Голоса из тишины

Всегда первая

Больше не напишу ему. Почему? Просто не напишу и всё. Думаю, он даже не заметит. Не хочу заканчивать нашу дружбу ссорой — пусть лучше всё само сойдёт на нет. Ну, как само… с моей инициативы, конечно. Но хотя бы не громким выяснением отношений. Иногда стоит закончить тихо.

Да даже когда писала, не всегда получала ответ. Я всегда писала первой. Его ответы были редкими монетами, за которыми я охотилась днями. «Занят», «устал», «не в ресурсе» — его щиты против моего навячивого внимания. Я ждала эти ответы, пока они не становились ненужными.

Мы не виделись полгода. И тут мне выпала возможность приехать. Он был рад и вроде как ждал меня. Но когда я приехала, эмоции через край били только у меня. Я расстроилась, что нашей встрече так рада лишь я одна, но не подала виду. Подумала: «Мой рейс задержали на два часа, наверное, он просто устал ждать. Да и приехала я ночью».

На следующий день ничего не изменилось. Мне будто не особо были рады. Мной будто хотели поскорее отделаться. Вот уже через пару часов улетаю. Увожу с собой всё, что не успела сказать, всё, что хотела сделать. А он... он даже не расстроен. Не расстроен, что я уезжаю, и неизвестно, когда мы снова увидимся.

Только что он сказал, что когда был «занят» — врал. Просто чтобы не отвечать. Тогда зачем спрашивал, когда я приеду? Зачем встречал в аэропорту? Зачем?

Вот после этого я и решила, что больше не буду писать. Точно знаю: если не напишу — он не напишет. И даже не вспомнит, что мы когда-то вместе работали, дружили, плакали и скучали.

Конечно, я приехала не только чтобы увидеться, но и разгрузиться. А по итогу не успела я забыть о своих проблемах, как узнала, что мне врали. Вот почему нельзя было просто продолжать врать?

Ладно. Всё равно уже всё решила.

- София Авдеева.

В кармане

Она нашла мою записку.

Внешне я никак не отреагировала, но внутри у меня что-то опустилось. Пропали все эмоции... Нет, не пропали — они все застряли комом в горле. Мне не хотелось ничего, кроме одного — чтобы всё это исчезло.

Она говорила, как любит меня, как ценит, твердила, что не сможет без меня. А я в ответ только и смогла пролепетать, что написала эту записку месяц назад. Я ничего не сделала только потому, что знала: она без меня не справится. Я и не собиралась ничего делать из того, что написала, хоть и хотела.

Она не знала, что на самом деле творилось в моей жизни. Знала только хорошее. Что я гуляю с друзьями, хожу на тренировки, что у меня есть мальчик. Я врала. Ничего хорошего не было: ни друзей, ни тренировок, ни мальчика. Скажите, как я должна была ей сказать, что я со всеми поссорилась? Что уже почти год ни с кем не общаюсь? Что на тренировки хожу для галочки, а мальчика и вовсе придумала, чтобы она не переживала, что у меня никого нет?

Не буду врать, хотя бы вам: я хотела, чтобы кто-то нашёл эту записку. Поэтому и носила её в кармане джинсовки. Кто же знал, что мама захочет её постирать? А хотела я этого потому, что на самом деле не желала умирать. Я хотела просто исчезнуть. Не умирать, а именно исчезнуть. Чтобы была в один миг, а в следующий — нет. Понимаете? Чтобы никому не было больно, чтобы все помнили, но никто не страдал. Чтобы с моим исчезновением ничего не изменилось.

Я хотела, чтобы её увидели, потому что отчаянно жаждала помощи, но не могла произнести это вслух. Мне было страшно от собственных мыслей, я не знала, что с ними делать и куда деть остатки чувств.

Она была единственным человеком, который не должен был её видеть. Её должен был найти кто-то другой, но не она.

Тогда мне было пятнадцать. С тех пор многое изменилось. Я живу отдельно, у меня есть друзья, любимое дело, любимый человек. И я счастлива. Счастлива, что ничего не сделала, что продолжила жить.

Только желание исчезнуть никуда не делось.

- Арина Пирова.

Не все знания школьные

В восьмом классе мы с друзьями — не из школы — решили отметить Первое сентября по-взрослому.

План был такой: после линеек собраться у драмтеатра и двинуть на гаражи. Дорогу к ним знал только мой друг Дима. Нас набралось человек тридцать-тридцать пять, а может, и того сорок. Скинулись, кто сколько мог, и накупили алкоголя — будь здоров.

Дима повел нас к этим таинственным гаражам. Путь оказался странным, мы даже немного заблудились, но в итоге дошли. Едва расселись — послышался звон бутылок. Наливали кто в стаканчики, кто пил прямо из горлышка. Минут через пятнадцать я уже не могла даже стоять.

Важное уточнение: гаражи стояли прямо во дворе жилого дома. Наше веселье слышали все жильцы. И, конечно, никто не стал его терпеть. Не прошло и часа, как на нас вызвали полицию.

Первой, кто их увидел, оказалась я. У нас было негласное правило: «Если менты — каждый сам за себя». Я резко встала — насколько это было возможно — и бросилась за сумкой. Спрыгнула в прорезь между гаражами, где кто-то уже справлял нужду, и рванула к дыре в заборе. По пути успела отбить плечо. Остальные, поняв, в чём дело, последовали моему примеру и ринулись врассыпную.

Мы снова пересеклись у театра и решили продолжить на его крыльце. Оставалось только перейти шестиполосную центральную улицу. Идти до перехода или подземки никто не хотел. Решили перебежать.

Первым, на разведку, пошел Никита, а я — следом. Только мы выскочили на проезжую часть, как прямо перед нами на полной скорости вынырнула машина. Никита успел перепрыгнуть через нее — до сих пор не понимаю, как. А я замерла в сантиметрах от капота. Машина пронеслась мимо, а на финишной прямой я споткнулась о бордюр и заработала солидный ушиб голени. Такой солидный, что нога распухла и стала фиолетовой.

Ребята, конечно, отругали нас за то что мы так, сломя голову, рванули. Но зато я продлила свои каникулы аж на две недели.

Маме сказала, что просто подвернула ногу. Ей необязательно было знать, что её дочь была в зюзю пьяна.

- Анна Максимова.

Молочные папиросы

Знаешь, вот есть моменты в нашей жизни, которые не забываются, и именно они будут пролетать перед смертью. Такие воспоминания у меня были с одной подругой. Конечно, я уже потерял с ней связь, но с ней связаны самые смешные и яркие истории из моей жизни. Ну, вот например.

Когда нам с ней было по десять, мы решили, что достаточно взрослые, чтобы пойти на речку одни. Мы собрали наши рюкзаки: положили по полотенцу, плед и кучу еды — ну там сосиски, яблоки, груши, газировка, конфеты и кучу остальной всякой всячины. А купальники надели на себя под обычную одежду. Вышли на улицу под предлогом погулять и пошли до речки. Идти до неё было минут тридцать, но мы не шли, а бежали! Хотелось поскорее покупаться одним, без взрослых, и наконец попробовать эту вашу тарзанку, на которую не пускали родители.

Добежав, мы быстро сняли футболки и штаны и кинулись в воду. Я, как мужик, решил повепендрироваться и первым пошёл на тарзанку. Хватаюсь я, значит, за неё, разбегаюсь и прыгаю... а отпустить забываю. Так и остался на ней висеть. А она, только назло, ещё и смехом заливаться начала. Я всё так же вишу на этой тарзанке, а отпустить — пипец как страшно. Ну, делать нечего, пришлось прыгать на мелководье. Ну и сломал я тогда руку. А она ещё давай смеяться!

Ну, делать нечего, у меня рука синяя, и пошли мы домой. Отхваляли мы от родителей знатно — две недели под домашним арестом. А у меня ещё и перед домашним был больничный арест — неделя.

А вот ещё в седьмом классе я украл у отца папиросы и притащил в школу. Естественно, я предложил ей их раскурить. Ну, она и согласилась. На большой перемене мы пошли за футбольное поле, там были большие кусты непонятно чего, и начали раскуривать их. Нас заметил физрук. Ну, как? Увидел дым из кустов, подумал — горят! Отобрал у технички лейку, которая как раз поливала цветы, и побежал к нам. Да как начал он тушить нас! А мы от неожиданности как выпрыгнем из кустов с папиросами в зубах... Ну, Сан Саныч сразу всё понял, да повёл нас к директору. Вызвали родителей, и опять у нас две недели домашнего ареста. Ну и заставил меня батя курить пачку папирос, мочёных в молоке. Вот как вспоминаю про эти молочные папиросы — так всё наружу лезет.

Помню наш выпускной. Она тогда была очень красивая. Как сейчас помню её тёмно-синее платье без бретелек и юбкой по колено. Я в первый раз увидел её распущенные каштановые волосы и вообще понял, что она не друг, а красивая, мягкая, нежная девушка. Тогда, наверно, я и понял, что полный придурок: её позвал на выпускной не я, а Митька-одноклассник. Он-то, наверно, всегда видел, какая она красивая, и мне при этом ничего не говорил, зараза. Да даже если бы сказал, я всё равно бы не заметил.

Она уехала учиться в соседний город, а мои родители решили, что нам нужно переехать в Польшу к тётке. Я ей ничего не сказал — ни про переезд, ни про то, какой я дурак. Просто проводил её на вокзале. С тех пор мы больше не виделись, да и я больше не возвращался после переезда. Так, может, и увиделись бы? Её родители ведь никуда не собирались переезжать, она, наверное, приезжала. А может, и до сих пор приезжает.