Голодный сезон

Спасение утопающего – дело рук самого утопающего.

Странные порой попадаются названия населённых пунктов в нашей необъятной Родине: недалеко от моего родного посёлка в Пермском крае есть деревни Тупица и Глуша́та, а на другом берегу Камы – Пеньки. Ну ладно, с Глушатами хоть понятно - глухие места, Тупица – в тупике была, дальше дороги не было, а в Пеньках… Впрочем, про Пеньки тоже ясно, сложно у них там. А вот, например, есть такой посёлок Самодед в Архангельской области. Ну вот почему Самодед-то?! Там сам себе дед жил что ли? Велика и могуча русская топонимика… Ну а полевой лагерь Токшинской геофизической партии находился в деревне с живописным названием Грязо́во.

Первый год в качестве инженера-геофизика я отработал в Ненецкой геофизической партии в городе Нарьян-Маре. Тундра, северные сияния, полярный день с полярной ночью, олени на улице, грибы под окном, койка в общежитии – что может быть лучше для молодого специалиста?! Ну разве что северный и полярный коэффициент к зарплате, приятно утяжеляющий кошелёк в день зарплаты. К сожалению, всё хорошее когда-нибудь, да заканчивается. Весной 1991 года Ненецкую партию неожиданно закрыли и меня перевели в Новодвинскую геофизическую экспедицию в город Новодвинск Архангельской области.

В Новодвинск я не хотел. Вообще. Дышать там нечем – Архангельский целлюлозно-бумажный комбинат соврать не даст, тундры нет, полярку не платят. Что там делать? Нет, мне, конечно, выдали ордер на новенькую квартиру в только что построенном доме на улице Советов, но в то время для меня это был очень слабый аргумент: я-то хотел романтики, а не вот это вот всё! Да, такое тоже бывает, особенно в те времена да по молодости! Но соглашаться всё же пришлось, да и кто молодого специалиста то спрашивать-то будет.

Явился я в Новодвинскую экспедицию и тут же был направлен на работу в Токшинскую геофизическую партию. Работала эта партия в районе Плесецка, где занималась поисками медно-никелевых руд. Практически с порога меня отправили в деревню Грязово Плесецкого района. «Многообещающее название…» - уныло подумал я и спросил:

– А что я там делать буду?

– Приедешь, найдёшь начальника отряда, он тебе всё объяснит, - ответил мне начальник партии.

Быстро сказка сказывается, да не быстро поезд едет, особенно если это пригородный поезд Архангельск – Пукса. Добирался я до Грязово часов шесть, пришёл на базу партии голодный и уставший, а там суета: бригада геофизиков на выброс собирается.

Выброс — это когда до работы приходится ходить километров по 5, а то и больше, и тогда проще устроиться где-нибудь в лесу маленьким лагерем на несколько дней, чем таскаться туда каждый день.

Естественно, что начальник отряда очень «обрадовался» свалившемуся ему на голову молодому специалисту. Поэтому, как и полагается радушному хозяину, сунул мне ключи от продуктового склада и от нежилого балка́, в котором мне предстояло жить. После чего торжественно вручил электроразведочную станцию АЭ-72 и ткнул пальцем в двух мужичков, слоняющихся по лагерю: «Это твои рабочие будут». Дальнейший наш диалог выглядел примерно так:

– ВЭЗ делал?

– Нет.

– АЭ-72 в руках держал?

– Видел.

– Учебник у меня в балке́, инструкция к прибору там же, посуду по лагерю поищи, продукты на складе - не забывай записывать, что берёшь. Рабочие участок покажут. Ну, пока, счастливо оставаться.

С этими словами начальник со своими орлами забрался в вахтовку и свалил на поиски медно-никелевых руд, оставив меня, как написали бы в 19 веке, в расстроенных чувствах. А попросту говоря, офигевшим.

Начать я решил с обустройства своего жилья: ничто так не настраивает на работу, как возможность вернуться в чистый дом. Бало́к свой я помыл и почистил, а походив по базе, нашёл чайник, пару кастрюль, эмалированный дуршлаг и даже подушку. Естественно, всё это катастрофически грязное. Ну да где наша не пропадала!

Я растопил летнюю кухню, т.е. печку, вытащенную на улицу, обложенную кирпичами и укрытую сверху тентом, бухнул на неё таз с водой, куда закинул стираться выпотрошенную подушку, а перья из неё выставил сушиться на солнышко в другом тазу. Эмалированную посуду я закинул в горящую печь на угли – замечательный способ счистить с неё нагар и любую грязь. Очень рекомендую – дёшево и сердито. Только алюминиевую посуду так чистить не советую. Расплавится.

Пока подушка варилась на костре, я заглянул в продуктовый склад и чуть было не разрыдался. Избалованный изобилием армейских складов Нарьян-Мара, откуда нам выдавали продукты в поле, я совсем забыл, что на дворе у нас 1991 год, который жёстко прошёлся по полкам и ларям продуктового склада. Полмешка вермишели, бочка с солёной селёдкой, пара килограмм сахара да несколько ящиков консервированных борщей – не очень-то много на месяц работы. Правда, на складе было ещё огромное количество турецкого чая, не очень вкусного, зато в больших и красочных упаковках. А вместо тушёнки – по 4 банки зельца, который работяги радостно назвали «сиськи-письки и хвосты», что было очень близко к истине.

Ну ладно, с хозяйством разобрались, с продуктами тоже. Осталось только с работой разобраться. А с работой всё было весьма сложно. То есть теоретически я, конечно, представлял, что такое ВЭЗ, и даже умел провести хорошую качественную и количественную интерпретацию полученных результатов, но вот с практикой был полный швах - пара сделанных на учебной практике точек в памяти моей практически не отложились.

Итак - в чём, собственно, смысл ВЭЗ? Любая горная порода имеет сопротивление, и когда мы загоняем в землю электрический ток, то он, проходя сквозь землю, возвращается к нам обратно весьма сильно изменённым. Чем больше сопротивление породы – тем меньше электричества доходит обратно. На этом и основан ВЭЗ – вертикальное электрическое зондирование. Два рабочих расходятся от центра установки, таща с собой провода, подключенные одним концом к здоровенной батарее (чем больше заряд, тем тяжелее батарея глубже можно заглянуть в землю), а на другом конце – к электродам: здоровенным металлическим штырям, которые рабочие втыкают в землю через определённые расстояния. В центре сижу я в окружении электрических батарей, катушек с проводами, приёмной линии и с прибором АЭ-72. При помощи этого аппарата я пускаю по проводам ток, и ловлю возвращённый сигнал, после чего рабочие идут дальше. Чем дальше рабочие уйдут от центра, тем больше будет глубина зондирования, а по кривой ВЭЗ, нарисованной в журнале, можно будет рассказать о том, что творится прямо у нас под ногами, причём довольно точно. Особенно если знаешь хоть немножко о геологии района. Наша установка была рассчитана на километр глубины, т.е. работяги расходились в стороны на километр на каждой точке. Далеко, конечно, зато 19 рублей на троих за каждую точку – в то время это было весьма неплохие деньги.

Вроде бы ничего сложного, но поначалу путались все: рабочие пролетали мимо нужных меток, я ошибался при расчётах, все вместе путались в проводах. За первые три дня мы сумели сделать всего с десяток точек, две из которых были забракованы приехавшим на базу главным геофизиком Ювеналием Павловичем. Он-то и поставил мне нормальную работу: объяснил ошибки и показал пару приёмов, значительно упростивших работу. Так начались трудовые будни.

База, деревня и все-все-все

Грязо́во – маленькая вымирающая деревенька, с десятком домов разной степени изношенности. В то время в деревне постоянно жили три бабки, которые всё своё свободное время проводили в войне с дедом, жившим в соседней деревне Самылово, состоявшей вообще из одного дома. Самыловский дедок лихо гонял по деревне на раздолбанном древнем велосипеде, распугивая местных кур и коз. То ли по этой причине, то ли потому, что у деда был единственный на две деревни телефон, но бабки звали его фашистиком и время от времени объявляли ему бойкот, не здороваясь по утрам. Бойкот, правда, заканчивался весьма быстро, поскольку позвонить в Плесецк родне или вызвать врача время от времени было нужно, а поэтому приходилось идти в гости к деду в Самылово. Но через некоторое время бойкот объявлялся снова: грязовским бабушкам просто не хватало ярких впечатлений от жизни.

Наша база стояла в небольшом леске, отделяющем деревню от большого колхозного картофельного поля. Оборудована она была весьма неплохо: на базе имелись баня, здоровенный склад, пара туалетов и 7 балков-вагончиков - классических «Геологов». У нас было даже два колодца, которыми к тому же регулярно пользовались и деревенские. Всё было хорошо кроме продуктов, которых, по сути, практически не было, как и везде в стране в июне 1991 года. После ревизии склада, я раскидал продукты по людям и вот что у меня получилось на месяц на одного человека: килограмм вермишели, полкило сахара, 8 банок борща, 4 банки солянки, 4 банки зельца и по паре солёных, с запашком, рыбины. Ну и ещё для курящих по 10 пачек «Стрелы» и турецкий чай, который мои работяги вполне активно смолили вместо табака. Ах да! Ещё был хлеб, который раз в три дня завозили в деревню Кувакино километрах в пяти от нашей базы. Правда, кроме хлеба там практически ничего больше не продавалось. Даже водка, что огорчало моих работяг, зато несказанно радовало меня. В общем, весь сезон у нас прошёл под знаком поиска чего бы пожрать.

Поначалу рабочие пытались выкапывать картошку на колхозном поле, но только что высаженная картошка была мелкой, зелёной и в еду совершенно не годилась. Купить что-то у местных тоже было не реально: все вокруг выживали, в основном, только за счёт своих огородов и делиться особым желанием не горели. Разве что одна из бабушек, державшая коз, угостила нас козьим молоком и сыром за привезённые ей из леса дрова. В общем, выживали, как могли.

Фантаст от сохи

Как-то раз Колька Беляев, один из моих работяг, предложил съездить в Кувакино.

– Там Молдаван пообещал подкинуть морковки с картошкой, да соленьев немного – давай к нему сгоняем, заодно и по хозяйству чем-нибудь поможем.

Про Молдавана, многодетного бригадира местных химиков-смолокуров, я к тому времени был наслышан, и конечно же, согласился съездить посмотреть на него. Тем более, что можно было разжиться хоть какой-то едой. Сейчас-то это кажется смешным, а в то время, когда на мне висели две бригады: своя и топографов, всё время приходилось выдумывать, чем бы их накормить.

Химики – осуждённые на исправительные работы по лёгким статьям, или выведенные из зоны за хорошее поведение, но досиживающие срок на исправительных работах. В районе Грязово росли шикарные сосновые леса, где химики занимались сбором сосновой смолы, или как его ещё называют – смолокурением.

Настоящая фамилия Молдавана - Баранников, но все в деревне, в том числе и его жена, называли его только Молдаваном и никак иначе – прозвище прилипло к нему насмерть и никто толком даже не помнил, по какой причине его так окрестили. В своих мыслях я представлял его похожим на Будулая из фильма «Цыган» - крепким, кудрявым и черноволосым. Реальность расставила всё по своим местам.

Передо мной за столом, накрытым изрезанной и довольно грязной клеёнкой, сидел весьма субтильный мужичок с жидкой бородёнкой, одетый в драную телогрейку без рукавов. Вокруг него по избе, по печке и даже под столом носилась и галдела толпа детей возрастом от года и старше, вплоть до 15 или 16 лет. Сколько их было, я сказать затрудняюсь, поскольку в этом броуновском движении всё время возникали какие-то новые лица. Молдаван, не обращая на своих отпрысков ни малейшего внимания, в этот самый момент увлечённо рассказывал, что он придумал самый верный способ заработать много денег – написать фантастический роман.

– Ну вот, ты прикинь! – доказывал он мне, потрясая зажатой в кулаке книжкой «Похождения космической проститутки». – Что там сложного-то? Сейчас это модно – книжки фантастические. У меня уже всё придумано, осталось только записать: прилетели инопланетяне, а мы их всех победили и сами полетели космос завоёвывать на их корабле! Главное чтобы было побольше драк и секса! И каратэ чтобы…

– Ты бы лучше баню растопил, писатель, – влезла в разговор его жена.

– Не перебивай, - ответил Молдаван. - Я тут, может, серьёзные вопросы решаю, а ты тут со своей баней! Никуда она не убежит.

И снова начал рассказывать про гениальную книгу, которую он вот-вот обязательно напишет. Картошку с морковкой и пару банок солёных огурцов он нам действительно дал, за что получил от меня пять рублей, от которых, правда, пытался отказаться, пока на кухню не зашла жена и не забрала их у меня. Мужики ещё остались наколоть ему дров на баню да помочь прополоть огромную гряду с морковью, которая тянулась чуть ли не на километр (сложно представить, какого размера у него было картофельное поле, если только на морковку он использовал столько земли), а я отправился в лагерь с добытой едой.

С рыбалкой у нас как-то не задалось: хоть мы и стояли в каких-нибудь 200-300 метрах от Онеги, но ни разу толком не порыбачили. То ли с рыбой в Онеге была напряжёнка, то ли у нас руки кривые. В общем, той пары окуней, которых мы сумели выловить, хватило ровно на одну уху. Грибов и ягод в июне ещё не было, зато было просто изобилие комаров и мошки, которые сами не прочь были питаться нами. Да так яростно, что пришлось нам перейти на ночную смену, благо ночи практически весь июнь в Архангельской области белые – можно спокойно работать хоть всю ночь. Правда в первую ночь, когда мы договорились так работать, работяги с трудом отработали пару часов, после чего стали засыпать на ходу с непривычки, но затем втянулись и работа пошла вполне успешно. Правда, без проблем всё же не обошлось.

Сложности работы в ночной период

В конце июня мы отрабатывали самый западный профиль на участке. Мы работали ночью, чтобы избежать атак мошки, которая по ночам не летала. В отличие от комаров, которым было довольно безразлично в какое время суток нас грызть.

Неожиданно прибежал ушедший вперёд Кот Матроскин – только что устроившийся ко мне на работу матрос с ледокола «Арктика», списанный на берег то ли за пьянку, то ли за драку. То ли за всё вместе.

– Там кладбище! – заорал он, подбегая ко мне.

– Какое ещё кладбище? – удивился я. Ни топографы, ни начальство мне об этом не говорили.

– Какое-какое… Настоящее. С крестами!

Я сходил с Матроскиным и убедился, что нам несказанно «повезло». Передо мной расстилалось небольшое и очень старое кладбище. Многие могилы были заброшены и только некоторые из них кто-то до сих пор посещал. Топографы, которые рубили этот профиль, работали зимой и видимо не заметили заметённые снегом могилы. Зато по весне они вытаяли и туда пришли мы. Красота, блин.

Подошли Колька Беляев и Миша Опехтин, ещё один из моих новых рабочих, только-только освободившийся «химик», который решил подзаработать немного денег перед отъездом на родину. Ценный кадр –местные леса он знал как свои пять пальцев: всё же два года собирал здесь сосновую смолу.

Увидев кладбище, Миша, поправив очки, спокойно сообщил:

– Я туда не пойду.

– Да, блин, чего там страшного-то? – возмутился я.

– Ага, я электрод туда воткну, ты ток пустишь, и они полезут! – Миша снова поправил очки нервным движением.

– Ну нам-то с Беляем хуже всех будет, - начал убеждать работяг я. – Мы посреди кладбища сидеть будем, а вы с электродами бегать. Будет чем отбиться! Так что не спорьте, работаем.

Если честно, то сидеть ночью посреди крестов и могил было весьма неуютно. Какие-то тихие шорохи и поскрипывания доносились со всех сторон, да ещё и утренний туман принесло с Онеги. Даже балагур Беляй затих и только нервно курил одну сигарету за другой. Надо ли говорить, что работу здесь мы доделали особенно шустро и поспешили покинуть веселенькое место!

Пьянству - бой!

Вот что было самым сложным, так это пьянка. И если с продуктами у нас всё было довольно сложно, то алкоголь мужики находили легко и непринуждённо, даже несмотря на то, что в магазинах он не продавался – по стране всё ещё шла борьба с пьянством и алкоголизмом. Как раз тогда я и придумал одну простейшую формулу, которой потом придерживался всё время, пока работал в геологии:

Мне не важно, что вы делаете у себя в балке или палатке, но если я сказал, что мы утром идём на работу – то мы идём на работу вне зависимости от вашего состояния.

Поначалу не поверили. Пока я не сводил мающихся с похмелья работяг на профиль. Как нарочно, профиль оказался в очень сильно заболоченном месте – по такому и трезвому-то ходить плохо, не то, что похмельному. До обеда мои мужички выпили все местные источники воды и осушили болото, зато потом проблем с пьянкой у меня уже не возникало. Работяги уже сами воздерживались от возлияний до самого окончания работ.

Лето набирало силу, в лесу появились первые грибы и ягоды, и наше меню обогатилось новыми блюдами: теперь мы каждый день ели грибы жареные, грибы варёные, грибы печеные на прутике, грибное рагу с макаронами или картошкой, грибы с грибами, грибы, грибы… Верите или нет, но я их до сих пор не очень люблю.

А в начале августа нас перекинули в полевой лагерь, расположенный неподалёку от посёлка с очень романтичным названием Са́мково.

Са́мково

Те, кто ездил полюбоваться красотами Кенозера и его окрестностей наверняка проезжали через этот посёлок с очень необычным названием. Вот и мы проехали и встали в полутора километрах от посёлка на лесной поляне, в окружении лесов и болот. Профиль длиной около 15 километров протянулся от Самково до посёлка Першлахта на Кенозере. Если честно, то я до сих пор не знаю, какой смысл был в подобном здоровенном и при этом одиночном профиле: может быть геологическая съёмка, может быть ещё что. В то время я был ещё классическим «точкоклёпом» - клепал точки, не задумываясь о результатах своей работы. Понимание этого пришло гораздо позже, когда я начал работать в геолого-съёмочной партии в постоянном контакте с геологами.

По профилю шёл целый комплекс геофизических исследований: магниторазведка, электроразведка и гравиразведка. Гравиразведкой у нас заведовал сам старший геофизик Ювеналий Павлович, за электроразведку отвечал я, а магниторазведку делал Миша Боярский, полный тёзка знаменитого актёра, и поэтому старательно его копировавший усами, длинноволосой шевелюрой и пением под гитару хриплым голосом.

В бригаде моей к этому времени произошли изменения: моего рабочего Колю Беляева, большого спеца по рубке профилей, отдали топографам, а вместо него приняли на работу мужичка, который быстро получил прозвище Красный Суслик. Выглядел он точь-в-точь как артист Катин-Ярцев в роли Джузеппе Сизого Носа. Такой же мелкий, субтильный, с длинными курчавыми волосами вокруг большущей лысины. И с точно таким же сизым носом. К нам он устроился для того, чтобы побыстрее уйти на пенсию - не хватало ему пары месяцев полевого стажа. А почему Красный Суслик? Дело в том, что когда рабочие расходятся от центра установки на дальние расстояния, то командовать-то ими всё равно нужно, и если метров до 200-300 до них ещё можно докричаться, то за 500 метров, а тем более за километр – никакой рупор не поможет. Сейчас хорошо, есть мелкие рации, а в то время о таких разве что помечтать можно было. Вот и пришлось придумывать систему сигналов: один-два рывка – иди дальше, потянул провод – возвращайся, больше трёх рывков – заяц в проводах запутался… И вот тут-то и случилась засада с нашим Джузеппе Сизым Носом: как только он отпускал из рук провод, то тут же терял его в траве, поэтому пришлось к проводу привязать здоровенную красную тряпку, чтобы его было заметно издалека. Эту тряпочку, скачущую по траве, мы и назвали красным сусликом, а название практически сразу перешло и на её пользователя. Да так крепко, что через неделю никто уже и не помнил его настоящего имени. Красный Суслик, да и всё, тем более что сам он относился к прозвищу весьма спокойно.

Каждый день мы ходили на профиль, делали по 7-10 точек ВЭЗ, после чего возвращались домой, собирая грибы и голубику: с едой всё было так же плохо, как и в предыдущие месяцы. В Самково нам ничего не продавали, поскольку все продукты, завезённые в магазин, распределялись между жителями посёлка бесплатно в счёт зарплаты. С большим трудом мы договорились, чтобы нам продавали хотя бы пару буханок хлеба два раза в неделю. Радио у нас не было, так что из всех развлечений у нас была травля баек у костра, да наблюдение за тем, как Мишка Боярский большим дрыном отбивает свою молодую лайку от местных кавалеров, приходящих из деревни.

– Какое же это Са́мково! – возмущался Мишка. – это самое настоящее Кобелёво!

Ювеналий Павлович пытался всех лечить биополями – незадолго до этого он съездил в Москву, где отучился на магистра оккультных наук второй ступени, и теперь пытался применить свои знания на практике. А если не получалось, то объяснял всем, что ему ещё до первой ступени нужно добраться, и вот тогда… Страшно было даже подумать, что было бы тогда!

В один из дней у меня накрылся мой любимый автокомпенсатор АЭ-72. Просто взял и перестал работать. Ювеналий Павлович помахал над ним руками и поплямкал губами как Алан Чумак в телевизоре, после чего сообщил, что его нужно везти на базу в Грязово в ремонт.

– И газеты привези оттуда, а то сидим здесь, как мыши под веником и ничего не знаем, - добавил он. – А может там война уже началась.

Случилось это 19 августа 1991 года.

«Ты за красных, али за большевиков?»

С собой в дорогу я прихватил Кота Матроскина. Не то, чтобы мне одному тяжело было тащить прибор, просто вдвоём в дороге веселее. От Самково до посёлка Конёво мы довольно легко добрались на автобусе, а вот оттуда нам пришлось идти пешком, в надежде на то, что сумеем поймать какую-нибудь маршрутку по дороге: всё же 25 километров – не самый близкий путь.

На выходе из села мы неожиданно столкнулись с местным участковым. Впервые я с ним познакомился, когда он приходил разбираться в Грязово из-за одной местной девчонки, у которой завязался нешуточный роман с моим рабочим Колькой Беляевым. Её родители всеми силами пытались этому помешать: закрывали Ленку в доме, прятали ключи, обувь, а когда ничего не помогло – написали заявление в милицию.

По заявлению участковый, крупный и громкоголосый мужик, пришёл к нам в лагерь, где мы попили чаю, поболтали о работе, о жизни, после чего он спросил:

– Говорят, вы тут разврат разводите. Местных девок водите, безобразия нарушаете?

– Насчёт разврата не знаю, - ответил я. – Специально никого не водим, а если кто в гости заходит, так что ж его, выгонять теперь? А что по ночам в балках делается не знаю, со свечкой не хожу.

– Ну ладно, бывайте тогда, - ухмыльнулся участковый и пошёл к выходу из вагончика. – Если какие проблемы будут, звоните в Конёво, я там сижу.

В следующий раз он пришёл, когда в одной деревне украли корову – затолкали её в ГАЗ-66 и увезли в неизвестном направлении. Ну а поскольку у нас тоже была вахтовка-«шишига», то подозрение, естественно, пало на нас. Ну тут оказалось всё ещё проще – в вахтовку корову запихнуть нереально, разве что по частям, очень уж узкая дверь в будке. В чем участковый моментально убедился.

И вот мы снова с ним встретились посреди Конёво.

– О, геологи, здорово! Вы за красных, али за большевиков? - радостно приветствовал нас участковый фразой из фильма «Чапаев».

– Мы – за интернационал! – ответил я, старательно изобразив Чапаева.

– Ага, ну-ну! – загадочно усмехнулся участковый и отправился дальше.

– Чего это он? – удивлённо спросил Матроскин.

– Настроение, наверное, хорошее – вот и шутит, - ответил я. – Нам-то какая забота, нам в Грязово тащиться.

И мы отправились дальше. По дороге мы вполне удачно подцепили машину, которая довезла нас до Кувакино, а оттуда до Грязово практически рукой подать – всего каких-то 5 километров, так что до базы мы добрались довольно быстро. Матроскин отправился в свой балок, а я зашёл в командирский, где застал довольно странную картину: посреди балка на табурете стоял радиоприёмник и что-то вещал. Вокруг него в живописных позах расселись сам начальник партии и два геофизика, которые так внимательно слушали диктора, что на мой приход особо и внимания-то не обратили.

– У меня АЭ-шка накрылась, - сообщил я. – Мне замена нужна!

– Какая АЭ-шка! – возмутился Жора, один из геофизиков. – Тут в Москве такое творится!

– Да фиг с ней, с Москвой, - ответил я. – А вот если я сегодня не вернусь, то завтра в Самково тоже может что-нибудь случиться: рабочие-то мои без начальства остались.

– А Ювеналий Павлович?

– Да он же с духами общается, ему некогда.

– Жора, выдай аппаратуру, - встрял в разговор начальник партии. – И Гене скажи, чтобы парней обратно отвёз. Работы ещё много осталось? – это уже мне.

– Дня через три должны закончить профиль, - ответил я.

– Хорошо, тогда езжайте сейчас обратно, Гена вас на вахтовке довезёт. Что-то ещё нужно?

– Почитать чего-нибудь. Скучно там у нас, и новостей никаких.

– Зато у нас их выше крыши, - усмехнулся начальник, собрал со стола несколько лежащих там газет и вручил мне. – Читайте, только уже устарело всё.

Поблагодарив его, я вышел из командирского балка, таща с собой новую АЭ-шку и стопку газет, а ещё через полчаса Гена Аникин, наш бессменный водитель, отвёз нас с Котом Матроскиным обратно в Самково.

Вот так я и не узнал, что в стране произошли путч, ГКЧП и Ельцин на баррикаде.

– Мужик, дай закурить!

Последний рабочий день в Самково омрачился тем, что в лагере закончились сигареты и нам предстояло целые сутки, а то и двое прожить без курева. В посёлке сигареты продавали только своим – цепкие лапы тотального дефицита дотянулись до самых удалённых уголков Советского Союза, и поэтому нам пришлось выйти на работу без обязательного перекура.

Легко бросить курить, когда знаешь, что в любой момент можешь зайти в магазин и купить пачку сигарет – видимо сама мысль о том, что в любое время можно отказаться от борьбы с курением делает эту самую борьбу гораздо проще. Поверьте человеку, бросавшему курить раза три или четыре, и в итоге победившему эту вредную привычку, хоть и не без помощи железного аргумента в виде жены. Совсем другое дело – бросание вынужденное. Вот может ты и не хочешь бросать, а приходится, поскольку курить-то всё равно нечего. И начинается зверская ломка: настроение падает ниже плинтуса, руки трясутся, а глаза ищут хоть какой-нибудь аналог табака. И вообще, хочется прибить кого-нибудь, а не идти на эту дурацкую работу…

Вот примерно в таком настроении мы вышли на профиль в последний рабочий день. По дороге Миша Опехтин насобирал ягель.

– Может, попробуем его покурить? – предложил он. – Вполне сухой и легко крошится.

Он быстренько скрутил из бумажки и ягеля здоровенную козью ногу, засунул её в рот, прикурил, затянулся… И тут же мощно раскашлялся.

– Курить можно, - прохрипел он осипшим голосом, но остальные, глядя на него, решили не экспериментировать. Миша выкинул самокрутку, и мы начали работу. В течение дня мужики пытались покурить сухие листья и траву, но заканчивалось это всё примерно так же: кашлем и выбрасыванием самокрутки.

В общем, рабочий день прошёл под раскаты кашля, доносящегося то со стороны Мишки, то со стороны Красного Суслика, пока мы не вышли к лесовозной дороге, означавшей конец профиля. Собрав катушки с проводами, электроды и батарею, мы отправились к дороге. Неожиданно Миша сделал стойку, как собака, завидевшая дичь.

– Там мужик идёт! – радостным шёпотом сообщил он.

И точно – впереди показался охотник с ружьём, бредущий в нашу сторону. Мои работяги, радостно гремя железом, ринулись ему на встречу с криками: «Мужик, стой! Есть закурить?» Я не знаю, что подумал охотник, глядя на выбегающих из леса вооружённых железной арматурой заросших недельной щетиной личностей, но от неожиданности он просто-напросто застыл на месте соляным столбом. Есть у меня большое подозрение, что отправляясь на охоту, человек не рассчитывал нарваться на классическое: «Папаша, огоньку не найдётся?»

Трясущимися руками он вытащил из кармана пачку сигарет и протянул нам.

– Мы парочку возьмём? – деловито спросил Миша.

– Да берите всё, у меня ещё есть! – радостно ответил охотник, поняв, что нам действительно нужно только курево.

Но мы, как люди вежливые и культурные, угостились парой сигарет и отправились дальше, оставив мужика стоящим в глубоком раздумье посреди дороги. Вечером ко мне подошёл Красный Суслик:

– Дима, я схожу в деревню до магазина?

– Ну сходи, - разрешил я. – Только тебе всё равно ничего не продадут.

– Ну я попробую, а ты мне рубль дай - ответил Суслик.

Выдав Суслику рубль, я отпустил его в деревню, а ещё через час он вернулся обратно и гордо продемонстрировал мне четыре пачки «Беломора». Уж не знаю, каким образом, но он сумел уговорить продавщиц продать ему курево. Есть у меня, правда, одна мысль, что продавщицы просто-напросто сжалились над ним – очень уж вид у него был затрапезный.

Хитрая бражка

На следующий день за нами приехал Гена Аникин на своей вахтовке, и мы отправились в Грязово – закончилась наша самковская эпопея. Нас на неделю отправили отдохнуть в Архангельск, а перед этим мы решили хорошенько попариться в бане – негоже ехать в город пропахшим дымом костра и всеми болотами Плесецкого района.

Банька удалась на славу: с сухим паром и пихтовыми вениками, а на следующий день у меня впервые прихватило спину, да так что по лагерю я ходил, согнувшись в три погибели. И всё бы ничего, но мне, как исполняющему обязанности начальника отряда нужно было снять остатки продуктов со склада, а как это сделать, если спина не разгибается? Хорошо что мужики у меня попались понятливые – бегали по складу, подсчитывая оставшиеся консервы и крупы, а я сидел, укутанный в телогрейку, записывал в тетрадь продиктованные цифры и подсчитывал оставшиеся продукты.

Перед самым отъездом я зашёл к остающимся сторожить базу рабочим: Мишке Опехтину и Ване Епишкину – рабочему из топоотряда, классическому помору с окладистой бородой и трубным голосом за который его прозвали отцом Епифанием. А ещё он фигурировал в стихах, написанных на стене рабочего балка́:

Ну что ты, сушина, стоишь на пути!

Епишкин ругается: - Мать вас ети!

Был у нас такой поэт - топограф. Самый всамделишный: его стихи даже в газете «Новодвинский рабочий» печатали.

Жилище рабочих представляло собой два балка, объединённых общим тамбуром, в одном из которых и обитали Опехтин с Епишкиным. Как только я зашёл в тамбур, то сразу же почувствовал очень сильный и весьма гадкий запах, который доносился из щели между двумя балками: такое ощущение, что туда кто-то нагадил. Возмущённый, я влетел к сторожам и выдал:

– Вы тут охренели что ли?

– Дим, ты не ругайся, - ответил Мишка. – Мы тут бражку поставили. Когда вы вернётесь, её уже не будет.

– На чём?! – тут обалдел уже я.

– На патоке, её Ваня с коровника принёс.

– Так это она так воняет?

– Так мы её пить будем, а не нюхать! – ответил Миша.

Пригрозив напоследок увольнением в случае нарушения пьяных безобразий, я вышел из балка, и этой же ночью мы уехали в Архангельск. А у горе-сторожей с той бражки знатно пробило днище, да так, что они чуть ли не сутки с горшка не слезали. Хотелось бы написать что-то вроде: «…и с этого дня они в рот не брали спиртного», вот только это было бы уже совсем неправдой.

Двадцать бочек бишофита

Стоял душистый летний вечер. Душистость ему добавлял дымивший изо всех своих труб Архангельский целлюлозно-бумажный комбинат. До конца отгулов оставалось ещё несколько дней, поэтому я предавался лени, лёжа на кровати с книжкой в руках.

В дверь позвонили, и мне пришлось наконец-то сползти с нагретого места и пойти встречать гостя. Гостем оказался Гена Аликин – наш водитель из Токшинской геофизической партии.

– Привет, подшабашить не хочешь? - радостно спросил он.

С деньгами в то время проблем ещё не было. Была проблема с тем, куда их потратить, поскольку в магазинах на полках стояли только фикусы да кактусы, а они, как известно, не очень-то вкусные. Да и в качестве одежды как-то не очень... С другой стороны, почему бы и не подзаработать?

– А что за шабашка? - поинтересовался я.

– Да фигня! Надо двадцать бочек бишофита из подвала в машину загрузить, да на склад перевезти. Работы на полчаса, по 100 рублей на морду.

Нормальная работа, подумал я. И денег подзаработаю, да и себе бишофита отолью чуток - он и от ушибов, и при болях в спине и суставах хорошо помогает. Мама им спину отцу мазала, когда его радикулит скрючивал.

Я быстро переоделся в рабочее и вместе с Геной поехал на партийной шишиге к подвалу с бишофитом. Там нас уже поджидал Серёга Гашков - бывший геофизик, полгода назад подавшийся в кооператоры. Он вручил нам ключи от подвала и как-то уж очень быстро убежал по делам. Мы спустились в подвал. В самом дальнем его углу стояли обычные железные двухсотлитровые бочки.

– Нормально, - сказал Гена. - У меня в кузове доски есть, сейчас мостки сделаем, да перекатаем бочки, делов-то!

Я подошёл к ближайшей бочке и легонько толкнул её. Бочка не шевельнулась. Тогда я толкнул её посильнее. С тем же результатом. Тогда я толкнул бочку со всей силы. С тем же успехом я мог я мог попробовать сдвинуть стенку подвала! Тогда за бочку мы с Геной схватились уже вдвоём. И даже вдвоём мы с большим трудом сумели сдвинуть её с места!

Бишофит - это очень плотный солевой раствор, поэтому вес двухсотлитровой бочки бишофита был не 200 кг, как у воды или бензина, а килограмм 400, а если и меньше, то ненамного.

– Ну и что делать будем, - спросил я у Гены, понимая, что попали мы очень круто.

– Вёдрами таскать будем, у меня ручной насос имеется, - почесав голову, ответил Гена.

И мы начали таскать этот самый гадский бишофит вёдрами. Два ведра весом под полтинник нужно было сначала накачать насосом, потом пронести по подвалу до лестницы, подняться на 25 ступенек, закинуть вёдра в кузов машины и перелить их пустую бочку. И так бесконечное количество раз.

Примерно через полчаса работы мы стали говорить, что сто рублей - это несерьёзно, нужно просить сто пятьдесят. Ещё через полчаса сумма увеличилась до 200 рублей. Ещё через полчаса мы на полном серьёзе обсуждали 300 рублей на человека. Возможно в своих мечтаниях мы бы дошли и до 500, но тут бишофит наконец-то закончился. Мы с Геной стояли на подгибающихся ногах, все облитые бишофитом, с вытянутыми до пола руками и гордой улыбкой на лице. Мы сделали это!

Перевезли и выгрузили бочки мы довольно быстро, поскольку с разгрузкой нам помогли рабочие, уважительно посмотревшие на наши скрючившиеся от бишофита фигуры.

Обратно мы ехали, мысленно потирая руки в предвкушении большого куша. На въезде в Новодвинск, Гена заметил Серёгу, заходящего в сберкассу.

– Это мы удачно подъехали, - обрадовались мы и рванули вслед за Серёгой.

– Серёга, работа охренеть какая тяжёлая, надо бы добавить, - заорал Гена на всю кассу.

– Сколько? - спросил Сергей, втянув голову в ожидании суммы.

– Сто двадцать! - радостно ответил Гена.

Серёга, облегчённо вздохнув, жестом фокусника вынул из кармана деньги, расплатился и растворился в воздухе, оставив нас с Геной стоять и смотреть друг на друга с тупыми мордами.

– Гена, твою налево, какие "сто двадцать"? - всё же выдавил я.

– Блин, Дима, сам не понял, откуда эта цифра на язык попала! - вздохнул Гена.

Мы снова посмотрели друг на друга, заржали и разошлись по домам. Отдыхать. А руки и ноги на следующий день не болели - помог бишофит-то!

Выброс

Вернулись в Грязово мы уже в начале сентября и прямо скажем, неудачно. Зарядили нудные осенние дожди, и мы чуть ли не целую неделю просидели по балка́м. Тем более что нашей бригаде предстояло уехать на самый дальний край участка, где предстояло пару недель жить в охотничьей избе и отработать самые дальние профиля. А заезжать туда во время дождей было как-то совсем глупо – вот и ждали погоды.

Хорошо хоть в экспедиции наконец-то выдали мясо: две упаковки «Ножек Буша» - куриных окорочков прямиком из Америки. Я, правда, поначалу отказываться начал:

– Нафига оно мне нужно? – пытался доказать свою правоту кладовщицам, удивлённо смотрящим на меня. - У меня на базе холодильника нет, хранить-то негде будет.

– Бери - бери! – начали уговаривать меня кладовщицы. – Где ещё нормального мяса получите!

И тут меня осенило: из этих окорочков можно тушёнку сварить. Как её готовить, я не знал, но кого в юности останавливало незнание и неумение! Поэтому я взял одну коробку ножек для себя и ещё одну – для второй бригады геофизиков, тоже отказавшихся от окорочков. Как же они меня потом благодарили!

Тушёнку мы решили сварить очень просто: запихали все окорочка в здоровенную кастрюлю, посолили, поперчили, добавили немножко лаврушки и поставили их вариться часа на два. Потом очень аккуратно распотрошили, отделив мясо от костей и разложили его по банкам, залив бульоном. Кости я тоже было решил закатать в банки, но добрый Ваня Епишкин выкинул их на улицу собакам, пока я возился с мясом.

Итак, на базе в Грязово мы варили тушёнку из окорочков, играли в «тысячу», поскольку преферансистов не нашлось, и ждали хорошую погоду. В один из таких дождливых дней Красный Суслик отпросился съездить домой в Плесецк: «Всего-то пару часов на автобусе – вечером уеду, утром вернусь». Я отпустил его, но предупредил, что если утром будет хорошая погода, то ждать не будем – уедем на выброс, а его потом Гена на машине подкинет. На том и договорились.

Утром погода наконец-то настроилась, тучи разошлись и с неба радостно засияло солнце. Я скомандовал: «По коням!» и мы вместе с продуктами и аппаратурой загрузились в наш вахтовый ГАЗ-66 замечательного розового цвета.

Перед приездом какой-то то ли комиссии, то ли проверки срочно потребовалось покрасить машину, но зелёной краски на складе не нашлось, зато там стояло несколько бочек с розовой краской, оставшейся от постройки дома – ей были выкрашены все стены в подъезде. Вот этой-то краской и покрасили нашу вахтовку. Получилось очень весело: все водители падали от хохота, едва завидев нашу розовую шишигу. Я даже предложил Гене нарисовать на машине цветочки, но он почему-то не согласился – зря, по-моему, я бы их красиво нарисовал.

Красный Суслик не приехал. Ждать я его не стал, поскольку времени терять не хотел – и так из-за дождей выбились из намеченного плана. Разгрузившись возле избушки, я отправил Гену обратно с наказом тормознуть Суслика на базе, поскольку через три-четыре дня мы всё равно собирались сходить на базу за хлебом и помыться в бане. Три рабочих дня пролетели незаметно и без происшествий, если не считать того, что Красный Суслик до нас так и не добрался. «Наверное, на базе остался,» – решил я. Да и хорошо, что так, а то в лесу нам довольно часто встречались медвежьи следы: то свежие царапины на деревьях, то отпечатки лап на грунтовой дороге, а то и куча навалена. Косолапый явно где-то поблизости жил, но на глаза не попадался - медведи вообще мастера маскировки. Больше всего встречи со своим тезкой боялся Миша Опехтин. Каждый раз, заметив очередную кучу или царапину, он начинал ныть: «А может пораньше работу закончим?». А если этот вариант не проходил, то начинал убеждать меня, что «Всех денег не заработаешь». Эти разговоры я пресекал - нечего тут панику разводить, и так, блин, страшно. Особенно когда рабочие разошлись, а я один на центре остаюсь.

Но вот подошло время бани, и мы отправились на базу. Видимо судьба у меня такая, по 8-10 километров помыться ходить, заодно и Суслика забрать. Но на базе его тоже не оказалось: балок, в котором он жил вместе с Котом Матроскиным был заперт на ключ, да и по базе он не болтался. Я отправил мужиков разбираться с баней, а сам пошёл к Гене.

– Суслик-то появлялся на базе? – спросил я водителя.

– А как же, в тот же день, как вы уехали, – ответил Гена. – Покрутился на базе да к вам ушёл.

– В смысле, к нам ушёл? – тут меня прошиб холодный пот.

– Ну он мне так сказал, - Гена понял, что здесь что-то не так. – Сам, говорит, дойду, не нужно машину гонять.

То, что я сказал по этому поводу, писать не буду, поскольку я человек культурный и временами вежливый. Три дня! Три дня назад этот кадр ушёл к нам и не дошёл! Хорошо, если он просто заблудился – дорога-то там одна, но кто этого дурня знает, а вот если он встретил медведя, то всё совсем-совсем плохо получиться может…

В этот момент ко мне подошёл Матроскин, умудрившийся пролезть в закрытый балок.

– Дима, там Суслик все свои вещи унёс и рабочую одежду бросил.

Я побежал туда: действительно, выданная Суслику рабочая одежда валялась на кровати, а все его цивильные вещи исчезли. Сбежал наш Суслик. Перекрестившись всеми локтями и коленями, я по связи сообщил начальству о досрочном увольнении рабочего. Взамен мне отдали Ваню Епишкина, тем более топоработы на участке практически закончились и работяги потихоньку начали маяться от безделья, что бывает весьма опасно, особенно для материальных ценностей, имеющихся на базе. Пропьют-с.

Не будите спящего медведя

На следующий день наша бригада вернулась в избушку и продолжила работу. В один из рабочих дней вышли мы с утра на профиль: впереди вышагивал на своих ходулях Епишкин, следом за ним Мишка Опехтин, а в арьергарде – я с Матроскиным. Болтая на ходу о всякой всячине, мы довольно сильно отстали от своих длинноногих товарищей.

Вдруг впереди раздался сначала рёв, мат, затем какой-то дикий, бабский визг, а буквально через пару секунд после этого мимо нас промчался, на ходу сдирая с себя штормовку, Ваня Епишкин. Не сговариваясь, мы с Матроскиным бросились вслед за ним. Пробежав метров сто, я притормозил и остановил Матроскина.

– А чего это мы бежим? - спросил я Матроскина. – Что вообще происходит?

– Да я и сам не понял, - ответил он, пожав плечами.

И тут нас догнал Миша Опехтин. С трудом отдышавшись и поминутно протирая очки, он поведал нам леденящую кровь историю:

Перепрыгивая через очередную валежину, Ваня Епишкин свалился прямо на спящего под ней медведя. От неожиданности медведь взревел, подскочил, сбросив с себя Епишкина, и рванул в лес. Епишкин побежал в обратную сторону, а Опехтин с перепугу заорал тем самым тонким бабским голосом, что напугал нас с Матроскиным.

Ну ладно, медведь-то сбежал, а где наш отец Епифаний? Тем более что в рюкзаке у него лежала батарея, а без неё на профиле делать нечего. И мы отправились искать Ивана. Полдня мы искали его на профиле и дороге, но нашелся он только вечером - сам вышел к охотничьей избушке с рюкзаком и батареей, правда без рубашки и штормовки, которые умудрился скинуть где-то в лесу, причём не снимая рюкзака.

Весь следующий день ушел на уговоры выйти на профиль, но в конце концов мне это удалось: медведи медведями, но работу-то никто не отменял. К нашему счастью, медведю мы тоже очень не понравились, поэтому он свалил куда-то в дальние края. Во всяком случае свежие медвежьи следы нам больше не попадались.

Корякино

В начале октября мою бригаду должны были перебросить в село Корякино. Ювеналий Павлович предложил мне встать лагерем в лесу неподалёку от деревни, на что я, подумав, предложил встать в самом посёлке:

– Вот всяко в нём есть какие-нибудь заброшенные или просто нежилые дома. Наверняка нам разрешат где-нибудь поселиться.

— А если с местными проблемы будут?

— Так местные и в лагерь легко наведаться могут, - возразил я.

— Ладно, - Ювеналий Павлович покрутил усами. – Попробуй договориться. Только палатки всё равно возьми.

На том и порешили. Собрав продукты (вместо мяса и тушёнки в этот раз нам выдали два килограмма сушёного фарша, вполне съедобного, но совершенно безвкусного и всё те же консервированные борщи, от одного вида которых у меня начиналась изжога), вещи, аппаратуру и рабочих мы выдвинулись в Корякино. В моей многострадальной бригаде в очередной раз произошла замена: вместо Епишкина, которого забрали топографы, мне выдали Пашу Мужилко - совсем новенького рабочего, только-только отслужившего в армии. И это был первый рабочий младше меня!

Доехав до Корякино, я пошёл искать директора лесхоза, чтобы договориться с ним о жилье. Время было довольно позднее, поэтому пришлось зайти к нему домой. Выслушав мою просьбу о жилье, директор задал только один вопрос:

— А вездеход у вас есть?

— Есть, конечно, - ответил я.

— Дадите на денёк на дальние выруба съездить?

— Почему бы и нет, Вы только заранее предупредите.

Директор прямо на глазах расцвёл:

— Да мы для вас сейчас быстро жильё организуем и на довольствие поставим. Сколько вас человек?

— Семеро с водителем, - быстро ответил я, хотя седьмым членом нашей бригады была собака Альма, но что она, не человек что ли?!

Директор по телефону вызвал к себе главбуха, а когда она подошла, скомандовал:

— Так. Ребятам организуй место в доме колхозника и в магазин разрешение на семь человек выпиши, пусть обеспечивают. Ну всё, ребята, идите устраиваться, - сказал он уже нам.

И мы пошли устраиваться. Нам выделили здоровенную комнату в двухэтажном деревянном доме – типичном бараке из 30-х — 50-х годов: подобных домов по всей России в то время было огромное множество, да и сейчас ещё не все снесли. На первом этаже по утрам принимали молоко у населения, а на втором обитала бригада шабашников, строящих коровник, да наша геофизическая компания. Из удобств в доме была здоровенная и очень актуальная в октябре печь, панцирные кровати, большая электроплита и очень оригинальный туалет, который мужики быстро окрестили бомболюком. В общем-то туалет был обычной дыркой в полу, только расположенной на высоте второго этажа, что вызывало, особенно поначалу, весьма необычные ощущения – попробуйте-ка погадить с высоты пяти метров.

Моя банда в доме колхозника. Мишка Боярский и Паша Мужилко за столом, а на кровати кот Матроскин дрыхнет.

Разместив бригаду в доме, я с Котом Матроскиным отправился осматривать окрестности. Прямо напротив нашего дома в старинном двухэтажном доме разместилась местная библиотека. «Библиотека – это хорошо! – подумал я. – Будет, чем работяг занять». К сожалению, библиотека была уже закрыта, так что я решил наведаться туда позднее. Маленькая улочка, проходящая между библиотекой и нашим домом, вывела нас к местному клубу, афиша возле которого пообещала нам танцы по пятницам и фильмы по субботам и воскресеньям. А вот магазин, расположившийся неподалёку от клуба, ничего не пообещал, поскольку на дверях его висела угрожающая вывеска: «Продажа только по карточкам». 1991 год во всей своей суровой красе. Но, помня обещание директора, мы всё же зашли.

— О! Вы же геологи? —сразу же спросила продавщица. – Золото у нас искать будете?

— Непременно! Прямо с центральной улицы и начнём!

— Лучше у меня на огороде поищите, всё равно перекапывать надо, - рассмеялась продавщица. – Будете брать хлеб и сыр?

— Сы-ы-ыр?! – заорали мы. Господи, да мы уж и забыли к тому времени, как он выглядит. – Конечно берём!!!

Продавщица что-то быстро посчитала на счётах и убежала в подсобку. Через пару секунд она вышла обратно, таща в руках здоровенный круг сыра.

— Вот! – она грохнула сыр на прилавок. – Это вам на месяц положено, на семерых. Берёте?

Но я уже радостно размахивал кошельком. Всё-таки странное было тогда время: продукты в поле почти не выдавали, зато легко выдавали довольно большие подотчётные деньги. Сами, мол, закупайтесь. Как нас это выручило в Корякино! Половину круга я отправил на базу партии в Грязово – пусть люди и там порадуются, а остальное мы и сами прекрасно съели.

Картошка

Довольно значительная часть нашего профиля шла по картофельному полю. К во времени наших работ картошку с поля уже убрали, но не очень-то качественно: видимо собирали её картофелеуборочным комбайном, а после него много картошки остаётся в земле – это я ещё по работе в колхозе во времена студенчества хорошо усвоил.

Естественно, мимо такого богатства, валяющегося под ногами, тем более во времена тотальной нехватки продуктов, мы пройти не могли. Поэтому наш водитель Гена, после того как отвозил нас на работу, оставался на поле собирать бесхозную картошку. В первый же день он набрал мешок картошки – просто представьте какое это счастье было в те голодные времена! Через пару дней, набирая очередной мешок, Гена столкнулся с мужичком, идущим по дороге мимо поля.

— А что Вы тут делаете? – поинтересовался мужичок.

— Мужик, ты только посмотри, сколько на поле картошки брошено! – Гена широко развёл руками. – Пропадёт же! Куда этот дурак-агроном смотрит?!

— Вы, знаете, я и есть тот самый агроном, - скромно ответил мужичок.

Гена сник, потому как высыпать картошку было жаль, а вот что делать дальше – непонятно.

— Да Вы собирайте, не бойтесь! – сказал агроном, заметив Генины страдания. - Всё равно пропадёт после заморозков. У самого сердце кровью обливается, сколько картошки пропадает. Кстати, на ферму турнепс завезли, заезжайте, я разрешение дам.

Вечером, после работы, мы заехали на ферму. Возле неё стояла здоровенная фура, доверху забитая кормовой репой – турнепсом. Возле фуры стояла бабка со здоровенным топором-сечкой в руках, которым она меланхолично рубила турнепс и бросала его на транспортёрную ленту, увозящую нарубленные овощи вглубь фермы. Лицом бабуля напоминала бабу-Ягу, только не ту старушку-веселушку, что играл Георгий Милляр, а ту, что всю жизнь прожила в лесу, в окружении волков, медведей и прочих леших. Я робко подошёл к ней и спросил:

— Добрый день, бабушка! Можно нам взять немного турнепса?

— Да хоть всю фуру забирайте нахрен, - не глядя на меня, ответила Баба-Яга.

Нас два раза упрашивать не пришлось: через пять минут мы набили мешок турнепса и в следующие дни во время работы запекали его на костре. Получалось вполне приличное блюдо: турнепс становился мягким и сладким. Да и просто похрустеть репой вечерком очень даже неплохо.

А картошки Гена в итоге насобирал аж 8 мешков. Бо́льшую часть картошки и половину турнепса мы отправили в Грязо́во, чему народ, исстрадавшийся на консервно-борщовой диете, был очень рад.

Библиотека, телевизор и пополнение в бригаде

По вечерам мужики резались в карты или просто маялись от безделья. Хорошо в лесу: всегда можно развлечь бригаду заготовкой дров или затеять баньку, а вот чем их развлечь в деревне, особенно если не хочется, чтобы это развлечение закончилось пьянкой и мордобитием?

В один из дней мы с Котом Матроскиным всё-таки наведались в библиотеку. Как и большинство виденных мной деревенских библиотек, она располагалась на втором этаже двухэтажного дома. А на первом этаже стояла здоровенная каменная печь, обогревающая библиотеку и не менее здоровенный склад списанной литературы, которой эту печь и топили время от времени. Библиотекарша даже разрешила нам покопаться в этом складе, но, если честно, ничего особо интересного там не было: подшивки старых газет и журналов и изодранные книги без начала и конца. Зато на втором этаже стоял ОН – старый чёрно-белый телевизор!

— А можно к Вам приходить телевизор смотреть? – спросил я.

— Можно, - ответила бабушка – библиотекарь. - Только он не работает.

— А я посмотрю, может что сделать сумею, - я, конечно, не ахти какой электронщик, но старые советские телевизоры всегда можно было починить ломом и кувалдой, особенно если при этом произносить верные заклинания.

— Ну если почините – хоть каждый день приходите! – обрадовалась бабушка.

На экране включенного телевизора шёл густой снег. Дело ясное – нет сигнала.

— Саня, сходи на улицу, глянь что там с антенной! – скомандовал я.

— Антенна упала! – через некоторое время донеслось с улицы.

Через пару часов мы вырубили новую жердь, закрепили на ней и антенну и установили её на крышу библиотеки. И теперь практически каждый вечер мои рабочие проводили культурный досуг, читая книжки, смотря телевизор или просто болтая с библиотекаршей под чаёк с сушками. Время от времени в библиотеку забегали местные пацаны, чтобы тоже посмотреть телевизор да послушать байки бывалых геологов.

А ещё через некоторое время ощенилась Альма – седьмой и очень ценный член нашей бригады. Щенилась она впервые, поэтому очень сильно перепугалась и носилась по всем этажам с воплями, пока не родила первого щенка. После чего успокоилась, и всех остальных щенят родила, забившись под мою кровать. Там она и устроила, в итоге, своё лежбище, а мне пришлось меняться местами с хозяином Альмы – магниторазведчиком Мишкой Боярским. Не тем, что в телевизоре, но полным его тёзкой.

Сердобольные тётушки, принимающие по утрам на первом этаже нашего дома молоко у населения, каждый день стали таскать трёхлитровую банку молока, сметану и творог «собачке и щеноткам», чему мы несказанно радовались. Не подумайте плохого! Собачке молоко тоже доставалось! И даже сметана с творогом.

Всех щенков, в итоге, у нас выпросили местные – всё же Альма была настоящей лайкой, а такие собаки в тайге очень даже ценятся, тем более что все они прошли очень странный местный тест, когда слепого щенка садят на полено, которое ставят в реку: если не упал с бревна, значит хороший охотник будет. Альмины щенки с экзаменом справились «на ура!» к гордости Мишки и к радости местных охотников.

Неожиданное завершение сезона

Осень постепенно входила в свои права: листва с деревьев практически облетела, по утрам начались заморозки. По вечерам мы сиживали в библиотеке перед телевизором или болтались по окрестностям, разглядывая местные красоты. А посмотреть было на что: совсем неподалёку от Корякино на другом берегу реки Кены стояла деревня Измайлово с красивым старинным деревянным мостом и красивой, хоть и заброшенной церковью с колокольней.

Наши соседи-шабашники подались на юга, подарив нам напоследок бутылку водки, которая неделю сиротливо стояла на столе – заведенный в бригаде сухой закон никто не рисковал нарушить.

Работать нам оставалось всего ничего - доделать кусок профиля около пяти километров длиной. Не очень приятный, прямо скажу, кусок – примерно километра полтора профиль шёл по болоту, причём, по хорошему такому болоту, с промоинами, и гуляющей под ногами моховой подушкой. Рабочие быстро обозвали этот участок дорогой жизни, поскольку ходить по нему было весьма опасно.

Моя бригада на дороге жизни: Паша, Миша и Кот Матроскин.

Хорошо, что к концу октября бригада уже весьма хорошо сработалась: никто уже не тормозил, не путался в метках, не лез куда не попадя. Только дембель Паша умудрялся бегать по профилю, несмотря на мои объяснения, что лес и болото – не место для баловства. Но молодецкая удаль просто пёрла из парня: он то бегал по профилю, то, наслушавшись баек про энергию деревьев, начинал обниматься с берёзами и ёлками. И добегался…

В самый последний рабочий день я заметил, что Паша как-то погрустнел: перестал бегать и орать по своему обыкновению, а наоборот, его всё время приходилось ждать. Лет через пять я бы его быстро снял с работы и оставил в лагере, но в свой первый самостоятельный сезон я ещё не догадывался о таких тонкостях.

Закончив последнюю точку, мы начали собирать установку.

— Паша, у тебя всё в порядке? – спросил я. – Что-то мне твоя морда не нравится.

— Да всё нормально, - ответил Паша, усаживаясь под ёлку. – Сейчас передохну, да пойду, вы меня не ждите.

Всё же я забрал у него катушку с проводом и электроды, и мы с Котом Матроскиным и Мишей Опехтиным двинулись в путь. Перед «дорогой жизни» мы сели перекурить и заодно решили дождаться Пашу. Паша добрёл до нас примерно через полчаса и уселся под деревом, тяжело дыша.

— Что-то устал я, - сказал он. – Идите, я посижу здесь немножко, да догоню вас.

Нам оставалось пройти всего лишь пару километров до дороги, на которой нас должен был ждать Гена Аникин на вахтовке. Правда, не самых лёгких – две трети этого пути приходилось на болото. Но я решил выходить, не дожидаясь Паши.

До дороги мы дошли довольно быстро, всё-таки сказывался опыт четырёх месяцев хождения по лесу. Там нас действительно поджидал Гена, уже успевший вскипятить чай. Начинались сумерки, поэтому, сбросив вещи, я собрался обратно.

— Даже чаю не попьёшь? – спросил Гена.

— Не, потом попью, темнеет уже. Пойду Пашку встречу, - ответил я и отправился обратно на профиль.

Паша сидел на том же месте, где мы его оставили в прошлый раз.

— Что-то в груди давит, - пожаловался он мне.

— Давай-ка, ты за меня будешь держаться, и будем выходить, - предложил я. – Скоро совсем темно станет.

И мы пошли, сначала Паша старался сильно не наваливаться, но потом повис на мне, так что через болото я его тащил практически на себе. На окраину болота мы вышли уже под светом луны. Ну как вышли, скорее выползли: я к тому времени изрядно устал. Хорошо, что нас встретили Матроскин с Мишей и помогли довести Пашу до машины. Потом была ночная поездка в больницу в Конёво, таблетки от сердца для Паши и запрет заниматься физическим трудом на пару месяцев – не вынесло Пашино сердце нагрузки и стукануло.

Перед сном мы наконец-то выпили несчастную бутылку, подаренную нам шабашниками, в честь окончания полевого сезона. А ещё через день уехали из Корякино под пожелания тётушек-приёмщиц возвращаться к ним на будущий год. Матроскин вернулся обратно на свой ледокол, Миша Опехтин затерялся где-то в городских джунглях Архангельска: может быть вернулся на свой рыбзавод, а может и снова начал пить – кто знает.

Ну а мне после межсезонья предстояло ехать на новый участок в Малошуйку.