то не так, необычно как-то, не по-птичьи. И — совсем уж сумасшествие! — взгляд голубя показался ему очень знакомым. Поль великолепно понимал, что все голуби смотрят одинаково, но взгляд именно вот этого чем-то отличался от остальных. На миг возникла даже уверенность, будто он напоминает взгляд скрывшегося в глубине аллеи сторожа.

Голубь курлыкнул и слетел на землю. Поль, не теряя времени, метнул камень.

Трепыхание крыльев, слабый вопль несчастной птицы и — тишина.

Поль подхватил тёплую тушку и упрятал её под свитер. Голубь попался крупный, даже из-под мешковатого свитера грубой вязки отчётливо проступали его очертания. Поль воровато оглянулся и кинулся к ближайшему выходу из сада.

Дома, уже поднимаясь по лестнице, Поль почувствовал, что тёплый комок за пазухой шевельнулся. Это огорчило Поля: одно дело принести домой «продукты», и совсем другое — живое существо. Мадлен и так бывает недовольна, а если он притащит живую птицу... Никто же, чёрт побери, не приводит в дом корову, когда собирается поесть колбасы!..

Поль остановился перед дверью в их с Мадлен комнату, запустил руку под свитер и принялся ощупывать голубя. Вроде, всё было в порядке — никаких признаков жизни. Поль с облегчением вздохнул, открыл дверь и шагнул через порог. И замер на месте.

В первую секунду ему показалось, что он не туда попал. Мадлен лежала поперёк кровати на животе и болтала в воздухе ногами. Коротенький шёлковый халат её немного сполз с плеча, обнажив мягкую его округлость. Возле кровати, прямо напротив Мадлен, на складном стуле сидел Пьер Бурне. Он о чём-то увлечённо рассказывал, и взгляд его блуждал по лицу женщины, изредка не удерживаясь и соскальзывая к оголённому плечу, и ниже. Но Мадлен этого словно не замечала; она с интересом слушала Бурне и улыбалась. Она не пыталась переменить позы или даже встать, хотя, конечно, видела мужа и ласково и приветливо улыбнулась ему (ласковее и приветливее, чем она до этого улыбалась Бурне). Но на кровати ей было удобнее, а стульев в комнате всё равно только два, так что лучше уж оставить их мужчинам. Тем более что кровать — это единственное место, где они готовы видеть женщину в любое время суток...

* * *

Мадлен была родом из Амьена, и начало войны она встретила в возрасте ещё юном, но уже способном вызывать интерес у мужчин, особенно у дезертиров или соседей, вчера ещё казавшихся добрыми и милыми.

Отец и оба старших брата Мадлен записались добровольцами в первые же дни, и больше она их не видела. В памяти осталась уходящая по дороге колонна в забавных красных штанах, и как Марсель — младший из братьев, — обернувшись, махал ей красной фуражкой. Долгое время потом она забиралась на крышу дома и всё ждала, не появятся ли на пыльной дороге красные пятна возвращающихся фуражек. Это, в общем-то, её и спасло (ненадолго), когда однажды вечером в дом нагрянули дезертиры. Матери повезло меньше. Мадлен же проторчала на крыше больше суток, пока те не ушли.

После того случая мать сильно сдала. В декабре она слегла с воспалением лёгких, и до Рождества не дожила. А Мадлен сделала для себя выводы относительно тех мужчин, что бежали от войны. И придерживалась их до тех пор, пока через Амьен не двинулись колонны солдат, идущих в наступление. Эти от войны не бежали, они стремились туда. Но Мадлен это не спасло; она даже не подумала укрыться на крыше, о чём после пожалела.

Это было уже в самом конце войны, и научило Мадлен одной простой истине: твоё тело — это проблема, которая всегда с тобой.

Сегодня Мадлен не смогла бы с уверенностью сказать, любила ли она Поля; когда-то, конечно же, любила, но сейчас?.. И точно так же она не смогла бы ответить на вопрос, любит ли она Пьера. Для неё оба они были людьми, избежавшими войны. Пьер очень убедительно говорил, что для блага Франции гораздо лучше будет написать картину, чем проткнуть штыком парочку иноземных солдат. Тем более что среди них может оказаться точно такой же художник. Ну, а Поль на вопрос о войне просто и коротко ответил: «Меня не призвали». И скорбно развёл руками.

Мадлен иногда казалось, что все настоящие мужчины уже давно на войне погибли, и остались только такие, как Поль или Пьер; или как дезертиры, такие же, как те, с которыми столкнулась её мать... или даже такие солдаты, с какими столкнулась она сама — эти почему-то казались Мадлен самыми опасными; наверное потому, что они считали себя победителями, потому, что они пришли и готовы были остаться навсегда.

И ещё она думала, что повторись подобное, случись новая война, и страну защищать будет уже некому — все мужчины просто соберутся и уедут. Чтобы потом, если получится, вернуться победителями...

Может быть, именно поэтому она не воспринимала всерьёз ни Вандаля, ни Бурне. Она спала с обоими, но для неё это не имело значения. Исчезни они завтра, и Мадлен только пожала бы плечиками. И у неё не было никакой уверенности в том, что и они оба не поступили бы точно так же.

Весь этот вихрь воспоминаний пронёсся в голове Мадлен за те несколько секунд, пока она с улыбкой смотрела на мужа. Затем этот хоровод сменился другим, вызванным реакцией Поля на то, что он увидел, войдя в комнату...

Мадлен вполне могла бы прокормить себя сама — мать научила её шить, и именно этим она и жила в Париже до своей встречи с Полем. Но Поль настоял, чтобы жена бросила работу. Он заявил, что сумеет позаботиться о них обоих. Мадлен не возражала — может быть только потому, что ей было интересно, как это у него получится.

Честно говоря, получалось это у Вандаля не очень. И сам Поль это видел, да и его голубиные охоты служили тому подтверждением. Но он был рад, что Мадлен терпеливо сносит все трудности. Он воспринимал это, как поддержку с её стороны. И тем неприятнее для него была история увлечения Мадлен Пьером. Но сегодня, застав их обоих, Поль был удивлён не только этим. Потому что на столике перед Бурне...

Поль захлопал глазами при виде двух здоровенных лангустов, запечённой лососины, тарелок с креветками и устрицами. Четыре бутылки белого «Петит Шабли», не поместившиеся на столе, стояли прямо на полу. Довершала картину собака Бурне, лежавшая перед кроватью и мгновенно вскочившая на ноги при появлении Вандаля.

Поль ощутил острый укол ревности. Глядя на веселящихся Пьера и Мадлен он подумал, что так, наверное, они могли бы смеяться над ним... после того, как...

И что вообще означает этот их пир? Неслыханная наглость! Впереться в чужой дом, к чужой жене, да ещё и...

Поль только сейчас понял, что Пьер что-то ему говорит. Картина? Какая ещё картина?!

Несколько секунд потребовалось Полю, чтобы разобраться, в чём дело. А дело разъяснялось очень просто.

Бурне сегодня продал картину. Хорошо продал, какому-то состоятельному господину.

— Ему очень понравилась твоя Мадлен.

— Моя Мадлен?! — переспросил Поль.

— Да! То есть... вернее будет сказать: «моя Мадлен», — поправился Пьер, и пояснил вконец уже ошалевшему Вандалю: — Картина, для которой твоя жена позировала. Он без неё уходить не хотел, сразу же окрестил её «Голубкой» — картину, я имею в виду. Мадлен на ней и правда чем-то похожа на птичку. Но мне такое название не нравится. Оно подошло бы, скорее, для дилетантского карандашного наброска, сделанного на ходу какой-нибудь бездарностью, малюющей по кабакам безумных монстров — последствия абсента. Голубка! Ха! — Бурне всплеснул руками и едва не задел Мадлен по лицу. Та вздрогнула, ойкнула и отстранилась. Халат окончательно сполз с её плеча, открыв грудь. Мадлен приподнялась, опираясь на локоть, и попыталась подтянуть его. Халат тут же соскользнул с другого плеча. Мадлен покраснела. Бурне отвернулся. На Вандаля никто из них не смотрел.

Поль сунулся было помочь жене, споткнулся о крутящуюся под ногами собаку и, чтобы не упасть, схватился за комод. В таком положении птицу за пазухой было не удержать, и он выскользнул из-под свитера.

Голубь оказался гораздо живее, чем можно было от него ожидать. Лихо увернувшись от лязгнувших собачьих челюстей он взмыл к потолку, совершил круг по комнате и уселся на платяной шкаф. Собака истерично залаяла.

— Заткнись, Жозефина! — рявкнул Бурне и, почти не снижая тона, воскликнул, обращаясь уже к Вандалю: — Что это?!

— Обед, — коротко ответил Поль.

Пьер был в курсе охотничьих похождений Поля, поэтому удивляться не стал. Да и вообще, возглас этот вырвался у него непроизвольно, вероятно, чтобы скрыть смущение, охватившее его при виде спадающего халата Мадлен. Он просто указал на лангустов и возразил — уже более спокойным тоном:

— Вот обед! И неплохой, кстати. Садись, мы не начинали даже, ждали тебя.

Вандаль послал голубю предназначавшийся Бурне неприязненный взгляд и счёл за лучшее не спорить. Опустившись на свободный стул он откупорил бутылку вина, наполнил стаканы, поднял один и, ни на кого не глядя, сказал:

— За голубку!

Мадлен с Бурне одновременно посмотрели на платяной шкаф, где устроился голубь, потом на Вандаля, и переглянулись.

— Пейте, пейте, — сказал Вандаль, опустошая стакан и беря с тарелки кусок лососины. — Хорошая картина заслуживает ого, чтобы за неё выпить.

— Хорошая? — с несколько натянутой улыбкой переспросил Бурне. — Ты же её даже не видел!

— Мне достаточно оригинала, — Поль указал на жену и подмигнул ей.

Мадлен хихикнула. Бурне немного расслабился и тоже с облегчением улыбнулся. Вечер постепенно налаживался, и даже собака Бурне перестала ворчать на голубя и улеглась возле дверей. Только сам голубь немного раздражал — возился наверху, изредка курлыкал, стучал клювом по дереву, пытался клевать что-то невидимое. Одним словом, постоянно давал о себе знать. Неудивительно, что постепенно разговор съехал на него.

— Странные глаза у этой птицы, — заявил вдруг Пьер.

— Обычные, — пожал плечами Поль. Но в душе он был согласен — ему доводилось наблюдать немало голубей, и все они смотрели немного иначе, чем сегодняшний. Но выпитое вино уже слегка шумело в голове, и было сыто и спокойно, и на какое-то время отошли на задний план всегдашние проблемы, и хотелось забыть обо всём, что не нравится, хотелось поговорить — о живописи и литературе, об искусстве, поделиться мыслями о своей переписке с тем бруклинским редактором, которому он отправлял рассказ, и — конечно же — посетовать на неудачи.

В самом деле, это ведь какие-то безумные совпадения, взять хотя бы историю с этим редактором из Бруклина. Поль отослал ему рассказ и рассказ тому понравился, его даже собирались напечатать в ближайшем номере журнала. Но, как это обычно бывает, в игру вступило «но» — редактора уволили. Он, конечно, обещал Полю что-нибудь придумать, советовал не падать духом, но Поль понимал, что это просто слова, что редактору уже не до него, тем более что тот и сам пописывал рассказики — он в письме вскользь упомянул об одном, над которым как раз сейчас работал (что-то там про заброшенный дом — Поль не очень хорошо запомнил). Вот обо всём этом бы сейчас поговорить. Точнее, рассказать, под сочувственные кивки и глубокие вздохи молчаливого собеседника.

Но на Пьера Бурне тоже снизошли покой и расслабленное состояние. А обсуждать в таком состоянии искусство и — тем более — выслушивать плач о чужих проблемах он не желал; он желал лёгкой и бестолковой болтовни. Например, о голубях...

— Художник обязан наблюдать мир, — разглагольствовал Пьер, — и птиц я видел много, но такого голубя встречаю впервые.

— Очень жирный, — согласился Поль с кривой ухмылкой.

— Я не о том, — отмахнулся Пьер. — Он мне напоминает... знаешь, кого?

«Нового сторожа Люксембургского сада», — чуть не ляпнул Поль.

— Он напоминает мне покупателя, — продолжал Пьер. — Сегодняшнего покупателя картины. Правда, Жозефина? — обратился Пьер за поддержкой к собаке.

Та в ответ тявкнула.

— Ну? Видишь? — развёл руками Пьер.

Поль посмотрел на голубя, словно желая убедиться в правоте слов Бурне. Он не видел покупателя и не мог сказать, насколько похож на него голубь, но сейчас птица ещё сильнее напомнила ему сторожа. Померещилась даже форменная фуражка на её голове. А виной всему был, и правда, взгляд голубя.

Он был какой-то не птичий, но и не человеческий или, скажем, животный, как у собаки. Он как бы вообще не принадлежал этому миру. Но тем не менее в нём явственно светился разум — недобрый разум, недобрый и оценивающий.

Словно заметив взгляд Поля, голубь склонил головку набок и уставился на него в ответ. Вся поза птицы выражала сомнение в том, стоит ли Поль её внимания. Так мог бы рассматривать кусок жареного мяса не очень голодный человек. Или не человек, а какое-нибудь хищное животное. А может быть даже и не животное — не уместен был такой взгляд в глазах земной твари. Он выглядел сейчас так, что место ему было лишь на морде сказочного таинственного монстра, скрывающегося в темноте. Где лишь редкий стеклянный отблеск глаз выдавал бы его присутствие. Само же тело таилось бы в густой тени, и тело это было бы отнюдь не голубиное, о нет! Откуда бы на голубином теле взяться переливающейся змеиной чешуе и кожистым крыльям, обрамлённым крошечными, хищно загнутыми когтями? Откуда бы у птицы мог взяться клюв, полный мелких и острых зубов? Откуда у неё азартно хлещущий по бокам хвост и цепкие когтистые лапы, словно специально предназначенные для того, чтобы покрепче впиваться в тело добычи, надёжнее закрепляться на нём, пока зубастый клюв будет вырывать сочащиеся густым красным цветом куски подрагивающей плоти.

Голубь сделал шаг, придвинулся, не отводя от Поля взгляда, к самому краю платяного шкафа, вытянул вперёд клюв и замер. В глазах его почудилась готовность броситься вниз, на сидевших в комнате людей. Даже собака, кажется, ощутила это — она отступила к комоду и заворчала.

Полю стало не по себе. Он хотел было махнуть в сторону голубя рукой, спугнуть его — просто для того, чтобы увидеть всполошное хлопанье крыльев; увидеть испуг этой проклятой птицы, — но не успел. Голубь опередил его. Он взъерошил перья, слегка растопырил крылья и, не отводя взгляда от Поля, с силой ударил клювом в платяной шкаф. Во внезапно наступившей тишине удар этот прозвучал с каким-то треском, словно клюв расколол деревянную крышку.

Поль вздрогнул и тихо выругался. Он готов был поклясться, что в глазах голубя на один короткий миг проступила издевательская насмешка. А затем тот с довольным видом отвернулся и принялся чистить пёрышки, изредка поглядывая куда-то вбок.

Поль проследил взгляд голубя и понял, что тот смотрит на Мадлен. Он повернулся к жене — та тоже пристально уставилась на птицу; между ними двумя словно бы устанавливалась какая-то незримая и таинственная связь. Мадлен слушала разглагольствования Бурне и кивала ему с рассеянной улыбкой, но смотрела она вверх, на платяной шкаф. Шея её была вытянута, она подпёрла подбородок кулачками и в такой позе отчего-то стала напоминать Полю птицу.

Полю это не понравилось. Впрочем, с чего он взял, будто она похожа на птицу?!

Поль посмотрел на голубя, потом на жену — ничего общего. Что за бред вообще лезет в голову?!

Желая прервать увлёкшегося Бурне (тот сейчас пустился в описание того, как голуби взлетают и как они приземляются), Поль прочистил горло и хотел сказать, что узнать голубей как следует нельзя, потому что не все они одинаковы, хотя и кажутся такими. Но от необъяснимого волнения он выдал что-то несуразное вроде: «Голуби совсем не то, чем они на самом деле кажутся, когда их поближе узнаешь...»

В комнате наступила тишина. Бурне ошалело молчал, пытаясь переварить услышанное. Молчала и Мадлен, тоже, очевидно, силясь понять мужа. Однако если Бурне так ни к чему и не пришёл, то выводы, сделанные Мадлен, оказались, мягко говоря, странными.

— Ты хочешь оставить его жить у нас? — спросила она, и Поль внутренне напрягся, расслышав в её тоне надежду.

— Нет, конечно! — ответил он.

— Если только в качестве запаса провианта... — начал было Бурне, но, поймав обжигающий взгляд Мадлен, замолк.

— По крайней мере, дня два он у нас поживёт, — вздохнула Мадлен, слезая с кровати и пробираясь мимо Бурне к платяному шкафу.

— Почему это?! — удивился Поль, но потом до него дошло: сегодня они уже пообедали, и на завтра останется, так что голубю предстоит стать едой только послезавтра, и то если деньги не придут.

Мадлен отщипнула кусочек хлеба, встала на цыпочки и протянула его голубю.

— Пти-и-ичка... пти-и-ичка... — пробормотала она.

Сердце в груди Вандаля замерло и провалилось куда-то вниз. Он и сам не смог бы объяснить, чего испугался. Голубь опять показался ему похожим на сторожа из Люксембургского сада. Очень похожим, очень. И внезапно Поль понял, чтó не давало ему покоя весь вечер, чтó вызывало у него необъяснимое раздражение и досаду напополам с настороженностью — смешенное чувство, возникшее ещё возле фонтана «Вечность» и не покидавшее до сих пор.

«Я помню вас, — сказал сторож. — Вы часто сюда ходите...»

Поль нахмурился. Как он может меня помнить? Я впервые увидел его только сегодня, раньше он там не работал... или работал? Нет, точно, никогда прежде я его не видел!

Поль глянул на Мадлен. Та всё ещё тянулась к голубю корочкой хлеба, а птица (теперь уже Поль не сомневался, что она каким-то образом напоминает ему сторожа) — птица подалась вперёд, взгляд её на миг стал колючим, голова сделала быстрое движение, и...

— Ай! — Мадлен отдёрнула руку. — Он меня укусил!

— Голуби не кусаются, — рассеянно заметил Бурне. — Они клюются.

— А меня укусил, — возразила Мадлен, и добавила: — Глупый...

Поль так и не понял, кого именно имела в виду жена. Не понял и не пытался уточнить. Всё его внимание сейчас было приковано к Бурне. Поля удивила резкая смена настроения Пьера. Тот вдруг как-то подобрался, заёрзал на стуле, на лице его проступило выражение беспокойства, а потом он вдруг встал и пересел на кровать. Такое впечатление, будто Пьер старался отодвинуться подальше от... от голубя?!

— Ты чего? — спросил Поль.

— А? Нет, всё в порядке, — Бурне потёр лоб ладонью. — Мне пора, пойду спать. Сегодня был хороший день и надо его хорошо завершить... Жозефина, домой!

Бурне явно торопился уйти. Поль пожал плечами, попрощался с ним и встал, чтобы помочь Мадлен убрать со стола. Он так и не узнал причину столь внезапного ухода Бурне.

А что до самого Пьера, то он постарался поскорее о ней забыть и убедить себя, что всё это ему просто померещилось. Тем более что на самом деле так оно, наверное, и было.

В тот момент, когда голубь клюнул Мадлен, Бурне вдруг с изумлением и даже некоторым страхом понял, что на шкафу сидит не голубь, а совершенно невиданное существо. Точно такое же, как вообразил себе Поль несколькими минутами ранее. Если бы им удалось сравнить свои... галлюцинации?.. наверное... Во всяком случае, оба они так и посчитали.

И Вандаль, как и Бурне, тоже решил не придавать этому значения. Забыть это он не смог бы при всём желании, но вполне мог посчитать, что ему померещилось. С этой успокаивающей мыслью он и уснул, обняв рукой Мадлен. И проснулся только на следующее утро от воя собаки Бурне.

* * *

Этот, с усилием разгоняющийся на низкой хрипящей ноте звук заставил сердце Поля бешено колотиться. И вызвал в памяти целый рой мыслей и воспоминаний: о Мадлен и Пьере, о деньгах и их отсутствии, о вчерашней охоте и о странном новом стороже, о своём возвращении домой, ожившем голубе, внезапном ужине... одним словом, обо всём, что было рассказано выше, а потом... потом он снова задремал, но сон его был неглубоким и тягостным. Совсем как исторгнутый собакой звук. Тревожно, нехорошо становилось от него на душе. Казалось, будто звук не доносился из-за стены, а раздавался прямо здесь, в комнате. Словно собака забралась под кровать или в шкаф.

Ставни супруги на ночь закрывали, и сейчас комната освещалась скупыми ниточками света, пробивавшимися в щели. Его было достаточно, чтобы догадаться о наступлении утра, но слишком мало, чтобы что-либо толком разглядеть. Например, собаку под кроватью...

Поль напрягся и попытался проснуться. Это ему почти удалось. И спросонья ему показалось, будто прямо перед его лицом что-то шевелится — беззвучно, неуловимо, словно сгусток сереющей утренней тьмы на миг обрёл смутно различимую плоть, когтистые лапы, рогатую голову, медленно складывающиеся за спиной кожистые крылья. Примерно так можно было бы вообразить себе дьявола. Мысль о нём вызвала у Поля жгучее желание перекреститься и прочесть молитву. Но креститься ранним утром, в постели, лёжа рядом с молодой и красивой женщиной, только лишь потому, что тебе что-то померещилось — очень глупо. А молитва... Поль давно уже забыл, когда в последний раз...

Движение перед лицом повторилось. Поль вздрогнул, широко раскрыл глаза и теперь уже ясно разглядел силуэт того, кто...

Шумный хлопок, волна воздуха, ударившая в лицо...

Поль вскрикнул, рывком сел на кровати и, уже не раздумывая, поддавшись неотчётливо осознаваемому порыву, несколько раз торопливо перекрестился. Раздалось хлопанье крыльев, что-то пронеслось по комнате, и Поль с облегчением услышал мирное голубиное курлыканье.

— Что с тобой? — Мадлен испуганно таращилась на Поля. — Что случилось?

— Голубь, дрянь... — еле переводя дыхание выдавил Поль. — Напугал...

Поль выбрался из постели, повернулся к окну, поднял его и открыл ставни. Свежий воздух вперемежку с утренним светом хлынул в комнату. Поль вздохнул полной грудью, испытывая при этом ничем не объяснимое облегчение, закрыл окно и обернулся. И следующий вдох замер у него на губах.

Мадлен смотрела на него не мигая, и глаза её были глубокие, как бездонная пропасть. И они превратились из карих в чёрные... нет, это зрачок! Зрачки расширились, затмили собой радужную оболочку, сделались похожи на...

— Что? — удивлённо задрала брови Мадлен. — Ты так смотришь... — она в порыве безотчётного смущения дёрнула к себе висевший на спинке кровати халат и прижала его к груди.

— Глаза, — сказал Поль.

— Что — глаза? — Мадлен замерла.

— У тебя что-то с глазами, — безжизненно проговорил Поль.

— Да ты что! — воскликнула Мадлен испуганно. — Опять? Сосуд, да? — она выронила халат, метнулась к зеркалу и уставилась на своё отражение. — Помнишь, весной у меня лопнул сосуд, весь глаз был красный, как... как не знаю, у кого... совсем... — голос её делался неуверенным и постепенно она замолчала.

Поль не отрываясь смотрел на жену. Она была прелестна, он мог бы попытаться даже описать эту сцену в рассказе — как она стоит перед зеркалом, слегка наклонившись вперёд, опершись голыми руками о комод, и внимательно разглядывает... разглядывает своё отражение, словно не до конца уверена, что это именно она там, а не кто-то другой... изучает, поворачиваясь лицом и так, и этак... и делает это как-то чересчур порывисто...

«По-птичьи», — подумал Поль и похолодел.

Вот оно! То самое слово, способное вмиг и до основания разрушить душевный покой. Именно — по-птичьи. Будто пичужка на веточке или на жёрдочке в клетке — такие же резкие и короткие движения, такой же поворот головы; кажется, что она вот-вот зачирикает, вспорхнёт с места, взлетит под потолок... или больно клюнет...

— Ничего у меня там нет! — возмущённо, но и с громадным облегчением в голосе заявила Мадлен, поворачиваясь к Полю. — Приснилось тебе, что ли?..

Поль ощутил внезапную слабость в ногах и опустился на кровать, вполоборота к жене. А Мадлен подобрала оброненный халат, но не стала надевать его, а просто обернулась им вокруг талии, оставив обнажёнными живот, плечи и грудь. Она снова забралась в постель и уселась возле Поля по-турецки, поджав ноги.

Поль подумал, что сейчас Мадлен выглядит особенно восхитительно. Сердце томительно-сладко стукнуло у него в груди. Но тут Мадлен улыбнулась и склонила голову к левому плечу, и проделала она это снова быстрым птичьим движением. И сердце у Поля ещё раз гулко стукнуло — теперь уже холодно, с долго незатихающим металлическим эхом по всему телу, до корней волос, готовых уже зашевелиться от неотчётливо осознаваемого ужаса.

Он неотрывно смотрел прямо в глаза жене, не решаясь до конца додумать так испугавшую его и по сути своей глупую и нереальную мысль. Мадлен молчала. Взгляд её был неподвижен и как-то таинственно не жив; словно бы она могла смотреть так на мужа бесконечно долго, годы и века. И этот взгляд, лишённый эмоций, не давал Полю оттаять. Ему казалось, что если он пропустит момент, когда взгляд Мадлен изменится, произойдёт что-то нехорошее. Поль уже ощущал жжение под веками. Было трудно и больно так долго не моргая смотреть в эти засасывающие водовороты глаз. Голые плечи Мадлен уже начали растворяться в порождённом утомлением тумане, уже подёрнулись дымкой её щёки и подбородок, только глаза продолжали держать, притягивать, топить в себе.

И тут, в расплывающейся и жгущей песком веки слезоточивой мгле, куда против воли всё глубже погружался Поль, в этом ослепляющем тумане, где-то там, позади и выше Мадлен, шевельнулось большое, грозное, расправившее крылья.

Поль не выдержал, моргнул несколько раз; по щекам его поползли влажные капли, он посмотрел в угол комнаты и увидел там, на шкафу, переминающегося и зачем-то расправляющего крылья голубя. И на миг Полю почудилось в глазах птицы зловещее торжество.

Едва Поль отвёл взгляд от Мадлен, как та медленно и плавно подалась к нему, опершись руками о постель и не отрывая глаз от мужа. Она мягким и каким-то даже ленивым движением перенесла руку вперёд, оперлась о неё и пододвинулась ближе. Поль почувствовал, как во рту у него пересохло. Он хотел сказать что-нибудь, но прилипшие к гортани слова не позволяли даже вздохнуть. И тут Мадлен вдруг резко придвинулась едва ли не вплотную к его лицу и громко крикнула:

— Ам!!!

Поль вскрикнул, вскочил с кровати, ноги у него заплелись и он грохнулся на пол.

Мадлен повалилась на постель, заливаясь сумасшедшим смехом.

— Ой, не могу-у-у!.. Видел бы ты себя!..

— Смш... хм... смешно... — сипло выдохнул Поль. — Очень... молодец...

— Ну же, не сердись, — игриво прошептала Мадлен. — Сейчас мы всё исправим...

Поль поднялся и направился к своей одежде, но Мадлен перехватила его, притянула к себе и толкнула на подушки.

— Ложись, — жарко выдохнула она.

Прижав его телом к кровати, Мадлен принялась громко шептать ему в ухо, гладить его, и Поль не заметил, как она оказалась сверху, а руки его сами легли на плавно двигающееся тело, и заскользили по нему, ловя податливые приливы и откаты жарких волн вперемежку с таким же жарким громким дыханием; только сидевший на шкафу голубь мешал, отвлекал, и пришлось прикрыть веки, чтобы не видеть его, но так даже было лучше, потому что в воображаемой тьме всё было ещё прекраснее, а слегка приоткрывая время от времени глаза можно было видеть восхитительную женщину, тающую наслаждением на тебе, захлёбывающуюся обжигающей лаской, также с закрытыми глазами, что рухнула и летит в точно такую же воображаемую тьму — к тебе и с тобой, — закинувшую руки за голову и с хрипловатым стоном выдыхающую через приоткрытые губы страсть. И когда в момент последнего стона Поль глянул на Мадлен, ему почудилось, будто закинутые назад и сплетённые на затылке руки её превратились в топорщащиеся перьями крылья. И что ещё немного, и она крыльями этими взмахнёт, поднимется над кроватью...

Удовольствия он не почувствовал. И поглаживая по спине бессильно упавшую на него Мадлен, едва ли не ощущая пальцами высыхающий на её горячей коже пот, он всё никак не мог отогнать это, так некстати всплывшее перед глазами видение. А когда Поль, наконец-то, открыл глаза, то первое, что он увидел, был всё тот же проклятый голубь, гордо торчащий на платяном шкафу и свысока поглядывающий на Поля с хорошо читаемым в глазах презрением.

— Ты сегодня лентяй... — чуть слышно прошептала Мадлен, осторожно сползая на свободную сторону кровати.

Поль молча поцеловал её и подумал, что этого голубя надо сегодня же либо придушить, либо выпустить отсюда ко всем чертям. Но ситуацию по своему разрешил случай.

— Открой окно, — попросила Мадлен. — Жарко...

И едва Поль снова приподнял раму, как голубь сорвался с места, молнией метнулся к окну и мгновенно растворился в утреннем небе.

Непонятно почему, но Поль при этом почувствовал громадное облегчение. У него даже мелькнула мысль вернуться к Мадлен в постель. Но потом он вспомнил, что проблема с деньгами всё ещё не решена, и если они и сегодня не придут...

Деньги пришли.

На последнем марше лестницы Поль нос к носу столкнулся с курьером, вручившим ему приятный на ощупь пакет из редакции журнала. Настроение у Поля моментально улучшилось. Он сразу же принялся обдумывать, что бы купить к обеду и стóит ли в виде ответной любезности пригласить Пьера Бурне. И опомнился Поль уже только возле самой библиотеки, куда он, собственно говоря, и шёл. Он немного (и недолго) пожалел, что так увлёкся и не вернулся домой, чтобы оставить деньги (их в конверте оказалось восемьсот франков — устроившись за столом в читальном зале Поль в первую очередь пересчитал банкноты). Но потом приподнятое настроение вызвало к жизни вдохновение, которое Поля полностью захватило. Поль пока ещё не умел искусственно вызывать в себе этого чувства, поэтому ему приходилось пользоваться каждым удобным случаем — «ловить ветер», как он любил говорить. И сегодняшний порыв его был силён; он понёс лодку мыслей куда-то в совершенно незнакомые и удивительно прекрасные дали. И очнулся Поль только когда мимо его стола прошла знакомая девушка — тёмные, почти чёрные волосы, светло-карие глаза, чуть смугловатая кожа, правильный овал лица, нежные, но крепкие руки, держащие небольшой томик... неверное, стихи, подумал Поль.

Он не знал, почему так решил. Просто вид девушки не позволял предположить, будто она читает что-то иное. Поэзия шла к её внешности, к её взгляду.

Они не были знакомы, но часто виделись в библиотеке. Обычно Поль с улыбкой кивал ей, она отвечала тем же. Сейчас кто-то из них уже вряд ли вспомнил бы, когда и с чего это началось. Это с молчаливого согласия обоих как-то само-собой превратилось для них в традицию, в ставший привычным ритуал. Сегодня Поль тоже кивнул девушке, получил ответ и вновь окунулся в рассказ. Где, как ни странно, нашлось место и для неё, и для него. Только в рассказе Поль был смелее. А у девушки (её звали Жанна) на левой груди оказались две крошечные родинки...

Были ли родинки в реальности и как зовут девушку на самом деле, Поль даже не задумывался. Потому что это не имело никакого значения. Как не имело значения и то, был ли у девушки кто-нибудь — друг или муж. Пока она находилась в рассказе Вандаля, она принадлежала одному только Полю. И он мог делать с ней всё, что ему вздумается. И она тоже делала всё, чего бы он ни захотел. И так продолжалось до тех пор, пока Поль не понял, что живот у него подводит от голода. Пора было уходить. И обязательно купить по пути домой что-нибудь поесть. Например, в том небольшом ресторанчике на бульваре Монпарнас. Там можно будет взять мясное рагу с овощами. И бутылку вина. И...

Поль обратил внимание, что девушка, с которой он здоровается (девушка из его рассказа?.. Жанна?..), тоже собирается уходить. И то ли в нём ещё не угас творческий порыв, то ли от голода он утратил чувство робости, но Поль решительным шагом направился к ней. Жанна замерла, с интересом следя за Полем.

— Здравствуйте! — радушно улыбнулся Поль. — Мы с вами видимся очень часто, но до сих пор так и не познакомились, — Поль чувствовал себя словно в лодке вдохновения, стремительно увлекаемой ветром (две родинки?..) в манящие и соблазнительные океанские просторы. — А ведь сегодня как раз полгода с нашей первой встречи здесь, в библиотеке.

— Правда?! — удивилась Жанна.

— Да, — соврал Поль и представился: — Поль Вандаль, писатель.

— Милена, — улыбнулась Жанна и протянула ему руку, и Поль подумал, что это имя ничуть не хуже; и даже если у неё на левой груди и нет никаких родинок, то тоже ничего страшного. — А вы писатель? Вандаль, Вандаль... — Милена слегка нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Не напрягайтесь, — с деланной беспечностью улыбнулся Поль, пытаясь скрыть своё разочарование. — Я начинающий писатель.

Он хотел добавить: «и пока ещё не знаменитый» или «не популярный», и ещё что-нибудь о новой публикации, и высказаться о современной французской литературе, но они уже шли по улице, рядом, и весело болтали о чём-то совершенно другом. А потом они свернули к Люксембургскому саду, просто потому, что так оказалось короче — им обоим.

Кто кого вёл? Милена Поля или он её? Или кто-то неведомый — их обоих? Но так или иначе, а Поль вдруг понял, что идут они по аллее, которая может вывести их только к хорошо знакомому фонтану «Вечность». Возле которого Поля поджидали сразу три неожиданности.

Первая заключалась в том, что фонтан этот, оказывается, не был бессмыслицей, как легкомысленно объявил Милене Поль. Каждая фигура здесь имела значение и отсылки к истории и культуре. Даже блюющий на всех карп, даже прикидывающиеся китами русалки.

Всё это с большой охотой и очень увлечённо объяснила ему Милена, которая, как с изумлением узнал Поль, изучала архитектуру в школе на бульваре Распай. Это, кстати говоря, было для Поля второй неожиданностью. Он никак не полагал, что изящная девушка будет держать в руках не томик романтических стихов, а описание конструкции собора в Ле-Рейнси или ещё чего-нибудь столь же бетонного.

Милена говорила об архитектуре с таким мечтательным выражением лица, с каким мало кто (по понятиям Поля) смог бы говорить даже о поэзии. Половину из сказанного он, правда, не понял, а вторую почти сразу же забыл. Его просто зачаровало то, с каким жаром она рассказывала о каждой фигуре фонтана, как сокрушалась тому, что фонтан этот вскоре собираются сносить. Поль не мог отвести взгляда от её распалённых щёчек. Ему представлялось, что такой же горячей она могла бы быть и в постели. Или даже ещё горячее...

Глянув по требованию теребившей его за рукав Милены на фонтан, Поль оказался неприятно удивлён. И это была третья неожиданность, самая худшая из всех. Потому что на самом верху фонтана, там, куда не доставали водяные струи, на плече бронзового юноши сидел голубь.

Настроение у Поля сразу упало. Он почувствовал себя неуютно. Ему даже показалось, что в воздухе стало темнее; как будто солнце начало меркнуть, не желая делиться теплом и светом с миром, в котором существует подобная птица.

Поль присмотрелся, и у него возникла уверенность, что это тот самый голубь... тот самый, которого он вчера подбил камнем, который очнулся дома, а утром выпорхнул в окно. Может быть, он ошибся — ведь все голуби похожи друг на друга. Может быть, всё дело в том, что взгляд у этого голубя был в точности таким же, как...

Какой взгляд?! Разве у птиц может быть какой-то особенный взгляд? Да и тот ли это голубь вообще? Тот, что наблюдал за ним и Мадлен, когда они сегодня утром...

Поль опустил взгляд и нахмурился. На серых шестиугольных плитках дорожки отчётливо темнели несколько пятнышек. Кровь? Если это кровь, то как птица вообще умудрилась выжить?

Поль вздрогнул и понял, что Милена давно уже теребит его за рукав и спрашивает, не уснул ли он.

Нет, Поль не уснул. Да, завтра в это же время он будет ждать Милену здесь, у фонтана (она сказала: «у нашего фонтана»)...

Поль понял, что вокруг и в самом деле стало темнее. Но это просто собирался дождь. Поэтому Милена так и торопила его. Она ещё раз напомнила, что завтра в библиотеку она не придёт, но после занятий будет ждать Поля здесь. И выглядела Милена при этом несколько настороженно, словно уже не была уверена, стоит ли продолжать знакомство с этим странным человеком, так внезапно проваливающимся в свои мысли.

Поль собрал всю оставшуюся у него галантность и проводил Милену до выхода из сада, а затем быстрым шагом направился в сторону бульвара Монпарнас. Он был дружен с работавшим там поваром, да и самого владельца кафе — господина Лавиня — немного знал. И ему там давали еду на вынос, в маленьких железных кастрюльках, которые устанавливались одна на другую и скреплялись меж собою длинной плоской ручкой. Кастрюльки эти Поль всегда аккуратно возвращал, что очень нравилось господину Лавиню, и тот иногда позволял повару отпускать Полю в долг. Но сегодня этого не требовалось, Поль смог даже полностью расплатиться за прошлые обеды. Посетителей в кафе было много, но Поль всё-таки дождался своего заказа и едва ли не бегом кинулся домой.

Тучи уже выстлали всё небо. Воздух стал серым, неприветливым, и как-то по нехорошему мрачным, как не бывает даже при дожде. Тени сгустились в комки ключей шерсти; не желавшие растворяться в выцветшем воздухе, они сделались похожи на чернильные кляксы, не повторяющие уже очертания отбрасываемых предметов; и в образах их мерещилось что-то пугающее, что-то несущее в себе неясную, но отчётливую угрозу.

Как Поль ни спешил, но ему пришлось сбавить шаг. Влажный воздух затруднял дыхание, а ставшие обманчивыми неровности мостовой заставили его дважды споткнуться. Придётся Мадлен потерпеть голодной ещё немного, вздохнул про себя Поль. Он и не знал, что Мадлен это будет несложно, потому что...

* * *

После ухода мужа Мадлен немного повалялась в кровати. Затем, почувствовав голод, она вспомнила об оставшихся с вечера лососине и вине. И прямо в постели, даже не одеваясь, устроила себе обильный завтрак.

Она чувствовала себя как-то странно, словно бы в ожидании какого-то важного события. И тревожило Мадлен лишь то, что она никак не могла понять, хорошее её событие ждёт или дурное. Ей казалось, что это же почувствовал в ней и Поль. То, как он себя вёл, как на неё смотрел, как прикасался в к ней — всё это выглядело так, словно Поль знал, что происходит с Мадлен, и внимательно наблюдал за этими изменениями. Может быть, они и правда были, только она их не очень уверенно чувствовала, а другим они хорошо заметны. Но она почти была уверена, что очень скоро жизнь её круто переменится, и уже никогда не будет такой, как прежде. И когда раздался стук в дверь, сердце Мадлен на несколько секунд замерло.

Торопливо набросив на себя халат, она распахнула дверь. Но за дверью был всего лишь Пьер Бурне. А в руках он держал письмо — для Мадлен. Его только что принёс почтальон, но по ошибке подсунул под дверь квартиры Бурне. Прочитав на конверте фамилию, Пьер решил отнести письмо Мадлен... вот и...

Мадлен внимательно читала письмо, щёки её от волнения заливал румянец, и она не обращала внимания, что Пьер постепенно замолк, уставившись на её распахнутый халат. А когда, дочитав письмо, она это заметила, то не стала тянуться за пояском — она просто обняла и крепко поцеловала Пьера.

Письмо, которое он принёс, оказалось от подруги Мадлен, старой подруги, ещё из Амьена, о которой она ничего не знала с самого своего отъезда в Париж. Подруга эта сейчас тоже жила в Париже, у своего дяди, и почти год разыскивала Мадлен. Спасибо огромное за письмо, она пишет, что хочет встретиться, она такая милая, она тебе понравится...

— Подожди! — Пьер схватил Мадлен за руки. — Погоди! Почему она должна понравиться мне?!

Его внезапно напугал этот несвойственный Мадлен напор. Как будто она хотела в чём-то убедить Пьера, заставить его поверить во что-то совершенно нереальное. Он привык относиться к Мадлен как к женщине, с которой можно приятно провести время безо всяких обязательств. Но ходить с ней по подругам?! Тысяча извинений, но для этого у неё есть муж. В конце концов, шляться с замужней женщиной по гостям — верх неприличия, даже для Парижа...

— Ну-у-у... не знаю... — растерялась Мадлен. — она такая милая... и я так по ней соскучилась... Мы очень дружили в детстве, а потом началась война...

Пьер вдруг понял, что Мадлен совершенно не похожа на ту женщину, которую он знал. То есть, внешность-то у неё осталась прежней, почти без изменений... но во взгляде и поведении появилось что-то для неё новое, непривычное, и от того настораживающее. Движения Мадлен стали резче, дёрганее — чуть-чуть, самую капельку, но Пьеру, как художнику, это было хорошо заметно. Черты лица её немного заострились, как у внезапно похудевшего человека, но кожа по-прежнему оставалась здоровой, тёплой и шелковистой; а то даже и лучше выглядеть стала. Глаза вот только изменились — и взгляд (он стал более пристальным), и сами глаза. Они превратились в чёрные из... Пьер вдруг понял, что не может вспомнить, какого цвета были у Мадлен глаза раньше. Он ведь писал её, и должен бы помнить такие тонкости. Но — не помнил. Что не чёрные — это точно.

— Отпусти меня, — еле слышно произнесла Мадлен, и Пьер только сейчас заметил, что всё ещё продолжает сжимать её руки. И ещё ему послышалась в этой просьбе еле уловимая угроза.

Пьер разжал пальцы. Мадлен запахнула халат, подошла к комоду и положила на него письмо и конверт.

— Жаль, — вздохнула она, не поворачиваясь к Пьеру.

Пьер так и не понял, что она имела в виду. Он попытался перевести разговор в шутливое русло, отпустил пару комплиментов — Мадлен оставалась улыбчива и мила, но по виду её было понятно, что ей сейчас не до Бурне.

Пьер поспешил откланяться и вернулся к себе. Но Мадлен по-прежнему не шла у него из головы. То новое, невиданное прежде, что он заметил, никак не давало ему покоя. И Пьер отлично знал, что и не даст — до тех пор, пока он не разберётся. А для того ему было необходимо отстраниться, глянуть на объект спокойным взором. Перенести его на холст, где всё будет лучше видно, где всё будет понятнее выглядеть...

И ещё до полудня Пьер, наскоро перекусив чем-то из вчерашнего, уселся перед мольбертом и принялся писать. Он весь отдался работе и не замечал ничего вокруг. Дважды он удивился, что стоявшая на полу рядом с ним бутылка вина опустела, и откупорил новую. Образ женщины, стоявшей пред его мысленным взором, начал постепенно переходить на холст, приобретать глубину, оживать... но оживать как-то так, что Пьеру делалось не по себе.

Черты лица на портрете получались слишком острыми, хищными, словно у коршуна. Взгляд выходил чересчур жестоким. А фон начал походить на сполохи пламени. И в целом создавалось впечатление вырвавшегося из ада демона. Оно, может быть, получилось и неплохо, но слишком уж пугающе. Неужели Мадлен действительно выглядела так?! Нет, у картины не было совершенно ничего общего с женщиной, которую он знал. Словно Пьер нарисовал совсем другого человека... или даже не человека...

Пьер услышал за спиной смутно знакомый звук и не сразу понял, что это ворчит собака. Он обернулся. Жозефина неподвижно стояла в дальнем углу, низко опустив голову, и глухо рычала, почти так же, как утром — то ли на Пьера, то ли на картину. Эхо собачьего рыка отразилось от стен комнаты и на миг создалось впечатление, что звук исходит не только от собаки, но и от картины. Будто портрет огрызался в ответ.

Пьер прикрикнул на собаку, вернулся к работе и с неудовольствием отметил, что «сполохи пламени» на холсте выглядят слишком уж темновато и мрачно. И даже вроде бы жаром от них повеяло.

Он снова взялся за кисть и поработал над фоном ещё немного. Но теперь тот начал походить на расправленные за плечами крылья, объятые огнём. И сейчас они казались намного темнее. Из-за этого лицо женщины начинало выглядеть демоничнее. Взгляд её буквально пронзал насквозь. И Пьер, обмерев, понял, что комната постепенно погружается во мрак. Словно лицо с картины выпило весь свет в воздухе, погрузив окружающее в близкий ему сумрак.

Пьер с досадой чертыхнулся и выбрался из-за мольберта. Никаких демонов не было, и никто не высасывал свет, а просто за окном сгустились тучи, от того вокруг и потемнело.

Пьер подошёл к выключателю, но повернуть его не успел. В дверь раздался громкий и нетерпеливый стук. Он прозвучал так внезапно, что Бурне, у которого и без того нервы были напряжены, невольно вскрикнул. Обернувшись зачем-то к портрету он увидел, что тот сейчас совершенно напоминает разверстую пасть пылающей печи, откуда пытается вырваться жестокое и смертельно опасное существо. Собственная картина в эту минуту показалась ему вратами в иной мир — более страшный и беспощадный, в котором нет места добру, любви и состраданию, и даже самим людям.

Пьер суетливо захлопал по стене ладонью, испугался, что не найдёт выключатель, но нашёл, повернул и торопливо распахнул дверь, словно за ней его ожидало спасение. Но за дверью всего лишь стоял Поль Вандаль. Однако и ему Пьер оказался безумно рад сейчас.

— Ты Мадлен не видел? — встревоженно спросил Поль. — Её нет дома...

Пьер помотал головой и оглянулся на картину. Сейчас, в лучах желтоватого электрического света, та не выделялась ничем необычным. Просто картина, незаконченная... ждущая завершения... ждущая, как затаившийся зверь, подумал вдруг Пьер, сглотнул слюну и посмотрел на Поля. И только тогда до него дошло, что случилось что-то серьёзное. Потому что квартира Пьера Бурна — это было последнее место в мире, куда Поль пришёл бы за помощью, особенно если дело касалось его жены.

— Можно войти? — вопрос Поля прозвучал как не допускающий возражений. — Я хочу поговорить с тобой.

Пьер кивнул и впустил Поля. Пусть убедится, что кроме Пьера и Жозефины тут никого нет.

Поль огляделся, где бы присесть, не нашёл и сказал:

— Мадлен нет дома, а все её вещи на месте. И ещё там этот голубь опять...

Пьеру почудилось, что при этих словах лицо на картине недобро усмехнулось. Он вздрогнул и нервно покосился на Поля.

— Давай лучше поговорим у вас в комнате, — предложил Пьер, передёргивая плечами, словно от холода. — У меня ещё осталось вино... Вот, держи... Пойдём к вам...

На самом деле Бурне просто не хотелось оставаться здесь в одиночестве. И ещё ему было стыдно признаться, что из собственной квартиры его выжила его же незаконченная картина.

Охапка из шести бутылок от Бурне была встречена в квартире Вандалей ещё четырьмя бутылками вина, купленными уже Полем — красное, не такое дороге и более крепкое, но вполне приемлемое. А на столике возвышалась стопка небольших кастрюлек из того маленького кафе на Монпарнасе — Пьер забыл его название: то ли «Аборигены Тулуза», то ли «Тулузские эмигранты», то ли ещё как-то так. Готовили там неплохо, брали недорого, но Пьер к ним не захаживал. В самóм кафе было не протолкнуться, а с собой они отпускали далеко не всем. Да и не особо любил Пьер брать еду домой.

Откупорив одну из бутылок, Пьер уселся на стул, наполнил вином два стакана и с деланным интересом приготовился слушать Поля. На самом деле, конечно, он хотел хоть ненадолго уйти из своей квартиры. А на то, что собирался рассказывать Поль, ему было некоторым образом наплевать. Впрочем, такое отсутствие интереса продолжалось у него не очень долго.

По словам Поля, Мадлен исчезла. Вернувшись сегодня домой он не застал её, и вначале решил, что она просто пошла прогуляться. Но раньше Мадлен никогда не уходила, оставив комнату в таком беспорядке — разобранная постель, небрежно брошенный на подушки шёлковый халат (очень ей нравился), остатки еды на столике, недопитая и не заткнутая пробкой бутылка вина... И самое главное, что вся её одежда оказалась на месте. И платья, и туфли, и даже нижнее бельё... да, кажется, даже бельё тоже всё на месте. Словно Мадлен ушла из дома абсолютно голой. Или словно она вообще отсюда не уходила... Впрочем, самое главное не это; самое главное — вот!..

— Голубь?! — захлопал глазами Пьер. — Тот, которого ты принёс?

— Не тот, — возразил Поль. — Другой. Тот улетел сегодня утром, — он указал на раскрытое окно.

Пьер посмотрел на окно, затем — недоверчиво — на Поля, потом перевёл взгляд на голубя. Тот топтался по разобранной постели, склёвывая с простыни какие-то крошки. И на непрофессиональный взгляд Пьера он выглядел точно так же, как и вчерашний.

— А голубь-то здесь при чём? — Пьер уставился на Поля непонимающим взглядом.

— Ты помнишь, как вчерашний голубь клюнул Мадлен? — спросил Поль.

Пьер кивнул. Он очень хорошо это помнил, и даже был бы рад помнить хуже или даже вовсе забыть. Но в памяти очень ясно всплыло то событие, до мельчайших подробностей. И то, что он видел, и то, что ему показалось, будто видел. И когда Мадлен протянула голубю хлебную корочку, Пьер едва не остановил её окликом. Потому что это был не голубь. Пьер хорошо разглядел и чешуйчатое тело с кожистыми крыльями, и усаженный мелкими зубами клюв. В ту секунду Пьер был уверен, что ему это всё примерещилось, но чем дольше он думал, тем больше вспоминал подробностей и тем сильнее уверялся в том, что — нет, не примерещилось. И когда Мадлен сказала, что голубь её укусил, он поправил её чисто машинально; он готов был поверить, что такая тварь способна именно укусить, а не клюнуть. И сейчас, вспоминая всё это, Пьер понял, чьи глаза были на написанном сегодня портрете.

Пьер почувствовал на себе пристальный взгляд Поля и в ответ посмотрел на него с вызовом. Поль вызов этот принял и выдержал его.

— Ты знаешь! — сказал он очень тихо, но твёрдо, словно загоняя молотком гвоздь в доску; и эти его слова были совсем не то, что ожидал сейчас услышать Пьер.

— Что знаю? — так же тихо спросил он.

Поль молча наполнил стаканы вином, взял свой, залпом выпил, а потом пояснил:

— Ты знаешь, что случилось.

— Знаю?!

— Догадываешься, — поправился Поль и посмотрел на голубя — птица устроилась в складках халата Мадлен и, казалось, с интересом прислушивалась к разговору.

— Я ещё утром заметил, — сказал Поль, снова наливая себе вина. — В её движениях появилось что-то резкое, порывистое, как у птиц. И глаза... Они тоже... тоже стали, как... как у птицы...

Пьер вздрогнул и опять схватился за стакан. Как он мог этого не заметить? То есть, он не был уверен, что действительно видел это, но сейчас, после слов Поля...

Пьер посмотрел на голубя... на голубку... на Мадлен?! Глупости! Большего идиотизма ему в жизни слышать ещё не приходилось. До него, наконец-то, дошла вся нелепость этой ситуации.

— Ты хочешь сказать, — осторожно произнёс он, стараясь тщательнее подбирать слова, — что Мадлен... э-э-э... превратилась в... э-э-э... голубя?.. Чёрт! — воскликнул он, не сдержавшись. — Да ты пьян, что ли! Как может человек превратиться в птицу? С какой стати?!

Голубь на халате Мадлен захлопал крыльями, словно бы одобряя мнение Пьера. Но когда Пьер взглянул на птицу внимательнее, ему почудилось, что в глазах её читается наглая усмешка.

— Я тоже вначале не поверил, — спокойно сказал Поль. — Но вчера... вчера мне показалось, что это не голубь, а... нечто другое. Какое-то животное, опасное животное, совсем не похожее на птицу. Это видение было очень коротким, всего одну-две секунды. Как будто на это время в голубе проступила другая сущность — его подлинная, тщательно скрываемая сущность...

Пьер, нервно задевая горлышком бутылки о край стакана, налил себе ещё вина. Поль сейчас рассказывал, как новеллист. Наверное, он и правда был неплохим писателем, если умел так складно говорить. Во всяком случае, на Пьера слова его производили большое впечатление.

— Ты, наверное, слышал истории о вампирах, — продолжал Поль, — и знаешь, что считается, будто после его укуса человек сам становится вампиром...

Но тут Пьер его перебил.

— А после укуса комара человек сам становится комаром! Потрясающая логика!

— Я не знаю, как так получилось, — не реагируя на насмешки сказал Поль, — но как-то уж получилось, что получилось так вот...

— Как — так вот? — Пьер уже слегка опьянел и не понял, что имел в виду Поль.

— Вот так, — Поль указал глазами на голубя.

— То есть, — поджал губы Пьер, — ты считаешь, что ждать возвращения Мадлен не стоит?

— Она никуда и не уходила, — негромко пояснил Поль.

Пьер не нашёлся, что ещё сказать. Да и что вообще можно было сказать в ответ на подобную глупость?! Человек превратился в птицу! После укуса... то есть, после того, как птица его клюнула. Бред...

Он посмотрел на голубку. Та внимательно следила за их разговором, и Пьер поймал себя на мысли, что думает о ней именно как о голубке, а не как о голубе. И что в глазах голубки время от времени мелькают выражения, птицам не вполне присущие. И даже как будто знакомые Пьеру.

Происходи этот разговор в ясный солнечный полдень, Пьер лишь посмеялся бы необузданности фантазии соседа. Но сейчас день клонился к вечеру, солнечный свет уже прокис, за окном сгустились тучи, а лампа в комнате Вандалей не могла похвастаться яркостью. По углам и под кроватью скопилось чересчур много тени и была она слишком уж густа. И даже тень, отбрасываемая голубем на халат Мадлен, выглядела не вполне реально — на ней то проступали, то снова исчезали знакомые уже и Полю, и Пьеру кожистые крылья и длинный чешуйчатый хвост.

Разумеется, всё это им обоим лишь казалось — кто же станет спорить. Но тем не менее это накладывало определённый отпечаток на их поведение и беседу. Они уже невольно старались вести себя так, словно за ними наблюдает кто-то посторонний. Если они могли так назвать Мадлен... впрочем, та Мадлен посторонней ни для кого из них не была, а вот эта — другое дело...

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Пьер, невольно переходя на шёпот.

— Я не знаю, — так же тихо ответил Поль. — Честно сказать, мне немного жутковато от всей этой истории. Не хотелось бы оставаться с ней наедине.

— Со своей женой? — уточнил Пьер.

— С голубем. Может быть, ты смог бы взять её... ну, хотя бы на одну ночь.

— Жену?

— Голубя.

— Слушай, если уж ты и правда веришь, что Мадлен... хм... то лучше ей быть дома, а не у... хм... не у меня, — Пьер отвёл взгляд и почувствовал, что ещё немного, и он покраснеет. Идиотская ситуация: выяснять с мужем любовницы, где ей предстоит ночевать... неловко как... Поль ведь всё давно знает, и хорошо бы сейчас не уронить лицо. И перед ним, и перед...

— Значит, когда она была женщиной... — в голосе Поля зазвучал холод.

— Перестань! — не выдержал Пьер. — Что за глупости? Когда она была женщиной, ты тоже...

— Потише! — оборвал его Поль, указывая взглядом на голубку. Теперь уже Пьер мог поклясться, что та прислушивается к их разговору: глаза её перебегали с одного собеседника на другого, шейка была вытянута, а сама птица сидела неподвижно, будто стараясь не упустить ни слова из сказанного.

— Ты сам должен понимать, что это невозможно, — зашептал Пьер. — Это... это просто не вполне прилично даже...

— Оставим в стороне разговоры о приличиях, — криво усмехнулся Поль. — Просто у тебя две комнаты, а у меня... у нас...

— Нет, прости, но я не могу, — прошептал Пьер. — Мне, по правде сказать, тоже не по себе от всего этого...

Голубка выбралась из устроенного в халате гнёздышка и пододвинулась поближе к собеседникам. Поль с Пьером замолчали и переглянулись. Голубка переводила взгляд с одного на другого, словно ожидая продолжения разговора.

— Хорошее вино ты купил! — внезапно во весь голос сказал Пьер. — Очень хорошее вино!

Этот пассаж был столь неожиданным, что Поль ошалело захлопал глазами. Но Пьер этого не заметил, потому что всё его внимание было поглощено голубкой, которая при этих словах чуть подалась назад, склонила голову набок и посмотрела на него, как на ненормального.

Пьер, стараясь сохранять самообладание, налил ещё вина и, наклонившись к самому уху Поля, прошептал:

— Надо её просто выгнать.

— Мадлен?! — опешил Поль.

— Голубя, — поправил его Пьер. — Просто голубя.

Голубка пристально глядела на Пьера и во взгляде её появилась настороженность.

— Вот прямо взять, и выгнать на улицу?! — воскликнул Поль.

— Да тише ты! — зашипел Пьер, но было уже поздно.

Голубка встрепенулась и в глазах её проступили вначале возмущение, затем невыразимое презрение, и в конце концов нечеловеческое (если такой термин вообще применим к птицам) отвращение. Она захлопала крыльями, взлетела к потолку и совершила два круга над пригибающимися, как под артобстрелом, мужчинами. Затем она приземлилась на комод, прямо на блокнот с новым рассказом Поля, нагадила на него и снова сорвалась с места. Долетев до дверей она круто развернулась, пронеслась над столиком, едва не сбив бутылки, и стрелой вылетела в окно. Некоторое время её ещё можно было видеть над соседней крышей, а потом она взмыла ввысь и полностью растворилась в низких серых тучах.

Сразу после этого погода начала портиться уже стремительно. На горизонте заворочались совершенно чёрные клубы, в которых сверкнула пока ещё слабая искра молнии. А через некоторое время до слуха донёсся и еле слышный гром.

— Мастер ты выдумывать, — сказал Пьер, поднимаясь с места. — Она, наверное, просто в открытое окно залетела, с улицы. И никто ни в кого не превращался! Фантазёр...

— А как же её вещи? — возразил Поль. — Они же все остались тут!

— Ты в этом уверен? — без особого интереса спросил Пьер.

— Да... вроде... — с проступающим в голосе сомнением пробормотал Поль.

— Вот именно — «вроде!..» — ответил Пьер и повернулся уходить. — Не волнуйся так. Мадлен, наверное, к подруге пошла. А погода сейчас — сам видишь, какая гроза собирается. Может быть, она у неё и осталась переночевать.

— К подруге? — растерянно переспросил Поль.

Пьер принялся рассказывать о письме, которое утром передал Мадлен. И о том, что там, со слов Мадлен, было написано — о её подруге, которая предлагала встретиться. Он говорил, но по лицу Поля понимал, что тот не то, чтобы не верит ему, но не придаёт его словам значения. Что для себя он уже давно всё решил, и что в решении этом подруга Мадлен никак не фигурирует. Она могла быть, её могло не быть вообще — неважно. Мадлен превратилась в голубя, вылетела в окно — и всё. А Пьера он слушал — терпеливо, молча, не перебивая — только для того, чтобы тот не принялся переубеждать его; так слушают маленького ребёнка, рассказывающего какую-то важную для него небылицу.

Пьер и сам не понимал, для чего он продолжает говорит, кого он хочет успокоить — Поля или себя? Наверное, всё-таки, себя. Потому что как бы то ни было, но эта глупая фантазия крепко засела у него в голове. И даже вернувшись к себе Пьер первым делом снял с мольберта незаконченную картину и убрал её в самый дальний угол. А сам подошёл к окну и встал возле него, глядя на погружающийся во тьму город.

* * *

Серое низкое небо придавило крыши свинцовой тяжестью. А вдалеке — пока ещё вдалеке — тяжесть эта усиливалась, наливалась чернью и тьмой, клубилась и уже явственно посверкивала молниями. И она приближалась — неслась прямо на него.

Пьер почувствовал себя одиноким самоубийцей на железнодорожных путях перед несущимся на него на всех парах поездом. Возникший от этих мыслей холодок в груди быстро разлился по всему телу, и даже в комнате как будто стало прохладнее. И когда этот безумный экспресс налетел на него, ударив дождевыми каплями в стекло, Пьер невольно застонал, почти физически ощутив ледяные уколы дождя. И тут же он понял, что вырвавшийся стон заглушил какой-то другой звук — неясный, неопознаваемый, раздавшийся у него за спиной.

Пьер обернулся и замер, затаив дыхание. Комната погрузилась во мрак, слишком густой для обычной грозы. В углах почудилось шевеление, скрипнули половицы, капли в стекло застучали с удвоенной силой.

За спиной, в окне, сверкнула молния, очертив на полу глубокую тень Пьера. А следом рухнул гром, да такой, что задребезжали оконные стёкла. Этот удар грома совпал со второй вспышкой молнии, но та полыхнула где-то сбоку и ближе, и тень на полу получилась короче, дёрганнее, словно пыталась убежать от хозяина.

Пьеру стало неуютно. Он поёжился — уже не только от сырой прохлады, затопившей комнату, — шагнул к выключателю и повернул его. Свет лампы под белым абажуром превратил оконное стекло в грязноватое, заляпанное отпечатками ладоней зеркало. Ливень за окном исказил отражение, сделав его почти неузнаваемым, неприятно-опасным лицом человека, мало что общего имеющего с Бурне. Как будто гроза принесла откуда-то издалека двойника, очень похожего, но немного другого — более жестокого, пришельца из неведомого ледяного края.

Пьер смотрел в глаза незнакомцу, словно бы дожидаясь, что он скажет что-то. И казалось, что чем больше Пьер ждёт, тем сильнее меняется облик его визави. Впрочем, нет, не казалось. Просто гроза прошла, унеслась дальше. И капли воды на стекле начали подсыхать...

Пьер насторожился. Дождь кончился, но звуки капель продолжали доноситься до его слуха. Или это ему кажется? Нет, не кажется! Он их точно слышит! Редкие глуховатые удары, только звучат они не с улицы, а откуда-то из-за спины, из приёмной. Это было похоже на...

Пьер осторожно двинулся вперёд. Звук сделался слышнее и к нему примешался другой: как будто что-то мелкое, какое-то некрупное животное, возилось в луже густой грязи, издавая при каждом движении сочные влажные шлепки.

Рассмотреть как следует что-либо в темноте приёмной, самому находясь в освещённой первой комнате, было невозможно. Для этого следовало либо включить свет там, либо выключить его здесь. Но чтобы включить свет там, пришлось бы пересечь приёмную — ту самую, где таинственно хлюпало в густой влажной луже. Пройти мимо этого. Миновать, стараясь не наступить на липкие скользкие щупальца, лениво шевелящиеся по полу. Дойти до самых дверей, нашарить на стене выключатель и повернуть его. А потом — обернуться и посмотреть на это. И не заорать от ужаса, даже если у него окажется вдвое больше липких и скользких щупалец, невесть откуда вообще вползших в фантазии Пьера... А погасить свет здесь и снова оказаться в темноте, после того, как уже слышал звуки из соседней комнаты, Пьер тоже не решался. Как будто электрический свет мог сдержать то неведомое, что он себе вообразил.

Подойдя поближе к двери, Пьер наклонился, слегка согнув ноги в коленях, и, вытянув шею, пригляделся. В черноте точно что-то шевелилось и чавкало, поблёскивая мокрым; изредка постукивало по полу чем-то твёрдым (когтями?..) и издавало негромкие и невнятные булькающие звуки, в которых Пьеру мерещилось сытое удовольствие. Может быть, Жозефина поймала крысу? Жрёт же эта сука хоть что-то...

Пьер присел на корточки и прищурился. Если там и были какие-то щупальца, то не «по всей комнате». А скорее сего, их там не было вообще. Но, честно говоря, не очень похоже и на то, что там расправляющаяся с крысой Жозефина. Там было... что-то мелкое, какой-то некрупный зверёк...

Пьер подался вперёд. Шевеление в темноте прекратилось и оттуда блеснули две красновато-белые монетки. Глаза, подумал Пьер. Смотрит...

Мягкие, негромкие шлепки, и из темной приёмной вышел... голубь.

— Чтоб ты сдох... — с громадным облегчением в голосе выдохнул Пьер, поднимаясь на ноги.

Голубь курлыкнул и посмотрел на Пьера. На свету глаза его уже не казались белыми и в них не было никакого красноватого отблеска. Впрочем... может и был, но — самую малость. Сам же голубь выглядел так, будто вывалялся в мазуте. Перья его слиплись, а на полу за ним оставались жирные чёрные следы.

Пьер присмотрелся. В приёмной ещё что-то лежало, какая-то тёмная куча. Подушка, что ли? Какого чёрта подушка делает на полу?!

Пьер прошёл в приёмную, старательно по широкой дуге обойдя подушку (вдруг щупальца, всё-таки, есть?..), дошёл до выключателя (тот находился возле самой двери) и повернул его.

Затем он обернулся.

Даже если бы в приёмной была вывалена целая тачка шевелящихся скользких и липких щупалец, Пьер не смог бы заорать громче. Потому что сейчас он узнал, что в мире есть вещи и пострашнее их. Например, собственная собака Жозефина. То есть, то, что от неё осталось.

Собака выглядела так, словно у неё внутри взорвалась динамитная шашка. Собственно говоря, это уже не было собакой; опознать принадлежность к этому виду можно было только по единственной сохранившейся задней лапе. В остальном же это представляло собой пропитанный кровью комок шерсти. Кровь густым слоем растеклась по полу, и как Пьер ни старался обогнуть невидимый тогда ещё ужас, он всё равно ухитрился в неё вляпаться, и оставить за собой цепочку тёмных следов.

Не понимая, зачем и что он вообще делает, Пьер принялся судорожно стаскивать с себя перемазанные ботинки; упёрся носком правого в каблук левого, толкнул, не удержался на ногах и, цепляясь рукой за стену, сполз по ней вниз.

А приёмную вразвалочку вошёл голубь. Прошлёпав к кровавой куче, он несколько раз клюнул останки, и Пьер опять услышал знакомый звук. Нет, это был не стук когтей по полу; это были звуки ударов клюва. И голубь был измазан не в мазуте, совсем не в мазуте...

Пьер еле слышно застонал. Он зашарил глазами вокруг, в надежде найти что-нибудь, что могло бы сойти за оружие или хотя бы помогло отогнать этого непонятного и жутковатого голубя. Взгляд его упал на новую картину, и во рту у Пьера пересохло. Он с отчаянием подумал, что сходит с ума.

Сейчас было не только не узнать нарисованного на картине лица, но даже и понять того, мужчина там изображён, женщина ли, или ужасный демон — порождение воспалённого разума, способное привидеться лишь сáмому безнадёжному пациенту психиатрической лечебницы. Обтянутый серой морщинистой кожей череп, короткие седые или просто очень светлые волосы, шея в дряблых складках, слегка приоткрытые в недоброй усмешке тонкие бескровные губы обнажают мелкие острые зубы. И — глаза! Пронзительный взгляд чёрных глаз напоминал два бездонных колодца, притягивающих, манящих куда-то вглубь земли, к мрачным, пышущим бордовым жаром пропастям иного мира, откуда это чудовище явилось сюда. И за плечами его широко распахнулись два крыла, объятых пляшущими языками пламени. Настолько широко, что — Пьер даже глазам своим не поверил — концы их уже выходили за пространство, ограниченное холстом.

Пьер всхлипнул и явственно ощутил сильные запахи гари и раскалённого металла, исходящие от стоявшей у стены картины. Пятясь и елозя по полу, от отполз в самый дальний угол и оттуда наблюдал, как меняется созданное им изображение. Впрочем, уже нет, не изображение, а ужас неведомого мира, прорывавшийся в нашу реальность.

Откуда-то сбоку донеслось отвратительное змеиное шипение. Пьер скосил глаза и увидел, что и голубь тоже претерпел изменения. В размерах он увеличился раза в три, и теперь уже в комнате была не птица, а перемазанное кровью животное, напоминающее драконов из сказок — такое же чешуйчатое тело, кожистые крылья и длинный хвост. Тварь широко распахнула усаженную острыми зубами пасть и пронзительно зашипела. Разведя широко в стороны крылья, она пригнулась и медленным шагом вразвалочку двинулась к Пьеру.

Пьер глянул на картину. Ужас царил и там. Теперь уже было видно, что с женским образом это чудовище не имеет ничего общего. Будь здесь Поль Вандаль, он при своей необузданной фантазии наверняка смог бы опознать в лице на картине нового сторожа Люксембургского сада. Некоторое сходство, возможно, и было (или уж, во всяком случае, Вандаль бы его углядел), но только было оно слабым, если не вообще кажущимся. Какие-то неуловимые черты лица, которые человек и сам для себя определить не в состоянии; намёки, позволяющие узнать, но не подтвердить под присягой увиденное. И если на картине и был «сторож», то сторожил он такие глубины ада, куда не могла проникнуть даже самая изощрённая фантазия. Впиваясь в пол костлявыми пальцами он по пояс высунулся из картины и сейчас, опираясь на худые, покрытые отвратительной коростой руки, с жадностью наблюдал за Пьером и приближающейся к нему омерзительной тварью.

Крылатое чудовище добралось до Пьера и вцепилось в его ботинок. Зубы легко прокусили толстую кожу, и ступню Пьера пронзила острая боль. Он вскрикнул и попытался стряхнуть тварь. Но та обхватила ногу Бурне крыльями и впилась в неё десятками крошечных обрамлявших их крючковатых когтей. Пьер вскрикнул от боли. Ногу обожгло огнём. Он попытался ударить тварь другой ногой, но оказавшийся неимоверно сильным чешуйчатый хвост обвил его щиколотку, а сильная лапа придавила ступню к полу.

А затем чудовище потащило Пьера в сторону картины, где разгоняющий крыльями жар по комнате демон уже слегка посторонился, прижался к подрамнику, открывая проход в неведомые и страшные глубины. Пьер попытался кричать, но горло его обожгло раскалённым воздухом. Краем мутнеющего сознания он отметил, что краска на двери начинает идти пузырями, а от пола, где в него упирались руки демона, поднимается лёгкий дымок. Пьер попробовал перевернуться на живот, чтобы уцепиться за щели в полу, но крылатая тварь оказалась проворнее — она уже ступила в пышущие жаром врата картины. На один короткий миг глаза Пьера встретились с глазами нарисованного им демона. И Пьер мгновенно догадался, что его ждёт дальше. Он подумал, что, может быть, потеряет от боли сознание или вообще умрёт от сердечного приступа. Но судьба не уготовила ему столь лёгкой участи.

Через несколько секунд в комнатах художника Пьера Бурне всё стихло. Ни звука не доносилось из-за плотно прикрытой двери. Сам собою погас свет, исчез и запах горелой краски. Никто не знал, что происходит у него в квартире. Разве что его сосед Поль Вандаль заподозрил неладное, но это вызвало у него лишь лёгкое недоумение. Лёгкое и кратковременное — потому что самому Вандалю в тот момент было уже не до Бурне.

* * *

После того, как Пьер ушёл к себе, Поль допил оставшееся в бутылке вино, и хотел уже откупорить следующую — то ли четвёртую, то ли даже пятую по счёту. Но внезапно понял, что сильно пьян. Ему казалось, что выпил он не много, и он даже слегка удивился такому количеству пустых бутылок. Поль чувствовал себя трезвым весь вечер, но после ухода Бурне опьянел как-то внезапно, скачком, и очень для себя неожиданно.

Двигаясь с величайшей осторожностью, чтобы не повалить всё вокруг, он снял со стопки кастрюлек из кафе верхнюю, вспомнил, что собирался угостить обедом Бурне, подумал, не сходить ли снова за ним, и, оценив расстояние и вообще весь путь до двери и обратно, рассудил, что не нужно. Лучше поесть в одиночестве и собраться с мыслями.

Мясо остыло, но оно оказалось нежирным и можно было обойтись без разогрева. А овощи так показались Полю даже вкуснее. Мысли, однако же, ни в какую не желали собираться. Они упорно возвращались к тому, что Мадлен превратилась в голубя. Пытаясь отогнать их, Поль так увлёкся, что не заметил, как умял всю порцию и опомнился только когда доедал уже вторую. Решившись, всё-таки, налить себе ещё вина, он выпил сразу весь стакан и понял, что в комнате заметно посвежело.

Ну, конечно! Окно-то открыто. А на улице уже вовсю разгулялся пронизывающий холодный ветер. И на горизонте сгрудились такие страшные тучи, что невольно делается не по себе, и охватывает смутное беспокойство за город, к которому они приближаются — словно вражеская армия, идущая в атаку.

Поль выбрался из-за стола, каким-то чудом ничего не опрокинув, закрыл окно и с неудовольствием оглядел комнату. Какой беспорядок! И почему женщины никогда не бывает на месте, когда она действительно нужна?..

И тут же Поль вспомнил, почему. Во всяком случае, применительно к его ситуации и его фантазиям.

Это воспоминание вновь направило мысли Поля по наезженной уже колее: сторож в саду — голубь — Мадлен — опять голубь, а точнее сказать, голубка... И в комнате стало ещё мрачнее, и не только от затмивших небо туч, но и от мыслей Поля, которые были ничуть не светлее их.

Поль сел на кровать и взял в руки халат Мадлен. Ему показалось, что тот ещё хранит тепло её тела, хотя такого, конечно же, быть не могло. Поль поднёс халат к лицу и ощутил запах духов. И к этому запаху, такому знакомому и привычному, примешивался другой, не имеющий ничего общего ни с Мадлен, ни с её духами, ни даже с сидевшим недавно на халате голубем. Больше всего он напоминал Полю запах затхлой сырости, как будто халат пролежал какое-то время во влажном и непроветриваемом шкафу. Запах был слабым, но хорошо ощутимым. И даже наощупь халат казался слегка влажным. Может быть, от того, что сегодня в комнате и правда было сыровато? Открытое во время грозы окно — не самая лучшая идея.

Словно в подтверждение его мыслей на улице полыхнула молния, высветив на противоположной стене комнаты оконный переплёт. Поль как будто ждал этого; он даже не вздрогнул — ни от молнии, ни от последовавшего за ней грома. Но вторая молния заставила его потерять самообладание. Потому что на стену упала тень уже не только окна, но и чего-то ещё.

Это «что-то» имело крылья — широко расставленные, будто существо пыталось обхватить всё окно, закрыв доступ в комнату и без того слабого света с улицы. Поль испуганно обернулся — снаружи на подоконнике сидел голубь.

Голубь замахал крыльями, уцепился коготками понадёжнее и принялся вертеть головой, словно хотел разглядеть что-то в комнате.

Был ли это тот самый голубь, что вылетел недавно в окно (Мадлен?..), или же это был тот голубь, которого он принёс вчера домой (сторож?..), или вовсе какой-то другой голубь — Поль не знал, да и знать не хотел. Один только вид этой птицы был ему неприятен. Он принялся барабанить по стеклу пальцами, в надежде спугнуть её. Но ту нисколько не пугали его попытки. Она даже несколько раз клюнула стекло в том месте, где как раз находилась ладонь Поля.

Полю сделалось неуютно. Он заметил, что даже слегка протрезвел от всего этого. Снаружи было уже почти темно, и птица освещалась только падавшим из комнаты светом. Поэтому выглядела она не только крупнее, чем могла бы быть на самом деле, но и достаточно жутковато. Полю живо представилось громадное тело, скрываемое нижней частью окна, увенчанное крошечной, такой обманчивой голубиной головкой. На вид вроде бы перед тобой голубь, но стоит отвернуться, и сразу же распахнутся огромные крылья, готовые тебя обхватить, прижать, сдавить...

Поль, продолжая двигаться очень осторожно, пробрался к выключателю и погасил свет. Ему показалось, что так будет лучше. Но только сделав это он понял, насколько ошибался.

Голубя-то он теперь видел хорошо и вполне мог за ним следить, но сейчас глаза птицы начали излучать неприятный, неестественный бледный свет — то ли отражение от оконного стекла выдохшегося уже уличного света, то ли... нет-нет, отражение от стекла!.. пусть будет отражение!.. Достаточно и того, что на само стекло теперь легла тень птицы; она казалась больше своей обладательницы и выглядела угрожающе.

Полю почудилось, что из коридора донёсся какой-то звук, похожий на приглушённый испуганный крик. Он повернулся к двери, и как раз в этот момент за окном полыхнула яркая-яркая молния. Молния эта высветила всю комнату, оставив на стене громадную тень. Только это была уже не тень птицы, сидевшей за окном — огромные перепончатые, как у летучей мыши, крылья, широко распахнутая, словно в страшном зевке, усаженная зубами пасть... ну, словом, та самая мерзость, что примерещилась ему вчера на платяном шкафу.

Но самым страшным Полю показалось не это. Самым страшным было то, что он почувствовал прикосновение этой жуткой твари. Было такое ощущение, словно он на миг оказался в потоке обжигающе горячего воздуха; настолько горячего, что даже дыхание перехватывало. И когда тень взмахнула крыльями, будто собираясь ласково обнять Поля, он всей кожей ощутил струящийся от них иссушающий жар.

Неимоверным усилием загнав крик поглубже в горло, Поль рухнул на пол и — совсем как его сосед, Пьер Бурне, — задом пополз как можно дальше от этой необъяснимо горячей тени. Кое-как обогнув столик, с которого что-то упало и покатилось, он прижался к спинке кровати и подтянул ноги.

Молнии за окном продолжали сверкать. И тень на стене продолжала свой бесноватый танец. Голубя Поль сейчас не видел, но, честно сказать, был тому безумно рад. Ему более чем хватало смертельно ледяных цокающих звуков его клюва по стеклу. Поль судорожно вздохнул и представил себе, что может случиться, если стекло вдруг не выдержит этого неистового напора, если эта птица (птица?!) ворвётся в комнату, набросится на него...

Поль сидел, окаменев от ужаса, хотя ноги уже начинало сводить судорогой. Дышать он старался как можно реже. И даже веки прикрыл, чтобы не видеть мечущуюся на стене тень.

Ставни на втором окне, по другую сторону кровати, были закрыты ещё с утра, и возле них царила спокойная и относительно безопасная тьма. И Поль осторожненько передвинулся как можно глубже в эту спасительную темноту.

Он не знал, сколько прошло времени с начала грозы. Но постепенно звуки грома начали отдаляться, молнии уже не сверкали, а шум дождя сделался ровнее и тише. Осторожно приоткрыв глаза, Поль увидел, что стена напротив опустела и безумная пугающая тень исчезла. Проверять, торчит ли по-прежнему за окном этот проклятый голубь, Поль не стал, но поняв, что клюв больше не долбит стекло, вздохнул с облегчением, и даже осторожно вытянул затёкшие от неудобного сидения ноги.

Посижу немножечко так, подумал Поль. С полчаса, или чуть дольше. А потом лягу в кровать... если всё будет спокойно...

* * *

Он не заметил, как провалился в сон. Измотанные событиями нервы утащили его в спасительный мрак без сновидений, и когда Поль открыл глаза, за окном было уже далеко за полдень. Небо всё так же было затянуто тучами и серый солнечный свет казался вечерним. Но даже при таком свете всё вокруг уже выглядело иным — мирным и нестрашным. Хотя Мадлен по-прежнему не было, и вопрос с её исчезновением так и оставался открытым.

Наскоро перекусив остатками вчерашнего обеда, Поль собрал в стопку кастрюльки и стянул их ручкой. Хорошо бы вернуть их прямо сейчас, подумал Поль. Да и немного пройтись — проветрить мозги — после вчерашнего тоже лишним не будет. Собравшись, он вышел из комнаты и направился к лестнице. Проходя мимо двери Пьера Бурне он притормозил и негромко постучал. Но Пьер, наверное, ещё спал.

Спустившись по лестнице Поль опасливо огляделся по сторонам. Особенно тщательно он осмотрел небо над головой — не парит ли там что-нибудь эдакое. Но ничего подозрительного вокруг он не заметил. Вздохнув с облегчением, Поль двинулся в сторону бульвара Монпарнас.

Повар, по случаю обеденного времени, был занят, поэтому Поль отдал кастрюльки его помощнику, Анри. Немного подумал над вопросом Анри, будет ли он сегодня брать еду на вынос, и решил отказаться. Кто его знает, что сегодня случится? Вдруг Мадлен... В общем, пока что не надо. Анри кивнул и заметил, что как угодно, конечно, но в такую погоду нет ничего лучше горячего жаркого с бокалом вина. Затем Анри посетовал на тучи, заявив, что вчерашняя гроза — это только начало. Сегодня дождь будет ещё сильнее. Он это чувствует по своему левому плечу, которому досталось ещё в четырнадцатом, и которое сейчас справляется с предсказаниями погоды не хуже барометра. Обсудив с Анри погоду и придя к общему выводу, что теперь буквально всё стало хуже, чем было до войны, Поль попрощался с ним и отправился, куда глаза глядят. Никакой определённой цели у него не было. И настрой самогó утра был далеко не творческий. Поэтому в библиотеку сегодня он даже и не собирался. Да и Милены там сегодня не будет...

Интересно, кстати, сколько же ей лет? Вначале Полю казалось, что она очень молода — он так и называл её про себя: молоденькая студентка, — но сейчас, вспоминая их вчерашний разговор, он всё больше склонялся к мысли, что Милена либо чуть моложе Мадлен, либо её ровесница. В речах Милены часто проскальзывали и жизненный опыт, и здравый смысл. А моложе она показалась Полю потому, что он невольно сравнивал её с Мадлен, в которой для него уже не было новизны. И ещё, вероятно, сыграло свою роль то, как Милена рассказывала об архитектуре. То есть, всё дело было в живости её характера, в её настроении... и в желании Поля увидеть то, что ему хотелось, конечно.

Поль с удивлением огляделся. Задумавшись, он, сам того не заметив, забрёл в Люксембургский сад. И ноги привели его к тому самому фонтану, излюбленному месту его голубиной охоты. К фонтану, возле которого он должен был встретиться с Миленой.

Поль помрачнел. Он понял, что мысль о предстоящем свидании не доставляет ему ожидаемого удовольствия. Он вообще не был уверен, что хочет сегодня её видеть. Ни настроение, ни погода, ни — тем более — события минувшей ночи к тому не располагали. Он до сих пор никак не мог до конца забыть скачущую по стене крылатую тень, или хотя бы убедить себя, что ему всё примерещилось. А серые и всё более наливающиеся темнотой тучи делали настроение Поля ещё мрачнее.

Воздух вокруг был сырым, прохладным, и редкие порывы ветра казались чересчур пронизывающими и зябкими для этого времени года. И в каждом дуновении его, словно в недобром дыхании, чудилась неясная угроза. От этого всего тревога в душе Поля усилилась. И ещё в памяти всё время некстати всплывали уверения Анри из ресторана, что ничего ещё не закончилось, что всё только-только начинается. Конечно, помощник повара имел в виду всего лишь грозу, но сейчас Полю начал видеться в его словах зловещий намёк. А тут ещё и фонтан этот дурацкий...

Поль с неудовольствием посмотрел на чудовищную композицию. Что там Милена рассказывала об это рыбе? Что-то связанное с римскими легионами... не вспомнить сейчас.

В предгрозовом воздухе изрыгающий воду карп выглядел, прямо скажем, жутковато. Лучи солнца уже не играли в потоках воды, и теперь казалось, будто та льёт не вниз, а вверх, прямо в рыбью пасть. Как будто она пыталась засосать всю воду из фонтанной чаши, прихватив заодно и остальную бронзовую живность. Державший рыбу юноша в тунике выглядел сейчас злобным убийцей, радость на его лиц начинала напоминать мстительное злорадство напополам с гримасами палача-садиста. И ошалевший вид обнажённых девушек чуть ниже напоминал животный страх неминуемой гибели. Теперь было совершенно ясно, что они кричат от ужаса, и Поль этому ничуть не удивился, когда разглядел в пасти карпа (карпа?!) ряды острых треугольных зубов, прежде скрытых обманчивыми в солнечном свете струями воды.

Поль передёрнул плечами и подумал, какого чёрта он тут вообще делает. Ему бы сейчас быть не здесь, а где-нибудь в Сен-Жермен-де-Пре, где непременно встретишь смутно знакомого по какой-то вечеринке человека, который обязательно скажет, что тоже знает Поля. И с ним будут две молодые, симпатичные, коротко подстриженные девушки, которые тоже вспомнят Поля, и обрадуются ему, и даже сам Поль почти вспомнит их — одну или обеих. А у смутно знакомого человека точно окажется в кармане несколько лишних франков. И несколько лишних франков отыщется и у Поля. И в связи с этим они купят три бутылки вина во «Флоре», и закажут недорогих устриц и что-нибудь из фруктов. А потом они будут сидеть и разговаривать об искусстве: о литературе, живописи, музыке — неважно, о чём... и пытаться хоть ненадолго и хоть немного стать похожими на тех, кто может позволить себе завтра же купить автомобиль и не озабочиваться грядущей зимой и растущими ценами на уголь. И не обращать внимания на подкрадывающийся дождь, как будто дома их ждут горячий ужин и уютная постель... а не...

Придуманная им картинка потускнела и рассыпалась. А на её месте проступила другая. Она была едва уловимой и, в отличие от фантазий Поля, не придуманной — он и правда увидел её. Она возникла в обманчивых и неверных тенях, окутавших фонтан. Каждая скульптура превратилась в часть этой картины. И однажды поняв и увидев это уже нельзя было отделаться от мысли, что смотришь не на фонтан, а на нечто другое — образ человека с птичьей головой, как показалось Полю вначале. Но этот смутный и полукажущийся образ не был похож на, скажем, знакомое многим изображение египетского бога, а если как следует присмотреться, то и вовсе мало походил на человека — слишком короткие ноги, слишком узкая грудь, и клюв, больше похожий не на соколиный, а на... на голубиный. И Поль, холодея от ужаса, понял, что это переплетение теней и правда больше напоминает не человека, а голубя. Как будто окажись иначе, ему было бы легче.

Фонтан... он вдруг начал меняться, он как бы пошёл рябью, словно был нарисованной на стене картиной, изображение которой теперь размывалось невидимыми струями воды, перемешивающими краски и искажающими образы. И уже нельзя было не верить, что перед тобой громадный голубь. Который склонил голову набок, разглядывая Поля, а затем сделал шаг вперёд.

Поль попятился. Он отчётливо видел громадную лапу, царапнувшую когтями серые плитки на земле. Но само тело ужасной птицы по-прежнему оставалось нереальным, призрачным — сквозь него всё так же можно было разглядеть окружающие деревья и фонтан. Вот только на птицу это существо уже было похоже не очень. И чем дальше, тем меньше у него оставалось общего с ней.

Плотно прилегающие к телу перья превратились в крупную чешую странной, напоминающей звёздочки, формы, а на крыльях они и вовсе исчезли, открыв взору сморщенную кожу и множество небольших изогнутых коготков, растянувшихся по их кромке. Клюв увеличился в размере, стал шире, крупнее, и в нём отчётливо проступили очертания острых зубов.

Поль едва не вскрикнул. Он мгновенно узнал привидевшееся ему на платяном шкафу чудовище. Только вот сегодняшнее выглядело намного больше и страшнее, и оно было не очень-то похоже на видение. Оно двигалось, приближалось, раскрыв пасть зашипело, а потом... рассыпалось в воздухе мелкой чёрной пылью.

Поль смотрел, как порывы ветра уносят её вглубь аллеи, и испытывал всё более усиливающееся чувство опасности. Пока этот монстр стоял перед ним, он знал, откуда исходит угроза. А сейчас, когда чудище исчезло...

Поль подумал, что на самом-то деле чудище никуда не исчезало; что рассыпавшись мелкой пылью оно разлетелось вокруг, прижалось к земле, к корням деревьев, к каждой тёмной трещинке в этой аллее, и наблюдает оттуда, выжидая подходящего момента для...

Тени под деревьями вокруг уплотнились, загустели и поползли по стволам вверх. Меньше чем через минуту тьма поглотила их целиком, оставив лишь кроны, походившие на острова, что торчат из непроглядно-чёрной бездны зловеще замершего океана. Чернота эта стала походить на густую жижу, которая всё больше прибывала, заливая окружающее, подступая всё ближе к Полю. Ветер стих, и даже воздух сделался плотнее, сдавленный этой безликой тьмой. Небо над головой приобрело неестественный серовато-коричневый цвет и по нему зазмеились трещины, совсем как на глинистом дне пересохшего от летнего зноя ручья. Только в трещинах этих пугающе тлело что-то красное — то ярко вспыхивая, то снова угасая.

В душе Поля не было уверенности, что всё происходит в реальности, а не в его воображении. Но после событий вчерашней ночи он даже и не рассматривал как вариант то, что это ему кажется. Да и с какой стати у него могли бы возникнуть подобные видения? Он ведь, слава богу, не кокаинщик, и даже абсентом не злоупотребляет — бутылка уже месяца три или четыре стоит у них в комоде, завёрнутая в плотную коричневую бумагу, и Поль всего дважды откупоривал её. Но тогда, если это не видения, то и относиться к ним следует соответственно. А потому не стоит раздумывать, может ли такое происходить или нет, а нужно просто держаться от всего этого подальше.

Поль сделал шаг назад, потом ещё один. Спины его коснулись твёрдые костяные пальцы скелета... царапнули, попытались схватить...

Поль отскочил, с трудом сдерживая крик, и обернулся. Тьфу ты, чёрт!!! Это просто кусты!.. а за ними, вроде бы, виднеется просвет...

Поль, слегка пригнувшись, юркнул в кусты. И едва не кинулся обратно. Потому что это выглядело так, словно он вошёл в крошечную комнату и плотно закрыл за собой дверь. Все звуки исчезли, даже шороха листвы не доносилось до его слуха. И в этой полнейшей тишине хрустнувшая под ногой ветка заставила сильно вздрогнуть, а собственное дыхание показалось ему нестерпимо громким. Поль посмотрел вниз и увидел, что трава вокруг примята, как будто здесь топталось крупное животное или несколько людей. И ещё эти непонятные пятна на земле, словно кто-то разлил мазут, или...

В примятой и перемазанной траве глаз Поля зацепился за яркую искорку, что-то светлое и сверкающее, радостно-зелёное, как чудом сохранившийся в неприкосновенности сочный весенний листочек. Поль наклонился, рассматривая, а потом и вовсе присел на корточки. И снова подняться на ноги сил у него внезапно не оказалось — они просто покинули его, оставили на произвол судьбы. Поль отрешённо подумал, что если он только попытается сейчас встать, из этого ничего не получится и он просто повалится набок, словно подстреленный зверь. И потому он продолжал сидеть на корточках и разглядывать этот зелёный сверкающий кусочек.

Это был изумруд — перстень с изумрудом. Очень знакомый перстень, Поль не раз видел его — или именно его, или какой-то другой, очень на него похожий. Но до тех пор, пока он не понял, что перстень этот надет на безымянный палец, и пока не разглядел форменный обшлаг, он не мог вспомнить, где именно. А после он вспомнил не только это, но и имя: Маршаль, старик Маршаль... сторож...

Желая убедиться, что страшная догадка его верна, Поль проследил взглядом дальше — туда, где рука должна была переходить в плечо, где полагалось бы находиться груди, голове... Но ничего этого там и в помине не было. Рука просто лежала на траве, как оброненная, забытая вещь. А там, где Поль надеялся увидеть голову сторожа, светлым пятном резало глаз нечто настолько в этой ситуации неуместное, что поначалу Поль и не понял, что это такое.

Книга. Раскрытая книга. И на титульном листе, из-под чёрно-красных потёков виднелся рисунок какого-то здания и часть надписи: «Огюст Пе... ейских Полей». А чуть ниже, изящным курсивом: «Основы архитект...»

Поль почувствовал, как во рту у него пересохло. Ему показалось, что именно эту книгу он видел вчера в руках Милены. Или она просто упоминала автора? Огюст... Огюст... как его там?..

За спиной хрустнула ветка. Так она могла бы хрустнуть под шагом могучей ноги... или лапы — громадной когтистой лапы...

Но обернуться и посмотреть Поль не успел.

* * *

Нашли Поля Вандаля только на следующее утро. И нашёл его сторож, всего несколько дней как устроившийся на работу в Люксембургский сад. Сторож этот (как, впрочем, и почти все сторожа сада) был немолод, и столь ужасная находка произвела на него очень тяжёлое впечатление; он долго вспоминал о том случае в любое, даже самое неподходящее для того время. Особенно вечерами, после работы, что сильно раздражало его племянницу из провинции, которая временно снимала у него комнату.

То, что обнаруженное в кустах тело принадлежит именно Полю Вандалю, установили по адресу на конверте, лежавшем в кармане. Конверт был сильно перемазан кровью, но адрес прочесть удалось.

Причину столь жестокого убийства так и не смогли установить. Но то, что это не было ограблением, делалось понятно по значительной сумме, находившейся в конверте. Возможно, что гибель Поля Вандаля была каким-то образом связана и со смертью его соседа, Пьера Бурне, чей сильно обгоревший труп обнаружили этим же днём, ближе к полудню. Но как именно были связаны эти два ужасных события, и что послужило причиной гибели в обоих случаях — этого так никогда и не установили. И уж, тем более, никому и в голову не приходило принять за объяснение нечто столь же нелепое и фантастическое, как высказанное накануне своей гибели предположение Поля Вандаля. Да и не знал никто о его предположениях, кроме единственного человека — Пьера Бурне, — который тоже был мёртв. Но даже и он, если помните, не воспринял их всерьёз.

Ах, да! Был же ещё какой-то голубь, который тоже присутствовал при этом разговоре и мог Вандаля слышать. Хотя Поль, чего-то внутренне опасаясь, старался говорить как можно тише. Но давайте не будем уподобляться пьяному писателю, посчитавшему будто жена его может превратиться в птичку. Сами посудите: как взрослый человек может вдруг во что-нибудь превратиться?! Это столь же нелепо, как подозревать, будто жена может превратиться в крысу, или какой иной родственник — в жука. Тем более что живём мы, слава богу, не в Багдаде, и ни в кого превращаться Мадлен и не думала. А её недолгое — всего на одну ночь и следующий день до обеда — отсутствие, принятое несчастным Полем Вандалем за «исчезновение», объяснялось очень просто, и объяснялось самой Мадлен.

Получив письмо от старой подруги, она тут же решила принять приглашение. И именно к ней-то Мадлен и отправилась, предупредив своего несчастного мужа запиской, которую она, вместе с письмом, оставила на комоде. Просто Поль не заметил ни письма, ни записки — вернувшись домой в растрёпанных чувствах он положил поверх них свой блокнот.

Но как же тогда быть с одеждой, обувью и бельём Мадлен, которые все остались на месте? Помилуйте, можно ли в таком сугубо женском деликатном вопросе полагаться на слова мужчины, пусть даже и мужа?! Сколько мужей в состоянии с уверенностью перечислить гардероб своей супруги? Кто знает точно, сколько и каких у неё платьев или обуви... про бельё можно даже и не говорить.

После этой ужасной трагедии Мадлен, разумеется, не захотела оставаться в их прежней квартире. Собрав вещи она переехала ко вновь обретённой подруге, а через два дня они вместе сняли уютную квартирку из двух комнат на втором этаже дома по бульвару Распай. Это было очень удобно, потому что там же находился и магазин готового платья, куда Мадлен устроилась на работу, и школа, где Милена (так звали подругу Мадлен) изучала архитектуру.

Прежде Милена жила у своего двоюродного дяди, но тот был ворчлив и вообще обладал вздорным характером. Кроме того, его новая работа сторожем в Люксембургском саду сделала его ещё несноснее. Ему теперь приходилось целый день проводить на ногах, что в его возрасте было сложновато. Да ещё и словом перемолвиться ему было не с кем, и по вечерам он выговаривался Милене. Один только его рассказ о найденном безголовом покойнике чего стоил. Мадлен уже после первого же вечера нескончаемой болтовни готова была забрать Милену и бежать подальше, что уж о самой Милене-то говорить? Та и сама с радостью бы от него съехала, но оплачивать отдельную квартиру в одиночку ей было не по карману. А благодаря Мадлен ей от дядюшки избавиться удалось.

Это было хорошо ещё и потому, что за последние два дня дядюшку-сторожа трижды допрашивали, что доставляло дополнительные неудобства во-первых, самими допросами, а во-вторых, дядюшкиными пересказами, снабжёнными его же комментариями.

«Благодарить» за это следовало бы консьержа дома, где жили Вандаль и Бурне. Он обмолвился, что в день перед странными смертями обоих жильцов к нему обращался какой-то человек в форме, вроде бы, служителя Люксембургского сада — обращался с вопросом, здесь ли живут мсье Вандаль и мсье Бурне. Но особого доверия заявления консьержа не заслужили, как это было понятно из отсутствия дальнейшего развития следствия в данном направлении. При встрече со сторожем консьерж его не опознал — это во-первых. Во-вторых — он был большим любителем выпить. И в-третьих, как человек не воевавший, вряд ли отличил бы форму сторожа от, скажем, формы артиллеристского офицера.

Из прежней жизни в новую Мадлен взяла только одну вещь — свой портрет, написанный Пьером Бурне. Мадлен была изображена на нём с обнажёнными плечами, за которыми виднелись расправленные крылья. Портрет понравился Мадлен выражением глаз — в них была какая-то безгранично-счастливая свобода. Казалось, ещё миг, и она взмахнёт крыльями и взлетит к пронзительно-голубому небу, над залитым солнцем городом. Полностью отдавшись самому для неё важному: свободе. Свободе, которая отныне всегда с тобой.