Головокружение сердца

Глава 1

Флорс посмотрел на часы, висящие над диваном, и нервно задергал пушистым хвостом. Запрыгнул на подоконник, уже истоптанный им в ожидании вдоль и поперек. Хозяйка опаздывала с работы на добрых сорок минут! Вдруг что-то случилось? А ему, между прочим, пора бы поужинать первый раз за вечер!

Наконец, знакомые каблучки застучали по камню лестничной площадки, и он рванул в прихожую, чтобы встретить хозяйку. Закрыв за собой дверь, молодая брюнетка как-то слишком тягостно вздохнула и опустила на пол сумку-переноску.

Флорс нервно шевельнул усами, почувствовав запах, как только открылась дверь. Отступил на несколько шагов, топорща шерсть на загривке. И не важно, что ему, лощенному и холеному, это совершенно не шло. Это... Это была пощечина! Как смела его красавица притащить в их обитель неизвестного и, судя по запаху, молоденького кота?! Неужели она считала Флорса старым и доживающим свой век?!

Да, пять лет возраст не юный, но все же!

Пропела молния, и хозяйка, запустив в переноску руку с дорогим ярким маникюром, извлекла на свет божий поджарого длинноногого цейлонца. Окинув взглядом новое жилье и удовлетворившись тем, что увидел, тот сделал шаг навстречу, потянувшись носом для знакомства:

— Марк Изуит Франсуа Анжон, — представился он.

Флорс едва сдержался, чтобы не зашипеть, но, поборов самого себя, грациозно присел, прикрыв хвостом лапы. Какое унижение… Однако нужно держать марку, поэтому он смерил цейлонского юнца прохладным взглядом:

— Фредерик Лавренитий Октавиус Раймонд Седьмой, к вашим услугам, юноша.

Выдержав положенный этикет, так же прикрыв хвостом лапы, цейлонец добавил:

— Впрочем, можете звать Маркизом. Я привык, что меня величают по титулу.

Флорс внутренне задохнулся от возмущения. Юнец, кичащийся своим происхождением, еще смел позволять ему в его же доме! Нет, он не потерпит подобного к себе отношения! Шерсть на загривке вновь зашевелилась, и он увернулся от хозяйской руки. Цейлонец же, будто не замечая этого, послушно потерся о руку новой хозяйки, как бы говоря: Я хороший и ласковый. Я лучше старого лохматого зануды.

Посмотрев на Флорса, поинтересовался:

— В котором часу у вас принято трапезничать, милейший?

Бирманец поднялся на ноги, демонстративно удаляясь, оскорбленный поведением хозяйки в самых светлых чувствах, лишь бросил приблудному юнцу:

— Ужин должен был состояться сорок минут тому назад, но был отложен. Видимо, из-за вас.

— О, примите мои искренние соболезнования, — сказал Маркиз, отправляясь исследовать помещения нового жилища, обставленного скромно, но со вкусом.

Обнюхав высокое кресло на кованых ножках с чашеобразным ложем, застеленным мягким пледом, облюбованное Флорсом, чихнул. И присмотрел себе другое — мягкое, кожаное, покрытое бархатным покрывалом. Обнаружив всего один лоток, нахмурился.

— Только не говорите мне, что нам придется ходить в один. Это же не гигиенично…

Флорс фыркнул:

— Все на усмотрение хозяйки, — хотя себе он признавался честно — эта проблема крайне беспокоила и его самого.

— Разберемся, — заверил Маркиз.

На кухне зашуршали пакетики с кормом, и он не спеша направился туда, где было отведено место для приема пищи.

Флорс за ним не пошел. Вот еще! Он не будет второй скрипкой для юнца! Лишь устроился на полочке в прихожей, чтобы первым встретить хозяина. Он слышал, как припарковался его автомобиль. И впрямь через пару минут заскрежетал в замке ключ, вспыхнул свет, и кот, мгновенно спрыгнув, потерся о ноги ругнувшегося от неожиданности мужчины.

Маркиз позволил себе спокойно доесть, и только потом чинно вышел в прихожую, не мешаясь под ногами.

Увидев нового жильца, хозяин фыркнул:

— Светка никому, кроме тебя, сбагрить ненужную игрушку не догадалась? — поинтересовался он, подхватывая любимого бирманца на руки и почесывая за ушком. — Безответственная она все-таки.

— Дорогой, не будь таким жестоким, — попросила хозяйка, целуя мужчину и опускаясь в кресло напротив. — Тем более Маркиз такой ласковый.

И, укрепляя мадмуазель в этом ее убеждении, цейлонец приласкался о ее ноги и позволил взять на руки, с колен подмигивая ее сердитому супругу.

Флорс лишь тихо фыркнул в ответ и приласкался о руку хозяина. Он любил его и уважал. И хозяин отвечал тем же, хоть и был с ним строже, чем леди. Но именно благодаря этому мужчине, а тогда еще почти юноше, он котенком появился в этом доме. Урча уткнулся носом в чужую шею, вдыхая одеколон, щекоча усами, совсем как в детстве. Он же не отдаст его? Не отдаст?..

— Милая, ну на черта нам еще один кот? В доме должен быть один пушистый хозяин...

Мужчина засмеялся и, подхватив любимца на руки, устроил его на коленях, почесывая шейку, которую Флорс охотно подставлял под проворные пальцы. На душе сразу стало теплее. Нет, нахальный юнец не выставит его из дома.

— Ну не на улицу же его выкидывать?.. Он там просто не выживет, — заметила хозяйка, почесав Маркиза между ушей. И он искренне благодарно потерся о ее руку. Точно, не выживет… — Представь, если бы такая беда случилась с Флорсом…

— Я не предлагаю его выкидывать, — вздохнул хозяин, явно жалея незваного гостя. — Можно подыскать ему новых владельцев. Во всяком случае, так не делается: "Але, зайчик, я тебе кота везу. Знаешь, мы улетаем во Францию, а брать его с собой..." Хорошо, что у них хоть детей нет.

— А я не понимаю, тебе он что, мешает?

Женская рука мягко перебирала короткую шерстку песочного цвета с кремовым тикингом, и Маркиз невольно замурлыкал, прикрывая глаза.

— Могла бы со мной посоветоваться, — высказал супруг свою обиду и, подхватив любимца на руки, пошел вместе с ним на кухню.

Флорс едва удержался, чтобы не показать язык самодовольному юнцу. Вот же наглец! И хозяева из-за него поругались...

Новый хозяин, презрительно проигнорировавший его, ударил по больному. Да, Маркиза бросили. И это было обидно до слез… праведного гнева. Улететь в Париж, а его отдать, пусть и симпатичной, но чужой мадмуазель… Люди такие люди. И что же теперь получалось: он приживала? Такого его гордость вынести не могла. Нет, он станет здесь полноценным жильцом, чего бы ему это ни стоило!

Что бы ни думал о нем старожил, Маркиз все прекрасно понимал, не только, что сейчас решается его судьба, но и то, что их с занудой благополучие напрямую зависит от погоды в доме. И потому, заглянув новой хозяйке в глаза, подмигивая, он спрыгнул с ее колен и позвал на кухню. Уверенно подойдя к мужчине, потерся о ноги, стараясь не оставить шерсти на брюках, прежний этого ой как не любил… и отошел в сторону. Поняв его — сообразительная мадмуазель — женщина мягко обняла супруга со спины, устраивая голову на его плече:

— Ну, прости, — виновато попросила она. — Для меня и самой все как снег на голову. Времени в обрез… И я подумала, что мы сможем решить все потом, на семейном совете. Ты голодный? Давай я погрею ужин, ты отдохнешь, и мы поговорим, м?

Ее губы оставили влажный след на щеке мужчины. Тот вздохнул и согласился.

Потершись о его ноги, вероятно, чтобы перебить чужой для этого дома запах, Флорс поел и, игнорируя его, гордо удалился на лоджию. Стояла ранняя, но теплая осень, и бирманец мог позволить себе подышать свежим воздухом.

— Митька! Митька, ты где? — позвал он, и на лоджии почти тут же появился серенький, непородистый, молоденький котик, еще толком не вышедший из подросткового возраста.

Забравшись в окно, он принюхался и сразу почувствовал чужой запах. На мгновение отступил назад, но тут же взял себя в лапы.

— Сир, — почтительно обратился он к бирманцу.

У Маркиза чуть головокружение сердца не случилось:

— Надеюсь, хоть этот блохастый тут не живет? — поинтересовался он, запрыгивая на выбранное кресло.

Митька потупился и отступил за спину Флорса. Недовольно вздыбив мягкую, между прочим, очень чистую и здоровую шерстку, кинул:

— У меня нет блох...

— Извольте прикусить язык, юноша! — тут же возмущенно вскинулся бирманец, вступаясь за визитера.

— А вы на меня не шипите, милейший, — спокойно проигнорировал недовольство цейлонец. В конце концов, не только о своем здоровье печется. — А то мы знаем, шастают разные, а потом тебя в ветеринарную клинику тягают. А это же рассадник заразы, да еще собаки…

Маркиза аж передернуло, стоило вспомнить, как в последний визит в это ужасное место, он сидел по соседству с огромным ротвейлером, готовым проглотить любого, кто окажется в пределах досягаемости острых зубов.

Юный гость совсем поник, и Флорс вдруг кинулся на Маркиза, выпустив когти и нанеся первый когтистый удар по морде:

— Стервец! — вскричал он, взбешенно дыбя шерсть. — Заносчивый юнец! Кичишься своей родословной, хотя ничего собой не представляешь!

Отпрыгнув и облизав нос, слегка оцарапанный когтем противника, цейлонец выгнул спину, гневно сверкая большими зелеными глазами.

— Огульные обвинения, сэр, — прошипел он в ответ. – Вы меня еще не знаете, чтобы утверждать подобное.

— Я вас и знать не хочу! — взбешенно шипел Флорс, медленно, чуть боком наступая на незваного жильца. — Вы посмели бросить оскорбление ни в чем не повинному ребенку! Подлец!

— Это вызов?! – короткая шерсть на спине затопорщилась. Правая лапа почти оторвалась от поверхности кресла, готовясь нанести ответный удар, если взбесившийся соперник осмелится подступиться еще раз. И тот посмел. Он кинулся на Маркиза, намереваясь разодрать холеную морду и даже выдрать несколько клоков ухоженной шерсти.

— Это не вызов, это факт! — шипел он.

— У вас бешенство, любезный, — успел заметить цейлонец, уклоняясь от тяжелой лапы противника и впиваясь ему зубами в толстую шею.

Вскрикнув, Флорс тут же вцепился зубами в чужое ухо, чтобы, не отпуская, начать драть когтями его голову. Маркиз закричал и дал противнику в ухо. Когда тот отпустил его от неожиданности, полоснул когтями по морде.

— Сукин сын! – выругался он как истинный француз.

Послышались шаги, и в комнату вбежали встревоженные хозяева. Как некстати… «Теперь точно выставят» — подумал обреченно Маркиз.

— Да что ж такое? Прекратите немедленно! — хозяин вставил между ними ногу, пытаясь урезонить. Схватил обоих за шкирки и болезненно тряхнул.

За что?! Флорс обиженно зашипел, ужом изворачиваясь в чужих руках и, в итоге вывернувшись, ломанулся под шкаф. Маркиза грубо швырнули в прихожую, и он виновато забился под полочку для обуви. Было обидно и очень грустно. А ведь он действительно надеялся найти тут новый дом, почти поверил… Теперь же хозяин вряд ли согласится его оставить.

Он просидел там несколько часов, дыша пылью и запахом гуталина, боясь показать нос, после чего хозяин сам подошел и присел на корточки рядом с полкой:

— Ну ладно, вылезай, не обижу я тебя...

Словам человеческим с некоторых пор цейлонец не очень верил, но торкнулся в протянутую к нему руку влажным носом, прижимая к голове покусанное ухо. Его никто не хватал, и он осторожно выбрался. Просеменив за мужчиной в комнату, вернулся в кресло, заметив, как на лоджии котенок зализывал Флорсу раны на морде. Так нежно и старательно, словно свои собственные. Бирманец недовольно морщился и, в конце концов, остановил Митьку, благодарно лизнув в нос, и котик скрылся на своей лоджии, пожелав доброй ночи. Флорс потянулся и вошел в комнату, чтобы устроиться на своем кресле, даже не удостоив наглеца взглядом.

Некоторое время Маркиз держался насторожено, но люди смотрели в халатах телевизор, о чем-то тихо переговариваясь. Мадмуазель иногда смеялась. И цейлонец скоро задремал. Только сон его был беспокойным, лапы дергались, потому что он бежал по бесконечной взлетной полосе за самолетом, на котором улетало без него в город любви самое дорогое когда-то существо. Он тихо попискивал и, в конце концов, сел, озираясь по сторонам и не сразу понимая, где находится.

Заметив бирманца, что в этот момент вернулся с кухни, Маркиз сразу все вспомнил, и шерсть на спине слегка затопорщилась. Только желание драться или вступить в словесную перепалку отсутствовало напрочь, наоборот, хотелось спрятаться от чужого взгляда. Однако он не мог себе такого позволить. С кухни тянуло знакомым запахом, но он только вздохнул и, устроив голову на передних лапах, прикрыл глаза. Этой ночью он до конца осознал то, что вчера казалось сном, розыгрышем — его бросили.

— Иди, поешь. Голодный, наверное, — снисходительно буркнул Флорс цейлонцу, закапываясь в свой плед, сворачиваясь клубком. Тихо вздохнул, потому что морда продолжала саднить.

— Не хочется, — тихо ответил тот.

Снова свернувшись, уткнулся носом в обивку, но, едва заметно дернувшись, сменил положение. Через час к нему подошла мадмуазель и присела рядом, осторожно погладив по спинке.

— Грустишь? — понимающе спросила она. И тот вздохнул в ответ. — Надо поесть, маленький.

На подобное обращение Маркиз недовольно заворочался, и его подхватили на руки, чтобы отнести к миске. Флорс, притворяющийся спящим, заинтересованно дернул ухом. Получается, юнца и впрямь бросили? Такого заносчивого — не удивительно... Поморщившись, он поднялся на ноги и прошел на кухню, чтобы молча полакать молока.

Маркиз смотрел на него, о чем-то размышляя, потом молвил:

— Приятного аппетита, — и тихонько удалился.

Вырабатывал линию поведения?

— Угу, — мурлыкнул Флорс в ответ, принимаясь умываться, чтобы затем вновь выйти на лоджию и подставить усы теплому ветерку, носом потянув свежий осенний воздух. Митька гулял во дворе, охотясь на какую-то птичку. Флорс не раз замечал, что такое поведение ниже достоинства уважающего себя домашнего кота, но Митька совсем по-детски отвечал, что та дразнится. Ничего, пусть резвится, совсем скоро похолодает, и мальца перестанут выпускать на улицу.

Вскоре бирманец вновь задремал, убаюканный шелестом листвы.

В это время Маркиз в задумчивости стоял над лотком с древесным наполнителем. Оглянувшись, проверяя, не видно ли зануды, пристроился, справив нужду на одном из концов с самого края, мысленно разделив территорию на две части. Старательно зачистил, давая хозяйке понять, что надо бы и убрать за ним…

Весь день они старались не пересекаться, а то и вовсе игнорировали друг друга. Маркиз больше не бежал за самолетом, смирившись, но грустил. И вовсе не для того, чтобы привлечь больше внимания мадмуазель к собственной персоне. А поутру проснулся от истошных воплей бирманца под дверью хозяйской спальни. Накрыл ухо лапой, пытаясь удержать ускользающие остатки сна, но это не помогло.

— Любезный, что вы кричите, будто март на носу? — недовольно поинтересовался он.

Флорс взглянул так, будто его оторвали от миссии спасения мира:

— Четверг, восемь часов, а они встают в семь тридцать. Они проспали! К тому же, пора завтракать, — фыркнул он и вернулся к прерванному занятию. Через минуту хозяева не выдержали натиска и окрикнули, но, видимо, посмотрев на время, подскочили, и началась жуткая суматоха, во время которой одному питомцу едва не придавили лапу, а другому наступили на хвост.

Ладно хоть накормили, и на том спасибо.

— И часто они так? – поинтересовался Маркиз, не глядя на товарища по несчастью, вылизывая пострадавший хвост.

Такого экстрима он давно не видел…

— Нет, но иногда к концу недели бывает. Устают, — спокойно отозвался Флорс, также не удостоив собеседника взглядом и старательно вылизывая задетую раздвижной дверью лапку.

Маркиз молча принял информацию к сведенью и, закончив с хвостом, впервые вышел на лоджию, так любимую бирманцем, и посмотрел в небо. Интересно, его бывшая хозяйка все еще там или уже прилетела в Париж, о котором столько рассказывала ему? В душе шевельнулась обида, но все же он пожелал своей мадмуазель счастья.

Из соседского окна показалась мордочка Митьки, но, стоило Маркизу бросить на него быстрый взгляд, тут же скрылась. Он вспомнил, как тот приветствовал зануду, как вылизывал его морду… А, пожалуй, из мелкого мог получиться неплохой паж.

— Обидишь его, ободранным ухом не отделаешься, — флегматично, немного лениво заметил Флорс, прикрыв глаза и подергивая кончиком хвоста.

Маркиз чуть повернул к нему мордочку, удостаивая взгляда.

— Да больно надо, — тихонько фыркнул он, укрывая лапы хвостом и снова лизнув больное место. — Тем более, он оказался не бродягой, да и не хам вроде.

— Юноша, вы слишком высокомерны, — фыркнул старожил и чуть повел носом. — Соседи рыбу жарят, значит, Митьке обломится что-то вкусненькое. Вроде толстолобик, это хорошо. Котят нужно баловать.

— Уж какой есть, — не стал отрицать очевидного цейлонец, переходить на личности, впрочем, тоже. Может, он бы и поругался, только настроение не то. — Как подружились с ним? — полюбопытствовал он, вместо этого пытаясь поддержать светскую беседу.

— Гулял полгода назад с хозяевами, услышал писк в кустах и в зубах притащил хозяевам облезлый, блохастый, голодный комок. Отмыли, накормили, отдали соседям, — спокойно, совершенно не хвастаясь и не кичась, отозвался бирманец, умиротворенно прикрыв глаза.

— О, да вы спаситель, сэр, — с налетом легкой, но не язвительной насмешки, заметил Маркиз.

За окном пролетела птица, и у Маркиза невольно задергались усы, но он даже не двинулся с места. Все равно ведь не поймаешь…

А вот Митька явно так не считал, потому и сиганул в окно, сразу пускаясь в погоню за пернатой нарушительницей покоя, шипя и громко мяукая. Флорс тихо вздохнул, приоткрыв один глаз. Котенок котенком, что с ним поделать?..

— Не понимаю, как ты его терпишь… Он же совсем не воспитан, — позволил себе заметить Маркиз, провожая котенка взглядом.

— Его я люблю, а терплю — вас, — парировал бирманец, нервно дернув хвостом, и не удержался от шпильки в сторону нового жильца. — Во всяком случае, он не заносчив и, в отличие от некоторых, умеет смолчать.

Цейлонец фыркнул и промолчал, словно опровергая замечание зануды. Оставляя соседа без зрителей, забрался в кресло.

— Митька! — окликнул котенка Флорс, который носился по грязи и мокрой траве под окном. — Митька, яду мне!

— Вы хотите отравиться, сир? — запрыгнув на чужую лоджию, удивленно поинтересовался подросток, пытаясь отдышаться и неловко переступая грязными лапками по белому подоконнику.

— Нет, отравить надменный комок шерсти! — прошипел Флорс, потягиваясь. Сел, чтобы тут же ударить Митьку по лапе, которую тот собирался вылизать. — Не бери в рот каку! Иди домой, хозяева помоют...

Маркиз приподнял было морду с лап, собираясь отпустить ответную колкость, но тут же опустил обратно, продолжая игнорировать бирманца.

— Извините, сир, — потупился котенок, поставив лапку обратно.

— Ничего, мелочи, — мурлыкнул Флорс. — Иди, помой лапки, а то некоторые неженки умрут от возмущения и атаки микробов.

И уж тут, видимо, решив, что достаточно терпел, Маркиз вскочил:

— Я раньше умру от подколок зануды, который возомнил себя самым умным. Аристократ липовый!

— Хотите помериться родословными, сударь? Ну, раз больше нечем, — хмыкнул Флорс, принимаясь вальяжно умываться, когда Митька со вздохом удалился к себе. Но через мгновение со вскриком свалился с подоконника, сбитый взбешенным юнцом.

Однако этого цейлонцу показалось мало и, мстя за свое ухо, он впился зубами в ухо Флорса, одновременно прижимая к земле всем своим весом. Бирманец вновь вскрикнул, и тут же принялся драть соперника задними ногами по брюшку, отбиваясь передними лапами. Вырвавшись, он кинулся в атаку, вновь выпуская когти, взбешенно топорща шерсть на загривке. Однако Маркиз вовремя отпрыгнул в сторону, и когти проехались по боку задиры. Оседлав его сверху, как давеча, цейлонец впился в шею. Но Флорс не собирался сдаваться просто так, яростно мотнув головой, он скинул наглеца и, прыгнув на него, подмял под себя. В итоге они кубарем покатились по полу и, кажется, уронили хозяйскую вазу, привезенную из Африки. Впрочем, звона не последовало, а значит, можно было рассчитывать на благополучный исход.

Сильно приложившись спиной о стену, Маркиз вскрикнул и укусил противника за лапу, пытаясь освободиться. И укусил серьезно. Вскрикнув, Флорс шарахнулся прочь, но напасть еще раз Маркизу не позволили. Между ними молнией вклинился безродный подросток. Зашипел на цейлонца, не подпуская к бирманцу, поджимающему лапу.

— Я раненых не добиваю, — заметил ему тот, не преследуя недавнего противника.

Кроме того, ему и самому досталось, так что он поковылял прочь, чтобы спрятаться на своем кресле и зализать саднящие раны.

Флорс тоже не показывал носа до самого прихода хозяев, а когда они пришли, все-таки подковылял к миске, отчаянно хромая, на что хозяин вздохнул, подхватывая своего раненного любимца на руки и зарываясь в густую светлую шерстку на спине.

— Не уживутся вместе за неделю, отдадим Маркиза знакомому заводчику.

Цейлонец хотел возразить, что он-то как раз старается не трогать Флорса, но промолчал, виновато забившись вглубь кресла. Даже не осмелился потереться о мадмуазель, которая нехотя кивнула супругу. И оно правильно, погода в доме важнее чужого кота. Нет, не стоит к ним привыкать…

Стало совсем грустно, и Маркиз снова не притронулся к еде.

К вечеру хозяин сам подошел к нему и, погладив, отнес к миске.

— Постарайтесь как-нибудь притереться, а? Зачем делать жизнь друг друга невыносимой? — поинтересовался молодой мужчина, присев на корточки рядом с котом и поглаживая цейлонца по голове.

Тот не мигая смотрел на нового хозяина, внимательно слушая, и только прижимал раненое ухо. Потом сам потерся о горячую руку, признавая вину и прося прощения. И только после этого позволил себе прикоснуться к еде, одновременно выгибая ушибленную спину навстречу ласке.

Вернувшись в комнату, он бросил быстрый взгляд на зануду и запрыгнул в кресло. Вздохнул. Калечить того он вовсе не хотел, оно само получилось.

Следующие дни потянулись в напряженном молчании, Маркиз старался не поддевать Митьку, Флорс молчал, поскольку, видимо, только за него он готов был рвать и метать, а все остальное мог стерпеть. Впрочем, они действительно старались не сильно напрягать друг друга и держаться на расстоянии. Но ничто так не объединяет теплолюбивых млекопитающих, как плановое отключение отопления, выпавшее аккурат на осенние холода.

Они оба вот уже несколько дней отсиживались под своими одеялами. В очередной раз заметив, как юнец, замерзнув, топорщит холку, Флорс, бурча, подвинулся на своем ложе.

— Иди сюда, мы так не согреемся.

Цейлонец хотел отказаться с холодной вежливостью, с какой общался в последнее время с занудой, но переступил через гордость, нерешительно приблизившись к уютному гнездышку бирманца. Забрался, свернувшись с краю:

— Мне мадмуазель всегда грелку подкладывала… — тихо сказал он, вздыхая по прошлой жизни.

— Так вот почему ты такой неженка, — хмыкнул Флорс, прижимаясь к юнцу и удовлетворенно урча: теплее.

И Маркиз неожиданно согласился:

— Возможно, — почувствовав, как к нему прижимается горячее тело, повернулся, чтобы было удобнее и площадь соприкосновения больше. – Как в детстве…

Флорс молча согласился, вспоминая далекую и практически забытую жизнь до хозяев. Тогда их было больше, братьев и сестер, и они сбивались в большой теплый комок, еще не зная, что такое одиночество. И думали, что так будет всегда…

— Юнец, — мурлыкнул он, но без прежней язвительности, и осторожно лизнул чужое ухо. — Сильно болит?

Маркиз замер и невольно прижал ухо.

— Почти нет. А твоя лапа?

— Подживает, — признался Флорс и устроился так, чтобы всем видом показать, что собирается спать.

Маркиз послушно затих, следуя его примеру. Уткнулся мордочкой в шею, согревая дыханием. Не удержавшись, Флорс вновь тихонько заурчал и, пригревшись, уснул, размышляя о юнце, с которым, наверное, изначально стоило бы быть помягче.

С того дня они укладывались только вместе и не испытывали ни малейшего дискомфорта по этому поводу. Одни плюсы. А запахи... Ну а что запахи? Они давно смешались.

Но вот однажды утром хозяин подозвал цейлонца и, подхватив на руки, вынес в прихожую. Посадил в знакомую переноску. Тот заволновался и даже пытался выскочить. Жалобно мяукнул, не понимая. Позвал бирманца, но сумку подняли и вынесли за дверь, к которую опоздавший Флорс уткнулся носом. Сердце пропустило удар. Ну как же так? Они же ужились! Подружились! Кинувшись на дверь, он отчаянно замяукал. Нет. Нет! Верните! Кому же отдавать такого неженку?! Как же они будут опять поодиночке? С кем он будет засыпать пригревшись? А с кем играть? А вдруг юнец попадет в плохие руки?! Верните немедленно!

Потянулись тоскливые часы, каждый из которых длился целую вечность. Флорс часто ходил к двери, на что-то надеясь, но она оставалась закрытой. И только когда уже начало темнеть, в замке повернули ключ. Поставив переноску на пол, хозяин стал раздеваться.

Бирманец тут же рванул в прихожую, по запаху поняв, вернули. Вернули! От сердца отлегло. Как только Маркиза выпустили из сумки, он, урча, потерся о шею уставшего цейлонца.

— Ну и напугал ты меня, юнец...

— У меня самого чуть головокружение сердца не случилось, — признался Маркиз. Слишком привык, чтобы за столько короткий срок второй раз начинать все сначала. — Оказалось, в клинику возили. Такой укол всадили… до сих пор болит.

— Бедный... — тихо проурчал Флорс, сопровождая его до мисок. Он и сам сегодня не ел. Кусок в горло не лез.

Прошло еще две недели. В то утро Маркиз проснулся в одиночестве от воплей бирманца на лоджии. На улице вновь потеплело, хозяева начали открывать окна, мог ли он упустить такой случай?

— Митька! Митька, да где ты там?! — надрывался бирманец.

— Наверное, опять воробьев гоняет, — попытался Маркиз успокоить товарища, выбираясь из-под одеяла.

Запрыгнув на подоконник, выглянул во двор. Никого. Мелкий никогда не убегал дальше детской площадки, значит… И он нагло перебрался на чужую лоджию, показывая Флорсу пример.

Бирманец последовал за ним, тихо фыркнув о том, куда же подевались манеры цейлонца, но замолк, едва они оказались в чужой скромной, но чистенькой квартирке. Чувствительных носов коснулся запах медикаментов и запекшейся крови. Кошачьей крови.

— Митька... — едва слышно позвал Флорс севшим голосом.

Осторожно приблизившись к лежанке соседа, бирманец едва сдержался, чтобы не прижать уши к голове. Митька лежал, не в силах даже свернуться в клубок, и тихо постанывал, изодранный чужими когтями и зубами, особо глубокие раны были закрыты повязками, наложенными, судя по всему, ветеринаром.

Открыв зелено-желтые глаза, подросток жалобно пискнул:

— Сир...

— Митька... — тихо выдохнул бирманец и осторожно лизнул воспитанника в нос.

Цейлонец застыл в сторонке, тихонько вздохнув. Эх, как бы он хотел ошибиться, но нет. Он чувствовал себя здесь лишним, но ретироваться, оставляя Флорса одного с его горем, не мог.

— Я всегда говорил: от бродяг добра не жди, — заметил он тихо, подходя ближе. — Бросаться на ребенка… Жалкие сукины дети.

Склонился, осторожно лизнув лапку мелкого.

Серенькая лапка дрогнула, словно котенок желал ее убрать, но не смог.

— Они смеялись надо мной, за то, что я пытаюсь подражать вам... Я жалок, да? — сдавленно мяукнул Митька, печально взглянув на бирманца.

— Ну что ты... — Флорс нежно лизнул чужую мордочку. — Ты самый смелый, самый благородный...

Они пробыли с Митькой, пока тот не уснул от усталости и боли. Только после этого Флорс согласился уйти домой, но был как в воду опущенный. Цейлонец тоже молчал, понимая состояние товарища. Ему и самому было грустно, ведь на самом деле он никогда не желал котенку зла. Вздохнув, приблизился и, утешая, боднул Флорса. Тот тихо вздохнул и, не поддаваясь, прикрыл ярко-синие глаза.

— Он поправится, — заверил Маркиз.

Когда Флорс задремал, цейлонец ещё долго лежал, уткнувшись в него носом, и думал о первых днях своего пребывания в этом доме. Сейчас их вражда казалась смешной, а склоки непонятными, бессмысленными. Ведь дружно жить гораздо лучше: теплее, веселее, спокойнее... Он украдкой вдохнул и также закрыл глаза.

Хозяева вечером вернулись какие-то хмурые, и притихшие коты старались не попадаться им под ноги. Раздевшись, мужчина плюхнулся в кресло, скользнув взглядом по цейлонцу.

— И чем только твоя Светка думает, — ворчал он, разворачивая газету, чтобы, не прочитав ни строчки, бросить обратно на журнальный столик. – Нашла себе игрушку: захотела — бросила, захотела — забрала. Маркиз только привык…

Флорс сразу все понял, и сердце оборвалось. Нет-нет-нет! Он его не отдаст! Что он и объявил хозяевам, обнимая лапками Маркиза, лежащего рядом.

— У меня сейчас головокружение сердца будет, — тихо признался цейлонец. Он тоже все понял. Казалось бы, еще немного, и сбудется его давняя мечта — он увидит Париж. Вот только там не будет Флорса… Да и предательства простить он так и не смог. — Не хочу.

Бирманец тихонько зарычал, пытаясь поддержать юнца, за которого был готов бороться. Впрочем, и хозяева не собирались отступать, кажется, даже его леди поругалось с блудной "хозяйкой" Маркиза, объявив ей, что тот живое, чувствующее и думающее существо, а не игрушка.

Хозяин предложил отдать за кота деньги, чтобы раз и навсегда внести ясность и чтобы тот принадлежал им по закону. Благодарный по гроб жизни, Маркиз преданно смотрел хозяевам в глаза, возрождая в своем сердце веру в людей, и лизал им руки. И его гладили, чесали за ушком, только хозяин все бурчал про безответственных тупоголовых и далее по списку. Приласкал любимого бирманца, чтобы и тому не было обидно. Но как Флорс мог обижаться, он был почти запредельно счастлив, и только аристократическое воспитание не позволяло выражать это иначе как мурчанием.