Год Козла

Январь — месяц сказочный

Эта история произошла очень давно, в девяностых годах прошлого века, когда я была наивной, полной надежд студенткой. Мне бы хотелось слегка приврать и сказать, что мне до сих пор страшно или что я тогда поседела, но это будет неправдой, хоть и красивой. Поэтому расскажу всё как было.

Той зимой сдала свою первую сессию, и подруга уговорила меня поехать в студенческий лагерь в горах. Я была домашней, изнеженной девчонкой и перспектива умываться в холодной, горной речке, самой топить русскую печь и мыть голову в тазике меня не очень прельщала. Я сначала отказалась, но подруга схитрила и слегка нажаловалась на меня моему папе.

— Если бы у меня была хоть малейшая возможность вернуться в прошлое и съездить в такой лагерь, я бы пешком пошел. Езжай, придурь, потом мне еще спасибо скажешь! — строго велел папа. — А ты не кудахтай! — это папа сказал уже маме, которая тут же запричитала надо мной, как над покойницей.

— Как она там сама? А вдруг что заболит или горло застудит или...

— Так, ты молчи, а ты собирайся, — ткнул папа пальцем в маму и меня и пошел курить на кухню.

— Распорядился! Тебе просто плевать на нас с дочерью, — крикнула ему в спину мама и ринулась за ним — ругаться и вспоминать все папины грехи. А я задумалась. Настоящей студенческой жизни я действительно «не нюхала». Жила в родном городе, после института всегда торопилась домой, где меня ждали обед, чистая одежда и любящие родители, готовые всегда выслушать и помочь. Проблемы девчонок, живших в общежитии, казались мне неразрешимыми и страшными, а сама мысль о самостоятельности пугала меня до чертиков.

— Ладно, поеду.

— Ты так тяжко вздыхаешь, как будто бы тебя на каторгу отправляют, а не на отдых, — съехидничал отруганный папа и, пока мама вымещала гнев и расстройство на грязной посуде, тайком сунул мне денег на шоколадки.

Так я и попала в тот лагерь, еще не зная, что полюблю долину, в которой он располагался, что буду рваться туда каждый год, а когда начнется взрослая, суетная жизнь, буду безмерно тосковать по той свободе, летним, ночным кострам, жареным грибам и самому лучшему аромату на свете — аромату горящих дров в печи. Я все спутала: зиму, лето... Это от чувств и той особенной тоски, которая нападает, когда вспоминаешь молодость. Мда... быстро же она прошла, незаметно... Нет, прочь тоска, лучше вспомнить ту зиму и то самое страшное в моей жизни гадание.

Наверное, сначала надо немного рассказать о лагере. Представьте себе горную долину, грозную реку — быструю, холодную, коварную, а на её берегу пару десятков домиков. Десять «летних» — деревянных, с тонкими, несерьёзными стенами и столько же «зимних» — кирпичных, капитальных, с печами и солидными, не пропускающими холод, дверями. Всесезонный туалет на пригорке, баня, столовая, домик руководства, домик поваров, домик сторожа — вот и весь лагерь. Даже забора нет, да и зачем он нужен? С одной стороны река, с другой, дорога. И лес, красивее которого я не видела. Немного мрачный и очень торжественный. Сказочный лес, наполненный духами. В таком лесу нельзя громко разговаривать, а уж если потеряться... тут уж как сам лес решит. Позволит — найдёшь дорогу, а нет... Снова я о мрачном. Никто и никогда в том лесу не оставался, кроме того козла, да и тот, говорят, вернулся потом все-таки. Это я вперед забежала, возвращаюсь и продолжаю.

Так вот. Уже по пути в лагерь (ехали мы туда на автобусе, это надо запомнить, в моей истории он сыграет свою очень важную роль) мне, шутливо-торжественно представили соседок по домику и сказали, что пора уж повзрослеть и отцепиться от маминой юбки. И этот отдых станет началом моей новой жизни. Я же была мрачна и полна самых разнообразных страхов (мама и сама пугалась придуманным ужасам, и меня напугала до чертиков), я боялась заболеть, упасть в реку, угореть, отравиться, упасть и сломать ногу или руку или ногу и руку, заблудиться в лесу и... Список страхов был огромен, почти бесконечен. Сначала я пыталась озвучить его своей подруге, но она на меня так мрачно посмотрела, что я поняла: ещё немного и подруга отправит меня жить в другой домик к абсолютно незнакомым девочкам с другого факультета. Это напугало меня еще сильнее, я замолчала и про себя тихонько ругалась на папу, который чуть ли не силой заставил меня поехать. «Послушала бы маму и сейчас гуляла бы по городу или в кино сходила бы», — тихонько расстраивалась я, и даже прекрасный лес не мог утешить меня.

Я плохо помню первый день, когда я с ужасом смотрела на старые, неудобные кровати, на топор, на поленницу дров, на высокомерную печь, которая все никак не хотела разжигаться, и меня трясло от холода и страха. Я выглядела, да и была, конечно, такой несчастной, что все девчонки (нас в домике было восемь) пожалели меня, взяли надо мной шефство («ладно, сегодня дрова рубить не будешь!») и торжественно поклялись, что этот отдых я не забуду никогда. Что ж, слово свое они сдержали.

Когда кажется, что всё так плохо, что и словами не передать, надо немножко подождать. Тогда я этого простого правила (конечно, оно не универсально) ещё не знала и сама удивилась, когда уже на следующий день мне стала нравиться эта полудикая жизнь. Я быстро привыкла к реке и горам, лес очаровал меня своим могуществом, и вдруг я поняла, что это место — моё и свою душу я буду хранить именно здесь.

Очень быстро я научилась рубить дрова и мыться в тазике, привыкла к столовской еде и каждый день мысленно благодарила папу за шоколадки. В горах почему-то всегда очень хочется сладкого. Дни стали размеренными и ... я не знаю, как их описать. Приятными? Слабо сказано. Насыщенными? Да, да, миллион раз да! Восхитительные дни, незабываемые дни! Лыжи, коньки, прогулки по заснеженному лесу, танцы в столовой, первые ухаживания, робкие поцелуи, а потом долгие, ночные разговоры с девчонками. О чем же мы говорили до часа ночи? Сейчас и не вспомню, наверняка о чём-то очень важном.

Неделя то ли пролетела, то ли протянулась. С одной стороны, мне казалось, что я только что приехала, с другой было чувство, что я живу здесь всю свою жизнь. И страшно не хотелось уезжать. Я утешала себя, что еще целая неделя впереди, но горечь скорого отъезда и возвращения в привычную жизнь начала точить мою радость. Наверное поэтому я и предложила погадать, чтобы ещё больше насытить и вроде бы удлинить хотя бы одни сутки.

На что гадают девчонки? На суженого-ряженого, конечно. Мы дождались полуночи, выключили свет, зажгли свечу и, перебивая друг дружку, начали предлагать гадания.

— Сжечь бумагу и посмотреть на что будет похожа тень от неё!

— Нет, давайте воск выливать!

— Дура, так порчу выливают, а не гадают!

— Девчонки, у меня кофе есть, давайте сварим и погадаем!

— Откуда кофе? Ты почему молчала?

— Оставляла на потом.

— Какой, такой потом! Завтра же сварим! Сейчас нельзя, потом не уснём.

— Давайте блюдце вертеть!

— Это же не гадание!

— Какая разница! Дух чей-нибудь вызовем! Мэрилин Монро! Или даже самого чёрта? Давайте?

Да, гадание не задалось сразу. Мы хихикали, пинались ногами под столом, завывали от притворного ужаса, было так весело и уютно, что когда я случайно посмотрела в окно, я не поверила своим глазам. Потом моргнула несколько раз и только после этого торжественно и громко заорала. Девчонки удивленно уставились на мое искажённое лицо и выпученные глаза, медленно повернули головы и тут же присоединились к моему воплю.

Представьте: ночь, тихо, в домике тепло и чадит свеча, а за окном луна светит так ярко, что, если будет такое дикое и странное желание, можно выйти на мороз и спокойно почитать книжку, тени чёткие, ясные, заснеженные ели торжественно окружают домик и, пугающая и неожиданная, козлиная морда в окне. Прелестная мизансцена. Жуткая.

Нам показалось, что козёл (или мы своими идиотскими придумками все-таки вызвали самого черта?) не просто зловеще пялится на нас, а еще и говорит что-то. То ли проклинает, то ли к себе зовет.

Мы заорали еще громче, так, что козёл-черт нас услышал и внезапно исчез, как и не было его.

— Надо выйти и посмотреть, — глупо предложила я. Мои зубы выбивали чечетку, руки тряслись, и я до сих пор не понимаю, как тогда мне в голову пришла такая идиотская мысль.

— Нет! — тут же завопили мои подруги и ринулись к двери: запирать, загораживать её всеми имеющимися в доме стульями.

Ночь мы почти не спали. Нам казалось, что вокруг домика бродит кто-то, скребётся в дверь и что-то шепчет. Было невероятно страшно, но почему-то и очень весело, наверное потому, что мы не верили, что с нами может случиться что-нибудь ужасное.

Утро слегка успокоило нас, и мы боязливо, держась друг за дружку, уверяя себя, что нам все приснилось, привиделось, тихонько вышли из домика, обошли его и...

Под окном были следы копыт. Мы заорали и рванули обратно в дом.

— Что вы так орете? Что случилось? — вслед за нами в дом вбежал испуганный начальник лагеря. Он как раз неторопливо шёл в столовую, чтобы снять пробу с дрянной, подгоревшей каши, а наши вопли испортили его спокойное утро и почти довели его до инфаркта.

— Ккккозззёллл, следы, — мы наперебой начали рассказывать ему, как мы наверное вызвали черта, он пришел в виде козла и ломился к нам в дом (мы сами сразу поверили в эту версию).

— Тьфу, дурынды! У сторожа козёл сбегает постоянно, когда его уже волки сожрут!

— Сторожа или козла? — неосторожно переспросила я.

— Придержи язык! Как фамилия? — тут же вскипел начальник, а я заревела, я всегда реву, когда на меня орут.

— Ладно, успокойтесь! Пошли на ваши, то есть козлиные, следы смотреть, — велел начальник.

— Ну вот, видите? Потоптался козёл под вашими окнами и пошел себе в лес, чтобы его волки сожрали! И зачем так орать! Идите на завтрак! — начальник удовлетворенно ткнул пальцем в цепочку следов, тянувшихся от нашего окна в самую чащу. Девчонки успокоено вздохнули, но тут меня осенило:

— А вдруг это не козёл был?

— А кто? У волков копыт нет, — засмеялся начальник. — Ты, как там твоя фамилия, иди уже на завтрак!

— Нет, а вдруг это сторож был?

— В каком смысле?

— В прямом! Вдруг он в козла превращается? Вдруг он оборотень?

— Вот дурында! Как там тебя? Ладно, пойдемте, я вам сторожа предъявлю и вы спокойно пойдете на завтрак. Лады?

— Лады, — ответила я за всех и мы пошли здороваться со сторожем (нелюдимый, вечно небритый и слегка поддатый дядька). Дом сторожа был заперт на висячий замок, а в сарае спокойно жевал сено козёл. Самый обыкновенный и не страшный.

— Он? — спросил начальник, показав на козла пальцем. Козёл хрипло закричал, наверное, ему не понравилось, что в него тыкают пальцем.

— Вроде бы он, — нестройно ответили мы. — Нам все козлы на одно лицо, морду вернее.

Начальник что-то пробурчал про бабскую дурость и козлов, которые нам еще, как пить дать, встретятся в жизни и что конкретно этот далеко не самый страшный.

— Ну, довольна? — спросил меня начальник, как самую противную и дотошную дурынду, а я заорала. Мои вопли подхватили подруги. За неделю мы так сдружились, что уже стали мысли друг дружки читать.

— Да что же вы снова орёте?

— Козёл в сарае, а сторожа нет!

— И что?

— Сторож козлом оборачивается! Обернулся и в лес ускакал!

— Вот дурынды! Почему ускакал? Ходит человек по делам.

— Где ходит?

— Так, марш на завтрак, а я сторожа поищу, — строго велел нам начальник.

Мы неохотно пошли в столовую, во-первых, нас кормили ужасно, а во-вторых, нам было интересно, найдется ли сторож. За завтраком мы не столько пытались впихнуть в себя рисовую кашу, как рассказывали всему лагерю про приключение с козлом и про то, что сторожа нет в его доме, и что надо бы пойти по козлиным следам и выяснить, как и что. Мы не успели составить план кампании, как к нашему столику подошел смущенный начальник и сказал, что сторож таинственно исчез. Я снова заорала и потребовала, чтобы меня сегодня же отправили домой, девчонки тоже сказали, что они не хотят оставаться в лагере, где сторожа в козлов превращаются в буквальном, а не переносном смысле.

— Цыц! Что ж вы такие голосистые! — начальник был красным и слегка встревоженным. — Как я вас отправлю? Автобус рано утром уехал за продуктами, в город уехал, приедет поздно ночью, у водителя жена родила, он отпросился, проведает ее в роддоме и приедет. Но поздно приедет, усекли?

Я было заикнулась, что пешком уйду, но тут начальник по-настоящему разозлился и сам начал на нас орать.

— Глупости из головы выкидывайте, или запру вас на ночь! — строго велел начальник и выскочил из столовой.

Я и сама не знаю зачем, но я решила проследить, куда он пойдет. Пошёл он к дому сторожа, огляделся (я спряталась за поленницей) и топором (я не увидела откуда он его вытащил) сбил замок с двери, снова огляделся и тихо вошел в дом. Не знаю, что он там хотел найти и что он там делал (пока он ходил за новым замком, я прокралась в домик и быстро осмотрелась: ничего интересного, это было жилище одинокого, неопрятного человека, ни козлиных голов на стенах, ни пентаграмм, ни черных свечей, ничего интересного там не было), но наверняка начальник тоже начал подозревать что-то нехорошее, поэтому и решил вломиться в чужой дом, а потом еще и замок поменял на большой, амбарный, грозного вида.

Я уже поняла, что своей настойчивостью и настырностью довела начальника до белого каления, поэтому решила не высовываться и не интересоваться, зачем он все это сделал.

Тот день пролетел так же ускоренно-медленно, как и все предыдущие. Я почему-то предчувствовала, что мне нужно наслаждаться каждым мгновением той зимы, что она не повторится и что потом, когда меня одолеет грусть-тоска, я с удовольствием перенесусь в необычный январь. Я и наслаждалась. И одновременно страшилась прихода ночи.

Нам было страшно ложиться спать, мы сели за стол, погасили свет и начали сплетничать. Мы и сами не поняли, когда и почему разговор свернул на топкую тему страха и ужаса. Мы вспоминали все истории о духах и привидениях, о странных совпадениях и внезапных смертях. Мы опасливо косились на то самое окно и продолжали пугать друг дружку. И вот когда я собралась рассказать, как мамина знакомая ночью ходила на кладбище, чтобы набрать земли, я случайно глянула в окно. К стеклу прилипла страшная физиономия, она разевала рот и что-то говорила, голоса слышно не было, но скрип, с которым рука физиономии царапала окно, был настолько ужасным, что вопль застрял у меня в самом сердце. Девчонки, удивленные моим внезапным молчанием, тоже посмотрели в окно.

Своими криками они разбудили весь лагерь. Как потом выяснилось, никто и не спал, даже начальника лагеря слегка напугала наша история, и он потом сказал, интуиция не дала ему уснуть. Мой крик постепенно оттаял в сердце, и я присоединилась к дружным воплям подруг. Физиономия недоуменно вытянулась, а потом исчезла (как выяснилось уже через несколько минут, она просто увидела людей с фонариками и радостно поспешила навстречу). Не физиономия сама по себе, конечно, а сторож — замерзший и уставший. Ему повезло, что его не отходили поленом и не попытались проткнуть осиновым колом, а просто слегка дали в ухо и отвели в столовую, чтобы он рассказал всем (к тому моменту весь лагерь бурлил, словно и не ночь на дворе, а ясный день), как он перекидывался или не перекидывался в козла, да и вообще что произошло на самом деле.

Оказалось, дело было так: накануне, то есть, в ночь явления козла, сторож и водитель слегка отмечали новорождённую дочку водителя. Молодой отец был пьян и без вина, а вот сторож усугубил и выпил намного больше своей привычной нормы. Водитель ушел спать, сказав, что ему рано вставать, а вот сторож умудрился заблудиться в прекрасно знакомом, как марка любимого портвейна, лагере и почему-то решил заночевать в автобусе. Как известно, Боженька бережёт пьяных и убогих, поэтому сторож не замёрз (да и одет он был тепло), а мирно уснул на заднем сидении и проснулся только тогда, когда автобус уже приехал в город. Водитель его отругал, конечно, велел ждать, пока он управится с делами и повидает жену. А уже ближе к вечеру они поедут обратно. Так и сделали. Но вот незадача. За несколько километров от лагеря, водитель вдруг решил повидать кума, который жил на так называемом кордоне, и как не уговаривал сторож довести его до дома, то есть лагеря, потому как там козёл некормленый или даже волками понадкусаный, водитель уперся и ни в какую не соглашался.

— У тебя же еще продукты для лагеря! — пытался настоять сторож, но водитель отмахнулся, сказав, что это не срочно, потерпят, а ему отдохнуть хочется и вкусно поесть, и вообще, если сторож так за козла переживает, вполне может и пешком дойти. Подумаешь, несколько километров по дороге.

Забегая вперед скажу, что потом за это приключение влетело всему персоналу, даже поварам превентивно, но зато они готовить вкусно начали.

Но вернусь к сторожу. Он и пошел. Действительно, что там идти. Пришел, козла проведал, а домой попасть не может. Замок-то другой! Можно, конечно, в сарае переночевать, но холодно, вот он и решил постучаться в первый попавшийся домик, попроситься на постой. На его несчастье, да и на наше тоже, таким домиком оказался наш.

— Кретин! Кто бы тебя пустил к студенткам? — бушевал начальник, а сторож виновато эхал и говорил, что не подумал. — Не подумал он!

— Да все этот козёл, волки его задери! Если бы не он...

— Ладно, всем спать! Разбор полетов завтра! — строго велел начальник и лично проводил сторожа, чтобы он не нашел еще одно приключение.

Я хотела было спросить, как же так получилось, что козла мы нашли в сарае с закрытой дверью. Кто же её тогда закрыл? Сам козёл, что ли? Но начальник так злобно посмотрел на меня, что я решила не уточнять. Действительно, какая разница, кто закрыл дверь. Если, конечно, козёл действительно был козлом, а не этим самым... вы поняли, да? Козёл, кстати, ещё не раз сбегал и однажды отсутствовал целую неделю, но потом, как говорили, вернулся в родной сарай. Я так и не поняла, зачем сторожу этот козёл был нужен. Или это все-таки был не совсем козёл? Ответы на эти вопросы я так и не получила. Всё кануло в лету, забылось, затерялось во времени. Да, это и называется жизнью.

С тех пор прошло много лет, но те каникулы, тот козёл так свежи в моей памяти, словно эта история, забавная и немного (как кажется сегодня) страшная, произошла лишь на прошлой неделе. Эх, не удержалась я от банальности, но что поделать, если иногда лучше и не скажешь. Вот так вот!

Февраль — месяц волчий

Всё началось с козла. Сказочного. Хорошо помню, как я сидела у мамы на коленях, заворожено смотрела на картинку в книжке и любовалась восхитительно нарисованной россыпью самоцветных камней, одновременно успевая удивляться, как мама может понимать, что именно зашифровано в черных буковках, да и действительно ли она читает то, что написано, не врёт ли? От переполнявших меня чувств и восторга я больно щипала маму за руку, требуя, чтобы она не переворачивала страницу и не закрывала прелестную картинку, на которой Серебряное копытце творил чудеса: забрасывал ошеломлённую Дарёнку сокровищами. В конце сказки я всегда жутко злилась на глупых героев. Как можно было сразу же не собрать абсолютно все камни? А наутро? Почему они не разожгли костер, не растопили снег и не нашли все дары Серебряного копытца? Глупость Дарёнки и Коковани приводила меня в ярость, поэтому, не в силах сдержаться, я пару раз маму даже укусила.

— Глупая, это всего лишь сказка! Таких козлов не бывает! — пыталась объяснять мне мама, когда я требовала, чтобы меня переименовали в Дарёнку, словно одно имя могло привлечь в мои судьбу и жизнь волшебного козла.

— Замуж выйду только за того, кого звать Кокованя, — также заявляла я.

— При чём тут замуж? — мама прикрывала рот рукой, чтобы я не видела, как она улыбается (снисходительность взрослых доводила меня до исступления, я злилась и пыталась кусаться, переполняемая возмущением и злобной энергией). — Дарёнка была сироткой, а Кокованя её подобрал, вроде бы как удочерил, понимаешь?

— Я же не сиротка, значит только замуж, — отвечала я маме, не понимая, как такая взрослая, можно сказать, пожилая женщина не видит этой очевидной логики.

Мама смеялась, я злилась и пряталась под кровать, так обычно заканчивались наши обсуждения сказки про Серебряное копытце.

Волшебный козёл, Кокованя и Дарёнка исчезли вместе с моим детством. Исчезли, но не забылись, оставив очень яркий и четкий след в моей памяти. Я часто вспоминала о героях, о своем восторге, о злости и отчаянии, когда выяснялось, что была найдена лишь малая толика самоцветных камней. Время шло, я взрослела, книжку мама отдала своей подруге, а я перестала мечтать о муже Коковане и ведре полном самоцветных камней.

И вроде бы сказочный козёл и Кокованя остались в прошлом, но отголоски детских восторгов и зачарованность той сказкой преследовали меня: я страстно любила украшения и млела от одного имени Ваня (услужливая уступка подсознания: раз уж Коковани у нас не найти, пусть будет просто Ваня), решив про себя, что моего суженного будут звать только так. Глупая и детская вера, хорошо, что в конце концов я смогла с ней расстаться. Вернее, мне помогли это сделать. Вот об этой помощи и пойдет речь.

С Иваном мы познакомились, когда я училась на третьем курсе. Взрослый (он был на целых десять лет старше меня), умный, чуткий, внимательный, да еще и успешный бизнесмен (потом оказалось, что бандит) — мечта! Я влюбилась по уши (почему так говорят? я бы сказала, по самую верхушку сердца), я обожала его и боготворила, и когда он предложил отпраздновать день всех влюбленных вдали от людей, в глухом лесу, в маленькой охотничьей избушке, в голове у меня промелькнула та самая, любимая сказка. Нет, я не надеялась встретить волшебного козлика, я просто подумала, что сама судьба даёт мне знак, говорит, что я сделала правильный выбор, что мой Ваня именно тот, кто мне нужен.

Мама почему-то (материнское, чуткое сердце) не любила Ваньку, и скажи я ей, что отправляюсь с ним неизвестно куда, в самую глушь леса, она бы меня ни за что не отпустила, поэтому мне пришлось соврать, я сказала, что еду к подружке Вере в гости, мол, Веру сватать приедут, и по этому поводу будет большой, длинный праздник. Верка, конечно же, подыграла мне (о моем романе знали все на курсе и девчонки люто мне завидовали, чего уж тут скрывать) и мама, волнуясь и беспокоясь, всё-таки меня отпустила. Я наивно опасалась, что папа о чем-то догадается и строго запретит мне ехать, но он был слишком занят своей очередной пассией и на всех остальных просто чихать хотел. Я не понимала, да и сейчас, несмотря на мои чутьё и опыт, не понимаю маму, зачем она терпела унижения и постоянные измены, почему развелась с папой так поздно, когда уже невозможно, нет просто крайне сложно было устроить свою собственную жизнь? Да, странно и непонятно, но, впрочем, к моей истории это не имеет никакого отношения.

Ваня, мой Ванечка. Как же я любила его. Дыхание перехватывало, а сердце билось часто-часто, гулко-восторженно, когда его видела. Это даже не любовь была, а какое-то помешательство, словно меня приворожили или опоили зельем. Ничего такого не было. Просто первая любовь, просто молодость, просто неопытность и огромное желание найти свою счастливую судьбу. Только позже, после того как я обрела свой полезный дар, я поняла, что была для него просто игрушкой. Он не был ко мне совсем безразличен, я ему нравилась, но от любви он не сгорал. Как же я сходила с ума, когда на мои пылкие признания и страстные слова, он отвечал:

— Зая, ну не умею я красивые слова говорить! Не моё это. Знаю, что девушки любят ушами, но не могу себя пересилить. Да и что слова? Дело надо делать!

И таинственно улыбался. А я чуть ли не плакала от огорчения. Я ему сердце и душу отдала, преподнесла их на маленьком фарфоровом блюдечке вместе со страстью и обожанием, а он... А что он? Просто не захотел менять свою сущность, просто не был влюблен, просто... Нет, хватит об этом, речь ведь совсем не о нём. В моей истории моя первая и несчастливая любовь была, как ни странно, всего лишь статистом, хотя, если бы не он... А кто знает, что бы было? Хватит гадать, а лучше вспомню всё, как было. Может быть, лишь немного приукрашу.

Зима в том году выдалась суровая, снежная, дороги замело, и в тот самый домик в лесу мы добрались с большим трудом.

— Дрова заготовлены, бельё чистое на табуретке, шампанское и конфеты на —столе, — сказал нам Ванькин друг (он довез нас до домика на бульдозере), мерзко и пошло подмигнул мне и уехал, оставив нас с любимым в абсолютной тишине и одиночестве.

Тишина — вот что было непривычнее всего. Мне казалось, я слышу шепот звезд и храп медведя в берлоге, писк мыши под снегом казался мне оглушающе громким, и я невольно шептала ей: «Тссс, молчи, иначе тебя услышит голодная лисица». Всё это мне только казалось, конечно. Я словно попала в другой мир, незнакомый, безразличный, занятый самим собой, но прекрасный.

Странно, но я с трудом припоминаю, чем мы были заняты целыми днями. Ваня колол дрова и топил печь, я готовила нехитрые блюда, мыла посуду, мы гуляли по лесу, а вечерами зажигали свечи и разговаривали. Эти разговоры настораживали меня, разочаровывали, слишком уж мы с Ваней были разными. Я любила читать и с восторгом рассказывала ему о впечатливших меня книгах, Ванька лишь зевал, говоря, что в жизни надо дело делать (его любимые слова), а не витать в облаках.

— Книжками сыт не будешь, ты бы лучше куда-нибудь на работу устроилась. Закончишь свой экономический, а опыт уже будет. Чем раньше начнешь карьеру делать, тем лучше. Или жениха денежного ищи, тоже вариант.

— Так я тебя уже нашла! — наивно отвечала я и с нетерпением ждала, что Ваня скажет, что он меня любит и как только я закончу институт, мы поженимся, но вместо этого, любимый лишь усмехался и заговаривал о пустяках.

Я обижалась, гремела посудой, борясь с желанием разбить что-нибудь об стену и заорать, потребовать признания в любви и все ждала, что Ванька подойдет, обнимет меня, скажет мне, что я дурашка и что всё у нас будет как в сказке. Но вместо этого мой любимый уютно вытягивался на кровати и сладко дремал.

Так прошла неделя, а потом Ванька сказал, что ему надо сходить в село, к другу. То ли позвонить срочно понадобилось, то ли сигареты закончились. Я не помню. Я было увязалась с ним, но дорога оказалась заметена, и я, с трудом пройдя совсем немного, сказала, что вернусь в избушку.

— Иди, печку сможешь разжечь? — Ванька, как мне показалось, даже обрадовался моему решению. Он устал от меня, тогда я этого еще не понимала.

— Смогу, но ты не задерживайся, ладно? — отважно соврала я про печку и медленно пошла в дом.

Тишина, которая казалась мне верной подружкой, стала тревожно давить на уши, а тихие звуки леса почему-то пугали меня. Я корила себя за слабость, а Ваньку за то, что бросил меня, пыталась читать, готовить, боролась со строптивой печью и, потерпев поражение, легла на кровать, укуталась в одеяло и попыталась заснуть. Мне было зябко и тревожно, но, в конце концов я задремала. Мне приснилось, что дверь избушки тихонько отворилась, впуская в комнатку большого волка. Я подумала, что сон очень правдивый и реалистичный, потому что я почувствовала, как вместе со зверем в домик ввалился хлад зимнего леса, также я вспомнила, что волки действительно в том лесу водились, еще я успела подумать, что сон очень гармонично вписывается в наш лесной отдых и даже обрадовалась немножко, представив, как я буду рассказывать Ваньке про волка. С десяток мыслей и чувств промелькнули в голове, вроде бы пытаясь разбудить меня, но мне хотелось досмотреть интересный сон, и я заставила себя не просыпаться. Тем временем зверь подошел ко мне, тихонько обнюхал мой кокон из одеяла, фыркнул, запрыгнул на кровать и лег рядом со мной. Он вытянулся во весь свой волчий рост и тихонько захрапел, а я погладила его большую голову, уткнулась носом в густую шерсть и почти задохнулась от сильного запаха. Волк пах морозом, лесом, ночной охотой, загнанным, растерзанным зайцем и абсолютным осознанием себя. Знаю, это звучит нелепо и, возможно, даже глупо, но тот волк твёрдо стоял на лапах и абсолютно чётко понимал смысл своей жизни, признавал свою исключительную, только ему доверенную роль. Я не знаю, как я все это поняла, да еще и по запаху, мне показалось, что все эти мысли и чувства встраиваются в мой мозг ладно и аккуратно. Необыкновенные, приятные, хоть и странные ощущения. Я погладила волка по боку.

— Ты будешь жить здесь вместо кошки. Как ее звали? Я не помню. Та кошка из сказки, которая жила у Дарёнки. Помнишь? — последнее слово я почему-то выкрикнула. Звук моего голоса меня и разбудил. Я подскочила на кровати, сердце бешено колотилось, в окна заглядывал закат, а в избушке, конечно же, я была одна.

Ванька пришел минут через тридцать — веселый, довольный, принес мне в подарок пакет мандаринов, а я почему-то сразу поняла, что он мне изменил.

— Сволочь, изменщик! — все копившееся раздражение, обида, отчаяние и злость на саму себя (я вела себя, как идиотка, нет, я и была идиоткой, влюбленной, слепой и глупой) вдруг выплеснулись на Ваньку вместе с мандаринами, которые я со всей дури шмякнула об пол.

— Истеричка, дура, ещё прощения будешь просить, — злобно ответил мой любимый и пошел за дровами.

Я села на кровать, не понимая, что со мной происходит. С чего я взяла, что он мне изменил? Почему я абсолютно ясно это знала? Откуда злость и отчаяние? Наверное, я слегка подвинулась умом из-за леса, тишины и этого однодневного одиночества. Я заплакала.

Ванька оказался прав. Я вымаливала его прощение, извинялась, разве что на коленях не ползала.

— Ладно, проехали, — великодушно простил меня любимый и сказал, что завтра дорогу почистят и мы поедем домой, потом он внимательно посмотрел на мой свитер и спросил, откуда на нем столько волчьей шерсти.

— Сон приснился, — думая, что он шутит ответила я, а потом и сама посмотрела на свитер. — Это наверняка от пледа или одеяла, это же охотничий домик, — сказала я, почему-то вдруг решив не рассказывать про свой сон. Как ни странно, страшно мне не было, и я действительно думала, что этим волоскам можно найти вполне реалистичное объяснение.

— Ну-ну, материализатор снов, — пошутил Ванька и велел мне накрывать на стол.

Я думала, что не усну той ночью, я ведь дремала почти полдня, но, как ни странно, я спала беспробудно, без снов и пробуждения, а утром, когда я проснулась, я вдруг осознала, что некое чужеродное знание, вернее чутьё, плотно прижилось в моей голове. Чутьё нужное и доброжелательное к своей хозяйке. Ко мне. Я посмотрела на спящего Ивана и вдруг ясно поняла, что он собирался бросить меня уже довольно скоро, что я ему наскучила и что, если мне очень не повезет, он меня не просто оставит, а может «подарить» или «проиграть» своим дружкам. Страх заполнил мое сердце и мигом выдавил из него все нежные чувства.

«Сыграй на его слабостях», — шепнул мне кто-то. Голос в моей голове, даже не голос, некая тень понимания. «Ты знаешь, чего он боится, используй это». Иван и боится? Еще вчера я была уверена, что мой любимый — абсолютно бесстрашный рыцарь, а сегодня... я не знаю, как объяснить что именно я сделала. Прислушалась к Ваньке и вдруг все поняла.

В город мы вернулись через несколько дней. Мама встретила меня со слезами, словно я не с отдыха вернулась, а из больницы, а я, скупо наврав с три короба про Верку, ее жениха и родителей, побежала в аптеку. Действовать нужно было срочно.

«Угадай, кто скоро станет папой? Когда ты познакомишь меня со своими родителями? Давай заявление в ЗАГС подадим после обеда, меня по утрам уже тошнит. Любимый, ты куда хочешь поехать? Давай на море, только покупай путёвки уже на этой неделе, я боюсь с животиком ездить! Аааа, ты посмотри какая коляска! Купим? Скажи, что купим! Ну пожаааалуйста!»

Я забросала Ваньку фотографиями (самая первая, как можно понять, была тестом на беременность с двумя полосками и с моей сияющей физиономией), затем были фото курортов, ресторанов, свадебных тортов, платьев, колец, костюмов, машин, распашонок и так далее. Я писала Ваньке круглыми сутками, требуя, хвастаясь, жалуясь на токсикоз и его молчание, я надувала губы и рыдала, я говорила, что в моем положении меня нельзя огорчать, я жаждала познакомиться с его родителями и заранее называла их «бабуля» и «дедуля», я выбирала имена ребёнку и роддом и требовала большой ананас и кастрюльку котлет, беременные ведь в восторге от странных сочетаний вкусов (я решила, что если Ванька вдруг исполнит мою просьбу, я вполне могу съесть сначала котлеты, а уж потом ананас).

Я не дала ему времени на размышления, не позволила осознать свою вдруг появившуюся глупость, я испугала его, ведь больше всего на свете он боялся, что пацаны будут показывать на него пальцем и говорить, что какая-то ушлая девка женила его на себе, а ребёнок-то неизвестно от кого.

Он выдержал две недели. Сначала еще отвечал на мои звонки, неубедительно врал, говорил, что он рад, но ребёнок — это проблема, и он не собирался жениться прямо сейчас. Я обзывала его трусом и требовала сегодня же идти в ЗАГС, он отключал телефон и не отвечал на мои сообщения. Ровно через четырнадцать дней он прислал мне букет цветов, конверт с деньгами и ананас (как в кино, ей Богу!). В конверте кроме денег была короткая записка, где Иван сообщал, что наша связь была ошибкой и что он не готов к серьёзным отношениям и чтобы я пошла в больницу, сама знаю, зачем.

Я посмотрела на красиво написанное прощальное письмо (почерк был женский, так мне показалось, слог точно не Ивана, я была в этом уверена), деньги отдала в приют для бездомных собак (Волк бы одобрил), ананас мы с мамой съели (был очень вкусный), а свою первую любовь — такую сильную и, как выяснилось, опасную, я вмиг забыла.

Это было удивительно и непередаваемо интересно — чуять людские страхи. Ох, сколько их! Питалась бы ими, жила бы вечно! Этими страхами можно Вселенную вывернуть наизнанку, так они сильны и могущественны, да, да, над людьми их самые родные ужасы имеют огромную власть. Я было подумала перевестись на юридический и стать адвокатом или следователем (знать сокровенный страх человека — всё равно, что иметь отмычку к его душе, отмычку, а не ключ, это важно! отмычка универсальна), чтобы использовать новоприобретенный дар в работе, так сказать. Но я снова увидела сон, снова волк прокрался в мою комнату, лег рядом со мной на диван, а я осознала, что эта бесценная способность — только для меня и для этого самого зверя. Как я поняла, волк человеческие страхи изучал, и я стала его глазами, его шпионом и партнером.

— Кто ты? — тихонько спросила я волка. Он не ответил.

— Почему я? — задала я еще один вопрос. Волк соскочил с моего дивана, встряхнулся и неторопливо вышел из комнаты. — Почему я? — повторила я и тут же поняла, какую глупость сморозила.

Какой странный и банальный вопрос: почему я? Неверие в свои силы, в свои исключительность и ценность — вот основа подобного вопроса.

— Потому что я — это я и никто другой, — ответила я сама себе и проснулась.

Я закончила институт, нашла работу и, надеюсь, встретила свою настоящую любовь. Я всё также чувствую человеческие страхи и не перестаю удивляться их разнообразию и силе. Знали бы мы все какая мощь таится в наших страхах! Я не исключение. Я тоже боюсь. И самый главный мой ужас — не встретиться больше с тем волком и не узнать, кто же он такой и зачем он так тщательно и пристально изучает наши страхи.

Март — месяц волнительный

Всё началось с козла. Сказочного. Того, который будит весну.

— В самой глухой чаще леса есть дивное озеро. Круглое, словно кто-то циркулем его берега наметил, а потом так аккуратно яму и выкопал.

— Циркулем?

— Это такая штука, я тебе потом покажу.

— Ладно, а что там в озере?

— В озере? Русалки есть, но мало, озеро небольшое, места всем не хватает. Кувшинки есть, мммм, рыба разная.

— Лягушки?

— Лягушки обязательно! И весна в том озере спит.

— Как медведь в берлоге?

— Да, да, именно так! И вот когда...

— Славка, хватит ребенку голову глупостями забивать! Лучше бы пошли погуляли, погода какая, весна на дворе, а они в хате пылью дышат.

— Гонит нас бабка, Дашенька. Пойдём в огород, подышим кислородом.

— Идите уж! Расселись, убрать не даете. А ты, дед, голову дитю не сильно забивай. Сказки, да сказки, вот я её вязать лучше научу. Полезное дело, не то, что твои россказни.

— Ну тебя, Верка! Никакой в тебе загадочности, а ещё женщина!

— Когда то было, вспомнил! Дашенька, дай я тебя потеплее одену, да не слушай деда, маразм у него.

— Маразм?

— Дурачок он.

Баба Вера сноровисто напялила на правнучку теплые штаны, втиснула её в шубку. Шапка, варежки, ботиночки на меху — вот внучка к прогулке и готова. А пока они с дедом аппетит нагуливают, можно и пышечками заняться, ребенка побаловать. Вкуснота-то какая эти пышки с мёдом или вареньем. Они там в своих городах только магазинное лопают, ребенка домашней стряпней не кормят. Уж сколько раз баба Вера говорила и дочке, и внучке, мёртвая еда эта, из магазина которая. Как можно есть чужую, бездушную стряпню? А внучка только руками машет. Ба, да когда же мне готовить? С утра до позднего вечера на работе. Полуфабрикаты выручают. Тьфу, что за слово противное! Полуфабрикаты! Сразу перед глазами самая грязная столовка маячить начинает. Ну, ничего, побалуют они Дашеньку, ребенок сам поймет, что на самом деле полезно и вкусно!

Эх, правильно говорят. Не было бы счастья, кабы не горе. Да и горя никакого пока нет. Баба Вера перекрестилась, три раза плюнула через левое плечо и на всякий случаю фигу скрутила. Вот тебе, лукавый! Не перебьешь нашу породу, не на таких напал. Полежит внучка на сохранении и родит здоровенького мальчишку. Алёшенькой назовем, я упрошу. А мы пока правнучку откормим, девчушка худенькая, хрупкая, как кукла. Ни кровиночки на щечках. Ну, ничего. Вот по снежку побегает, аппетит и появится. А тут и пышечки готовы!

— Присмотри уж за внученькой! Очень Алёшеньку понянчить хочется, — почти приказала баба Вера самому Господу Богу (раз уж создал нас по своему образу и подобию, пусть терпит) и пошла на кухню ставить тесто.

Даше в огороде было бы скучновато, если бы не дед. И про лесное озеро успевал рассказать, и снеговика лепил, и на соседских собак ругался, разбрехались, мол, весну чуют, и кота Гришку погладил, и попенял ему на плохую ловлю мышей, которые пакет гречки сожрали. Всё дед успевал. Но самое главное — рассказ про весну, которая всё никак не хочет просыпаться.

— Ты про весну расскажи, почему до сих пор ее козёл не разбудил?

— Задержался где-то, негодный. А как он весну будит, рассказать?

— Да, да! — Дашенька попыталась попрыгать на месте, но тяжелые штаны, шубка и шапка не давали даже бегать, какой там прыгать! Дашенька и ходила, как пингвин, переваливаясь, важно и медленно. Очень уж бабушка Вера боялась ребёнка застудить.

— Слушай. Козёл тот прибегает к озеру и легонько так копытцем бьет по льду. Раз бьет, второй, третий, словно силу свою пробует, словно думает, а верно ли я прибежал? Не рано ли весну будить?

— Не рано, дедушка, не рано!

— Это ты так думаешь, а козёл всегда сомневается. Поэтому аккуратно так лёд на прочность и испытывает. И вот когда козёл почует весну, когда ветер скажет, что пора, козёл изо всей силы стукнет по льду, раскрошит его, и весна проснется. Потянется, разбивая лёд на всем озере, а потом неспешно, не торопясь, плавно вылетит из озера. Посмотрит на снег, улыбнется жарко, и начнет он таять. Появятся подснежники, медведи проснутся птички запоют по-особенному, по-весеннему — радостно. Листочки на деревьях покажутся и бабушка перестанет напяливать на тебя эти ужасные штаны, — засмеялся дед.

Дашенька крепко задумалась. Любила она любую погоду. Мама говорила, во всякий день можно найти занятие по душе, даже если дождь льет, на него же смотреть можно и придумывать разные истории. Мама любила рассказывать Дашеньке о том, что вот этот поток воды раньше был айсбергом где-то далеко-далеко, в холодном море, а вот эта дождинка раньше была частью теплого моря. И так это было интересно и необычно, что Дашенька слушала маму, раскрыв рот. Мама вообще очень умная была, так Дашеньке все говорили: и бабушка (не баба Вера, другая), и папа, и дед. Дашенька им до недавнего времени верила, думала не врут. Но, как оказалось, мама и дурочкой может быть (слово «дурочка» было очень плохое и Дашенька думала его тихонько, испуганно). Мама зачем-то пошла в больницу за братиком для Дашеньки. Да не просто пошла, а и задержалась там, бросила Дашеньку. Потому и привезли ее к бабе Вере и деду Славе. Хорошо у них, интересно, да вот только без мамы плохо. И подумала Дашенька: что если у этого козла о помощи попросить? Он же волшебный! Весну может разбудить, только почему-то до сих пор не сделал это. А что если он и весну разбудит, и маму Дашеньке вернет? Ему-то какая разница, не сложно же? Бабушка говорила, мама в больнице спит целыми днями, так пусть ее тоже козёл разбудит!

Славно Дашенька придумала, сама поняла, такая ей умная мысль в голову пришла, что даже страшно стало от собственной сообразительности.

— Деда, а как к тому озеру пройти?

— К какому? — дед Слава так увлекся чисткой кроличьих клеток, что про все на свете забыл.

— В котором весна спит!

— Ааа, к тому... так сразу и не скажу. Искать его надо, это же не обычное озеро, потайное! Ты только представь, если все будут знать, где оно, дорожку к нему протопчут, намусорят, козла потревожат. Нет, Дашенька, это тайна.

Если бы деда не сказал это слово — «тайна» — Дашенька бы расстроилась и пошла бы есть бабушкины пышки с малиновым вареньем. Но тайна! Ее обязательно надо разгадать. Тем более мама говорила, Дашенька прекрасно умеет разгадывать загадки и тайны.

— Ты скажи, куда идти надо? Хотя бы примерно?

— Туда! — дед Слава беспечно махнул рукой. Куда именно он потом сразу и не вспомнил.

***

Подготовка к тайному походу — вещь хлопотная. Во-первых, непонятно, куда именно идти, да и сколько надо по снегу брести? Неизвестно. Обратно, опять же, как дорогу найти? Хлебные крошки? Нет, птички склюют, белки унесут. Клубок ниток взять? Надолго его не хватит, Дашенька проверяла. Взяла у бабушки один — нитка яркая, синяя, с такой не заплутаешь! Но даже до магазина клубочка не хватило, а бабушка раскричалась, рассердилась, влетело Дашеньке за глупую шутку. Ох, как же сложно! Другая бы и руки сложила и отказалась от великой миссии, но Дашенька упрямая и сильная. И даже умная, так все говорят. Думала она думала и решила утащить у бабушки губную помаду, чтобы на деревьях метки ставить. Помаду бабушка жалеть не будет, все равно ей губы редко мажет, даже и не знает толком, сколько их этих помад в шкатулке хранится. Дашенька посчитала: пять помад. Зачем ей столько? Сама говорит, что ей и одной много. Дашенька выбрала самую яркую, морковного цвета и спрятала в свой рюкзачок. В нем уже лежало несколько пышек — черствых, измазавших маслом теплые носки (Дашенька знала, что путешественники всегда носят с собой пару запасных носков, обязательно теплых), пакетик бисера (Дашенькино сокровище, она смотрела на блестящие бусинки не дыша, до того они красивы были, но ради мамы можно было бисером и пожертвовать — кидать его на дорожку, если вдруг помады не хватит), коробок спичек и носовой платок.

Страшно было Дашеньке, и она малодушно прождала еще целых две недели. Вдруг всё само устроится? Вдруг ленивый козёл разбудит весну и маму? Дашенька так просила неведомого козлика об этом, так умоляла и даже подлизывалась к соседскому козлу — самому обыкновенному, вздорному. Угощала его морковкой и хлебом и просила замолвить словечко за маму. За весну не просила, козёл все равно её разбудит, обязанность у него такая. Но знакомый козёл помогать не стал, сожрал подношение и страшно рогами в Дашеньку нацелился, подлец! А время уходило...

Шли дни, но снег не таял, мороз всё также щипал щеки, и неугомонная бабушка втискивала Дашеньку в теплые штаны и шубу, крепко повязывала шарф и строго запрещала есть сосульки. А дед говорил, раз они, сосульки, появились, значит, весна скоро.

— Это зима плачет, не хочет уходить, — так говорил дед и сбивал с крыши сарая большую сосульку.

Дашеньке становилось жаль зиму, но и весны хотелось. «Весна придет, и мама из больницы вернется. Пусть даже и без братика, нам и без него хорошо», — так думала Дашенька и всё не решалась пускаться в путь.

Как оно обычно и бывает, всё решил случай. Бабе Вере ночью кто-то позвонил, Дашенька сквозь сон слышала тихий разговор и, вроде бы, радостные вскрики.

Дашенька спать была здорова, проснулась, прислушалась, ничего не поняла и снова заснула. А утром оказалось, что баба Вера срочно уехала по делам. По каким таким делам, Дашеньке никто не сказал. Дед Слава был весёлый, радостный и всё губы поджимал, словно боялся ненужное слово сказать.

— Потом всё узнаешь, — так сказал Дашеньке дед и засуетился. И ребенка покормить надо, и хозяйство управить (так дед говорил про кормёжку, а потом и уборку у кроликов, гусей и поросенка), и посуду помыть, и при этом не сболтнуть лишнее, не испортить сюрприз.

Дашенька видела, что деда что-то задумал, но решила, он просто рад, что бабушка уехала и не зудит над ухом, как он постоянно жаловался.

И вдруг Дашеньку осенило: вот она, драгоценная возможность. Бабушки дома нет, дед занят, и Дашенька без всяких препятствий и вопросов может пойти в лес, быстро найти нужное озеро, покликать козла (она была уверена, стоит ей только слово сказать, он тут же примчится), попросить за маму, да и за весну тоже и вернуться домой. Деда и не заметит.

Пока дед возился в сарае, Дашенька быстро оделась, не так, как обычно бабушка ее кутала, полегче, чтобы идти удобнее было, схватила рюкзачок и выскользнула из дома.

Куда дед рукой махал? Где то озеро? Дашенька осмотрелась и побежала по дороге, ведущей к темному, нахмуренному лесу. Можно было бы, конечно, и соседского Ваську с собой взять, но ненадежный он, брехливый, как соседские кобели. Дашенька не утерпела, рассказала ему про козла, весну и маму, а Васька, хоть пацанёнок хилый и вечно больной, не испугался Дашкиных кулачков и посмеялся над ней, сказал всё это сказки и глупости. Дашка его слега побила пару раз, не за эти слова, за другое, тоже важное дело — не хотел он конфетами делиться. Сами подумайте, куда такому в темный лес идти? Придётся самой. Не зря баба Вера говорит, что женщины сильнее мужчин.

Дед хватился Дашеньку в обед. Разогрел кастрюльку борща, котлеты и гречку, турнул кота со стола, скатерть из шкафчика достал, хлеб нарезал, за сметаной в сарай сбегал. И сам залюбовался накрытым столом, подумал, вот он, дед, какой молодец, хоть и старый, а всё успел, все довольны. Сейчас Дашеньку покормит и можно часок подремать, а после книжку ребенку почитать или к соседям сходить, у них мелкий — Васька — ровня Дашеньке, вот дети и поиграют. И пусть потом шутки шутят, что не умеют мужчины женскую работу делать! Так дед подумал и стал Дашеньку искать.

— Дашка, куда же ты спряталась? Ух, найду, ух страшно будет! — шутил дед Слава и заглядывал под кровати, в шкафы, в холодильник зачем-то и потихоньку становился все мрачнее и мрачнее. — Дарья, Дашенька, где же ты? — орал дед и бегал по двору.

— Дашка не у вас? — испуганный дед ввалился в дом к тем самым соседям, у которых малой Васька — Дашкин ровесник.

— Она в лес пошла, — тут же сдал Дашку обиженный Васька, — козла искать.

— Какого козла? — испугался дед.

— Весну который будит, лёд раскалывает в озере, — неохотно объяснил Васька и на всякий случай заревел.

— Ах я.... - хотел было дед сказать, что он о самом себе думает, но сдержался. Васька тут, ушки на макушке, да и некогда седые волосья рвать, надо за внучкой в лес бежать.

Дашка далеко не смогла уйти, тяжело ей было по мокрому снегу пробираться, через поваленные деревья перелазить. Решила, раз так трудно идти, озеро вот-вот появится. Не может же такого быть, чтобы такое важное дело не сделалось. Дашка устала и решила устроить привал: села на пенек, достала из рюкзачка пышки-сухари и потихоньку начала грызть их, жалея, что не догадалась взять с собой бутылку молока. Как же ей хотелось, чтобы прямо сейчас перед ней объявился тот самый козёл. Она бы рассказала ему о маме и братике, попросила бы не только весну разбудить, но и маму домой вернуть, а также наколдовать бабе Вере новую губную помаду чудесного морковного цвета, а то вся старая ушла на несколько меток. Дашенька старалась, кресты на деревьях малевала жирные, яркие, чтобы уж точно не заплутать. Вот по ним её дед Слава и нашел. Не зря, значит, рисовала.

Влетело Дашеньке. Сначала от деда. Пока до дому ее нес, столько разного про неё рассказал! И бессердечная, и непослушная, и глупая, и бесстыжая! Так деда ругался на Дашеньку, что она разревелась и поклялась всю оставшуюся жизнь деда слушать.

— Все жизнь не надо, пока у нас живешь слушайся, — дед прижимал Дашеньку к себе и ужасными словами ругал уже самого себя. Идеальный хозяин! У него дитё пропало, а он борщ греет и в ус не дует!

Потом, через несколько дней, влетело от бабы Веры и ещё позже от мамы. Соседский хиляк Васька проболтался, хотя дед Слава его конфетами пытался подкупить, чтобы молчал про приключение. Но противный мальчишка всех с удовольствием выдал, да еще и приплёл с три короба. Мол, гнались за Дашкой серые волки в количестве трех штук, а за ними и один медведь бежал. Так пацан заврался, что подзатыльник от матери получил. Заревел, конечно, но радостно. Видел, как зло покраснела бабка Вера, понял, что Дашке влетит, да и деду тоже.

А Дашеньке всё равно было, что ее ругают. Помог ведь ее поход в лес! Услышал её козёл, и мама вернулась из больницы. Да не одна, с братиком. Назвали его Алёшенькой, так баба Вера упросила. И весну козёл разбудил, не забыл. В общем, везде успел, все желания исполнил.

— Деда, а деда, а кто лето будит? Очень уж земляники хочется, скорее бы! — спросила торопыга Дашенька деда. Тот сначала задумался, действительно, где лето пережидает не свою пору? Но потом увидел, как грозно шевелит бровями баба Вера и трусливо ответил:

— Потерпи немного, я тебе парниковой клубники куплю через месяц, полтора, а лето... Оно придет в свой час.

— В свой час, — важно повторила Дашенька и засобиралась на прогулку.

Соседский Васька обещал показать ей подснежники. Сказал, растут они совсем недалеко. В лесу.

Апрель — месяц тюльпановый

Всё началось с козла из детской книжки. Мне бы, конечно, надо было не любимый рассказ перечитывать, а расставлять книги на полке, но я совершенно случайно открыла зачитанную до дыр книжку и, сев на коробку с вещами, жадно, словно в первый раз, стала читать о приключениях юных актеров, решивших, что козёл на сцене, в сказке, должен быть обязательно настоящим. К их ужасу он также оказался вздорным и бодливым, и когда я, уже икая от смеха, читала, как дети тащили козла в квартиру, чтобы он там кротко (по их наивной задумке) подождал вечера премьеры, я и увидела её — пятитысячную купюру, спрятанную между страницами детской книжки. Забавно получается: и рассказ смешной, и судьба надо мной смеётся, денежка наверняка фальшивая, так мне подумалось. Но потом я внимательно рассмотрела купюру и сказала самой себе:

— Чёрт возьми! А ведь это странное правило начинает работать! Деньги-то самые, что ни на есть деньги, то есть самые, что ни на есть настоящие!

В чудеса я стараюсь верить, но не в такие осязаемые, на которые можно купить торт, шампанское и килограмм ранней клубники.

— Чья бы это могла быть заначка? Хм, крайне интересно, — сказала я напуганным переездом кошкам.

Живём мы с мужем вдвоем, кошки не в счёт, их лапками деньги в книжку не засунешь, кроме того, детские книжки читаю и перечитываю только я, хотя мне уже далеко за... страшно сказать, за сколько. А муж, вроде бы (если при переезде не решил сменить потайное место), свою заначку держит в ящике с инструментами, по-стариковски замотав деньги в старый носовой платок (меня сначала насмешил этот узелок, но потом я узнала, что, как говорят, это самый правильный способ хранения денег, они почему-то платки любят), эту его заначку я нашла абсолютно случайно и, конечно же, не стала говорить мужу о своей осведомлённости. В конце концов у каждого должны быть свои секреты. У меня ведь тоже есть и секрет, и конверт с деньгами, который я тоже замотала в красивый платок с котиками.

Нет, муж явно не имеет отношения к этим деньгам. Кто же тогда? Мама? Она оставалась у нас, чтобы присмотреть за кошками, когда мы ездили на море. Но зачем ей прятать деньги в мою старую книжку? От кого? От самой себя? Или она хотела сделать мне сюрприз и забыла? На маму не похоже, да и сумма не сказать, чтобы большая, но и не пять копеек. Для мамы пять тысяч чувствительны. Но всё может быть... Я позвонила маме, и она клятвенно открестилась от этих денег, справедливо заметив, что если бы она хотела нам помочь, она бы не придумывала настолько затейливый способ.

Может быть это сделал отец? У нас с ним отношения сложные, но иногда пламя отцовской любви сжигает папу и его кошелёк, и он совершает щедрые и необдуманные поступки.

— Ты случайно пять тысяч не терял? — я ему тоже позвонила, не удержалась, меня начал разъедать самый сильный мой грех — любопытство, смешанное с нетерпением. В такие моменты я на месте усидеть не могу, мне обязательно надо докопаться до истины.

— Нет, — удивился папа и неожиданно для меня подумал, что я вот так оригинально прошу у него денег, и мы тут же умудрились поругаться на ровном месте. Так у нас часто бывает, к сожалению. Припомнив мне грехи всей моей жизни, начиная с самого первого, младенческого, который папе стоил карьеры (он утверждал, что мои ночные крики так выматывали его, что на работе он ничего не соображал и именно поэтому не получил должность старшего инженера, мама в ответ мрачно намекала ему на другие причины, мешавшие ему трезво мыслить, мама всегда выделяла голосом «трезво», намекая на сорокоградусную папину подружку, папа злился и начинал орать почти также громко, как и я в те далекие времена, когда я еще не могла сказать, что у меня болит и жаловалась на ноющий живот исключительно оглушительным ревом, мама тоже отвечала папе не сильно тихо, и подобные разговоры всегда заканчивались скандалами), папа бросил трубку, а я поняла, что деньги в книжке действительно появились неким волшебным образом, и возможно, подруга Лариска была права.

— Всё просто, у меня получилось, и у тебя получится, — так сказала мне лучшая подруга с месяц назад, когда мы встретились в кафе на традиционные пирожное и кофе, сказала и дернула себя за уши, в которых красовались новые серьги. Наверное дорогие, раз Лариска так моё внимание к ним привлекала.

— Видела? Бриллианты, настоящие! А всё потому, что я разлюбила пятитысячные купюры.

Я с трудом сдержалась, чтобы не сказать ей, что она, всё-таки фантазерка, раз верит в подобные бредни. Ведь всему можно найти объяснение. У Лариски руки даже не золотые, а платиновые, плетёт браслеты и бусы, да такие, что горло от восторга сжимается, когда на них смотришь, заказов у Лариски набрано до второго пришествия, и абсолютно не удивительно, что она смогла купить себе дорогие серьги. Вот это все я ей и объяснила, и Лариска тот час же разозлилась.

— Кретинка! Я тебе тайну доверяю, а ты!

Я снова хотела сказать, что таких тайн сейчас миллион и еще тысяч десять. Открой Интернет и тебе за денежку малую или немалую расскажут, как деньги размножить в кошельке, как рубль неразменный наколдовать, родовую казну вернуть, а также найти горшок с лепреконским золотом. Но смолчала, Лариска уже вся красная была, ещё немного и всерьез разозлится.

— Ладно, доверяй свою великую тайну! — разрешила я подруге, думая, что сейчас она мне скажет красные трусы на люстру повесить, а я ей отвечу, что уже висели и поначалу даже немного помогали, но потом магия исчезла, хотя я к ним потом прибавила еще и элегантный бюстгальтер, тоже красный, конечно, так, на всякий случай.

Ух, Лариса на меня так «волшебно» посмотрела, ещё немного, и я бы в денежную, вернее, в безденежную жабу превратилась. Ларка собралась обидеться всерьез, и я принялась умасливать ее поруганные чувства.

— Ну, не сердись, просто не очень во все это верится! Это же руками не потрогаешь и не ощутишь! — я думала Лариска предложит мне потрогать ее новые серьги, но она огрызнулась:

— В электричество ты тоже не веришь? Или в силу тяжести? Ничего же не видно, почему вилки в розетки не суешь? Давай, попробуй, вдруг все это выдумки?

— Это наука, формулы разные, доказательства, всё рассчитано и описано, — тут уже и я «полезла в бутылку», как любила говорить моя мама.

В общем, мы почти разругались вдрызг, но потом вспомнили, что дружим с детства, знаем друг дружку, как облупленные и с трудом, но помирились.

— Метод простой, но надо в него верить. — неохотно сменила гнев на милость подруга. — Тебе надо от всей души разлюбить пятитысячные купюры. Искренне, понимаешь? Видишь такую денежку, и тебя начинает от нее воротить, как от квитанции за газ, к примеру или что ты там не любишь?

— Многое не люблю, но с квитанцией ты хорошо придумала. И что дальше?

— А дальше эти купюры начинают возмущаться, почему, мол, ты их не любишь? Как так? Все за ними бегают, и только ты им говоришь отстать от тебя. Поняла, что будет?

— Не очень.

— Балда! Они за тобой начнут бегать! Отношения с деньгами — это как отношения с противоположным полом. Покажешь свою заинтересованность и всё, скажут, фи, какая липучка доступная, найдем девушку с чувством собственного достоинства и гордостью! — Лариска важно выпятила подбородок и грудь. — Вот я такая и есть, терпеть не могу эти красные бумажки!

— И как? Бегают за тобой?

— Ещё как! Вон, на серьги набегали! — Ларка еще раз дернула себя за уши, я побоялась, что оторвет, рука у подруги всегда была талантливой и тяжелой.

— Не верится, если бы было все так просто, — вздохнула я.

Нам с мужем деньги были очень нужны, мы уже успели ввязаться в авантюру с покупкой и ремонтом дома и, как и следовало ожидать, все наши наивные сметы надо было смело увеличивать даже не в два, а в целых три раза. Деньги стремительно таяли, муж брал шабашки и работал допоздна, я тоже старалась, но нам сильно не хватало. Мы приняли самое неправильное денежное решение, мы начали тянуться, а, значит, могли потерять равновесие. Я вздохнула еще горестнее, вспомнив, сколько стоит банка хорошей краски и квадрат кафеля.

— В том-то вся и хитрость! Поверить надо, искренне, понимаешь? Вернее, не поверить, а разлюбить, можно сказать, возненавидеть.

— Возненавидеть! Как будто бы я эти пятитысячные каждый день в руках держу! — огрызнулась я, а Лариска тяжко вздохнула.

— Пробуй, должно получиться.

— Откуда ты вообще о таком странном методе узнала?

— Секрет. Узнала. В общем, делай так: сначала разлюби, а потом, когда они на тебя сыпаться начнут, не держи в кошельке или в доме, сразу беги разменивать. Смотри на эту бумажку, как на жука вонючку, мол, ни ночи не оставлю тебя у себя! Фу! Сразу вон, вон из дома!

— Все тратить сразу?

— Зачем? Просто разменяй. Или если хочется, купи, что твоей душе угодно.

Моей было угодно купить в спальню дорогие обои в мелкий цветочек — такие нежные и сонные, что я зевнула от ужаса, увидев ценник. Но я также знала, что только с этими обоями я смогу сладко спать в нашем новом доме.

— Просто разлюбить? — на всякий случай переспросила я.

— Даааа, — прорычала Лариска и попрощалась, сказала, пойдёт к серьгам колечко покупать.

Я не завидовала ей. Во-первых, все всегда живут по-разному, если заглядывать в чужие кошельки и отдавать душу во власть той самой жабы, то и жизни никакой не будет, вся на темные мысли уйдет, а во-вторых, я прекрасно знала, если надо будет, если вдруг заболею или что случится, и мне понадобятся деньги, Ларка сразу поможет. Она ведь настоящая подруга. Такие редко встречаются, также редко, как и настоящая любовь. Мне вот повезло и с подругой, и с мужем, наверное поэтому не очень везло с деньгами. Хотя, как говорит мама, я многого хочу. Дом вон купили, ремонтируем потихоньку, а, значит, жаловаться не надо, а надо взять себя в руки и пятитысячные бумажки срочно разлюбить.

Это оказалось нелегко, но я старалась, и вот он результат! Я смотрела на деньги и боялась поверить в то, что у меня получилось, и они буквально начали сыпаться из книжек.

— Что теперь? Надо немедленно разменять тебя, денежка. Терпеть тебя не могу! — я зачем-то помахала кошкам красной бумажкой и забегала по дому, стараясь припомнить, куда я бросила свою кофту.

Дом мы купили на маленьком хуторе. Есть у нас такой, Весёлый называется, от города двадцать километров, одна улица, пара магазинов — хозяйственный и продуктовый и единственная достопримечательность — целебный источник с серебряной водой, к которому все едут и едут люди. Мы тоже как-то к нему поехали, и я неожиданно увидела свой дом, с которого, собственно говоря, хутор и начинался. Дом стоял к лесу задом, к тихой улице передом, как избушка Бабы Яги, которая всё самое интересное скрывает от чужих глаз. Странный дом, мой любимый дом — это я поняла, даже не осмотрев его толком. Дом, где я хочу жить. Предназначенный мне дом. Помню, как тогда, в самый первый раз, когда мы с ним встретились, я даже не думала, что он станет нашим. Я полагала, что буду тосковать по дому, тайком навещать его и представлять, как же в нём прекрасно жить, какой он теплый зимой и прохладный летом, и как можно просто выходить за порог и каждый день гулять по лесу. Может быть в этом лесу растут черника и земляника и только и ждут, чтобы их собрали и принесли в дом, чтобы испечь пирог или просто поесть, смеясь над разрисованными черникой ртом и руками. Может быть в этом лесу полно грибов, и летом даже не надо думать, что готовить на ужин, можно взять корзинку, нож и просто пройтись, надышаться пахнущим теплыми соснами воздухом, попутно высматривая аккуратные грибные шляпки, чтобы потом, уже во дворе чистить остро пахнущие подосиновики и белые и предвкушать вкусное шипение масла, в которое бросают крепкие грибочки.

Я тосковала и просила мужа съездить к дому, бродила около него, как собака, выгнанная на улицу жестокими хозяевами, заглядывала через деревянный забор и сетовала, что за домом плохо присматривают, что двор не метён, а клумбы забили сорняки, сквозь которые едва видны некогда прекрасные, необычные тюльпаны. Дом не выглядел покинутым, наверное просто его хозяева были слишком заняты или слабы, чтобы поддерживать порядок во дворе. Я пробиралась вдоль забора и, затаив дыхание, смотрела как на заднем дворе (огорода не было) шумели сосны, по которым скакала упитанная белка, как окно на втором этаже приоткрывалось (тогда я пряталась в кустах, испуганная, что меня отругают за любопытство) и как этот дом и люди в нём жили. Наверняка в согласии и счастье. Я не представляла, как можно по-другому жить в таком прекрасном месте.

Чтобы мне самой дом казался интереснее, я придумала его хозяина. Звали его Павел Петрович, и когда-то он был капитаном корабля дальнего плавания, но давно состарился, стал старым, седым, крепким, немного вредным пенсионером. Он проводил свои дни в кресле-качалке, дымя трубкой и рассматривая старинные карты. В его комнате жил... кто бы у него мог жить? Попугай? Кот? Пес? Нет, это слишком предсказуемо и обыкновенно. У Павла Петровича жила экзотическая змея. Нет, змею не хочу, она ест белых мышек и лягушек, пусть, все-таки, будет попугай — большой, красивый, редкий и умный. Жена у Павла Петровича тоже имелась, но она была обыкновенной и неинтересной, так мне казалось. Она посвятила всю свою жизнь мужу и детям, хорошо готовила и была отличной хозяйкой. Нет, слишком просто. Она отлично пекла пироги и торты. Даже на банкеты готовила. У «моего» Павла Петровича не могло быть скучной и серой жены, поняла я. А двором ей просто некогда заниматься, вот он и зарос, «оправдала» я придуманную супругу и ее нерадивость.

Эти выдуманные люди стали мне также интересны, как и сам дом, и иногда я ловила себя на желании постучать в калитку и справиться об их здоровье.

Не очень помню, сколько я так шпионила и фантазировала, как вдруг, однажды весной, на знакомой калитке, я увидела табличку «продаётся», и мое сердце перестало биться. То ли от ужаса и страха, то ли от глупой надежды.

Самые интересные и значимые события в нашей жизни происходят случайно, непредсказуемо, можно сказать, по щелчку озорного чёртика в голове или сердце. Мой наивный и взволнованный чёртик быстро записал номер телефона хозяев моего дома (да, да, вот так я нагло и преждевременно уже звала его своим, я была просто уверена, что мы вселимся в мой дом уже через пару месяцев) и позвонил им тем же вечером. Я поговорила с продавцами, и в душе моей настал мрак, и полил нескончаемый дождь.

— Сколько просят? — спросил муж, уже поняв по моему серому лицу, что цена для нас неподъемна.

— Много. Наша квартира и еще столько же.

Муж присвистнул (а потом еще удивляется, что у нас денег нет!) и обнял меня.

— Проживём и без того дома, все равно оттуда неудобно ездить на работу. Бензин, время — это тоже деньги.

— И магазинов там толком нет, — всхлипнула я и попыталась найти побольше недостатков в том самом доме.

— И кошки с ума сошли бы от переезда, они гулять не привыкли, любопытствуя выскочили бы во двор, то есть в лес, а там, по соседству, возможно, дикие звери живут.

— Волки, лисы, медведи, кабаны и тигры, — подхватила я.

— Тигры?

— Почему бы и нет? Сбежали из какого-нибудь зоопарка и живут себе, горя не знают.

Так мы утешали себя, два взрослых ребенка, у одного из которых отобрали мечту. Я уговаривала себя, твердила, что мечтать о доме — просто глупо, великие люди грезят открытиями, которые изменят жизнь всей планеты, пишут гениальные романы и сочиняют симфонии, вот к чему надо стремиться! А дом... Подумаешь, всего лишь кирпичная коробка, стоящая в лесу, это всего лишь вещь, хоть и большая.

Но дом не отпускал меня, снился, манил и, промучившись пару месяцев, я уговорила мужа снова поехать на хутор и поговорить с хозяевами.

— Думаешь, они узнают, что ты грезишь их жилищем и даром нам его отдадут? Его вообще уже могли продать, — не подумав сказал муж, а я похолодела от ужаса. Как такая простая мысль не приходила мне в голову? Его действительно могли продать! И что тогда? Неизвестность изводила меня, и я все-таки настояла на поездке.

— Мы давно не пили воду из источника, мы к нему и едем, — врала я, прекрасно понимая, что муж читает мои мысли, которые, как говорит моя мама, всегда написаны на моей физиономии.

Табличка «продается» — немного поблёкшая и вылинявшая всё еще висела на калитке, и я немного взбодрилась.

— Смотри, номер телефона другой!

— Разве?

— Да, я уверена! Давай позвоним?

— Вдруг дом уже купили, узнали, что жить в нем невозможно и снова продают?

— Почему невозможно?

— Крыша течет или призраки спать не дают.

— Да, да, гремят цепями, а в подвале спрятан скелет.

Мы шутили, пытаясь унять нервную дрожь. Так чувствуешь себя, держа в руке запечатанный конверт с важной бумагой, от которой зависит если не вся жизнь, но очень многое. Пока не вскроешь его, не знаешь, каким местом повернулась к тебе судьба, улыбнулась или показала в лучшем случае язык, а не то самое срамное место. Поэтому тянешь время и молишься всем богам, даже самым древним, почти позабытым.

— Дом Шрёдингера, то ли наш, то ли нет, — сказала я мужу и решительно вытащила телефон. Лучше поскорее узнать, изменилась ли цена, чтобы радоваться или огорчаться и утешать себя модной мыслью, что если дом нам не предназначен, то мы его в любом случае не купим.

— Чей дом? - не понял муж мою шутку, а я отмахнулась, я уже набрала номер и задала такой важный и много значащий для нас вопрос: «Сколько стоит дом?»

— Ну? — муж не мог понять (один единственный раз в жизни) по моему виду, что же мне ответили.

— Цену снизили вдвое, теперь мы можем его купить, — ответила я медленно, не веря в то, что только что услышала.

— Тут есть какой-то подвох. Что-то с домом не так. Или он садится, или крышу полностью менять надо, или проводку, или отопление, или всё вместе, и тогда он станет нам...

— Она сказала, что сначала дом неправильно оценили новые владельцы, не учли, что он на хуторе, что до города далековато, что...

— Она?

— Анастасия, агент, теперь дом продает агентство, и она приедет сюда через полчаса, откроет нам калитку и сам дом, и мы сможем всё посмотреть.

Если бы я могла, я бы подпрыгнула высоко-высоко, раскинула бы руки, как крылья и полетела. Ведь теперь я была абсолютно уверена, что мы переедем в мой дом уже совсем скоро. И я оказалась права. Дом стал нашим.

Я помню, как я в первый раз переступила его порог, тогда мы были еще незнакомы. Я тогда очень испугалась, подумав, что я уже мысленно нарисовала себе весь дом, а ведь он другой, он может разочаровать меня, он может быть ветхим и умирающим и даже ремонт не сможет оживить его. Мне даже на секунду захотелось позорно сбежать и оставить всё, как есть, ведь не даром говорят, что нет ничего хуже сбывшейся мечты. Но я пересилила панику и решительно (хотела бы я, чтобы это было правдой, на самом деле я очень трусила) переступила порог. Дом тоже нас слегка побаивался. Он был любимой задумкой своего хозяина, которого звали Федор Игнатьевич, и был он геологом. Дом построил уютный, просторный в надежде на большую семью, на детей и внуков, а также на несбыточную мечту — спокойную, тихую жизнь. Строил Федор Игнатьевич будущее семейное гнездо кропотливо и аккуратно, вникал во все мелочи, желая добиться почти идеала.

— Его наследник — племянник сказал, что после строительства дядя каждый год давал себе зарок: остепениться, найти хорошую девушку, жениться и обзавестись детишками. Он мечтал завести курочек и петушка и развести огород, научить сына удить рыбу, а дочку кататься на велосипеде, потом мирно состариться и нянчить внуков, но...

— Он не смог?

— Нет, он был бродягой в душе, и такая осёдлая жизнь убивала его. Дом построил, а прожил в нем всего ничего. Мотался по экспедициям, дорога была его домом.

— Дом пустовал?

— Нет, жили в нем то родственники, то друзья, но сами понимаете, дому, как и собаке, нужен лишь один хозяин, одна семья. Странно получилось, хозяин в своем собственном доме прожил всего ничего, думал, отдохнет и снова в путь, но не судьба. Умер не старым, просто износилось сердце. Вы же знаете, у любого сердца есть свой ресурс. Выработаешь его и все. Простите, я заговорилась. Пойдемте, я вам подвал покажу, он сухой и удобный, места для хранения вещей очень много.

Я хорошо запомнила тот наш разговор с Настей — агентом, которая занималась продажей дома. Она была немного странным продавцом, не скрывала недостатки моего дома и относилась к нему, как к родному существу, которому нужны помощь, любовь и ласка. Будь на её месте другой человек, мы бы, скорее всего, дом не купили. Слишком много нужно было ремонтировать, исправлять, обновлять и менять. Настя понимающе кивала на все замечания моего мужа и всё повторяла, что она постарается убедить нового хозяина снизить цену.

Наверное, дом тоже захотел приютить нас, потому что тот самый племянник геолога Федора Игнатьевича сначала неохотно согласился сбросить немножко, а потом еще чуточку, и мы смогли купить наш дом.

Работы там было ох, как много! Рамы поменять, отопление поменять, ремонт хотя бы немножко сделать. Казалось, мы не сможем, не справимся, но постепенно, шаг за шагом дело двигалось, и в один прекрасный апрельский день мы переехали в наш новый дом.

Все вещи были свалены в большой комнате, кошки испуганно прятались по углам (каждый час я их разыскивала и если не находила, начинала паниковать и умолять их показаться мне), а я пыталась навести порядок. Развесить одежду в шкафу, распаковать коробки с посудой, вымыть старую кухонную мебель, доставшуюся нам вместе с жилищем (племянник много вещей нам оставил, ему было лень вывозить их или пристраивать, а мы были только рады этому, я решила присмотреться к ним и, если они позволят, немного их подновить, почистить и сделать своими), много работы мне было! Но вместо этого я раскрыла любимую книжку и нашла целых пять тысяч рублей. Сумма, если учитывать наши расходы, мизерная, но это же только начало, верно?

Я накинула на плечи старую кофту и, волнуясь как ребенок, которому в первый раз в жизни доверили самостоятельную покупку, да еще и вручили крупную купюру, побежала в магазин. Настя говорила нам, что на этом хуторе все друг друга знают и так пристально следят за соседскими жизнями, что мне и представляться не надо будет. Соседи и так будут в курсе наших дел до самых мелких подробностей.

— Вы еще удивитесь, когда вам расскажут про вашу жизнь даже то, о чем вы сами не имели ни малейшего представления, — пошутила Настя, и я ей почему-то поверила.

Но мы обе ошибались. В продуктовом магазинчике на меня посмотрели косо, как на незнакомку-аферистку и отказались разменивать мои с неба свалившиеся деньги. В хозяйственном история повторилась, и я, немного расстроенная, решила прогуляться к источнику и выпить чудодейственной воды.

На просёлочной дороге, что вела к местной водной достопримечательности, я её и увидела. Сухонькую, сгорбленную бабушку. Она сидела на большом камне, рядом стояла хозяйственная сумка на колесиках, а перед бабушкой красовалась охапка тюльпанов в новеньком ярко-красном ведре.

— Купи цветочки, деточка! — сказала мне бабушка тоненьким, нежным голосочком. — Смотри какие прекрасные, как ты сама. В доме поставишь, они тебе счастье принесут, вот увидишь!

Бабушка мне сразу понравилась, она чем-то напомнила мне мою прабабушку, такую же маленькую и сухонькую, со сморщенным личиком, в платочке, укутанную в дюжину одежек. Моя бабушка любила греться на солнышке и тихонько пыхтеть, так она говорила миру и самой себе, что она еще жива.

— Ты откуда, деточка? — прервала мои мысли эта старушка.

— Оттуда, — я по-детски показала пальцем на дом.

— Так это ты домик купила? Хороший он, счастлива там будешь, — совсем как цыганка нагадала мне старушка, а я, не стесняясь, рассматривала ее. Была она какая-то солнечная и светлая, очень улыбчивая, одета скромно, но чисто, и я тут же подумала, что пенсия у нее маленькая и что цветы она продает, чтобы купить себе конфет или торт, а, возможно, чтобы внукам накопить на гостинцы. Мне вдруг стало нестерпимо жалко эту бабушку, и я решительно протянула ей пять тысяч.

— Возьмите!

— Много, деточка, слишком много, тюльпанчики по сто рублей продаю, да не за штуку, за букет. У меня и сдачи не будет.

Мне показалось, что она расстроилась и испугалась, что я сейчас уйду и не куплю её цветы. Детский страх промелькнул в ее глазах, я знаю этот взгляд, Ларискины близнецы-разбойники так смотрят, ожидая справедливого возмездия за свои проделки. Жалость резануло моё сердце, и я сказала:

— А я всё покупаю, вместе с ведром, сдачи не надо!

И решительно всунула деньги бабушке в руку.

— Ох, деточка, спасибо тебе! Это же сколько всего купить можно! Ты меня не проводишь, не поможешь с сумкой?

— Провожу и помогу, бабушка. Только тюльпаны домой отнесу. Вы меня подождите, я быстро.

Я схватила ведро с прекрасными цветами, они действительно были изумительны, такие красивые тюльпаны я видела только на фотографиях, и помчалась к дому. Быстрее, быстрее, чтобы старушка долго не ждала меня, чтобы не исчезла, не попыталась слезть с валуна, чтобы не упала и не расшиблась. Я вихрем влетела в дом, поставила ведро с тюльпанами в кухне и понеслась обратно.

День выдался таким странным и необычным, что я не удивилась бы, если бы моей старушки не было там, где я ее оставила. Я бы тогда решила, что и пятитысячная купюра, и старушка, и тюльпаны мне просто приснились. Вот я сейчас проснусь и...

— Деточка, ты прости меня, забери свои деньги, я ведь соседям цветочки даром отдаю, а тут что-то сразу не сообразила, совсем старая стала, голова не соображает.

Старушка терпеливо ждала меня, сидя на большом валуне, взволнованная, румяная особенной, нервной краской, и протягивала мне смятую купюру. У меня сжалось сердце от этой доброты и наивности.

— Нет, бабушка, купила, так купила, вы мне потом еще тюльпаны подарите, хорошо?

Она вроде бы как немного успокоилась, обрадовалась, закивала головой и затараторила:

— Каждый день в магазин привозят булочки из пекарни, что в соседнем хуторе, и сливки. Если намазать булочку сливками, а потом полить вареньем, то получится так вкуууснооо! Попробуй, деточка, тебе обязательно понравится!

Я помогла ей спуститься, взяла её сумку, и мы пошли в тот самый магазин, откуда меня с презрением вытолкали (не было такого, конечно, но я себя так растравила, что уже примерила на голову сомнительную корону жертвы).

— Продавщица мне сказала, у них нет сдачи, но вам...

— Алёнушка? Так и сказала? Наверное, она ещё не знает, что ты теперь наша, хуторская, иначе она бы просто записала твои покупки в тетрадочку, а потом ты бы расплатилась. Очень удобно, поверь, я всегда так делаю. А вот мы и пришли. Ну-ка, остались ли еще булочки? Доброе утро, Алёнушка!

Старушка так ласково улыбалась этой накрашенной грымзе-продавщице, что мне стало немного обидно. Я постаралась успокоиться и с горечью наблюдала, с каким восторгом старушка тратит деньги. Я видела, что такая большая сумма для неё в новинку и уже нарисовала себе картину: одинокая бабушка, пенсия маленькая, никто не помогает (я метнула неприязненный взгляд в продавщицу, свинья такая, могла бы хотя бы хлеб бабушке бесплатно давать, не обедняла бы), питается она плохо, не голодает, конечно, но и ничего лишнего позволить себе не может. Иначе, она бы не смотрела на сливки и булочки с таким восторгом, так жадно, иначе ее руки не дрожали бы от нетерпения.

— Сливки, ах, какие вкусные! Самые настоящие, жирные, жёлтые, коровки уже на траву перешли, скоро и масло такое же пойдет. Алёнушка, оставишь мне маслица? Ты тоже обязательно купи, деточка, тут все продукты отменные. Алёнушкин отец коровок держит, следит за ними, все, как полагается.

— Оставлю, Наталья Сергеевна, сами знаете, что оставлю.

— Это же наша новая соседка, ты не признала? Дом Федора Игнатьевича купила и мои тюльпанчики, у меня теперь деньги есть! — бабушка гордо показала продавщице пять тысяч. — Ты, Алёнушка, тоже нашу соседку в тетрадочку запиши, — моя старушка радостно суетилась, выбирала печенье, сосиски и придирчиво рассматривала банки с кофе.

А эта Алёнушка на меня смотрела почему-то насмешливо и снисходительно, словно знала секрет, о котором я и понятия не имела. Я ответила ей своим фирменным «бычьим» взглядом исподлобья, который пугает людей непривычных и слабых до обморока и ещё раз подумала, что даже маленький продовольственный магазин мог бы помогать бедной пенсионерке. Аленушка моего невысказанного гнева почему-то не испугалась, напротив, улыбнулась и сказала:

— Наталью Сергеевну проводите, зайдите ко мне, кофе выпьем.

«Вот ещё!» — подумала я и ничего не ответила. Между тем Наталья Сергеевна (мне было приятнее называть её «моя старушка») гордо расплатилась пятитысячной купюрой (надо ли говорить, что сдача моментально нашлась), я положила ее покупки в сумку, и мы вышли из магазина. Я кусала губы, чтобы не расплакаться от случайного и крайне неприятного открытия: хуторские обитатели злы и бесчувственны, и с соседями нам крупно не повезло.

***

Что я ожидала увидеть? Старый деревянный, давно не крашенный забор, покосившийся и неопрятный, заросший травой двор, запущенный ветхий дом, в котором пыльно, грязно, тоскливо и отвратительно воняет старостью, в общем упадок и медленное умирание. Так мне виделась жизнь моей старушки, я почему-то решила, что все её силы уходили на стирку и готовку совсем простых блюд, вроде каши или нехитрого супа, а для остальных, сложных хозяйственных дел её руки были слишком слабы. Мне даже не пришло в голову, что купленные мной тюльпаны требовали ухода, денег и сил, и что Наталья Сергеевна совсем не выглядела несчастной и мрачной, напротив, от неё словно исходило слабое, но приятное тепло. Не то, которое чувствуешь приложив руку к почти остывшему чайнику, а незримое, от которого улучшается настроение и воздух становится «вкуснее». В тот день, когда я в первый раз провожала Наталью Сергеевну домой (мы шли очень медленно, моя старушка вдумчиво «знакомила» меня с жителями хутора, называя имена владельцев домов, мимо которых мы проходили), я подумала, мне всё это кажется, и это особенное чувство посетило меня оттого, что я просто рада, что помогла пожилой, слабой бабушке. Какая же я была наивная, как быстро я придумала целую историю, построенную на зыбком песке неверных выводов и минутных наблюдений.

Наталья Сергеевна жила в старом, очень старом и небольшом доме, в этом я не ошиблась, но вот в остальном...

— Проходи, деточка! — Наталья Сергеевна открыла крепкую, недавно покрашенную деревянную калитку и поманила меня рукой. Я уже хотела сказать, что наверняка она что-то напутала, и что мы сейчас вламываемся в чужой дом, но немедленно меня обожгла другая мысль: а с чего я взяла, что моя старушка одинока? Что живет одна и ей некому помочь? Вполне возможно, у нее полон дом родни, и она просто решила сама сходить в магазин. А продажа тюльпанов? Возможно, она срезала их без спросу той или того, кто трепетно, с большой любовью их растил? И сейчас влетит не только ей, но и мне — незадачливой покупательнице? Я замерла, не зная, что же мне делать. Двор, по которому медленно шла Наталья Сергеевна, был ухожен и чист, большие клумбы пестрели прекрасными тюльпанами, да не примелькавшимися красными, которые обычно растут перед каждым двором, а изысканными, «породистыми», как сказала бы моя мама, для которой все красивые цветы и животные подходили именно под это определение. Дом был старым, наверняка саманным, но видно, что его недавно утепляли и красили (я уже успела стать экспертом в ремонте и немножко в строительстве), окна были новыми и такими чистыми, какие в моей бывшей квартире бывали лишь один раз в год — в день мойки окон.

Образ несчастной, никому не нужной, нуждающейся бабушки с треском рассыпался, и мне захотелось убежать из этого образцового двора как можно скорее, чтобы не встретиться с бабушкиными родственниками и не объяснять им, почему я купила тюльпаны, которые без спроса (я уже и в этом была почти уверена) срезала с идеальных клумб Наталья Сергеевна. Я бы так и сделала, но старушкина сумка! Что с ней сделать? Бросить у калитки? Да и с соседями всё равно придется знакомиться. Как же лучше поступить?

Пока я переминалась с ноги на ногу, Наталья Сергеевна обернулась и позвала меня:

— Что же ты, деточка? Заходи скорее.

Это прозвучало немного зловеще (так мне показалось), почти как приглашение Бабы Яги, но я вдруг разозлилась, я ведь и впрямь не сделала ничего плохого, и решительно пошла к дому.

— Входи, я тебя чаем угощу, с булочками, — Наталья Сергеевна с трудом открыла тяжелую входную дверь, и я, немного труся, вошла в незнакомый дом. В нем было очень чисто, приятно пахло свежим бельем, какими-то травами и хорошими духами, я где-то слышала этот аромат и даже спрашивала у владелицы название, но позабыла его.

— Не обидишься, если мы на кухне чай попьем? Там уютнее, — моя старушка тронула меня за руку, а я так задумалась, что вздрогнула от неожиданности.

— Ваши родные не будет против? — вроде бы невзначай спросила я.

— Кто? Родные? Нет их, деточка, я одна живу, совсем одна, — моя старушка открыла сумку и вытащила булочки.

Бабах! Снова все мои домыслы разлетелись на мелкие, звонкие осколки. Да что же это такое, что за загадочная бабушка?

Я крадучись, словно разведчик, пошла за Натальей Сергеевной, цепко оглядывая дом. Чисто, очень чисто, ремонт не старый, порядок и уют. Пожилому человеку не под силу все это. Странно, очень странно.

Кухня у Натальи Сергеевны была большая, скорее всего ее пристроили к старому дому сравнительно недавно, раньше, насколько я знаю, такие просторные кухни не делали. Я осмотрелась, уже не стесняясь старушки, которая неторопливо ставила на плиту чайник, доставала чашки и выкладывала булочки на большую, красивую тарелку. А я продолжала недоумевать. В кухне словно столкнулись две хозяйки: одна любила свое прошлое и цеплялась за древнюю мебель и технику, вторая была намерена всё изменить, всё обновить. И пока эту странную битву никто из них не выигрывал. Старинный буфет, заставленный посудой, как старой, советской, так и новой, яркой, небьющейся. Кухонный стол, и стулья явно новые, а вот скатерть на столе льняная, проверенная временем, сейчас такие не делают, а если и попадется в магазине её бледное подобие, то за такие бешеные деньги, что волосы дыбом встают. Кухонная плита тоже новая, чайник на ней стоит дорогой, я такой не решилась купить, и тут же рядом я увидела старую, заслуженную чугунную сковороду. Кухонная мебель тоже современная, но полотенца на ручках висят дряхлые, вытертые почти до дыр. И занавески на новых окнах совсем, как у моей бабушки — не на всё окно, а только нижнюю его часть, забавные занавески из простенького ситца.

Холодильник оказался настоящим ископаемым, его бы в музей, а он всё работает, трудяга. Такой был у моей бабушки, я даже название помню: «Орск». Ручка на нем была до того тугая, что в детстве я не умела его открывать и даже плакала, когда не могла достать из холодильника мороженое. Динозавр, а не холодильник, он даже не рычал, гремел, но работал! Я услышала знакомый с детства рёв и улыбнулась. Чудо, настоящее чудо! Интересно, что в нём хранится? По содержимому холодильника очень многое можно понять.

— Деточка, достань из холодильника варенье, — Наталья Сергеевна словно прочитала мои любопытные мысли, и я с нетерпением дернула за тугую ручку холодильника.

Что я ожидала увидеть? Еще полчаса назад я бы сказала, что у бедной старушки в холодильнике пусто и тоскливо, стоят несколько банок дешевых рыбных консервов, полпачки плохого масла в маслёнке, маленькая кастрюлька супа, десяток яиц, может быть баночка сметаны и бутылка молока. Сам же холодильник грязен и давно не мыт, не потому, что старушка грязнуля, просто у неё не хватает сил на поддержание порядка. Так бы я подумала совсем недавно, но сейчас...

Холодильник был идеально чистым, его точно недавно мыли опытные и трудолюбивые руки. Я украдкой посмотрела на Наталью Сергеевну (она аккуратно разрезала булочки вдоль и щедро намазывала половинки густыми сливками) и, пользуясь тем, что она не видит, что я делаю в холодильнике (меня загораживала дверца), произвела его беглый осмотр (в конце концов я должна понять, что здесь происходит!). В кастрюльке побольше был борщ, судя по легкому запаху, вкусный, сваренный с душой. В маленькой кастрюльке нашлось тушеное мясо, а рядом на полке, в миске было картофельное пюре. Яйца, молоко, масло, творог, баночка маринованных помидоров, несколько баночек с вареньем и даже с красной икрой, какие-то лекарства в дверце. Всё. Ни намека на нужду и безнадежность.

— Что же ты, деточка? Неси скорее варенье!

Я снова вздрогнула от неожиданности. Мама права, в разведчики или шпионы мне нельзя подаваться. Нервы ни к черту, на физиономии написаны все мысли и эмоции, вычислить меня может даже проницательный ребенок.

— Знаете, я вдруг вспомнила, у меня... — что, черт возьми может быть у меня срочного? — Мне к маме надо срочно, она просила ей лекарство купить, — выкрутилась я и предательски покраснела.

— Какая жалость, — Наталья Сергеевна искренне расстроилась, и даже слеза блеснула у неё в глазах. — Ты приходи ко мне в гости, завтра. Придешь?

— Я... я не знаю, мы недавно переехали и дел много, я устаю очень,— бормотала я и пятилась к двери.

— Приходи обязательно, я тебе тюльпаны покажу. У меня много редких сортов, — уговаривала меня старушка.

— Да, да, конечно, обязательно, — соврала я. — До свидания, — я неловко попрощалась и выскочила за дверь.

Мельком взглянув на тюльпаны (и где она такие красивые взяла?), я почти убежала из дома Натальи Сергеевны. Уже на улице перевела дух и задумалась о загадочности моей старушки. Вроде бы ничего особенного, возможно, нет, точно, за ней кто-то ухаживает, досматривает её в обмен на завещание дома, но... Была в её поведении какая-то нелогичность и странность, да и весь хутор начинал казаться мне слегка зловещим. Чего еще ждать? Какими окажутся люди, с которыми нам придется жить бок о бок? Я запоздало подумала, что перед покупкой дома, нам надо было познакомиться с обитателями хутора, а уж потом решать, уживемся ли мы с ними. Не купи дом, купи соседа! Как мы могли забыть это золотое правило? Хорошие мысли, мудрые, но запоздали они на несколько месяцев.

Вдруг мне стало нестерпимо жалко моих денег, тех пяти тысяч, которые я так щедро спустила на тюльпаны. «Нуждающаяся» бабушка в моих деньгах ни капли не нуждалась, сейчас я была в этом абсолютно уверена, а вот нам бы эта из книжки выпавшая денежка не повредила, и это еще слабо сказано. Не спасла бы, не сыграла бы огромную роль, но и лишней бы не оказались. Я попалась в древнюю как мир ловушку жалости, также как и мой дед когда-то. Я хорошо помнила его рассказ, как он вот так же пожалел пожилую женщину, что-то у нее купил, проводил до дома, увидел нищету, чуть ли не заплакал от сочувствия, сбегал купил ей продуктов, а она деда попросила похлопотать, чтобы ей радио за неуплату не отключали, мой дед еще больше расчувствовался, соврал, что похлопотал, сам заплатил за радио, а потом, тоже по просьбе этой незнакомой бабушки он стал выбивать ей место в доме для престарелых. Не успел, бабушка умерла. После похорон под её матрасом нашли какую-то весьма приличную сумму. Дед говорил сколько, да я забыла. «Если подобное случится с тобой, не жалей деньги и силы, людям надо помогать», — всегда говорил мне дед. Он был очень щедрым, на моём месте он не стал бы жалеть эти пять тысяч, как не пожалел, что помогал той богатой бабушке. «Она просто была больна, это важно понимать», — так считал дед.

Мысли у меня путались, я брела домой и все-таки пыталась выстроить правильную картину произошедшего. Картину, в которой все было бы логично и понятно. Картину, которая...

— Я знала, что вы откажетесь от моего приглашения, поэтому злодейски вас подкараулила.

Мои мысли прервал веселый голос продавщицы продуктового. Алёнушка, так её звала моя старушка.

— Если идти по единственной дороге хутора, магазин не миновать, а обходные пути вам пока неизвестны, вот я вас и дождалась. Вы попались! — сказала продавщица слегка насмешливо.

Она стояла около своего магазинчика, держа в руках изящную кофейную чашечку. Еще одна несуразность. Ей бы в руку большую кружку с веселым рисунком и надписью «любимой маме», а не это хрупкое произведение искусства (чашка была старая, темно-синяя с золотым ободком, у меня в коробке лежал подобный сервиз тонкого фарфора).

— Проводили несчастную бабушку? Поддержали? Не дали старушке умереть голодной смертью?

Продавщица откровенно издевалась, и меня тут же начал пожирать гнев, который просто необходимо было выплеснуть на кого-нибудь. Объект искать не надо было. Вот он стоит, ухмыляется и маленькими глоточками цедит ароматный кофе.

— Вы, случайно, не актриса? У вас все эмоции так ясно на лице написаны, вам даже рот открывать нет нужды, всё и так понятно, — неожиданно сказала эта Алёнушка и засмеялась. — Знаю, вы сейчас меня костерите и готовитесь сильно меня отругать, так, чтобы я в обморок свалилась от ужаса. Верно?

— Верно, — вырвалось у меня, мне тут же стало неловко, и я умолкла, не зная, что сказать.

— Так вы актриса? — заинтересованно спросила Аленушка.

— Нет, я — писатель.

Я была всё еще зла, но и поняла, что ссорится с соседями, пусть даже и с противными — худая затея. Вместо ругани лучше бы узнать все про Наталью Сергеевну, про её то ли бедность, то ли достаток, все узнать до мельчайших подробностей.

— Писатель? — удивилась Алёнушка. — Никогда бы не подумала. Вы так ненаблюдательны и скоры на выводы. Мне кажется, писатели люди спокойные и более вдумчивые. Извините меня, конечно.

Извинять её мне не хотелось, хотя в чем-то эта вздорная Алёнушка и была права. Я действительно мгновенно навешиваю ярлыки, потом меняю свое мнение и ярлыки перевешиваю, и это может случиться не раз и не два. Зато мне никогда не скучно, и я прекрасно знаю, что человек — существо разностороннее и многогранное, и в нём намешано столько всего разного, что ярлыков не хватит.

Я обдумывала как бы мне изящнее оскорбить эту языкатую Алёнушку, а моя собеседница не унималась, не подозревая, что ходит по тонкому льду под которым кипит мой гнев.

— Я прекрасно знаю, что вы подумали, как я уже и сказала, у вас всё на лице было написано. Одинокая, несчастная бабушка, никто не помогает, соседи — бездушные сволочи, не желающие купить старушке кусок хлеба и колбасы, вот и вынуждена одинокая пенсионерка торговать цветами, чтобы хоть как-то свести концы с концами. На еду ей едва хватает, вон как она жадно смотрела на продукты, у вас ведь сердце сжалось, я права? Права, я уверена. Мммм, что еще? — она сделала вид, что задумалась, но я прекрасно видела, как блестят её глаза, и поняла, что всю свою речь она продумала заранее.

— Вы думали, Наталья Сергеевна живет в покосившейся хибаре, а в холодильнике у нее сплошная паутина и горсточка вареного риса. Вы полагали, что...

— Хватит! — не выдержала я. — Вам бы самой в актрисы пойти. Главное, вам это лицедейство по душе, а вот мне нет. Всего хорошего!

Чёрт с ними, добрососедскими отношениями, но издеваться над собой я не позволю. Алёнушка поджала губы и, подумав всего лишь мгновение, сказала:

— Извините меня. Я неправильно всё начала. Сейчас я налью вам чашечку кофе и мы заново познакомимся и спокойно поговорим. Договорились?

Я хотела гордо отказаться, сославшись на дела и занятость, но Алёнушка, лукаво добавила:

— Разве вам не интересно узнать историю Натальи Сергеевны?

Я покраснела от волнения. Алёнушка ткнула пальцем в самое больное мое место, в мое любопытство.

— Безумно интересно. Наливайте кофе, — почти приказала я и приготовилась слушать.

— Все профессии делятся на ревнивые и неревнивые. Наталья Сергеевна была представителем самой ревнивой профессии в мире, она была врачом. Хотя, я зря говорю «была», она и сейчас иногда помогает людям.

Мы с Алёной сидели на лавочке около ее магазина, пили крепкий кофе и грелись в лучах тёплого апрельского солнца. Мы уже перешли на «ты» (она была на пять лет младше меня, можно сказать, ровесница) и помирились, решив притвориться, что не было взаимных колкостей и неприязненных взглядов. Так действительно было проще.

— Ревнивая профессия? Что ты хочешь сказать?

— Что врачевание не терпит конкурентов. Муж, дети — вот к кому профессия лекаря яростно ревнует, и если врач полностью отдает себя своему делу, ему приходится смириться с одиночеством. Поэтому хороших врачей так мало, мало кому хочется жертвовать своей личной жизнью. Либо ты всего себя посвящаешь людям и постоянной учебе, либо у тебя есть семья, но времени на работу у тебя становится меньше, и, как следствие, ты, как специалист, теряешь очки.

Я сначала даже не поняла о каких очках говорит Алёна, тут же вспомнила, что мне мои надо менять, я стала видеть хуже, и только потом до меня дошло, о каких очках речь. Нет, я не тугодум и не дурочка, просто мысли, слова Алёны были очень неожиданны. Я сама никогда не думала о профессиях, как о ревнивцах. А врачей всегда побаивалась, ведь они доподлинно знают, что у меня внутри и могут совершить чудо — сделать так, чтобы требуха (так называла все свои внутренности бабушка, меня смешило это слово, и я полюбила его использовать), да и не только она, всё тело, не болели.

— Наталья Сергеевна — врач от Бога, это знают все ее пациентки. Она акушерка, как сама не раз говорила — самый главный специалист во всей человеческой жизни. Как она ребенка примет в этот мир, так он и заживет.

Я фыркнула. Слишком самонадеянное суждение. Алёна поджала губы.

— Мне продолжать или ты уже все для себя решила? Снова? — ехидно спросила Алёна, а я подумала, что наше общение таким и будет в будущем: от мирных сплетен и душевных разговоров к колкостям и издевкам, а потом обратно.

— Продолжать, — смирно ответила я, стараясь не смеяться. Уж очень Алёна торжественно рассказывала про профессию Натальи Сергеевны. Я знала, что хорошая акушерка может многое, особенно, если у неё «легкая» рука, но чтобы утверждать, что она самая главная — это уж слишком. Впрочем, я решила держать свои выводы при себе, чтобы лишний раз не злить Алёну и узнать всю правду о моей «несчастной» старушке.

— Дети, которым помогла родиться Наталья Сергеевна — особенные, — важно объявила Алёна. Я прикусила губу, чтобы не спросить о количестве пальцев, глаз и ушей. Алёна увидела мои гримасы и вздохнула.

— Странная ты. Фома неверующая какая-то, а ещё писатель!

«Писатель» в её устах прозвучало как оскорбление, и я уже хотела всерьез обидеться, но Алёна не дала мне времени на обдумывание едкого ответа и быстро продолжила:

— Понимаешь, почему-то считается, что помочь в рождении нужно только телу ребенка, а вот про душу забывают. Все, кроме Натальи Сергеевны. Наверняка есть еще в мире такие же мудрые люди, как она, но я таких не знаю. Наталья Сергеевна часто сетует, что достойной ученицы у неё так и не появилось. А для человека, желающего передать преемнику свои профессиональные тайны — это огромная трагедия. Понимаешь?

Я категорически не понимала и так и сказала Алёне.

— Что значит, душе помочь? Она же с телом неразрывно связана? Младенец рождается и душа вместе с ним! Всем известно, без души человек не жилец, помрет в одно мгновение.

— Трудно с тобой, ты меня не слушаешь, а придумываешь мои слова, — вздохнула Алёна. — Наверное, ты хороший писатель, у тебя воображение уж больно резвое.

Я снова хотела сказать колкость, и в этот раз Алена не дала мне и рта раскрыть. Позже, я была ей благодарна за это.

— Понимаешь (это я тебе сейчас рассказываю, как Наталья Сергеевна мне всё объясняла), человеческая душа — существо очень древнее, кочует из тела в тело и учится. Сейчас модно об этом говорить, а раньше никто или почти никто так не думал. Так вот, представь себе, жила душа жила в каком-то теле, потом оно умерло, а ей новое дали. Неожиданно, непонятно, неудобно! Все равно, что новые, тесные туфли надеть на ноги, которые привыкли к разношенным домашним тапочкам.

Я хихикнула, интересное сравнение, но спорное.

— И вот душа оказывается в теле младенца. Поначалу она просто не понимает, куда попала, так как ещё помнит свою прежнюю жизнь. Она напугана и растеряна. Говорят, ребенок кричит от боли, делая свой первый вдох, вот также кричит и душа, только от ужаса, но её никто не слышит. И ей очень нужна помощь. Все религиозные обряды её и дают, показывают душе, куда она попала, как они с телом будут жить и какие новые уроки она должна усвоить. Это введение в мир, сейчас понимаешь?

Я бы и хотела понять и поверить, но слишком бредово звучали эти объяснения, мне начинало казаться, что на этом хуторе все малахольные. Наверное это источник с серебряной водой на них так влияет или воздух особенный, нашептывает странные идеи. Душе нужна помощь в рождении!

— У тебя снова все на физиономии написано, все твои сомнения. Надо было тебе в актрисы идти! Гениальная бы получилась, — вздохнула Алёна. — Но я закончу свой рассказ. Наталья Сергеевна вместе с телом и душе помогает освоиться в этом мире. Как она это делает, я не знаю, она мне отказалась рассказывать. А вот то, что младенцы, которых она приняла, рождаются особенными, я прекрасно вижу, ведь моим дочкам Наталья Сергеевна проложила дорогу в этот мир.

Как же она витиевато изъяснялась. Проложила дорогу! Я хотела было съехидничать, но что-то меня остановило, и я просто спросила:

— В чем же их особенность? Она счастливее, сильнее?

— Нет, они, как бы это сказать, они более осознанно живут, словно знают больше, чем обычные люди. Они очень спокойные и всегда хорошо понимают, когда нужно волноваться, а когда нет. И знаешь, от них всегда исходит тепло, не как от грелки, а незримое, для сердца целительное. Сядут мои девочки около меня, и вся хмарь в сердце растворяется.

— Им легче жить?

— Думаешь от ровной дороги человек становится счастливее? Ты это хотела сказать? Легче, не значит лучше. Нет, они также получают все шишки и подзатыльники, также учатся и живут. Ты мне не веришь сейчас, но вот поживешь здесь, присмотришься к моим девочкам и увидишь разницу. Ну, какие еще будут вопросы? — усмехнулась Алёна.

О, вопросов у меня было много, особенно про тюльпаны, чистоту и продукты в холодильнике.

— Люди помогают, — пожала плечами Алёна и замолчала, но я не унималась. Посторонние не могут так много помогать, у них ведь и свои жизни есть, свои грязные окна и не метённые дорожки.

— А, ты про это. Сама не догадаешься?

— Нет! — почти крикнула я. Вся эта загадочность у меня уже в печенках сидела, я хотела прямых и честных ответов.

— Люди очень благодарны, особенно те, кому Наталья Сергеевна помогла появиться на свет. Ты видела сколько у нее тюльпанов? Море! Одна луковица — один младенец. Не знаю, кто первым из рожениц додумался так её благодарить, кто узнал, что она без ума от тюльпанов, но, главное, узнали и примету придумали. Считается добрым знаком для новорожденного и его родителей, если луковица приживется и «родит» прекрасный цветок.

— У нее же там сотни луковиц, — ахнула я.

— Ты еще огород не видела! Там намного больше! Наталья Сергеевна тюльпаны обожает, возится с ними, как с младенцами. Ей до сих пор луковицы присылают, со всего света, просто так, вернее, чтобы показать, что её помнят! — сказала Алена так гордо, словно именно ей слали редкие луковицы.

— С тюльпанами ясно, но остальное?

— Есть у Натальи Сергеевны племянницы и племянники, так мы их называем. Не родные, конечно, просто очень благодарные люди. Лена, к примеру, отвечает за продукты, раз в месяц она мне перечисляет деньги за всё, что купила в моем магазине Наталья Сергеевна. Кстати, если хочешь, я верну тебе твои деньги, — Алена изучающе глянула на меня, и я поняла, что я прохожу небольшой экзамен. Одно неправильное слово и всё, пересдачи не будет. Или будет, но очень не скоро.

Не буду лукавить, мне было немного жаль тех денег. Нет, если бы моя старушка действительно нуждалась, я бы не колебалась, но она жила в достатке, и мои пять тысяч ей были не важны, как я начала понимать. Я решила немного потянуть время и спросила:

— Но Наталья Сергеевна с таким восторгом выбирала продукты, так радовалась этим деньгам! Я и подумала, что она не доедает...

— Во-первых, она почти всегда радуется жизни и, кстати, поесть вкусно любит, поэтому с таким восторгом булочки покупала. Она ведь сама как ребенок, и от нее тоже тепло особенное исходит, как и от моих девочек, ты потом почувствуешь. Я учусь у нее этой детской удивленности миром. А во-вторых, бумажные деньги ей в руки нечасто попадают, ведь она просто приходит в магазин и берёт то, что хочет, а я записываю её покупки в тетрадь, и Лена мне потом все компенсирует, вот Наталья Сергеевна и гордилась, что так много за цветы выручила и может расплатиться по старинке.

— Но зачем она продает тюльпаны, если у неё всего достаточно?

— Ей скучно и, как хорошо сказано в одном романе, «её обуревают люди», мы все ей очень интересны, только вот нас, хуторских она уже отлично изучила, поэтому ищет новые, пусть и мимолетные знакомства. Но в город далеко ехать, вот она и придумала повод для разговоров: срезает цветы (тюльпаны отойдут, будут розы, потом колокольчики, еще позже лесную землянику в букетики соберёт), садится на любимый камень, и почти каждый, кто идет к источнику, непременно остановится, поговорит, купит цветы, сам того не ведая даст ей пищу для размышлений, ведь у Натальи Сергеевны очень цепкий взгляд, уверена, она немного подсмеивалась над тобой, прекрасно понимая и принимая твои жалость и участие. Нет, не со зла, поверь, она просто дала тебе возможность сделать доброе дело и время сделать свои собственные выводы, пусть и ошибочные. Расскажи она все сразу, тебе бы и вполовину не было так интересно. А ты вон сколько эмоций сегодня получила!

О да! Эмоции можно было даже в запас отложить, столько их сегодня было!

— Так вернуть тебе деньги? — настойчиво переспросила Алёна.

— Нет, — решительно ответила я, — пусть она и не нуждается, я имею право её угостить. Верно?

— Верно, — Алёна тепло улыбнулась, а я поняла: экзамен сдан, и теперь мы с мужем на хуторе свои.

— А борщ в холодильнике? — ляпнула я, не подумав, тут же покраснела от стыда, Алёна наверняка поймет, что я рылась в чужом доме.

— Соседка Вика сварила, она следит за порядком и готовит, ей Лёша платит, племянник который, — Алёна сделала вид, что не заметила мою оплошность.

— Какая-то идиллия получается.

— Нет, просто есть нормальные люди, которые хотят и могут помочь, мы все тоже не остаемся в стороне, вроде бы как шефство над Натальей Сергеевной взяли. Ты не думай, Наталья Сергеевна не хапуга и не жаба какая-то и не маразматичка, она прекрасно знает цену деньгам. Лене с Лёшей карточку с пенсией всегда отдает, они делают вид, что берут, а сами на эти деньги дом ей ремонтируют, одежду, мебель покупают. Они каждое лето сюда с семьями приезжают, останавливаются неподалеку, в санатории. У нас же сам воздух лечит, не говоря уже об источнике. Другие её «младенцы» и роженицы тоже наведываются, но не так часто. Вот так мы и живем. Всё, перерыв окончен, сейчас из санатория автобус приедет к источнику, обязательно кто-нибудь в магазин зайдет, — неожиданно оборвала разговор Алёна. — Забавно мы познакомились, правда?

Я рассмеялась. Забавнее не бывает. Алёна неожиданно вручила мне пакет («я оставила тебе булочки и сливки, очень вкусные»), решительно отказалась от денег («это подарок к новоселью») и пригласила в гости.

Я растерялась, события этого необычного дня совсем расшатали мои натянутые нервы. Мысли, чувства путались, смешивались, и я от этого так устала, что, придя домой, легла на диван и заснула.

Мне снился серый котёнок, играющий с пятитысячной купюрой, бодливый козёл на поле изысканных тюльпанов, Наталья Сергеевна в белом халате с баночкой варенья в руке и младенцы в лакированных туфельках. Я проснулась, когда уже начало темнеть, и кошки, немного придя в себя, стали требовать ужин. И только тогда я наконец-то осознала, что мы переехали в новый дом и жизнь, можно сказать, начинается заново.

***

Прошёл год. Мы продолжаем ремонтировать дом (правильно говорят, ремонт нельзя закончить, его можно только прекратить), кошки уже освоились и даже иногда выходят погулять во двор, где я разбила несколько клумб, на которых расцветают прекрасные тюльпаны — подарок Натальи Сергеевны. Она продолжает меня удивлять, я никак не могу разгадать ее. Пожилой ребенок с внимательным, всё понимающим и всепрощающим взглядом, иногда наивный, иногда мудрый настолько, что мне становится не по себе от её слов, очень щедрый ребенок, щедрый во всём (хорошо помню, как почти год назад одним теплым субботним вечером, в нашу калитку постучал курьер и вручил мне большую коробку, сказав, что заказ оплачен, отказался от чаевых и уехал. В коробке был ужин на двоих из лучшего ресторана города. Я не могла понять, кто так неожиданно и щедро угостил нас с мужем, и только через несколько месяцев Наталья Сергеевна сказала, что это был её подарок). Моя старушка продолжает удивлять, и мне это нравится, это значит, что у неё много сил и что жить она будет очень долго.

Я познакомилась и подружилась с Леной и Лёшей — её «племянниками» и поняла, о чем говорила Алена. В чём особенность детей, увидевших этот мир с помощью Натальи Сергеевны. Они чувствуют свой путь, они уверенны и спокойны. Их не минуют испытания и горе, но они отчего-то уверены, что в конце концов все будет просто прекрасно, и это дает им силы.

Я полюбила хутор всем сердцем и заинтересовалась его историей. Мне захотелось написать о первых поселенцах, узнать, кто именно и когда нашел источник с целебной водой, но вдруг это желание было сметено неожиданным и, можно сказать, уникальным предложением. Наталья Сергеевна предложила мне написать книгу, в которой она и откроет все свои секреты. Мы теперь встречаемся с ней почти каждый день, я записываю её воспоминания и думаю, как бы лучше оформить их, как написать книгу её жизни так, чтобы передать тот свет и тепло, которые пронизывают каждое её слово, каждый ее день. Не знаю, найдет ли эта книга своего издателя. Как справедливо говорит мой муж, её сначала надо написать, а уж потом пристраивать в добрые руки. Я очень надеюсь, что у нас всё получится, и Наталья Сергеевна, как и обещала, откроет свой главный секрет и расскажет, как же она помогает душе освоится в новом теле, как приветствует её в этом мире (я не оговорилась, моя старушка до сих пор принимает роды, но очень редко).

Загадка той пятитысячной купюры так и осталась неразгаданной. Никто не признался, что прятал деньги в моей старой, зачитанной до дыр книжке. То был первый и последний раз, когда Ларискин метод сработал. Но я не расстраиваюсь. Издательство купило мой роман, написанный еще два года назад, выплатило хороший гонорар, и денег нам теперь хватает. Но все-таки, иногда, я с надеждой открываю сборник рассказов Юрия Сотника, нахожу рассказ «Как я был самостоятельным» и читаю его, предвкушая, что когда я дойду до страницы с описанием того самого козла, я увижу пятитысячную купюру, которую я терпеть не могу!

Май — месяц перелётный

Всё началось с козла, беспокойного и нервного. Он стоял перед небольшим продуктовым магазином, нетерпеливо поглядывал на двери и изредка протяжно орал, словно звал хозяина, который слишком тщательно выбирал молоко и совсем забыл о своем милом козлике.

«Как собака», — подумал Мишка и удивился. Козёл в большом городе? Что он тут делает? Мишка, позабыв о времени и о бурчащем от голода животе, словно заправский шпион, спрятался за автобусную остановку (он и сам не понял, зачем он это делает) и с нетерпением, сравнимым с козлиным, стал ждать неизвестно кого или чего.

— Заждался меня, изволновался? Молодец, умница, хороший мой!

Хозяйкой козла оказалась хрупкая старушка в старой, потрепанной шляпке, теплом, неуместным в майском тепле, плаще и теплых же сапогах. Она погладила обрадованного козла по голове, угостила его булочкой и медленно побрела по улице, а козёл, подстраиваясь под её неспешный шаг, шел следом, мотал башкой и иногда противно орал, наверняка уже от радости.

Мишка хотел было пойти за ними, уж очень интересными были и козёл, и старушка, но вдруг вспомнил, что его собственная бабушка (не такая старая, конечно, но тоже древняя, недавно ей исполнилось целых семьдесят лет!) уже наверняка волнуется и переживает за Мишку, который забыл телефон дома и никак не мог ей сообщить, что с ним ничего страшного не случилось, а задерживается он по очень уважительной причине — следит за таинственным козлом и его хозяйкой. Нет, бабушку нельзя расстраивать, у нее нервы и давление, и обед, Мишкин обед остывает, а бабушка волнуется и уже наверняка отправила дедушку на поиски внука.

Мишка тяжело вздохнул (вот так тайны и остаются неразгаданными!), посмотрел вслед козлу и старушке (почему-то ни один прохожий не остановился, не удивился и не воскликнул: «Ба! Да это же самый настоящий козёл! Где это вы его держите? Уж не на балконе ли?») и поспешил домой, надеясь, что бабушка не разругается и не начнет допытываться, где хранится Мишкина совесть.

Бабушка дома! И дедушка тоже! Вот, где чудо! Мишкино сердечко радостно забилось часто-часто, и он вприпрыжку, как маленький, побежал домой.

Как же Мишка завидовал другу Стасику ещё несколько месяцев назад! И было чему! Каждое утро бабушка Стасика приезжала в квартиру Стасиковых родителей, готовила завтрак, провожала всю семью на работу и в школу, а потом пекла пироги и булочки, варила борщ или суп, жарила котлеты, а в обед встречала голодного Стасика накрытым столом и, радуясь здоровому аппетиту внука, даже посуду не просила мыть. Стасик Мишку несколько раз приглашал на обед и Мишка, наевшись до отвала, тоскливо смотрел на бисквит в духовке и на ловкую, быструю бабушку, которая сновала по кухне, разговаривала сама с собой и ласково спрашивала, как Стасинька учился, что спрашивали и задали и каким кремом намазать бисквит, что Стасик желает? Позже бабушка готовила и ужин, а вечером ей вызывали такси, и она ехала к себе домой, в маленькую квартиру на окраине города.

— Везёт же Стасику! — часто вздыхал Мишка. — Они там все такие счастливые!

— Особенно бабушка, — ехидно добавляла Мишкина мама.

Мамино ехидство было Мишке непонятно. Ведь бабушку никто не заставлял так жить, наверняка ей нравилось каждый день (за исключением праздников и выходных) вставать рано и ездить туда-сюда, чтобы варить вкусные супы.

— Жалко, что мои бабушки и дедушки далеко живут, — вздыхал Мишка, и вот с этим мама соглашалась и тоже грустнела.

Мамины родители жили не просто далеко, а в другой стране, и Мишка их видел один единственный раз в жизни, в тот год, когда пошел в первый класс.

— Почему, ну почему они к нам не приезжают? — ныл Мишка, не замечая, что мамины глаза начинают нехорошо блестеть, а щеки покрываются рваными, красными пятнами.

— Они болеют, им тяжело к нам ездить. Вот подрастешь немного, мы сами их навестим, — объясняла мама и не желала слушать Мишку, который утверждал, что он уже очень взрослый третьеклассник, который готов к любым приключениям и поездкам!

— Не всё так просто, — снова вздыхала мама и умолкала. Мишка знал, что когда мама вот так молчит и часто дышит, ее лучше не трогать, чтобы потом папа не спрашивал, зачем Мишка снова расстроил маму. Чтобы мама взбодрилась и развеселилась, Мишка начинал спрашивать её, когда они все поедут к папиным родителям и купила ли мама подарки бабушке и дедушке.

Папины родители — бабушка Женя и дедушка Слава — жили намного ближе, в маленьком южном городе. Если лететь на самолете — всего-то три часа — быстро и удобно, а если ехать на машине — почти два дня, если останавливаться на ночлег в гостинице. Долго, но интересно. Папины родители, несмотря на свою старость, были такими сильными и здоровыми, что каждую зиму нагружали свою тоже старую, но надёжную машину банками с вареньем, с маринованными огурчиками и помидорами, сетками с луком и картошкой и ехали к Мишеньке в гости. А летом, когда огород требовал ежедневного пригляда и труда, папа, мама, Мишка и его старший брат Федя, покупали билеты на самолет и летели в тихий зной провинциального городка.

Это была самая счастливая часть лета, так думал Мишка. И, несмотря на мамины уговоры, папины легкие, но обидные подзатыльники и Федькины насмешки, он всегда устраивал истерику, когда подходил день отъезда. В такие моменты он чувствовал себя настолько несчастным, что никто и ничто не могло его утешить.

— Почему мы не можем жить все вместе? — рыдал Мишка и цепко, как клещ, держался за бабушкину руку. — Папа говорит, вы уже старые, вам скоро стакан воды надо будет подносить, — захлёбывался слезами Мишка, а бабушка, пошмыгивая носом, спрашивала:

— Один стакан на двоих? Не мало? А если мы еще по кусочку торта запросим? Поднесёте?

Мишка начинал рыдать еще громче, не понимая, как бабушка может быть настолько глупой и легкомысленной и шутить над самой святой вещью в жизни старого человека — стаканом воды.

То ли бабушка с дедушкой очень сильно тосковали по Мишке, Феде и их родителям, то ли осознали важность стакана воды, то ли поняли, что они уже действительно дряхлые и им вскоре потребуется помощь, но вдруг, абсолютно неожиданно, мама с папой сообщили Мишке самую прекрасную в мире новость: бабушка и дедушка переезжают к ним и пока они поживут все вместе.

— Потом, когда отремонтируют Федину квартиру, бабушка с дедушкой переселятся туда, но они все равно буду жить совсем близко, — объяснил папа счастливому Мишке.

Это был самый счастливый день во всей Мишкиной жизни. Он так родителям и сказал и тут же спросил:

— А Обжоркин и Полкан тоже приедут, правда? Они где жить будут? Можно в моей комнате? Можно? Пожааалуйста, — ныл Мишка уже представляя, как весело им всем будет.

— Нет, не приедут. Они там останутся, — неожиданно ответил отец, а Мишка умолк от изумления. — Только не канючь и не рыдай, — тут же предупредил отец. — Дедушка уже договорился с тётей Машей, она присмотрит за Обжоркиным и Полканом, сам знаешь, они и так на два дома жили.

Мишка не мог поверить своим ушам. Бабушка и дедушка едут одни? Как же так? Мишка хорошо помнил, как дедушка в шутку называл Обжоркина и Полкашу своими внуками, как заботился о них, возил к ветеринарному врачу и вовремя делал все прививки. Как дед — такой добрый и справедливый мог оставить своих «внуков» на тётю Машу — женщину, безусловно добрую, но...

Обжоркиным звали дедова козла. Когда-то, еще до Мишкиного рождения, жила у бабушки и дедушки коза Зорька, исправно рожала козлят и давала ценное, полезное молоко. Что с Зорькой потом случилось, дед не говорил, сказал, что на память о любимой козе, оставил он козлёночка, который и вырос в веселого козла Обжоркина, прозванного так за неуёмный аппетит и абсолютную неразборчивость. Козёл жрал все подряд, а когда он попытался съесть толстый и, по мнению Обжоркина, очень питательный коврик, дед его даже начал величать очень уважительно — Обжорыч. Козёл был упрям и своенравен и дед даже разок продавал его. Той самой соседке тёте Маше, у которой жила коза Васька.

— Зачем вам козёл? Толку с него одного никакого! Дед Слава, продай его мне. Ещё козочку куплю, стадо разведу, а Обжоркин в нем предводителем будет! — так однажды сказала деду соседка. Дед подумал, посоветовался с бабой Женей и решил козла продать. Действительно, в коллективе и ему веселее будет, да и пользу принесет.

Обжоркина торжественно провели в соседский двор, и он даже подружился с козой Васькой, но ночью он затосковал по родному сараю и дедовым воплям «ах ты паразит, выплюнь немедленно!», поэтому снёс калитку загончика, где дремала меланхоличная Васька, проломил забор и утром уже требовал у бабушки еду. Дед выругался и отвел козла к соседке. Обжоркину понравилась эта игра: ночью он вырывался на волю и шел домой, как он думал, а утром его вели в гости — поесть, выспаться и набраться сил, чтобы ночью...

Дед боролся с козлом целых две недели, потом плюнул и вернул соседке деньги. Но Обжоркину так понравилось общество Васьки, что он начал рваться обратно.

— Да что же это такое! — орал дед и чинил забор. Потом снова смирился, как и тётя Маша, и решили они, что козёл будет общий, тем более, что их кобели Полкан и Тузик тоже жили на два дома.

— Эти подлецы Обжоркина и научили, — смеялась тётя Маша и, уворачиваясь от грязных лап, шла в дом за сухарями, которые Полкан и Тузик просто обожали.

Полкана и Тузика принес дед. Поехал он как-то на рынок и в «мясном» ряду увидел двух голодных, испуганных щенков.

— Чьи? — спросил дед, уже зная ответ.

— Подбросили сегодня. Надо? Бери! Тут им житья не будет, взрослые кобели порвут, — предсказуемо ответили продавцы.

Полкана дед оставил себе, а Тузика выпросила соседка, уж очень он ей глянулся. Братья (так подумал дед) разлучаться не желали, нарыли под заборами лазы и ходили друг к дружке в гости.

— Пусть их! Лишь бы огороды не топтали, — решили бабушка с дедушкой, а тётя Маша с ними согласилась. Она вообще была хорошей, доброй, всех животинок очень любила.

Когда зимой бабушка и дедушка уезжали на пару недель, Обжоркин и Полкан переселялись к тете Маше и спокойно ждали возвращения хозяев.

— Только это «хозяйство» бабушку с дедушкой и держали в той дыре! — почему-то разозлился папа, забыв, что в этой самой «дыре» он родился и вырос. — Если бы не этот противный козёл и гавкучий кобель, они бы уже давно приехали! — так сказал папа Мишке и предупредил, чтобы тот и не думал реветь.

Но Мишка ушел в свою комнату и всё-таки немножко поплакал. Поступки взрослых были ему решительно непонятны.

Когда дедушка с бабушкой приехали, когда они немного обжились и стали чувствовать себя уверенно в большом, незнакомом городе, Мишка случайно подслушал, как дед медленно, словно ему что-то мешает говорить, рассказывал маме об их отъезде:

— Предатели мы! Знаешь, когда слышал такие истории, как люди собак и кошек бросают, всегда кулаки сжимались. Думал, нет этому прощения и объяснения, ох, морду бы начистил этим сволочам! А теперь сам такой! Нет, не спорь! Предатель! Знаю, что они накормлены, что Машенька их любит, что не обижает, но я-то их бросил!

— Летом все вместе поедем туда, поживем месяц. Это не предательство, просто... — мама замялась, а дед издал непонятный звук. Словно крикнуть что-то хотел, но сдержался.

— Маша так и сказала, что вы как птицы перелетные туда-сюда скачете! Доживали бы свой век на родной земле!

— Здесь мы, здесь врачи, если что...

— Всё знаю. Вы нам все уши прожужжали с этими врачами! Как будто бы мы в пустыне живем! — разозлился дед, и Мишка, испугавшись, что его отругают только потому, что он подвернулся под руку, не дослушал интересный разговор и сбежал в свою комнату.

Мишке казалось, что бабушке переезд дался легче. Первый месяц она только и делала, что убирала и готовила, хотя мама ей и говорила, что лучше бы бабушке отдохнуть и погулять с Мишкой, сходить в кафе и кино, а в конце месяца мама позвонит в специальную компанию, приедут специалисты и отмоют квартиру до блеска. Бабушка пугалась до обморока. Как это так? Пыль на шкафах увидит абсолютно посторонний человек? Позор какой! А денег сколько платить надо! Нет уж, лучше она сама всё сделает! И бабушка крутилась с утра до вечера, а Мишка после уроков торопился домой, чтобы поскорее сесть за стол и съесть вкусный обед. Он и Стасика несколько раз в гости приглашал, хвастался бабушкиным рассольником и пирогом с капустой.

А вот дед заскучал. Сначала он каждый день ездил в Федькину (родители купили старшему сыну квартиру, но он уехал работать на север, а когда приезжал в отпуск, жил с родителями) квартиру, вернее, уже их с бабушкой квартиру и строго надзирал за ремонтом, придираясь к каждой мелочи, к каждому зря израсходованному гвоздю. Так продолжалось недели две, а потом папе позвонили рабочие и сказали: либо они, либо дед, потому как сил у них больше нет. Папа с дедушкой слегка поругались, даже кричали друг на друга, но папа взял верх, и дедушка на квартиру ездить перестал.

— Что мне тут делать? Может быть на работу устроиться? — недовольно бурчал дед, пытаясь найти себе хотя бы какое-то полезное дело.

— Какую работу, папа? Отдыхайте! Вы же на пенсии! — смеялась мама, не понимая, как можно устать от безделья. — Мне бы хоть полгодика не работать! — завидовала мама дедушке.

А дед завидовал Мишкиным родителям и говорил, что сейчас от него пользы как от Обжоркина молока. Вспоминая козла и Полкашу, дед мрачнел и совсем падал духом.

«Как я не догадался!» — думал Мишка, спеша домой. «Надо было проследить за той бабушкой! Узнать, где она живет, и отвести дедушку к ней в гости! Он бы погладил козлика и немного бы развеселился! Ничего, я расскажу все, как было, и мы вместе постараемся их найти!» — решил Мишка и уже предвкушал, как обрадуется дед, и как они сразу же после обеда побегут искать загадочную старушку. Она так медленно ходит, такая старенькая и слабая, что, возможно, она до сих пор где-то отдыхает на лавочке, а козёл рядом с ней. Прекрасный, превосходный план! Так подумал Мишка и очень удивился, когда все пошло совсем не так, как он придумал.

— Козёл у магазина? — недоверчиво переспросил дедушка. Они с бабушкой переглянулись и, казалось, подумали одну и ту же мысль.

— Да, да, стоял так смирно, как собачонка! — радостно ответил Мишка, довольный, что его не ругали за опоздание.

— Как собачонка, — тихо повторил дедушка и быстро вышел из кухни.

— Мишенька, кушай, я сейчас, — велела бабушка Мишке и пошла за дедом.

«Наверное, пошли одеваться, чтобы идти козла искать», — довольно подумал Мишка и начал быстро глотать вкусный бабушкин рассольник, чтобы поскорее доесть и никого не задерживать.

Но, к его удивлению, бабушка с дедушкой не торопились выходить их комнаты, а когда Мишка попытался открыть дверь, сказали ему, чтобы он шел делать уроки и не мешал.

Мишка всерьез обиделся и думал даже в одиночестве пойти на поиски козла и его владелицы, чтобы потом вернуться победителем с адресом в руке, но неожиданно вкусный обед и усталость заманили его на диван, закрыли Мишкины глаза, и Мишка быстро и крепко заснул.

Разбудила его бабушка, строго повторила про уроки и добавила, что они с дедом очень заняты и чтобы Мишка справлялся сам.

— Чем вы так заняты? — спросил любопытный Мишка.

— Секрет! Узнаешь завтра утром! — ответила бабушка, но, как показали дальнейшие события, обманула Мишку, и он узнал всё намного раньше, тем же вечером.

— Мы хотим вам кое-что сказать, — торжественно сказал дед за ужином.

Мишкин папа вздохнул и посмотрел на потолок, а дедушка усмехнулся.

— Сначала мы решили, что уедем неожиданно. Приходите вы с работы, а нас нет. Только записка на столе.

— Так романтично! — подхватила бабушка и улыбнулась ошарашенным Мишкиным родителям.

— Куда уедете? — наконец смогла спросить Мишкина мама.

— Домой! К себе. Наш переезд был ошибкой. Не перебивай! — дед строго посмотрел на Мишкиного папу. — Вы и сами это понимаете, просто не хотите нас выгонять, правда? — спросил дед.

Мишка ждал, что родители сейчас засмеются и скажут, что всё это глупости, но они почему-то молчали, только покраснели сильно.

— Машенька, соседка, была права. Нечего на старости лет играть в перелетных птиц. Мы уезжаем завтра, и Мишеньку с собой возьмем, если вы не против.

— Но...

Мишке было уже безразлично, что там скажут родители, всё равно дед их уговорит! Главное — он ехал в гости к бабушке и дедушке, ехал к Обжоркину и Полкану, ехал в южный зной, ехал есть клубнику и молодую картошку со сметаной, ехал, чтобы купаться в пруду и рыбачить самым ранним утром! Мишка заорал от счастья и побежал в комнату, чтобы позвонить Стасику. Пусть завидует!

Мишка долго говорил со Стасиком, ещё не зная, что взрослые снова его обманут, что завтра он никуда не поедет.

А поедут они только через неделю, все вместе, на двух машинах. А Федя попозже прилетит на самолете. И это будет самое прекрасное лето за всю Мишкину жизнь!

Июнь — месяц черешневый

Всё началось с козла. Любопытная Лёлька просто не могла пройти мимо такого чуда: козёл в городе! Идет на поводке, словно послушная и воспитанная собака. «Рогатая, бодливая собака», — хихикнула Лёлька и ускорила шаг, чтобы подойти поближе и рассмотреть козла и его хозяйку повнимательнее. Козёл, с виду, был самым обыкновенным, правда опыта в определении натуральной «козлистости» у Лёльки не было. Выросла она в большом городе и козла видела только на картинках и по телевизору. Знала, что эти животные вздорны и орут противными голосами. «Дернуть его за хвост?» — посетила Лёльку шальная мыслишка, но тут же испарилась, заранее напуганная острыми рогами и хозяйкой бородатой «собачки». Хозяйка была слегка не от мира сего, вроде бы как тоже материализовалась из старого фильма. Лёлька удивленно рассматривала хрупкую на вид старушку, одетую по моде середины прошлого века. Несмотря на жару, бабушка была одета солидно и даже кокетливо. На ней был легкий, светлый плащ (в Лёлькиной голове всплыло древнее слово «габардиновый»), чулки, осенние туфли и даже шляпка с лентой, а на руках... Лёлька даже губу от зависти прикусила... самые настоящие кружевные перчатки, сразу видно, что тоже старые и поэтому невероятно прекрасные. Старушка, не обратив внимания на любопытную Лёльку, спокойно шла по улице и мирно беседовала с молчаливым козлом.

— Любая каша станет царским деликатесом, если добавить в нее поджаренную морковку, лук и белые грибы. Грибы можно брать сушеные, только перед приготовлением нужно будет замочить в воде минут на двадцать, — говорила старушка, а козёл внимательно слушал, словно он взаправду собирался наниматься поваром к самому царю.

Лёлька про кашу запомнила, хорошая мысль была с поджаркой, пусть и без белых грибов, которые в магазине стоили очень уж дорого. Старушка тем временем перешла на мясные блюда, а Лёлька, как завороженная плелась за ними и впитывала кулинарные секреты.

«Как интересно! Идет себе по оживленной улице козёл, и никто не обращает на него ни малейшего внимания! Правильно бабушка говорит, люди разучились видеть, они просто смотрят, а то и не смотрят, куда идут!»

— Куда прешь! — Лёльку злобно толкнул какой-то бородач, не козёл, конечно же, человек, как будто бы именно она, Лёлька на ходу печатала что-то в телефоне и не смотрела на дорогу.

— Глаза разуй! — огрызнулась Лёлька, потирая плечо. — Сам прешь! На тротуар смотри!

Перепалка длилась минуту от силы, но и этого мгновения хватило для таинственного исчезновения и козла, и старушки.

— Вот козёл! — отругала Лёлька непутёвого бородача и попыталась понять, куда же две такие приметные личности могли юркнуть.

— Скорее всего, они пошли сюда, — Лёлька вошла под древнюю арку, которая вела в старый, полутемный, несмотря на яркое солнце, двор.

Лёлькина мама называла такие дворы погребами, в них всегда было прохладно, темновато и загадочно. «Никогда не знаешь, кто выйдет из подъезда и что тебе скажет», — так обычно говорила мама, и Лёлька ей верила.

Двор, в котором, скорее всего, спрятались от жары старушка и козёл, был именно таким погребом. Пустынный (куда же они делись? неужели вошли в подъезд?), уютный, несмотря на то, что во дворе не росло ни травинки, ни цветочка (точно погреб! а окна словно банки с вареньем и соленьями!) и очень тихий. Шум большого города застревал под аркой и во двор не проникал, и Лёльке показалось, что она провалилась в какое-то другое измерение, где нет звуков.

— Эй! — негромко крикнула Лёлька. — Есть кто-нибудь?

Ей никто не ответил, даже эхо молчало, да и живет ли оно здесь?

— Интересно! — прошептала Лёлька, еще раз огляделась, потом случайно посмотрела на часы и испуганно ахнула. Из-за этого козла она совсем потеряла счет времени и к бабушке, в больницу, почти опаздывала. — Еще минутку подожду, вдруг они выйдут и побегу изо всех сил! — утешила себя Лёлька и вдруг увидела нечто необычное — яркое пятно рядом со входом в арку. На небольшом столике возвышалась груда черешни, не парадной, не мытой, не ягодка как ягодке, а живой, буйной, только недавно сорванной с дерева вместе с веточками и листиками. Черешня манила сочной чернотой и невероятной сладостью, Лёлька почему-то сразу поняла, что ягоды буду очень вкусными.

Тихонько, на цыпочках, Лёлька подошла к столику. Просто стол и гора черешни на нем. Ни продавца (не отдают же такое богатство даром?), ни весов, ни ценника. Ничего. Лёлька прокашлялась и, как будто этого кашля только и ждали, на стол запрыгнул обыкновенный уличный кот.

— Ой! — Лёля от неожиданности отшатнулась и чуть не упала. — Забавно, это ты черешню продаешь? Сколько стоит? — Лёлька была почему-то напугана, но не показывать же страх обыкновенному коту!

Кот лениво зевнул, умылся, повернул голову вправо и пристально уставился на что-то. Лелька проследила за кошачьим взглядом и увидела на стене дома странное объявление. Оно гласило:

Сколько стоит черешня — сколько не жалко!

Один кулек в одни руки!

Сдачи не даем!

Справок не даем!

Товар возврату не подлежит!

Выбрасывать кульки строжайше запрещено!

— Хм, странная торговля! Хочешь сказать, ты действительно продаешь черешню? — спросила Лёлька у кота, на минуту поверив, что он говорящий и сейчас все ей объяснит. Но кот молчал и глазел на Лёльку.

Что же делать? Лёльке так захотелось черешни (да и бабушке гостинец будет), что хоть плачь, хоть срочно кошачий язык учи! Лёлька еще раз внимательно оглядела двор, надеясь, что продавец просто ушел попить компота или водички и вот сейчас хлопнет дверь квартиры, а потом и подъезда и...

— Кхе, кхе! - раздалось над Лёлькиным ухом. Это был не кашель, это было ехидное и четкое выговаривание: к-х-е, к-х-е!

— Ай! — придушенно пискнула Лёлька и резко обернулась.

За столом-прилавком стояла обычная женщина и протягивала Лёльке бумажный кулек, наполненный черешней.

— Здравствуйте! Это мне? — спросила уже немного уставшая от всяких чудес и странностей, Лёлька.

Женщина кивнула.

— Сколько с меня?

Женщина показала пальцем на объявление.

— Ох, да, сколько не жалко! — Лёлька полезла за кошельком, в котором лежала одна единственная купюра в пятьсот рублей. Отдать их за кулек черешни? Сколько в нем? Килограмм? Нет, намного меньше.

— Не жалко двести рублей, — сказала Лёлька и протянула деньги продавщице. Та кивнула, спрятала купюру в карман и отдала Лёльке черешню. Лёлька подождала минутку и нетерпеливо (она уже опаздывала в больницу) спросила:

— А сдача?

Женщина снова показала пальцем на объявление и пожала плечами.

— Но у меня больше нет денег! А домой я как доеду? — почти плача спросила Лёлька, но ответа не получила. Она хотела было вернуть черешню, но продавщица, прочитав её мысли, снова ткнула пальцем в объявление.

— Да что ж такое! — почти разревелась Лёлька и, чтобы утешиться, съела одну ягодку черешни. А потом еще одну, и еще две, а потом и три. Черешня оказалась идеальной: нежная мякоть нисколько не кислила и не горчила, сладости была не избыточной, но и не недостаточной, ягода нежно взрывалась соком под легким натиском зубов и, казалось, жевать её совсем не надо было, черешня словно растворялась во рту.

Лёлька опомнилась только тогда, когда последняя косточка полетела в урну.

— Я всё съела! — ужаснулась Лёлька и развернула кулек, вдруг там завалялась еще одна ягодка? А даже если и осталась, не нести же бабушке в больницу одну единственную черешенку? — Что я наделала? — Лёлька скомкала бумагу и хотела выбросить ее в урну, но тут же вспомнила объявление, запрещающее выбрасывать использованный кулек.

— Странные они все тут! — вздохнула Лёлька и разгладила бумагу, с одной стороны чистую, с другой с каким-то текстом, напечатанным на принтере. — Обычное дело! Испортили бумагу, а вместо того, чтобы выбросить, накрутили из неё кульки. И почему их нельзя выбрасывать? — спросила Лёлька у кошки и продавщицы, а потом ее взгляд зацепился за знакомые слова: «Самое темноё время суток — перед рассветом». Лёлька разгладила лист бумаги и удивленно увидела, что эта любимая бабушкина поговорка была напечатана на «кульке» десятки раз, разным шрифтом и размером. Лёлька внимательно просмотрела весь лист, почему-то уверенная, что черешневый кулек даст ей какой-нибудь совет. Она не ошиблась. В самом низу маленькими буковками было написано: «Прислушайся к бабушкиным словам». Лёлька не успела осознать это просьбу или даже приказ, она вспомнила про бабушку. Бабушка ждет Лёльку! Они договаривались, что Лёлька приедет в больницу к пяти вечера и сменит маму, которой надо будет идти на вечернюю смену. Больная бабушка, которой Лёлька хотела купить парочку теплых круассанов и бутылку молока, а теперь у неё нет денег, и она опаздывает, а бабушка с мамой уже наверняка волнуются. Лёлька вытащила телефон, вдруг она поставила его на беззвучный режим и забыла об этом? А мама уже звонила ей с десяток раз? К Лёлькиному удивлению, телефон мирно жил своей собственной жизнью, снова загружал и устанавливал какие-то обновления, а звонков ни от мамы, ни от бабушки не было, как и денег в Лёлькином кошельке.

«Сейчас подойду к этой продавщице и упрошу ее дать мне еще кулёчек черешни для бабушки. Я всё расскажу ей: как бабушке плохо с сердцем, как я спешу к ней и хочу её чем-нибудь порадовать, как переживают дед и папа и боятся часто ходить к ней в больницу, потому что там пахнет унынием и смертью, как мы с мамой дежурим по очереди, как... я не знаю, что я ей скажу, но черешню я для бабушки добуду!»

Лёлька решительно подошла к столику, но не успела она и рта раскрыть, как в руках у продавщицы появился кулек с черешней и она, улыбаясь, отдала его Лёльке.

«А как же правило — один кулек в одни руки?» — хотела было спросить языкатая Лёлька, но сдержалась, прошептала «огромное вам спасибо», хотела погладить кота, но натолкнулась на его презрительный взгляд, передумала и побежала на улицу, совсем забыв и про козла, и про старушку.

Лёлька мчалась в больницу, прижимая к груди кулек с черешней и гордясь своей сильной волей, она, Лёлька то есть, ни ягодки не взяла из гостинца для бабушки. Бежала Лёлька так резво, как будто бы от её скорости зависела судьба всего мира, так она летела, почти как птица, но все равно опоздала. Мама уже ушла, сказав бабушке, что уши Лёльке надо бы поотрывать, хотя она уже и взрослая, но все равно балбесина. Бабушка — слабая, бледная, с губами такими синими, что страшно на них смотреть было, слабо улыбнулась увидев Лёльку и только спросила, где она так задержалась. Лёлька бережно положила на кровать кулек с черешней, забыв про то, что надо бы ягоды помыть, начала рассказывать о своих приключениях. А бабушка неторопливо ела черешню и черный цвет ягод окрашивал бабушкины щеки и губы в нежно-розовый цвет, а в глазах прибавлялось блеска и жизни.

—... и вот что на кульке было написано! К каким твоим словам я должна прислушаться? — любопытно спросила Лёлька, а бабушка лишь недоуменно пожала хрупкими плечами. Потом глянула на кулек и снова побледнела, стала белой, как бумага, по которой бежали черные буквы.

— Тебе плохо? Врача? — всполошилась Лёлька, но бабушка испуганно покачала головой и дрожащими руками развернула кулек. Лёлька попыталась прочесть, что же бабушке написал таинственный предсказатель, но почему-то она не смогла это сделать. Вроде бы и буквы знакомые, даже слова привычные, но размываются они в глазах, ничего не понять. Бабушка же внимательно вгляделась в написанное, потом с непонятной болью глянула на Лёльку и попросила воды.

— Когда тебе было два года, твоя мама взяла тебя, чемодан с вещами и ушла от твоего папы, — слабым голосом сказала бабушка, а Лёлька от изумления выронила стакан, к счастью, пустой, бабушка всю воду выпила, к счастью, уронила на кровать и стакан остался цел.

— Уходила, так вернее. Папина мама, твоя бабушка, уговорила её вернуться. Сказала, что дороже вас с мамой у нее никого нет. Надавила на жалость и уболтала.

Лёлька замерла. Она видела, что родители живут не в любви и согласии, а словно в деловом сотрудничестве, взаимовыгодном, заключенным давным-давно. Они спали на разных кроватях, ездили в отпуск поодиночке, разговаривали о пустяках, но Лёлька убедила себя, что это нормально, просто они уже старые, просто мама с папой сильно устают на работе, а так же от дома, от семьи и им нужно время только для себя.

— Твой папа тоже клялся, что любит только вас. А я... я хотела сказать, чтобы они разводились, но не решилась, а я ведь видела, что не будет в этой семье любви и лада. Но я побоялась ошибиться и когда-нибудь услышать: это всё из-за тебя, ты нам жизнь сломала. Я за себя испугалась и до сих пор об этом страшно жалею.

Вот это поворот! Лёльке захотелось орать и плакать, но она лишь спросила:

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Бабушка побледнела еще больше и, с трудом подбирая слова, ответила:

— Не выходи за Стасика. Он тебе не пара. Я не отговорила твою мать, не помогла ей стать счастливой, испугалась за себя. С тобой я эту ошибку не совершу.

— Почему это не пара? — тут же разозлилась Лёлька. — И кстати, предложение он мне ещё не сделал, но если это случится, я отвечу «да», я люблю его, а он меня! И не надо выдумывать про него гадости! Бесполезно!

— Он прекрасный человек, и ты тоже! Но вы просто не пара, пойми, Лёлечка! — бабушка побледнела еще больше, губы снова посинели, Лёльке стало так страшно, что она, не слушая слабые протесты бабушки, побежала за дежурным врачом.

Лёльку выдворили в коридор, врачи и медсестры забегали вокруг бабушки, а Лёлька грызла ногти от страха и почему-то винила себя за бабушкин приступ. Минут через двадцать из палаты вышел врач и велел Лёльке уходить.

— Она будет... — слово «жить» Лёлька выговорить не смогла.

— Прогнозы осторожные, — уклончиво ответил врач и велел позвонить ему утром.

Лёлька шла домой, не понимая, что с ней произошло на самом деле, а что она придумала. Ведь не могло же всё это случиться? Или могло? Лёлька вытащила из кармана сложенный листок бумаги — кулёк от черешни и снова перечитала знакомые слова. Черешня, по крайней мере, ей не приснилась. Это значит, что и все остальное было? Она позвонила маме и деду, потом папе, затем Стасику, рассказала про бабушкин приступ и поймала себя на мысли, что разговаривает с родными и самыми близкими людьми, как с незнакомцами, у которых полный сундук тайн. Пойди пойми, о чем люди думают и что скрывают...

Лёлька не спала всю ночь. Как она ни гнала бабушкины слова о Стасике, они продолжали изводить ее. Лёлька вспоминала каждое слово любимого, каждый жест и каждый поступок и не могла ни к чему придраться. Стасик был абсолютно замечателен! Можно сказать идеален! А необходимую во всем ложку дегтя исполняла Стасикова мать, которая уже успела Лёльку возненавидеть, хотя притворялась ласковой и заботливой, но Лёлька слишком хорошо видела, каких усилий ей это стоит. «Бабушка просто ошиблась, ведь такое бывает!» — твердила Лёлька, и тут же бабушкины синие, страшные губы и белое лицо вспоминались ей, и Лёлька начинала плакать.

К бабушке их пустили только через неделю, когда и сама Лёлька, и ее мама так испереживались, что их хоть самих можно было смело класть в неврологическое отделение той же самой больницы.

— Ух и напугала ты нас! — сказала Лёлька бабушке, когда, как сама бабушка сказала, она вернулась с того света и сообщила, что ничего особо страшного там нет. Просто все сидят и записывают свои грехи в тетрадку, а потом там же сами и поясняют, где они были неправы и как можно было бы всё исправить.

— Тебя послушать, наша жизнь — что-то вроде контрольной, а за ней следует работа над ошибками, — улыбнулась бледная Лёлька, а бабушка абсолютно серьезно ответила:

— Так и есть! Только я не увидела, как ошибки исправляются, сюда вернулась. Ты подумала над моими словами, Лёлечка?

Лёлька хотела соврать, она очень хорошо помнила, к чему привел тот разговор, но и Стасика она не хотела предавать. Лелька замешкалась.

— На той бумажке, в которую черешня была завернута, знаешь, что было написано? — спросила бабушка, прекрасно поняв Лёлькино молчание. — «Не повторяй свою ошибку. Скажи, что думаешь». Вот я и сказала, а уж решать тебе.

***

Бабушку выписали всего лишь за месяц до свадьбы Лёльки и Стасика. Да и тот месяц бабушка провела в санатории, сокрушаясь, что пользы от нее в подготовке торжества, как от козла молока. Лёлька — счастливая и беременная — выкинула из головы бабушкины слова и странные, чужие, сомнительные советы, напечатанные на листке бумаги. Они со Стасиком любят друг друга, а все остальное абсолютно неважно! Так считала Лёлька.

А через два года она собрала чемодан, взяла за руку сына и ушла от своего прекрасного мужа.

— А ведь ты была права, — сказала Лёлька бабушке, — мы с ним не пара, да и любви особой никогда не было. Жалко, что тогда я не послушала тебя.

— Хорошо, что ты это рано поняла, а всё остальное уладится, — ответила Лёльке бабушка и предложила пойти прогуляться в город, чтобы найти тот самый двор, похожий на погреб. Там наверняка будет продаваться черешня в кулёчках с предсказаниями. Теперь-то и Лёлька, и бабушка доподлинно знают, что к советам незнакомого провидца лучше бы прислушаться.

Июль — месяц озёрный

Всё началось с козла, нет, всё началось с жары, которая выгнала меня в деревню. Когда читаешь красочные описания зноя, мол, асфальт, здания — всё плавилось и тонуло в зыбком мареве, думаешь, что это не здесь и не с нами, это где-то далеко, на самом краю Земли, где пустыня, бедуины и верблюды. А у нас неинтересно, у нас просто лето и немного жарко, но вполне терпимо. Как оказалось, если так думать, то жизнь немного озлится и преподнесет тебе на блюдечке настоящую тропическую жару! Вот тебе! Угощайся и не ной!

Лето, о котором я хочу рассказать, выдалось особенно тяжёлым, словно природа решила испытать наши терпение и выносливость. Огненный, иссушающий воздух превратил мои волосы в солому, а кожу сделал хрупкой и тонкой, от работающего в моей комнате кондиционера постоянно болело горло, всё это меня раздражало, вызывало головную боль и неприятную тоску, но не это было самым сложным. Тяжелее всего мне удавалось переносить необычное разочарование — какое-то детское, наивное и невероятно глупое: я выходила из прохладной квартиры во двор и почему-то наделась вдохнуть там не раскалённый воздух, а такую же прохладу, окунуться в свежесть и приятный, чистый ветерок. Вместо этого меня, конечно же, тут же окутывала духота, пролезала под кожу и душила, душила моё дыхание, сердце и мысли, доводя до отчаянной истерики.

— Моря в этом году не будет. — печально сказала мама как-то за ужином. — Ксюхе в следующем году поступать, деньги надо поднакопить. Мы как-нибудь переживем этот ненормальный июль, а ты, Ксюшенька, может быть с Матвеем отправишься в горы?

— Если она пробежит два километра меньше, чем за десять минут, безусловно отправится, — тут же влез со своим чрезвычайно важным (как бы я не ехидничала, но в данном разговоре его мнение действительно было более, чем важным, оно было решающим) мнением мой старший братец.

Этот мерзкий бег! Я ненавидела его, и в нормативы категорически не укладывалась. Вообще ни в какие. Физкультура была моим проклятьем и врагом. Я терпеть не могла бегать, прыгать (всё под строгим надзором учителя с секундомером в руке) и, особенно, лезть куда-то вверх, я обожала плавать в море — это была моя страсть, но моря, конечно же, в горах не было.

Моя наивная мама думала, что Матвей вполне может взять меня с собой, оставить в базовом лагере, где бы я спокойно гуляла по небольшим пригоркам, наблюдала за бабочками, нюхала цветочки и восхищалась бы величественными видами, радуясь, что мне никуда не надо лезть, потеть, ставить палатку, разжигать примус (или на чем там они готовят?) и варить кашу.

— Мама, ты о чём? У нас базовый лагерь каждый день разный, мы же в поход идем! Всё носим с собой, каждый день новый перевал и новое место для ночлега, — сдавленно отвечал маме Матвей, пытаясь поднять с пола огромный рюкзак, на котором он разве что не прыгал, пытаясь утрамбовать туда побольше вещей и продуктов.

— Может быть мне поехать с тобой и помочь нести рюкзак? — лилейным голосом противной младшей сестры спрашивала я и уворачивалась от нежного братского подзатыльника.

Мама, конечно же, и сама понимала, что мы с братцем слишком разные. Мне достались лень и любовь к книжкам, ему — недюжинное здоровье, бодрость духа и жажда авантюр, желательно таких, где надо идти вверх, преодолевать себя и издеваться над собственным организмом. Родители — тихие домоседы, любящие поваляться на пляже и вкусно поесть в приличном ресторане, не могли понять, кто из всей нашей большой семьи умудрился передать Матвею такие активные, во всех смыслах, гены.

— Придётся отправить тебя к бабушке с дедушкой в деревню. Здесь тебе делать нечего, — решили родители.

Не то, чтобы я не любила гостить в деревне, но мне и на море очень хотелось, и в городе погулять, поесть мороженого в кафе, послоняться в нашем парке, встретить загоревших и неожиданно выросших одноклассников, обменяться новостями. А в деревне меня ждала рутина — скучная, однообразная (а какой еще может быть рутина?): каша на завтрак, никакого кофе и газировки, огород, книжки, подзабытая за целый год разлуки подруга Ирка и моё озеро. Только оно немного примиряло меня с мыслью о двухмесячной ссылке.

Озеро я нашла абсолютно случайно, я каталась на велосипеде, увидела красивую бабочку, решила рассмотреть её поближе, полезла за ней в густую траву и неожиданно оказалась в другом, водном и тихом мире.

Мне нравилось думать, что об озере знаю только я, ведь когда бы я туда не приезжала, ни на берегу, ни в воде никого не было, не считая хозяек озера — тихих уток, с которыми мне удалось так подружиться, что они почти меня не боялись. Конечно же мне просто везло, я это прекрасно осознавала. Просто я ездила туда часа в три дня — в самый злобный зной, когда все нормальные люди сидят по домам или работам, а дети валяются где-нибудь в тенечке и предвкушают вечернее купание, пожирание ранних арбузов и вареной кукурузы с особенным удовольствием, потому как впереди еще целый месяц лета, а школа ещё не скоро. Каникулы!

Наверняка все деревенские знали про озеро и вечером, когда жара усмиряла свою прыть, ехали туда на машинах или на велосипедах, как это делала я, купались, кричали, брызгались и доводили уток до истерики и потери аппетита. Я, в отличии от придуманного мной шума и визга, вела себя на озере очень тихо, ведь оно было само спокойствие, и мне казалось кощунством даже громко смеяться. Хотелось бы мне тешить себя надеждой, что это небольшое озерцо действительно было только моим, но я была реалисткой и снисходительно «дозволяла» плескаться в теплой воде всем желающим.

Случайно ли или такова была воля природы, но озеро можно было увидеть или случайно, или чуть ли не упав в него. Его берег был засажен большими деревьями, которые с дороги казались обыкновенной рощей, но если всё-таки кто-то решил бы пройти сквозь высокую траву (как это сделала я, гоняясь за бабочкой), его глазам бы предстало небольшое, но очень тихое и уютное озерцо, впрочем, слегка коварное — вода в нем прогревалась только на мелководье, а вот в центре, где, как мне казалось, дна совсем не было, наверняка били подземные ключи и ноги мгновенно леденели, стоило заплыть чуть подальше, туда, где уже не было видно дна, и вода была цвета пугающего, темно-коричневого. Разок я переплыла озеро (оно действительно было очень небольшим) и в самом его центре испугалась чуть ли не до судорог. Мне показалось, что из толщи воды за мной наблюдает некое существо и думает, схватить меня за пятку или милостиво разрешить мне выбраться на берег? Я выбралась, но больше не решалась проверять свое мастерство пловчихи в этом озере и любила плескаться у самого берега, там, где белый песок уютно поблескивал под прозрачной водой, где было спокойно, прохладно и уютно и так хорошо мечталось о будущем, о взрослой жизни и о моей первой и, естественно, несчастливой любви — моём однокласснике (я была, вернее, мои чувства были, к сожалению, не оригинальны и моё сердце было отдано самому красивому мальчику класса, избалованному вниманием и обожанием).

Я вспомнила о неге моего любимого озера, о крошечном пляже — уютном, ждущем меня и только меня, и поехала к бабушке с дедушкой.

— В тебе живет испуганная старушка, — как-то раз, не совсем в шутку сказала мне мама.

Она права, я люблю постоянство, терпеть не могу перемены, боюсь их. Мне не понятно наслаждение штормом и бурями, я всегда мечтала о тихой жизни без всяких неожиданностей. Возможно, моя душа очень древняя и уже успела настрадаться, поэтому и перенесла в юное тело все свои страхи и надежды? Я не знаю, мне не очень нравится об этом думать, я просто принимаю всё, как данность. Всё это я говорю для того, чтобы было понятно, насколько я была выбита из колеи нежданными и неприятными гостями на моем озере.

К тому времени я прожила в деревне уже неделю. Успела порадовать бабушку своим здоровым аппетитом, деда покорила выносливостью на прополке, а слегка забытой подруге Ирке наврала с три короба о своем парне, который, на самом деле, не был моим и не обращал на мою пухлую внешность и чувствительную душу ни малейшего внимания. Дни промчались, словно их и не было, и я заторопилась, заволновалась, даже немного испугалась, что почему-то не попаду на своё озеро, не искупаюсь в теплой воде, не подразню уток и не съем на берегу бабушкин пирожок с яйцом и луком, запивая его холодным компотом из старого, верного дедушкиного термоса (тем летом термос приказал долго жить, я его случайно разбила, кто же знал, что он настолько хрупкий и внутри какая-то ненадежная стеклянная колба, а не неубиваемая сталь?).

Если бы я знала, что озеро немного предаст меня, чтобы я сделала? Осталась бы дома? Или решительно поехала отстаивать свое право на собственность? Даже зная, кого я встречу и каковы будут последствия неожиданного знакомства? Глупые вопросы, я даже не стала задумываться, как бы я поступила. Что было, то и было!

Хорошо помню: был последний день июля, вторник, обычный день. После обеда бабушка с дедушкой легли отдохнуть, а я, собрав небольшой «тормозок», — так бабушка называла сумку или пакет с едой — помчалась на свое любимое озеро, заранее волнуясь. Вдруг оно пересохло или наоборот разлилось и к нему не подойдешь? Вдруг его зачем-то осушили или испортили стройкой? Вдруг? Десятки версий — правдоподобных, необычных, глупых, фантастических, ужасных теснились в моей голове. Вдруг, вдруг, вдруг, вдруг! С каждым «вдруг» я крутила педали велосипеда всё быстрее и быстрее и, не сумев вовремя затормозить, почти врезалась в одно из деревьев, охранявших озеро, упала и, прихрамывая и, волнуясь и заранее радуясь озеру и одиночеству, выскочила на свой любимый пляж, который был уже занят, захвачен!

Сначала я увидела козла. Животина бродила по мелководью, трясла бородой и противно орала. Я было подумала, что это потерявшийся деревенский козёл, сейчас я его прогоню (интересно, как я собиралась это сделать?) и озеро будет моим и только моим, но тут же тихий, злобный вопль сорвался с моих губ. На берегу озера, в тени роскошной березы, сидела, надо полагать, козлиная (во всех смыслах, как я в сердцах подумала) хозяйка — маленькая, хрупкая старушонка, одетая элегантно и очень неподходяще для этого озера и, конечно же, козла. Такой бы пожилой даме сидеть под зонтиком где-нибудь на пляже в Ницце или в кафе на Монмартре, там бы на её митенки, легкое, шикарное платье, шляпку и зонтик никто бы и внимания не обратил, хотя, откуда мне знать, я никогда не была во Франции. Может быть, сейчас и там бы эта бабуля казалась пришелицей из далекого прошлого? Вполне возможно, в Париже кто-то и глянул бы на нее косо или неодобрительно, но здесь! Около этого озера она казалась инопланетянкой, она не могла, не имела права сидеть на песчаном берегу и задумчиво смотреть на воду, в которой бродил обыкновенный, брутальный, наверняка вонючий козёл!

Козёл, почувствовав мой взгляд и недовольные мысли, поднял морду и заорал, словно я его уже вытаскивала из воды и велела убираться ко всем чертям. Старушка недоуменно глянула на козла, а потом и на меня, ничуть не смутилась, хотя я смотрела на нее почти угрожающе, исподлобья, и не произнесла ни слова. Я превратилась в статую, не зная, что мне делать. Уходить мне не хотелось, в конце концов, я имею такое же право купаться в этом озере, как и горластый козёл. Подойти, поздороваться и вежливо попросить убрать рогатого из воды? А вдруг это не ее козёл? Да как вообще, черт возьми, эти двое оказались здесь? Пришли пешком? Я посмотрела на когда-то шикарные, а сейчас разношенные, на вид весьма удобные туфли пожилой дамы. Они были чистыми, как будто бы ей только что их почистили и натерли мягкой тряпочкой. Нет, она не шла по пыльной дороге, не продиралась сквозь густую траву. Старушку зовут Мэри Поппинс, и её принес сюда ветер? А козла зачем прихватил? Для компании? Я не успела придумать ни одной путной версии, неожиданно козёл выбрался на берег, встряхнулся как собака и решительно пошел ко мне.

Я даже не успела решить, что же мне делать и стоит ли бояться его рогов, а козёл уже внимательно и по-хозяйски обнюхивал мой тормозок.

— У вас там наверняка пирожки с яйцом и зеленым луком. — подала голос хозяйка рогатого, бородатого. — Он их обожает. Если... — она умолкла, но я поняла её намек и открыла сумку. Хотелось бы мне сказать, что козел деликатно, как хорошо дрессированная собака, ждал угощения, но это было не так. То ли увидев, то ли унюхав промасленный пакет, козёл мекнул, толкнул меня башкой, выбил сумку из рук и быстро стал пожирать рассыпавшиеся пирожки.

— Мог бы мне оставить парочку, — обиделась я на козла. Есть мне не хотелось, пока не хотелось, но я собиралась проголодаться, ведь пикник на берегу любимого озера был обязательной программой. Без пирожков и компота все было не то.

— Мусик — исключительно воспитанный и деликатный козлик, но когда он чует жареные пирожки, тут уж воля и самоконтроль его покидают, вынуждена это признать, — немного грустно произнесла козлиная хозяйка, наверное ей тоже страсть, как хотелось бабушкиного пирожка.

— Мусик? Так зовут козла? — немножко глупо спросила я, удивляясь столько странному имени. Хотя, какое имя подходила бы козлу?

Козёл, тем временем, старательно съел и бумажный пакет от пирожков и недовольно закричал. Видимо, Мусику хотелось еще пирожочков. Не дождавшись добавки (где я ее возьму?), козёл аккуратно обошёл меня и исчез в густой траве.

— Мусик не потеряется, не переживайте, — спокойно сказала старушка, хотя мне было абсолютно всё равно, что будет с этим обжорой. А вот что мне действительно хотелось узнать, так это — как они сюда попали, почему у неё чистая обувь и не измятая одежда и, наконец, что они здесь делают? Я уже совсем было собралась напрямик спросить обо всем, но старушка меня опередила.

— Помню, как мы с моим супругом, а тогда мы были очень молоды, решили убежать от толпы, насладиться обществом друг друга, поэтому мы сели в лодку и выплыли на середину этого озера.

Я внимательно посмотрела старушке в глаза. На сумасшедшую она не походила, может быть, у нее склероз?

— Этого озера? — переспросила я, понимая, что ни одна мало-мальски приличная толпа на берегу просто не уместится, а лодка до середины озера — очень громко сказано, я могла заплыть в самую его бездонную часть за пять минут.

— Конечно этого! Думаете, я могу его забыть? Мне рассказывать дальше? — так недовольно спросила старушка, будто бы я изводила ее вопросами, а сейчас не желаю слушать интересную историю.

— Да, да, извините, — я почему-то почувствовала себя пристыженной. Пусть старушка и несет какую-то чушь, но в таком возрасте — чудо, что она вообще хоть что-нибудь помнит. Но откуда же она взялась?

— Здесь всегда было много людей. Вода чистая, прохладная, просто блаженство в жаркое лето! Но, конечно же, в центре озера вода была ещё изумительней! Квинтэссенция чистоты и свежести, а уж этот запах живой воды! Его ни с чем не спутаешь! — старушка строго посмотрела на меня, и я не дерзнула спрашивать, что она понимала под «живой водой». В том озере, о котором она рассказывала, была минеральная, целебная вода? То, что старушка утверждала, что все происходила на моём озере, было, конечно же чушью. Я была в этом уверена.

— Мы с супругом обожали воду, но только чистую, заметьте! В тот жаркий, летний день, а было это ровно... сколько же лет назад? Забыла, представьте себе! Но то, что был последний день июля, я прекрасно помню! Но что же вы меня всё перебиваете? Так я никогда не доберусь до сути рассказа! — старушка неприязненно глянула на меня, хотя я молчала, слишком ошеломленная, чтобы хотя бы пискнуть или кашлянуть. — О чём это я? Вы меня запутали, моя дорогая! Ах, да! О центре озера. Вообразите картину: супруг мой, отведав пирожков и вина, дремлет в лодке, а я плещусь, ныряю, плаваю, хохочу, сама не зная почему. Наверное потому, что я была молода и полна той дурной, беззаботной, неконтролируемой энергией, которая не дает сидеть спокойно ни детям, ни юным особам. Вы замечали, моя дорогая, что дети, к примеру, не умеют просто ходить шагом? Они обязательно вдруг подпрыгнут, или побегут, или оглушительно заорут таким благим матом, что уши закладывает! А всё почему, от этой самой дурной, неистовой энергии, коей они и полны! Я тоже была в тот день такой, — старушка смахнула крошечным платочком такую же невесомую, почти невидимую слезинку и посмотрела в середину озера, в самую темную воду, в озёрную душу, — до сих пор не знаю, чем мы его рассердили или утомили, но он решил нас напугать. Представьте себе! Вдруг я услышала детский смех, он шёл из-под воды, глухо так, ничуть не зловеще, но мои руки и ноги вмиг ослабли, отказались мне повиноваться, и я чудом доплыла до лодки, в которой дремал и видел кошмары мой супруг. Я схватилась за борт и попыталась разбудить его. Сил на крик у меня не было, словно вся моя энергия, всё мое веселье ушло под воду, к тому жуткому детскому смеху.

Да, жуть — самое верное слово. Мне стало так не по себе, так страшно, что, несмотря на зной, странный холод сковал мое тело. Руки и ноги заледенели и я, чтобы избавиться от морока ужасной истории, быстро сняла платье и с шумом плюхнулась в мое любимое, ласковое озеро, в тёплую воду, нагретую солнцем, пронизанную его лучами — воду тихую и безопасную.

Мне было неловко уплывать, не дослушав, как же старушка выпуталась из той сложной, наверняка выдуманной, ситуации, поэтому я перевернулась на живот и лежала в воде, слушая страшную историю со счастливым концом. Старушка-то точно смогла выбраться из того ужасного озера! Вот же она!

Хозяйка Мусика умолкла, вытерла лоб платочком и, казалось, потеряла к той загадочной истории всякий интерес. Но уже мне стало любопытно и я спросила:

— Это вы о ком?

— Что вы имеете в виду, моя милая?

— Кто решил вас напугать и откуда шёл смех?

— Водяной, конечно же. Как я вам и сказала, смех шёл из-под воды. Это был смех утопленников, там тонуло много детей.

В утопленников я, конечно же, верила, а вот в их смех и в Водяного, не очень.

— Вы же сказали, там вода была целебная, живая, почему в ней люди тонули?

— Водяной был жадным, вот и тонули, — резко ответила старушка, а я подумала, всё дело было в весьма объективных причинах: люди просто переоценивают свои способности или не знают о подводных течениях, вот и всё.

— А вас он зачем пугал? — я сделала вид, что поверила в эти сказки. Вода моего озера ласкала кожу, успокаивала, солнце ласково грело плечи и голову и никакой смех из-под воды мне стал не страшен.

— Вот этот вопрос мне и не дает покоя. Поэтому я здесь. Я хочу знать, что ему от нас было нужно?

Я не стала говорить ей, что она ошиблась озером, что здесь никогда не бывало много народа и уж тем более, никто не тонул, иначе бабушка с дедушкой меня бы обязательно предупредили (я совсем забыла, что никому не говорила, куда езжу купаться, бабушка думала, мы с Иркой бегаем на речку — тихую, ленивую, воняющую тиной и мокрыми собаками).

— Как вы с мужем добрались до берега? Или только вам удалось выбраться? — я попыталась задать вопросы как можно мягче, вдруг её муж тогда утонул?

— Представьте себе, я толком не помню! Всё случилось очень быстро. Я, вроде бы, всё-таки смогла залезть в лодку, растолкала мужа (он потом мне рассказал, что ему снилось, как его утаскивают под воду прекрасные русалки, как он не может дышать и как его сердце перестает биться) и мы, хотелось бы сказать что-нибудь шутливое, вроде: мы, теряя тапки и вёсла, помчались к берегу, но увы. Нам было очень страшно, ужас овладел нашими душами. Нам казалось, наша лодка не двигается с места, хотя муж грёб изо всех сил. И смех. Он преследовал нас до самого берега.

Я поводила рукой по чистому, белому песку, полюбовалась его сиянием и рискнула предположить:

— А вы не думали, что вам все просто привиделось? Голову напекло, солнечный удар, галлюцинации?

Старушка посмотрела на меня то ли разочарованно, то ли просто очарованно.

— А как вы сейчас себя ощущаете, моя дорогая? — она задала мне настолько неожиданный вопрос, что я ответила без промедления, даже не подумав, что мне следовало соврать и не выбалтывать свои тайны первой встречной козлиной хозяйке.

— Мне кажется, озеро очень радо меня видеть. Оно меня вроде как обнимает, даёт силы.

Я смутилась. Несу какую-то чушь. Когда чувствуешь что-то необычное — это одно, но когда пытаешься облечь чувства в слова — они становятся глупыми и бессмысленными.

— Как интересно! Значит, вы их любимица! — старушка совсем не удивилась и пальцем у виска не крутила, дурочкой меня не обзывала. — Вы осознаете, моя дорогая, как вам повезло, что вы можете общаться с водяными духами? Нет, пока не осознаете, но это не страшно. Всё придет в свое время!

Вот чудачка! Ни с кем я не общаюсь. Так я ей и сказала, а потом, продолжая глупую игру в откровенность, вдруг рассказала, как переплыла озеро и как мне показалось, что кто-то хотел меня схватить за ногу и утянуть под воду.

— Если бы хотел, схватил, — абсолютно серьёзно, даже строго заметила старушка, — просто он с вами так поздоровался, дал знать, что он на посту. У них ведь очень странные понятия о дружбе, любви и...

— Вы сами ответили на свой вопрос! — мысль блеснула в моей не слишком догадливой голове так ярко и быстро, что я побоялась потерять ее и невежливо перебила пожилую даму. — Водяной, который, как вы говорите, пугал вас смехом утопленников! Получается, он просто хотел еще больше развеселить вас? Присоединился к вашей радости и смеху? Он не понимал, что вы его не поняли! Он не хотел вас пугать! — сбивчиво выпалила я.

Я думала, теперь-то старушка точно поднимет меня на смех и культурно скажет, что я сбрендила, но она задумалась, лишь губами шевелила, повторяя мое предположение.

— А муж просто не понял, что его зовут в воду, чтобы он поплавал вместе с вами! — меня было не остановить.

Я сама преисполнилась такого восторга и радости от собственной сообразительности, что, чтобы хоть немного успокоиться и прийти в себя, решила переплыть озеро, задержаться на самое крохотное мгновение в тёмной воде в его середине и крикнуть что-нибудь благодарное и весёлое водяному духу (нет, я все еще не верила в эту мистику, просто мне хотелось совершить что-нибудь отважное и задорное). Шумно, распевая во весь голос любимую песню мамы про незнакомого прохожего и про как молоды мы были, я поплыла в тёмную, зловещую воду. Остановилась на минутку, всмотрелась в глубину, громко крикнула «привет!», подождала ответ и, неожиданно для себя, услышала его: мне послышался тихий смех. Откуда он шел? Из-под воды, как и рассказывала старушка? Или же это она сама и смеялась? Я посмотрела на берег, где сидела пожилая дама, но солнце ослепило меня, и я ничего не увидела. Думала, вот сейчас я испугаюсь, руки и ноги сведет судорогой, и я с трудом выберусь на сушу. Но, к моему удивлению, страшно мне не было. Я немного поплескалась в холодной воде, допела песню, замерзла и медленно, наслаждаясь каждым движением рук и ног, поплыла к берегу, чтобы сказать старушке, что здешний Водяной — компанейский парень и никого не обижает.

Берег был пуст. Ни старушки, ни козла, хотя вот до него мне совсем никакого дела не было! Но старушка! Куда она делась? Я быстро обулась и побежала вокруг озера, ругая себя за то, что даже не спросила имени этой интересной особы. Козла знаю, как зовут, а человека нет!

— Муууусииик! — в отчаянии я завопила, надеясь, что козел прибежит, а за ним и его хозяйка. — Мусик, пирожки! На! — кричала я и, продираясь сквозь траву, искала козла и, конечно же, его хозяйку. Но их как Водяной уволок. Испарились, исчезли, растаяли в знойном воздухе. Ветер унес?

Я немного посидела на берегу, глупо ожидая, что сейчас вернется и Мусик, и его хозяйка. Но они так и не появились. Я выпила компот из термоса, оделась и поехала в деревню. Почему-то я никому не рассказала о странной встрече, о моих купаниях и о том озере.

Прошло совсем немного времени, и мне уже стало казаться, что мне всё приснилось. Возможно, так оно и было. Солнце напекло мне голову, я заснула на мягком песке и увидела чудесный, интересный сон, в котором козёл Мусик съел пирожки, а чудная старушка, одетая со старомодной чопорностью и аккуратностью, поведала мне интересную историю. Да, может быть всё так и было. А то, что я люблю воду, обожаю плавать и нюхом чую самые чистые реки и озера — это всё гены. Вот в этом я абсолютно уверена.

Август — месяц персиковый

Всё началось с козла. Прожорливая скотина смачно прожевала прекрасный, нежный персик, презрительно фыркнув, выплюнула косточку и потянулась за вторым персиком.

— Дядь Егор, ты смотри, что делается! — ехидная соседка Наташка даже не подумала остановить рогатого, бородатого вора, с удовольствием досмотрела, как он сожрал ценный плод и только тогда толкнула локтем хозяина персиков, который яростно орал в телефон:

— Вредна колбаса эта! Не буду я вам её покупать!

— Дядь Егор, а дядь Егор, — Наташка потянула Егора Семеновича за рукав, но обворованный продавец уже и сам заметил творящееся на его глазах преступление.

— Ах ты, скотина! Убью сволочь! — Егор Семенович замахнулся на козла. Противное животное лишь отступило на шаг и тупо поблескивало глазками, не забывая, впрочем, усиленно жевать.

— Чего это вы разорались? Вам жалко персика для милого козлика? — подала голос не менее милая старушенция, которая ласково наблюдала за козлиным обогащением витаминами.

— Ты хозяйка?

— Ну, я. А что?

— А то! Плати, бабка, за персики!

Будь Егор Семенович не настолько зол, он бы никогда не позволил себе такое хамство. Пожилых людей он уважал и, если это ему ничего не стоило, охотно им помогал. Через дорогу, к примеру, переводил или в магазине помогал прочесть надпись на упаковке, которая специально делалась такими мелкими буковками, чтобы ловчее обмануть доверчивого покупателя своим якобы натуральным составом, а на самом деле, в этих трудночитаемых строчках и таились вся химия и вред. Будь Егор Семенович спокоен, и не сожри козёл ценный продукт, стоящий денег, он бы обратился к старушке вежливо и почтительно. Но нервы дяди Егора уже пострадали от наглого требования жены купить самую дорогую варёную колбасу (хоть и попросила именно его родная мать салат «Оливье» приготовить, транжирить деньги было вовсе не обязательно, можно зарубить курицу, быстро отварить грудку, тут тебе и мясо на салат, и бульон на легкий супец, да и вообще, в летнюю жару майонез вреден, так твердо выразил Егор Семенович свое мнение жене, которая за ответом в карман не полезла и посоветовала ему засунуть свои великие кулинарно-экономические идеи в куриную гузку и колбасу домой всё-таки привезти). Как тут не осерчать?! Вот поэтому с губ расстроенного Егора Семеновича и сорвалось не то, чтобы грубое, скорее, непочтительное слово.

«Бабка» — пожилая дама, одетая роскошно и изысканно (так подумал неопытный в подобных делах Егор Семенович и решил цену заломить изрядную), удивленно глянула на хама и достала из сумочки маленький кошелек.

— И во сколько же вы оцениваете персики?

— Триста рублей! — нагло выдал Егор Семенович, предвидя, что сейчас начнется торг и даже скандал и в лучшем случае от козлиной хозяйки удастся получить рублей сто, а то и всего лишь пятьдесят.

— Не дорого ли за два персика? — спокойно осведомилась «бабка».

— Ты сама посмотри персики-то какие! — продолжил хамить Егор Семенович. — Как с картинки! А сочные, сладкие, душистые! Да и не два персика козёл сожрал, вон, на третий слюной накапал, как пометил! Кому я теперь его продам? Так что три больших персика! А еще моральный вред, вот! Будешь знать, бабка, как козлов с привязи спускать. Порядочным людям проходу не давать! Вот, бери третий персик, весь слюнявый и плати!

— Я и не спорю, просто спросила, — спокойно ответила старушка, вытащила из кошелечка три сотни и отдала Егору Семеновичу. Козёл возмущенно заблеял, словно протестовал против такой высокой цены за свое вероломство. Но кто бы эту скотину спрашивал!

— Персик-то возьми, на пару с козлом съешь, — хихикнул Егор Семенович, уже довольный и почти счастливый. На полкило дорогой вареной колбасы, считай, заработал. А если купить колбаску подешевле, то и прибыль останется. И это он только-только торговать начал! Эх, хороший видно сегодня день, счастливый!

Старушка послушно взяла персик, на котором и капельки козлиной слюны не наблюдалось, немного подумала и неожиданно сказала:

— Я вас, пожалуй, угощу. Мне персики нельзя, аллергия, знаете ли, козлик уже наелся, а вы берите! Вкусные персики, душистые, медовые!

Егор Семенович мог бы поклясться всеми ещё не проданными персиками и яблоками, что наглая бабка издевается. Ну и пусть! Зато этот персик можно будет продать еще раз! Егор Семенович усмехнулся, взял персик и даже поблагодарил бабку.

— Я тут каждый день торгую, приходите вместе с козликом, буду оченно рад! — крикнул Егор Семенович бабке в спину и уже хотел было положить персик в ведерко, как вдруг, абсолютно неожиданно произошли два события: во-первых, Егору Семеновичу до стона захотелось персика, а во-вторых, зазвонил телефон.

— Снова жена! Да куплю, куплю я вам колбасы! — сказал Егор Семенович и досадливо и нетерпеливо выключил телефон. Совсем, ко всем чертям! Ну, может человек спокойно поторговать и съесть собственный персик, за который он, к тому же, еще и сотню получил?

Егор Семенович потер персик о чистую рубашку, широко открыл рот и, предвкушая нереальные сладость и вкус, откусил большой кусок. Через пару секунд стихийный рынок, который местные власти уже отчаялись разогнать, огласился таким ревом, что вздрогнули и покупатели, и продавцы, а последние чуть сами, по недоброй воле вопля, не разбежались.

— Дядь Егор, ты чего? Оса укусила, что ль?

Егор Семенович выплюнул кусок медового персика, самого надкусанного «виновного» отшвырнул так далеко, что неожиданно метко попал в праздного голубя и схватился за щеку.

— Зуб, кусок прямо в дырку попал, — с трудом простонал дядя Егор.

— Сейчас, водичкой прополощешь и лучше станет, — засуетилась соседка Наташка — тетка немного противная, но добрая.

От водички, попавшей на воспаленный нерв, стало ещё хуже. Егор Семенович стонал и прощался с жизнью. Терпеть такую боль он был не в состоянии.

— Что ж ты так зуб запустил? В поликлинику надо было!

Зуб Егор Семенович запустил по причине жадности и страха. За укол, который позволит вылечить зуб безболезненно и даже приятно, надо было, вроде бы, платить. Самыми настоящими деньгами. Так платить и не за что! За один единственный укол? Жалко. Это, если с одной стороны посмотреть. А с другой, если не платить, то лечение зуба оборачивалось маленькой трагедией с жуткой болью, слезами и отчаянным хватанием зубного врача за руки. Поэтому Егор Семенович и решил, что зуб поболит и сам пройдет. Надо только не есть на ту сторону и после еды рот полоскать, можно даже водкой. Дезинфекция, она не помешает!

И вроде бы действительно это помогало, зуб затаился и ныл лишь изредка, когда Егор Семенович забывал про него и неосмотрительно плескал на больную сторону горячий борщ или холодный компот. И жил бы так Егор Семенович долго, очень долго, но проклятый персик и радость от дармовых, хоть и небольших денег, отбили ему все памороки, и сладкая мякоть с ювелирной точностью вонзилась в трепетный нерв.

— Аааа, ооооо, — выл Егор Семенович, держась за щеку.

Удивительно, как боль меняет человека. Егор Семенович — одетый чисто и опрятно, совсем не старик, вдруг, вроде бы, прекратился в дряхлого, измученного юродивого, попрошайку, отщепенца. От него даже запахло немытым телом и, почему-то, сладкой мышиной вонью. Этот морок, несомненно это был именно он, разогнал всех покупателей маленького рынка, и соседка Наташка, усилием воли отогнав от себя неприязнь и гадливость, взяла Егора Семеновича за руку и предложила:

— Дядь Егор, на соседней улице есть платная стоматология, хорошая, мне там зуб дергали. Совсем не больно. Давай я тебя туда отведу? А фрукты твои сама продам. Придёшь, деньги до копейки отдам, ты меня знаешь!

Страшное слово «платный» почти излечило ноющий зуб, но, он, поняв, что если дать слабину, то хозяин лечить его и не подумает, заявил о себе таким мощным и сильным всплеском боли, что Егор Семенович лишь закатил глаза и прошептал:

— Веди. Персики отдавай по 250, яблоки по 100.

То ли сон, то ли явь, то ли кошмар, сразу и не поймешь. Боль правит телом и миром, не дает смотреть и слушать, думать и запоминать. Егора Семеновича, обессиленного, жалкого, словно дитя неразумного, подвели к креслу, усадили, а он, послушный и покорный, лишь рот открывал, закрывал, сплевывал и всё стонал. Даже когда боль отпустила. По привычке охал и ахал, особенно когда увидел квитанцию, где говорилось, сколько ему надо заплатить за все эти новомодные штуки, уколы и временную пломбу, которую, как сразу понял Егор Семенович, он менять никогда не будет. Ибо все знают, нет ничего более постоянного, чем временное. Так почему пломбе быть исключением?

Попытался Егор Семенович поторговаться, но кассирша устало на него посмотрела и сказала, что он не на рынке, тут торг не уместен.

«Рынок! Персики и яблоки! Да еще и колбасу надо успеть купить! Сколько он зуб лечил? Долго! Часа полтора, а то и два, запущенный случай, сказали, был! Конечно! Придумали, как деньги из измученных граждан трясти! Рентгены всякие, салфетки одноразовые, перчатки! Пахнет в кабинете вкусно и совсем не страшно! За то, наверняка, отдельная плата! Да и всё за денежки! Эх!» — думал Егор Семенович и бежал прытко, как напуганный заяц. «А ну как Наташка уже все продала и уехала? А деньги? Никак потеряет? Ведра опять же! Ах, как некстати зуб заболел! А всё эта бабка ехидная и её козёл! На них вся вина!»

Пугал себя Егор Семенович страшно, но всё, на удивление, обошлось. И цену на персики не сбивали, и народ бойко шел, и продались все фрукты, и ведра дождались хозяина! Если бы не зубные траты, удачный был бы день! Прекрасный!

Пока суть, да дело, пока зуб и мучения, пока Наташка отчитывалась по продаже фруктов и выручке, пока Егор Семенович неспешно обходил магазины в поисках приличной, но не очень дорогой колбасы, пока он ездил в ювелирный и смотрел на золотые цепочки, чтобы ткнуть жене в нос ценами, времени прошло много. Только через несколько часов он вспомнил, что телефон он давно выключил.

— Ничего, ничего, переживут! — сказал он телефону, увидев, что жена звонила ему раз двадцать, и дочка звонила, и зять и тоже не по одному разу. — Как им эта колбаса в печенки въелась! — немного разозлился Егор Семенович, а позже подумал: как же это ничего ему сердце не подсказало? А вдруг успел бы? Нет, не успел бы! Видно, судьба такая. Теперь только смириться.

Сердце Егора Семеновича, как уже было сказано, молчало, кошелек ныл от трат, а зуб тоже молчал, но уже довольно, стервец! Егор Семенович вёл машину и думал, что он, в общем-то, счастливый человек, а теперь еще и зуб не болит. Вот если бы только вся его семья слегка поумнела бы и начала правильно распоряжаться деньгами.

Деньги — вот что постоянно ссорило Егора Семеновича с его семьей.

Деньги Егор Семенович любил страстно. Мятые, старые купюры одаривал ласковым взглядом и аккуратно разглаживал ладонью. Новые, хрустящие, заносчивые, не знающие жизни и людских, грубых прикосновений, вызывали в нем безграничную нежность и заботу. Он говорил им всем, что теперь-то они попали в хорошие руки, которые будут о них заботиться, часто пересчитывать, перекладывать из ящичка в ящик и, конечно же, они услышат истории своей жизни. Не всей, конечно, только того отрезка, который их связывает с Егором Семеновичем.

— Зачем ты их копишь? — бывало ругались и жена, и мать.

— Затем! А вам бы все тратить! Растрынькаете все накопления за неделю, а дальше что?

— Инфляция твои деньги трынькает, — отбрехивалась жена и начинала канючить. Всё ей что-то было надо, всё требовало трат и, как следствие, разлуки с любимыми купюрами. Если вдруг жена сильно, со скандалом, настаивала на выдаче ей какой-либо великой суммы, Егор Семенович прощался с деньгами, как с живыми людьми, чуть ли не оплакивал их, вынимая из своего тайника.

— Прощайте, — шептал он деньгам и гладил их на прощание.

— Псих ненормальный! — обзывалась жена и шла жаловаться свекрови, то есть матери Егора Семеновича — старушке пожилой, но бодрой и здравомыслящей.

— В кого ты такой уродился, Гошка? — спрашивала она сына и добавляла, что в нем сидит бес скупости, и, по-хорошему, надо бы Гошку отвести к бабке, чтобы беса изгнать. — Что же ты над каждым рублём трясешься? Пенсия у вас хорошая, с огорода все продаешь, я вам свою пенсию отдаю! Зачем тебе эти бумажки?

Бумажки, сказала тоже! С их помощью жизнь можно изменить раз и навсегда! Так отвечал Егор Семенович, но делать это не спешил. Зачем? Его и так все устраивает. А денежки пусть лежат, глаз и руки радуют.

В общем, хорошо они жили: от одного денежного скандала до другого. Последний был особенно жарким потому, что жена Егора Семеновича, не спросившись, купила дочери вроде бы чудодейственный амулет за абсолютно бешеные деньги, поставила супруга перед фактом и нагло заявила, что на хозяйство денег нет и пусть он открывает сундук и дает деньги на продукты.

— Вот за это? Сколько? — схватился за сердце Егор Семенович, увидев жалкую безделушку. — Сдавай назад! Немедленно!

— Не сдам! Это амулет, дочери на женское счастье! — неожиданно твердо ответила жена, а к ней и мать присоединилась, предательница.

— Это лунница, она женщине помогает. Даст Бог наконец-то внучка ребеночка родит, — объяснила Егору Семеновичу мать — старая и тёмная женщина, всю жизнь прожившая в деревне, ей предрассудки даже простительны, а вот жене...

— Это не просто кулон, амулет, понимаешь? Его специально делали, в определенную фазу Луны, с заговорами и травами, — пыталась объяснить страшную цену безделушки жена.

— Дура! Развели тебя, как ребенка! — рявкнул Егор Семенович, но дело было уже не исправить. Дочка нацепила на себя эту глупость и наивно стала ждать долгожданной беременности. — Тоже дура! Как и все бабы! — определил Егор Семенович.

— И кто дура? — ехидно спросила Егора Семеновича жена всего лишь через несколько месяцев, когда дочка, плача от счастья, принесла им маленькую черно-белую карточку — фотографию будущей внучки.

— Совпадение, бывает такое, — ответил Егор Семенович. Рад он был и за дочь, и за всех их, но верить в то, что дорогая безделушка помогла забеременеть? Глупости! Врачи постарались, зять постарался, лекарства помогли, время пришло. Вот и всё. А хочется им думать, что это всё кулон, ну и пусть. Лишь бы к Егору Семеновичу не приставали.

Но неймется жене! Придумала она к этой луннице еще и цепочку заговоренную приобрести. По цене такой невероятной, что на руках волосы дыбом встали, как представил Егор Семенович, что вот этими руками он будет из заветного ящичка купюры отстегивать! Егор Семенович отмолчался, сделал вид, что думает, а сам заглянул в ювелирный и убедился, что цепочек этих валом, и приобрести одну тоненькую, но приличную, можно намного дешевле, чем ту, которую выбрала жена у какого-то Интернетного шарлатана. Кроме того, у Егора Семеновича в рукаве был еще один козырь: дочке сорок лет исполняется, а, как известно, дата эта зловещая, ее не отмечают (а дочке уж и рожать скоро, так тем более, опасно сорокалетие справлять!) и подарком можно обойтись скромным. Лучше уж потом внучке кроватку купить или коляску. На эти траты Егор Семенович был согласен. Нужные, это тебе не побрякушки на шею навешивать!

Обо всём этом Егор Семенович неспешно и думал, аккуратно ведя машину и слушая, как голодный желудок поет громкие песни. Ничего, сейчас быстро купленную им колбаску в салат покрошат, тарелку борща нальют, и день закончится самым приятным образом!

Наверняка в тот августовский день скупой демон Егора Семеновича совсем задурил ему мозги. Как иначе объяснить тот факт, что Егор Семенович не понял, почему около его двора стоит машина зятя, а ворота и калитка раззявили пасти перед любопытной улицей? Почему на пыльной дороге толпятся бабки соседки и смотрят на Егора Семеновича взглядом скорбным и жадным? Ничегошеньки он не понял! Только разозлился, что всё нараспашку, что непорядок и вообще! Про «вообще» он не додумал, не успел. Жена выскочила навстречу и только по её лицу, посеревшему и осунувшемуся, он вдруг понял, что в дом пришла беда, которую ничем не исправить, не откупиться. Вечная беда. Жизненная. Своенравная. Смертью ее зовут.

— Мама... — жена не договорила, зарыдала, обняла Егора Семеновича крепко, словно стараясь удержать его на этом свете.

«Мама?» — удивился Егор Семенович и ничего не понял. Чья мама? Жены? Теща, то есть? Она давно умерла!

— Мы тебе звонили, она проститься хотела, чувствовала, что умирает, а у тебя телефон отключен, — всхлипывала жена, а Егор Семенович так и не мог понять: о ком это она? Надо войти в дом, спросить у матери, кто...

Мама, его мама, звавшая его Гошенькой и Егоркой, вырастившая его одна, его здоровая и вечная мама, это она... А что она? «Умерла я, Егорушка», — вроде бы услышал он мамин голос. «Совсем умерла. Навсегда».

— Мама? — повторил Егор Семенович.

— Да, Егорушка. Инфаркт. Быстро умерла, как она Бога и просила, в больницу успели отвезти, но... — заплакала жена.

Егор Семенович загнал машину в гараж и поспешил в дом. Ему хотелось зацепиться взглядом и рукой за что-то родное, привычное, за что-то... мамино. Лечь на ее кровать, спрятаться под одеялом и вспомнить себя совсем маленьким.

— Егор, дел много. Во дворе надо убрать, маму завтра утром привезут, — жена подошла неслышно, он даже испугался немного. И снова недоумение. Почему маму привезут? Откуда? Куда она ездила? — Она ждала тебя, сказала вот это сразу же отдать. Мы тебе звонили, звонили...

Жена вытащила из кармана старое, потёртое портмоне, которое всегда лежало под маминой подушкой, и почему-то именно эта неправильность — мамина личная вещь в жениных руках — достучалась до сознания Егора Семеновича, и он с каким-то удивлением и непонятным облегчением (за него он позже долго ел себя поедом, обвинял в бесчувственности и жестокости, пока не понял, то было облегчение от маминой лёгкой смерти, лёгкой, не страшной, не гниющей и не мучительной) осознал: мама умерла.

— Егор, дел много, — повторила жена, всунула ему в руки портмоне и, утирая слезы, стала завешивать зеркала старыми простынями.

Егор Семенович машинально открыл портмоне, увидел в нем свою детскую фотографию (он сидит на мамином сундуке), какие-то бумажки и, конечно же, деньги.

— Мама всё расписала. Она всё обдумала и мне рассказала. — жена снова смогла удивить Егора Семеновича. Да и мама тоже. — Гроб мы уже заказали, а поминки она попросила сделать в кафе «У любимой березы».

— Где? — не сдержался Егор Семенович, и тут его демон, почувствовав родную стихию, мерзко проявил себя во всей красе. — Зачем кафе, да еще и такое дорогое? Вполне можно все организовать дома, и вкуснее будет, и...

— Нет, в кафе! Мама так хотела! Мы ездили туда месяц назад, она всё выбрала! И не смей даже слово сказать! — жена хлопнула дверью и выскочила во двор, словно Егор Семенович её чем-то обидел. Он всего-то хотел немного сэкономить. Все знают, насколько дороги сейчас похороны.

***

Мамины поминки всем запомнились вкусным пюре.

— На скольких поминках я была, всегда селедка очень вкусная, а пюре абсолютно отвратительное! — так сказала мама Егора Семеновича владелице кафе месяц назад, когда строго указывала, что должно быть на столах, когда ее начнут вспоминать добрым словом. — Смотрите! Сделаете толчёнку на воде, я вас с того света достану и житья не дам! Хочу, чтобы пюре было на сливках и с настоящим, вкусным маслом! Не хотите ноги бить, на рынок идти, мои все продукты принесут!

Владелица кафе закатывала глаза. Такая придирчивая покойница, да еще и будущая, попалась ей впервые. Она, конечно, пообещала пюре сделать как дома, но в глубине души знала, что когда придет тот самый день, она пожалеет и масло, и хорошее молоко. Сделает картофельную размазню, как и всегда. Поминки — это вам не свадьба. Народ за столами засиживаться не будет, а покойнику так и все равно, чем там его поминали. Главное же внимание, верно?

Мама Егора Семеновича эти мысли поняла мгновенно, вперилась во владелицу тяжёлым взглядом и ещё раз сказала:

— С того света приду, усекла, кудрявая?

Почему-то именно эта смешная угроза на владелицу и подействовала. Словно могильным хладом на кудрявую пахнуло, ледяной крест на груди нарисовало.

— Кондиционер, кто-нибудь, выключите, холодно же! — раздраженно крикнула владелица и буркнула:

— Усекла.

И, что самое интересное, не обманула. Пюре все хвалили, говорили, что такого легкого и вкусного давно не ели.

Егору Семеновичу кусок в горло лез с трудом. Все не верилось, что это мамины поминки. Так и хотелось ей пожаловаться, сколько деньжищ потрачено! Как все дорого!

— Не твои деньги, мамины, она их собрала, не стыдно жаловаться и жаться? — рявкнула на Егора Семеновича жена и требовательно протянула руку. Егор Семенович вздохнул, достал мамино портмоне и отслюнявил деньги.

Портмоне было старым, заслуженным. Откуда оно у мамы? Почему она никогда его не меняла? Кто ж его знает! Почему-то Егор Семенович никогда не спрашивал. Портмоне и портмоне, хорошее, крепкое, теперь он его полноправный хозяин.

***

Полгода после маминой смерти пролетели быстро, незаметно. Иногда Егору Семеновичу казалось, что она вовсе и не умерла, просто уменьшилась, превратилась в маленького человечка, который живет в старом портмоне. Почему-то, когда он доставал его из кармана, он всегда чувствовал мамино присутствие, которое, как он позже понял, и одарило его неизлечимой болезнью, не описанной в медицинских справочниках. Называлась она — щедрость и, видимо, была избирательно заразна, в его случае, передалась по наследству вместе со сберегательной книжкой мамы.

Поначалу ему просто нравилось держать портмоне в руках, открывать его, смотреть на фотографию счастливой дочки и новорожденной внучки, а немного позже появилась и радость от потраченных денег. Чувство это было настолько необычным, что Егор Семенович даже болел несколько дней, температурил, не желая принимать незнакомое, наглое ощущение — удовольствие от расходов.

Он хорошо помнил, как это греховное чувство посетило его в первый раз.

Он распродал яблоки и персики (умудрялся их сохранить в холодном погребе и продал втридорога, в не сезон) и решил зайти в ювелирный, присмотреть подарок дочери на рождение внучки. Дорогую цепочку жена дочери самовольно купила (бабы, всё-таки, дуры!), и теперь та самая лунница (оказывается, именно мама Егора Семеновича настояла на покупке дорогого амулета) болталась на такой же якобы заговоренной цепи — неоправданно дорогой. Егор Семенович думал, что купит дочке какое-нибудь серебряное колечко (все равно дома сидит, зачем ей дорогие украшения? важна память), попросит положить его в красивую, богатую коробочку, и тогда, наверняка, жена не станет кричать и обзывать его жмотом. Но, неожиданно для самого себя, он подошел к витрине с золотом. И, словно магнитом его притянуло, вцепился взглядом в крошечные сережки-гвоздики, камни в которых сверкали так ярко, что глаза слепли.

— Почему так дорого? — вроде бы недовольно спросил у скучающей продавщицы, а самому, от непонятного предчувствия, дышать тяжело стало.

Продавщица в ответ затараторила про чистоту камней, швырялась непонятными цифрами и словами, а в груди у Егора Семенович шевелилось странное чувство которое он удивленно опознал, как восторг. Восторг от траты таких денег? Не может такого быть! Но чувство разрасталось, грело уже всего Егора Семеновича, и он решительно достал старое мамино портмоне.

— Выписывайте! — махнул рукой привычно, шикарно, как миллионер, и сам испугался. Но пути к отступлению отрезали тот самый восторг и предчувствие: как обрадуется дочка и... что было весьма неожиданно, как будет рада мама, там, на небесах.

Егор Семенович вышел из магазина с красивым пакетиком, легкой душой и пустым портмоне. Потрогал языком ту самую временную пломбу — крепкую и надежную, посмотрел на уже ласковое, хоть и прохладное солнце и неожиданно и странно подумал: «А ведь все перемены начались именно с козла! Если бы не он, может быть...» А что может быть? Егор Семенович и сам не знал.

Вдруг ему почему-то стало весело и легко, как ребенку, которого похвалили в школе, и Егор Семенович почти побежал к машине, чтобы поскорее добраться до дома и показать жене дочкин подарок. Наверняка она тоже обрадуется, как и мама, там, на небесах.

Сентябрь — месяц виноградный

Всё началось с козла и истеричных собачьих воплей. Поначалу я на лай и рычание не обращала ни малейшего внимания и спокойно вытирала пыль. Подумаешь, ежа пугают, а, возможно, и лисица слишком близко к воротам подбежала. И такое бывает, зачем волноваться? Но когда лай перешел в страшный хрип, моё сердце затрепетало и, как мне показалось, постаралось спрятаться под мышку.

— Тихо, тихо, — сказала я сама себе и, глубоко вздохнув, поспешила во двор. Впервые я всерьёз испугалась.

Когда меня спрашивают, не боюсь ли я жить в таком доме, я всегда смеюсь. Действительно, мне почему-то не страшно, хотя наш двор — самый крайний на улице, за нами только поля и лес. Лисы, кабаны и косули — наши частые гости. Подходят близко к забору, нервируют собак, а мне интересно, и я, стараясь не спугнуть незваных гостей, наблюдаю за ними. Редкое это везение. Обычно дикие звери видят меня первыми и убегают, не желая испытывать судьбу.

Дом рядом с нашим — не жилой. Хозяева уехали куда-то на заработки, но рвать связь с родным городом не желают, дом не продают. Вот и стоит одинокое жилище — грустное, заброшенное. Иногда я тайком навещаю «соседа», немного прибираюсь во дворе (рассказала об этом знакомой, она лишь покрутила пальцем у виска, мол, тебе своих забот мало? может быть и ко мне придешь, окна помоешь? с тех пор я молчу и никому не признаюсь в своих визитах), иногда включаю свет над дверью, чтобы развеять тьму и одиночество, хорошо, что выключатель снаружи, под забавным козырьком и разговариваю с домом и с заброшенным садом, который угощает меня медовыми сливами и яблоками. В соседском дворе я ощущаю какую-то свободу и детскую нервозность именно потому, что без спроса влезаю в чужой огород. Странное поведение для почтенной пенсионерки, я и сама это прекрасно знаю. Дом заброшен, это хорошо видно с улицы и кроме меня туда могут залезть темные личности с не благими намерениями, а потом и к нам заглянуть.

Именно поэтому родственники и знакомые меня и спрашивают, не страшно ли, не жутко вот так жить. Вроде бы и среди людей живем, а случись что, не докричишься, не дозовешься.

Нет, обычно я не боюсь. Охрана у меня серьезная — три большие, отважные собаки, за меня или мужа любому руку откусить могут, да кто к нам полезет? Брать у нас особо нечего. Злата, серебра, драгоценных каменьев и денег не нажили, всеё, что накопили, на этот дом и ушло. Что с нас взять? Поэтому и не страшно. Вернее, поэтому и не было страшно до того самого дня, когда собачья истерика заставила меня всполошиться и задрожать от непонятного ужаса.

Ох, как мне не хотелось выходить во двор. Думала позвонить мужу, но пока он приедет, собакам, не дай Боже, конец придет. Хрипели они страшно, я такого никогда не слышала. Взяла я скалку (вот умора, но ничего другого мне в голову не пришло), телефон и осторожно открыла дверь во двор. Моя собачья охрана сбилась в шерстистый клубок и, заходясь визгом и утробным воем, пялилась на забор, отделявший наш двор от соседского, нежилого дома.

— Тихо, тихо! — негромко сказала я уже собакам, но они меня не услышали. — Что там? Чего вы так испугались?

Поначалу я подумала, что к соседям действительно залезли хулиганы, но тогда мои псы просто лаяли бы и бегали вдоль забора. Нет, дело не людях. Звери? Тоже нет, мои псы — прирождённые охотники — отважные и по-дурному бесстрашные, на любого кинутся, даже на льва, появись он в наших краях. Неужели змеи? Вот кого я страшно боюсь, даже безобидные ужи пугают меня до судорог, а уж сама мысль о гадюке способна свалить меня с ног. Как прогнать противных гадов? Не скалкой, это точно! Почему-то мысль о змеях слегка прочистила мои мозги, сердце перестало истошно колотиться, и я вышла во двор.

— Кого испугались, маленькие? Сейчас я всех прогоню! — притворно храбро сказала я собакам и наконец-то догадалась проследить за их взглядами. Они, как загипнотизированные, смотрели на виноградные листья (лозы «Изабеллы» росли и у нас, и у соседей и красиво нависали над забором). «Неужели змея забралась так высоко?» — мелькнула шальная и трусливая мыслишка, но я, переборов страх, подошла к забору. Поначалу я ничего не увидела, но потом заорала, швырнула в виноград скалку, хотела забежать в дом, но ноги меня предали, и я повалилась на землю. Попыталась закричать, но сердце, пытаясь выскочить из груди, словно заткнуло мне горло.

Из виноградных листьев на меня смотрели глаза (а что еще может смотреть, не уши ли, случайно? уже позже подумала я) настолько необычные, пугающие, жуткие, гипнотизирующие, что хотелось умереть на месте, только бы не видеть этот ужас. Зрачки у этих «виноградных» глаз были странными, прямоугольными, а сам взгляд был туп и угрожающ до невероятности. К глазам, конечно же, полагалось лицо, но из-за густой листвы его не было видно, и мне оставалось лишь гадать, кто именно является «счастливым» обладателем такого страшного взора.

— А-кха! — откашлялось незнакомое существо, а я подумала, хорошо бы мне упасть в обморок и очнуться только тогда, когда муж придет с работы и грозно спросит, что у нас на ужин и какого черта я валяюсь на грязном бетоне. Собаки наверняка подумали примерно то же, так как взвыли и, из последних сил перебирая лапами, клубком ввалились в дом. Я бы не удивилась, если бы они и дверь за собой заперли.

— Кхе, кхе, вы, наверное, Мусика испугались? У него бывает, знаете ли, такой взгляд нездешний. Я и сама его боюсь в такие моменты.

Голосок у глаз, вернее, у их обладательницы, оказался приятный, старческий, негромкий. Совсем не страшный. Он совсем не подходил этому немигающему, потустороннему взгляду. Я попыталась сказать хоть слово, но горло сжалось, еще немного, я и дышать не смогу.

— Мусик, ты совсем всех запугал! Фу, нехороший козлик! Слезь оттуда!

Виноградные листья шевельнулись, и глаза исчезли, а ко мне потихоньку начал возвращаться разум. Козлик? А ведь и верно! У козлов ведь такие странные глаза, словно они не жители Земли, а инопланетяне. Как вообще зрачок может быть такой формы, как будто бы его создала не природа, а дотошный чертежник, сильно помешанный на точности и аккуратности.

Тем временем виноградные листья зашевелились и старческое личико — морщинистое и улыбчивое проглянуло сквозь них, словно добрая волшебница сменила ту злую, с козлиными очами.

— Тут кирпичи очень удобно сложены, вот Мусик и полез за виноградом, боюсь, он изрядно вас напугал. Проси прощения, негодный!

Козёл послушно заорал, но так противно и злобно, что собаки в доме тот час же ответили ему скорбным воем. Наверняка тоже просили у меня прощения уже за свои трусость и предательство.

— Вы на своих собачек не обижайтесь. — старушка словно прочитала мои мысли. — У Мусика такая, гм, сейчас это вроде бы называют харизмой, хотя я не уверена в этом термине, но я бы назвала его странное свойство — навязывание своих намерений. Думаю, он в красках показал (всего лишь мысленно, конечно) вашим собачкам, что их ждет, если они ввяжутся в драку или даже всего лишь попробуют напасть на Мусика.

— Они бы его порвали на клочки, — сомневаясь, предположила я, а старушка захихикала.

— Вряд ли, моя дорогая, вот уж вряд ли! Мусик очень силен! Да что же это мы так неловко беседуем?

Старушка засуетилась, словно именно она была хозяйкой соседского дома. Может быть так оно и было? Я так и спросила.

— Ах, нет! Мы увидели открытую калитку и зашли полакомиться виноградом. Я тут вовсе не живу, — спокойно призналась в воровстве старушка. Я хотела было её пристыдить, а потом подумала: этот виноград всё равно никто не собирает и не ест, так почему бы козлу и его владелице не полакомиться? Но вот слова про открытую калитку были абсолютным враньём. Еще утром, когда я шла из магазина, я лично удостоверилась, что калитка, как и всегда, закрыта.

— Может быть вы пригласите нас с Мусиком на чашечку чая? — прервала мои мысли старушка, а я снова онемела.

Нет, мне не жалко чая и пряников, но я привыкла сама приглашать гостей. Кроме того, хорошо бы знать, кого именно я приглашаю в дом. Я кашлянула, надеясь, что моя неуверенность ясно даст понять: не собираюсь я поить чаем незнакомую бабушку. Но тут новая мысль возникла из ниоткуда: может быть старушка голодна, а денег на еду у неё нет? Вот и приходится ей подворовывать то тут, то там? Мне тут же стало стыдно, я вспомнила, что и я уже очень немолода, и если вдруг настанет в моей жизни черный час безденежья, а никто не захочет мне помочь, и что тогда? Как вообще этот мир будет существовать, если мы не будем протягивать руку помощи друг другу?

— Заходите! Я сейчас вам калитку открою, — решительно сказала я и уже неуверенно добавила:

— А как же с Мусиком? Он будет драться с собаками?

— Что вы, что вы! Мусик — нежнейшее создание, ему бы пряничка, и он будет вашим другом навеки!

Я не поверила старушке. Это нежнейшее создание напугало нас с собаками до обморока. А сделать это тяжеловато! Мои псы отважны и бесстрашны (так я думала), а мне уж особенно и бояться нечего.

— Хм, ну ладно, заходите, — почти приказала я и пошла открывать калитку, прикидывая, что мне делать, если этот Мусик окажется дьявольским отродьем, а старушка — самим Князем Тьмы в гриме. «Надо бы позвонить мужу и рассказать, что у нас происходит», — запоздало подумалось мне, но времени на это уже не оставалось. Во двор гордо вошел большой белый козел в ярко-красном ошейнике (уже позже я так и не могла понять, как же я не разглядела его морду сквозь листья! и как тут не поверить в Мусиковы чары?) и маленькая старушка, одетая так нарядно и кокетливо, что я сразу поняла: с деньгами у неё нет никаких проблем, голодные бабушки так не наряжаются, вполне возможно, её проблема была в другом, в голове. Ведь пожилые часто чудят. И, вполне возможно, эту странную парочку уже разыскивают взволнованные дети, внуки или даже правнуки.

— Вы не против, если мы выпьем чаю прямо здесь? У вас такой чудесный двор! Ах, как пахнет виноград! Я этот сорт не очень люблю, но запах, запах обожаю! — старушка тараторила и удобно устраивалась в «собачьем» кресле, густо облепленном шерстью Я попыталась вставить хоть словечко, хотела взять старушку за руку и посадить на чистый диван, который я укрывала плотной тканью, но козёл строго заорал на меня, и я решила, что после чаепития просто почищу старушкину одежду щеткой.

— Я сейчас, пойду чай заварю.

Мне почему-то было очень неловко, хотя с чего бы? Я была у себя дома, здесь всё мое. Даже собачья шерсть на кресле моя. Так почему именно я чувствую себя незваной гостьей? Я пошла на кухню, нервничая и злясь на себя за все эти непонятные ощущения.

— Эх вы, охрана называется! — в доме я первым делом выдворила собак из спальни, где они забились в угол и так жалобно смотрели на меня, что я не решилась выгонять их во двор под строгий взгляд Мусика. — А ещё считаете себя овчарками!

Мои беспородные «овчарки» жалобно заскулили.

— Ладно уж, сидите пока в кухне.

Собаки залезли под стол и, вроде бы, заснули.

— Переволновались, бедолаги. Понимаю, сама бы с удовольствием плюхнулась в тёплую ванну, а потом на диван, да коньяка бы сейчас, а не чая.

Я быстро заварила чай, достала пакет пряников (мои собаки даже не пискнули, не будь у них таких треволнений, сожрали бы пряники вместе с упаковкой), поставила на поднос чашки и сахарницу и вынесла все во двор.

Старушка смирно сидела в кресле, а козёл, тряся головой от удовольствия, жрал виноградные листья и грозди.

— У Мусика отменный аппетит! — гордо произнесла старушка и аккуратно взяла чашку с чаем.

Я не знала о чем нам с ней говорить. Уличить ее во лжи? Сказать, что соседская калитка всегда на запоре и что старушка и козёл нагло вломились в чужой двор? Уверена, пожилая дама сама прекрасно все знала, но ей стыдно было признаваться в таких неблаговидных поступках, марающих ее седины и белоснежную шкуру козла позорной алой краской воровства. Я молча пила чай и так задумалась, что почти забыла о моих гостях и когда старушка подала голос, я снова испугалась, правда уже не настолько сильно. Видимо, сказывалась практика испугов этого дня.

— Вы давно тут живете?

— Несколько лет. Всю жизнь мечтали вырваться из квартиры, жить на земле, по возможности на хуторе, чтобы от людей подальше.

Старушка удивленно приподняла бровь.

— Подальше от людей?

— Да. Я всю жизнь проработала экскурсоводом, очень устала от общения, да и язык с горлом молили об отдыхе и молчании.

Старушка мило улыбнулась, а я почему-то начала ей рассказывать о нашей с мужем жизни.

— Детей у нас нет, родни много, но дальней и по крови, и по месту жительства. Родители давно умерли и мои, и мужа, так что можно сказать, мы совсем одни. Вот мечту с домом осуществили, не нарадуемся. Соседей нет, как вы сами заметили, вернее, соседей — людей, а вот животных к нам приходит много. Лисы часто бегают, может быть и волки есть. В наших собаках волчья кровь точно имеется.

Старушка хихикнула, да и я тоже. Мы вспомнили, как наши доблестные «волки» испугались кроткого Мусика.

— Собак этих мне их мать доверила. Она жила около двора, но не желала становится нашей, не хотела с людьми общаться. Я её подкармливала, а однажды она мне принесла трех щенков, прямо мне в руки отдала, представляете? Посмотрела так мне в глаза пристально и убежала. Больше я её не видела.

— А щенки...

— Да, вот выросли, дом охраняют.

Мы снова немножко посмеялись.

— Животные вас любят, — старушка не спросила, сказала это уверенно.

— Да, и я их очень люблю. У нас всегда были кошки и собаки, поэтому мы с мужем никогда в отпуск не ездили. Над нами часто смеялись, говорили, что мы глупо тратим свои жизни. Один знакомый охотник даже предложил прийти и всех наших собак перестрелять.

— Знакомый?

— Уже нет, мы перестали с ним общаться. Если человек не понимает... Да, так жизнь и прошла. Сначала на жилье зарабатывали, потом я лечилась, мне очень хотелось детей, но не судьба. Затем родители начали болеть. Какие уж тут отпуска. Вот так жизнь и промчалась. Ничего не видели, на море давно не были. Но вы не думайте, я не жалуюсь. Это мой выбор. Вернее, наш с мужем.

Почему-то мне стало себя немножко жалко, хотя я не врала про выбор. Но вдруг вспомнила всю свою жизнь и стало мне немного обидно за наше вынужденное домоседство.

— А сейчас почему никуда не едете? Вы же себе можете это позволить? — тихонько спросила старушка.

— А собаки, кошки? Хорошо, что Мусик кошек не стал пугать, они у меня диковатые, только меня признают. Деньги на отпуск есть, а вот животных не на кого оставить. Да и ладно.

— Но нужный, надёжный человек может появиться!

— Откуда? Родственники далеко, а близких друзей нет. Вы меня насмешили!

— Вы в Бога верите?

— А это ещё при чем? Верю, конечно!

— Так почему же вы думаете, что Он глуп и неопытен словно новорождённый щенок? Почему вы верите Ему с оглядкой, то есть не верите в Его воображение и фантазию? Вот увидите, нужный человек появится словно из ниоткуда, и вы с мужем спокойно уедете отдыхать! — старушка сказала это настолько уверенно, что на секунду я даже ей действительно поверила.

— Вашими устами, как говорится, — усмехнулась я. Откуда взяться надежному человеку? Вот уж смехота!

Мне не нравился этот разговор, я не хотела, чтобы меня уговаривали. Я уже думала, как бы так намекнуть старушке, что у меня полно дел и им с Мусиком надо бы уйти, как моя гостья неожиданно спросила:

— А что вы делаете из винограда?

— Ничего, сок мы не любим, вино не пьем. Висит до заморозков, потом падает, собаки немного его едят, остальное в компост.

— А почему не продаете?

— Кому он нужен! Этого винограда у всех, как грязи!

Вот странная старушенция! Или она просто выпрашивает у меня весь наш виноград? А мне и не жалко! Соберу и отдам! Но старушка продолжила меня удивлять.

— А вы дайте объявление о продаже! Да не простое. Ну, например... — она сделала вид, что задумалась, но я почему-то отлично поняла, что старушка притворяется и то, что она собиралась мне предложить, хорошо продумано и придумано давным-давно.

— Например такое: тому, кто купит виноград, гарантирую исполнение одного искреннего, заветного желания!

— Ага! Так и писать? — я решила подыграть ей. Забавную чушь плел этот Божий одуванчик. Наверняка этот разговор доставлял ей непонятное удовольствие. Что ж, она стара, пусть порадуется, а мне не жалко.

— Так и писать! А мы с Мусиком одарим ваш виноград этой чудодейственной способностью!

— А что еще надо будет сделать для исполнения желания? Заговор сказать? Или лампу потереть?

— Да, как же я забыла, что для всего нужен антураж! Вы абсолютно правы, моя милая! Ну, пусть будет лампа. Вон та, старая, вид у нее соответствующий, — старушка показала пальцем на древнюю лампу. Муж ее откуда-то приволок, сказал, в хозяйстве пригодится. Муж с возрастом стал немного Плюшкиным, и мы часто ругались по поводу всякого хлама, который он тащил в дом. Как оказалось, лампа хламом не являлась. Волшебной она была, вот как!

— Джинн не явится случайно? — ехидно спросила я.

— Джинн не явится. — абсолютно серьезно ответила старушка. — Только не забудьте, виноград у вас должны непременно купить.

— Дорого?

— Вы цену назначаете, виноград-то ваш.

— А если я даром захочу отдать?

— Нет, нет, в таком случае лампа будет бессильна! За любое исполненное желание нужно заплатить. Кроме того, деньги — это лакмус, который покажет вам решительность человека и его намерения.

— Но я могу запросить символическую плату!

— Можете, но это все равно будет платой, — твердо ответила старушка и вдруг всполошилась:

— Ах, как поздно! Моя дорогая, не могли бы вы нарвать Мусику небольшой кулёчек винограда? Пожевать перед ужином.

Я хотела было спросить, сколько она мне заплатит, но вовремя вспомнила, что, по правилам непонятной мне игры, старушка и Мусик наделили нас с виноградом и лампой даром исполнения любого желания, поэтому требовать с них деньги за никому не нужный виноград было бы неблагодарным хамством. Поэтому я кивнула и лишь сказала, что сейчас принесу пакет для винограда, а заодно посмотрю, не разнесли ли собаки кухню.

Собаки мирно спали под столом, пакет я нашла быстро, но когда я вышла во двор ни старушки, ни грозного Мусика не увидела. Они исчезли. Я выбежала на улицу, первым делом кинулась к соседской калитке, думая, что мои гости могли снова забраться в пустующий двор, но калитка, как я и помнила, была заперта. А старушки и Мусика нигде не было видно. Испарились, словно призраки. И вот только тогда я поняла, что даже не удосужилась узнать имя пожилой дамы. Хотя, что бы оно могло изменить?

Мужу я ничего не сказала. Побоялась, что он поднимет меня на смех или устроит собакам взбучку за трусливое поведение.

— О том, что было сегодня, никому! Ясно? — строго приказала я повеселевшим собакам (они все-таки нашкодили, утащили со стола пачку печенья и с удовольствием ее схрумкали). Псины подняли морды вверх и радостно завыли. О своем позоре они успели забыть и были готовы к новым подвигам, в которых не было место козлам и их хозяйкам. Я также постаралась вычеркнуть из памяти необычное предложение старушки, да и о козле мне думать не хотелось.

Я честно старалась забыть, но странный, немигающий взгляд глаз с прямоугольными зрачками начал меня преследовать. Все мне казалось, что козёл до сих пор прячется в виноградных листьях и вот-вот выскочит и заорет дурным голосом прямо мне в ухо. Я стала плохо спать, лишилась аппетита и похудела, а потом, вдруг, взяла и написала объявление. Именно такое, какое мне почти продиктовала та странная старушка.

«Продается виноград. Самосбор, самовывоз. Цена договорная, сколько не жалко. Бонус: исполнение самого заветного желания».

Я думала, что уже на следующий день у меня не будет отбоя от потенциальных покупателей. Увидь я такое объявление, я бы тот час же позвонила, а потом пулей помчалась по продиктованному адресу. Но, видимо, все желания жителей нашего городка исполнялись сами по себе или же людям просто не нужен был виноград сорта «Изабелла», которого у нас много, как грязи в слякотный, осенний день.

Телефон молчал несколько дней, а потом мне всё-таки позвонили.

Первым желающим оказался наверняка солидный (таким был его голос, властным и глубоким) мужчина. Он позвонил мне и строго спросил:

— Каковы гарантии исполнения моего желания?

— Никаких, — честно ответила я.

— Безобразие! Я буду жаловаться на вас в прокуратуру! — рявкнул потенциальный покупатель и бросил трубку.

Вторым позвонил не менее солидный (голос был вкрадчивый, готовый сорваться на крик), слегка взвинченный мужчина.

— Обманываем, да? Потихоньку, полегоньку и на виллу в Испании уже насобирала? Так, что ли? Аферистка! — заорал мужчина, и в ответ на все мои робкие оправдания кричал все громче и громче, я не выдержала и выключила телефон. Хватит с меня!

Прошло еще несколько дней, и я почему-то совсем забыла и про дурацкое объявление и уж подавно про старушку и Мусика.

Теплым сентябрьским днем я убирала во дворе, убеждала собак не грызть мой любимый и такой удобный диван, как вдруг я услышала робкий стук в калитку. Собаки удивленно посмотрели на меня, как мол я не услышала, как кто-то подошел к нашему забору и запоздало и свирепо залаяли.

— Кто там? — крикнула я, хотя это было и бесполезно. Мои псы вопили так оглушительно, словно всё зло мира пыталось проникнуть в наш двор. — Тихо! — рявкнула я притворно строго и пошла открывать калитку.

— Здравствуйте! У вас виноград продается? Тот, который желание исполняет?

За калиткой стояла маленькая, хрупкая, рыжеволосая девчушка. Совсем ребенок, так мне показалось. Солнце светило в глаза, и мне поначалу почудилось, что мягкий осенний свет проходит через мою гостью, и она словно светится изнутри.

— Здравствуй, у меня. Откуда ты узнала мой адрес?

Я посторонилась и впустила девчушку во двор, а когда она обернулась, я не сдержала легкий вскрик изумления. Девчушка оказалась взрослой девушкой, просто очень миниатюрной, симпатичной и стройной. Ей бы еще животик согнать, тогда бы... Господи, вот я старая дура! Девчушка же беременна! Мне стало плохо, в глазах замелькали черные мушки, я отчетливо поняла, за исполнением какого именно желания она пришла в мой дом. Надо скорее её выставить! Я не могу брать на себя такую ответственность! Глупая шутка, на которую я так наивно поддалась, затянулась и грозит серьезной бедой.

— Это же у вас, верно? — девушка была настойчива, а я попыталась выкрутиться. Врать мне не хотелось, но и правду я не собиралась говорить.

— Как вы узнали мой адрес?

Она пожала хрупкими плечиками.

— Сейчас это достаточно просто, вы же номер телефона оставили, так я вас и нашла. Это же вы, верно? — она всмотрелась в мое лицо так отчаянно, что я поняла: что бы у неё не произошло, я — её последняя надежда.

— Я... это сложно объяснить. Садитесь, я вам всё расскажу.

Я усадила девушку на пока еще целый диван (собаки мгновенно успокоились, обнюхали ноги незнакомки и спокойно улеглись около дивана, словно защищая её) и подробно рассказала о старушке и Мусике.

— Понимаете, это просто глупая шутка. Я и сама не знаю, почему я так поступила. Простите. Нарвать вам винограда? Просто так, даром.

— Нет! — неожиданно твердо ответила девушка. — Я почему-то уверена, что всё это правда. Не знаю почему, вы правы, это немного глупо, но можно я всё-таки нарву винограда, загадаю желание и потру лампу? Это очень, очень важно, поверьте!

Еще бы не важно! Я не сдержалась и спросила девушку о её желании, хотя была почти уверена, что именно она попросит.

— Врачи говорят, что я не смогу родить здорового ребенка, что подвергаю опасности и себя, и его. А я очень хочу стать матерью! Вы понимаете? У вас есть дети?

Как же мне стало больно. Я вспомнила свои надежды, слезы, отчаяние и бездетность.

— Понимаю. Очень понимаю. Послушай, это все...

— Нет, не надо, не пытайтесь меня переубедить. Я пришла за виноградом и желанием! Сколько можно нарвать? Я три ведра принесла.

— Рви сколько хочешь. — я не заметила, как стала ей «тыкать». — Как тебя зовут?

— Женя. А его Лешенька. — она ласково погладила свой животик. — Обязательно мальчик будет, я уверена.

Я вздохнула, принесла упрямице стул, занесла с улицы её ведра и велела собакам вести себя смирно.

— Кто за тобой приедет? Муж?

— Нет, он в командировке. Папа заедет, — спокойно сказала Женя и начала рвать виноград, а я ушла в дом, чтобы выплакаться по своим нерожденным детям и, почему-то, по этой упрямой девчонке.

Через час три больших ведра были наполнены сизыми гроздьями, Женя, затаив дыхание, потерла старую лампу (я чувствовала себя очень глупо) и позвонила своему отцу.

— Вот, держите, — она протянула мне деньги.

— Слишком много за этот невкусный виноград.

— Невкусный? А мы сок очень любим, всегда «Изабеллу» покупаем осенью.

— Да её же везде много, как грязи!

Женя рассмеялась:

— В нашей квартире она не растет, а дачи у нас нет. Берите, это от чистого сердца. Прошу вас.

Я взяла деньги. Потрачу их на что-нибудь полезное, помогу кому-нибудь.

— Папа приехал. До свидания, спасибо вам!

Эта глупышка обняла меня (мне даже показалось, что её Лешенька мягко ткнул меня кулачком), поблагодарила за что-то и они с отцом (молчаливый и неулыбчивый человек) уехали, увозя с собой невкусный виноград и надежду на исполненное желание. Я не захотела спрашивать номер телефона Жени, я боялась, что позвоню ей и узнаю, что всё плохо, что или её, или Лешеньки нет... Нет! Не думать! У них всё будет хорошо! Не потому, что она потерла старую лампу и купила виноград. Просто будет!

Я глупо надеялась, что через несколько месяцев Женя или её отец всё-таки позвонят мне и расскажут, как их дела, как они себя чувствуют и исполнилось ли Женино желание. Тщетно. Мне никто не звонил, но и не проклинал, что уже было весьма неплохо.

Я также глупо надеялась, что, как и обещала старушка, найдется надёжный человек, на которого мы смогли бы оставить кошек и собак и съездить на море. Мне вдруг почему-то очень захотелось на море, оно снилось мне, я даже чувствовала вкус морской, соленой воды на губах, но когда я просыпалась, понимала, что лицо мокро от слез и именно они прикидывались морской волной.

Верный, надёжный человек всё никак не объявлялся, и я убедила себя, что абсолютно счастлива, что моя жизнь если не идеальна, если смотреть со стороны, то меня-то она уж точно устраивает!

Пролетел год. Снова настал сентябрь, виноград налился сизой спелостью, мыши потянулись в дом, а лисы все чаще стали подходить близко к забору и, урча и тявкая, дразнить собак. Я иногда вспоминала старушку, Мусика и Женю и гадала, как же сложилась их жизнь. Я была уверена, что никогда больше их не увижу, но однажды...

Собаки лаяли так, словно вселенское зло затаилось за калиткой. Когда я её открыла я увидела Женю, детскую коляску, три пустых ведра и молодого, улыбчивого мужчину.

— Здесь продают виноград и исполняют желания? — вежливо спросила Женя, глядя на меня, как на незнакомку, а потом не выдержала и кинулась ко мне, обняла и заплакала. И я заревела, к нам присоединился Лёшенька, а Женин муж (наверняка это был он) слегка начал сердиться и говорить, что он так и думал: всё обязательно начнется со слез!

— Ох, эти женщины и младенцы! — строго сказал Женин муж, взял ведра и пошел рвать виноград, а Женя все твердила:

— Спасибо, спасибо, спасибо вам! Никто не верит, что всё хорошо из-за вашей лампы, но я точно знаю, если бы я не пришла тогда за виноградом...

— Я тоже не верю, — призналась ей я, — но я так рада, что с тобой и Лёшенькой всё в порядке. Сегодня ты тоже загадаешь желание?

— Обязательно! Лёшеньке нужна сестренка, — Женя подмигнула мне и положила руку на живот.

Два года пролетели незаметно. Мы сделали ремонт в доме, а в огороде построили уютную беседку. Завтра же мы едем на море. Я волнуюсь, давно не уезжала из дома, поэтому уже утомила Женю своими наставлениями и указаниями.

— Не волнуйтесь! Всё будет просто превосходно! — отвечает уставшая Женя. — Мы с мужем соберем виноград и загадаем желание, а Лёшенька и Вероника будут играть с собаками и кошками.

— Вот это меня слегка и беспокоит, — откровенно отвечаю я ей.

Я немного лукавлю. Беспокоюсь я очень сильно, но сдерживаюсь, ведь нас ждет море. Я почти уверена, что всё будет хорошо, поэтому я снова совершила странный поступок. Пользуясь своим «служебным» положением, я потерла лампу и загадала желание. Оно может показаться странным, поэтому я никому о нем не говорила. Я могла бы пожелать удачной поездки, здоровья и долгой жизни, но почему-то я загадала вот что: хочу еще раз встретиться с той загадочной старушкой и козлом Мусиком. Не зря же все началось именно с их появлением?

Октябрь — месяц тыквенный

Всё началось с козла. Снился, окаянный, несколько ночей подряд и блеял противно:

— Съезди в Сааан-а-Меееррр и купи самую большую тыыыыкву!

Сергей Петрович переворачивался на другой бок и выкручивал в темноту фигу.

— Вот это видел, рогатый? Отстань! Сгинь, нечисть!

Что за странный, непонятный сон? И ведь как наяву все происходило. Вроде бы сидит Сергей Петрович на кухне, чай спокойно пьет, а тут в окне появляется козлиная физиономия, трясет жиденькой бороденкой и блеет про какой-то Сан-а-Мер и тыквы.

«Сан-а-Мер, это еще что за город? Где он? В Европе? Солнце на море, так, что ли, переводится?» — думал «полиглот» Сергей Петрович, проходивший, вернее, пробегавший в школе и английский, и французский. «А тыквы тут при чем?»

В общем, загадочно получалось. И можно было бы просто посмеяться и обо всем забыть, но козёл настойчиво являлся каждую ночь и настаивал на покупке тыквы именно в загадочном, заграничном городе.

— Слушай, давай я на рынке тыкву куплю? Тебе какая разница? — торговался Сергей Петрович с козлом, сам удивляясь, как у него складно получалось думать во сне.

— Сааан-а-Меееррр, — настаивал рогатый собеседник и исчезал.

Сергей Петрович пожимал плечами и уже в пустоту отвечал:

— Найди себе другого дурачка, я тебе не мальчик на побегушках. Сейчас вот все брошу и... обойдешься!

Сергей Петрович после этих снов просыпался раздраженным и злобным, но пока заваривал чай, готовил яичницу и бутерброды, пока отвечал на звонки нетерпеливых клиентов, настроение его улучшалось и становилось привычным: спокойным и слегка безразличным ко всему окружающему миру.

Почему козёл выбрал именно Сергея Петровича? Да кто ж его, скотину, разберет! Видно, были у этой странной и наверняка мистической животины на Сергея Петровича свои очень важные планы.

Если эти планы и существовали, Сергей Петрович о них не догадывался, у него и так была голова занята. Чем? Работой. Можно сказать, Сергей Петрович ей и жил, но это его нисколько не беспокоило и не волновало. Характер такой был, склонный к одиночеству, спокойствию и внутреннему созерцанию. Такой же была и мама Сергея Петровича — женщина молчаливая, серьезная, можно сказать, торжественная. Рядом с ней прикусывал брехливый язык даже папа Сергея Петровича — человек бойкий, развязный, весёлый, любивший хорошую компанию и обожавший долгие застольные беседы. Когда Анька (так, вроде бы неуважительно, а на самом деле слегка трусливо, звал маму Сергея Петровича его отец) умерла, а умерла она в своем спокойном стиле: гладила Серёжке костюм, вдруг побледнела, аккуратно поставила утюг на доску, сказала:

— Что-то мне не очень хорошо.

Упала и умерла. Именно тогда Серёжка и понял, какую огромную роль в жизни и смерти играет какая-нибудь малость, вроде тромба, который и погубил любимую маму. С тех самых пор к мелочам Сергей Петрович стал относиться внимательно, вникал в них, всматривался и вслушивался, чтобы не пропустить вещь важную, судьбоносную. Ну, это так, к слову. Не о том речь.

Так вот, когда Анька отправилась в мир иной, Петр Юрьевич — отец Сергея Петровича — горевал непочтительно мало. Злые языки говорили, что жена держала его в чёрном теле и вот сейчас все увидят, как он прогуляет и пропьет и квартиру, и машину, и дачу, но Петр Юрьевич, как он потом признался сыну, всего лишь обрадовался освобождению от гнёта идеальности.

— Понимаешь, Серёжка, мать у нас была — чистый алмаз. Ни единого грешка за ней не водилось, наверное поэтому и ушла она вот так, легко. Рановато, не спорю, но наверняка у них там, на небесах, бардак образовался и им понадобилась ее помощь. Она же... эх! Она меня этой своей правильностью в грязь втаптывала. Не нарочно, нет, что ты, сущность у неё такая была! Вот смотри: сбрешу я ей, к примеру, что аванса ещё не было, а она на меня тааак внимательно посмотрит, одним взглядом всю душу прополощет! И чувствовал я себя распоследней гнидой, хотя всего лишь аванс пропил. Согласись, это ж не смертный грех, чтобы вот так смотреть! Любил я её, но боялся сильнее. Вот этой её непогрешимости боялся. Ты не обижайся, сынок, не суди меня.

Подвыпивший Петр Юрьевич лез к сыну с объятьями, но Серёжка отодвигался и сурово, слегка брезгливо смотрел на отца.

— Вот, вот, у нее такой же взгляд был! Эх! — Петр Юрьевич, торопясь, наливал себе еще стопку и быстро доливался до слезливого и жалкого состояния. Позже Серёжка отводил отца в спальню, возвращался на кухню и тщательно наводил порядок. Чтобы мама одобрила. Наверняка она всё видит, пусть и с небес.

***

Мачеха Серёжке попалась хорошая, не вредная, понимающая. Хохотушка и любительница поесть и поговорить. Гостей любила принимать, а уж готовила так вкусно и много, а потчевала так настойчиво, что все приглашенные выползали из-за стола, с трудом дыша. Серёжку готова была принять как родного сына (своих детей у Веры не было, признавалась, что лет до сорока она даже не осознавала свой возраст, всё смеялась над цифрами, а потом уже они над ней жестоко подшутили: диабет, гипертония, сердце, какие там роды), запасов любви у Веры было немерено, но Серёжка «набычился» и к мачехе отнесся настороженно, слегка неприветливо. Не мог ей простить и мамину смерть, и её саму, и отцовскую легкомысленность и легкость. Поэтому и уехал из дома, сбежал. Позвал его армейский друг, пообещал приютить на первых порах, а там...

— Работать будешь, купишь жилье, а может и богатую невесту найдешь! — так сказал друг.

Серёжке было всё равно куда ехать, лишь бы вырваться из дома, где в маминой кухне хозяйничает бойкая Вера, где новая мебель, где уже и призрака маминого нет.

Руки у Сереги были золотые, хватучие. Характер спокойный, миролюбивый, вдумчивый. Как такому отделочнику не обрасти клиентурой и деньгами? Как не обзавестись квартиркой, не свить уютное гнездышко для той самой, единственной, такой же тихой и серьезной, как и он сам? А где её найти? Сплошные балаболки вокруг! Порхают, языками тарахтят, глазки несерьезно строят! Приятели над Серёгой посмеивались, ехидничали, говорили, ему жену в монастыре искать надо. Вот где и молчание, и смирение, и трудолюбие.

— В монастыре! Скажете! — вроде бы усмехался Сергей, а сам уж начал подумывать: а не съездить ли действительно к сёстрам, не познакомиться ли с послушницей (так они, вроде бы, называются?), которая еще постриг не приняла и готова крепкую семью создать. Пока он раздумывал, Судьба за него все решила и привела в его дом Алёну, вернее, сама Алёна в квартиру вселилась, сказав, что у них с Серёжкой любовь с первого взгляда и зачем время тратить на всякие легкомысленные глупости вроде ухаживания. Алёна была чем-то похожа на маму, взглядом или фигурой, Сергей не понимал. Но именно это сходство и растопило его душу, открыло сердце и, конечно же, обмануло. Алёна оказалась вертихвосткой, транжирой и вруньей. Если любовь к красивой жизни Сергей еще мог понять, то постоянную брехню не стерпел и Алёну из квартиры выселил. Хорошо расписаться не успели и детишек не нажили.

«Мне и самому хорошо! А захочу языком почесать и сплетни послушать, съезжу к отцу и Вере, давно в гости зовут!» — решил Сергей Петрович и выкинул из головы весь женский пол. Не больно-то он и нужен! Другие радости есть в жизни! Какие? А хоть бы и работа! Получал от неё Сергей Петрович не только приличные деньги, но и огромное чувство удовлетворения. Особенно любил работать в «убитом» жилье, которое, казалось, в порядок не привести самому Гераклу.

— Мы не Гераклы, не богатыри и не герои, просто трудолюбивые люди! — так говорил Сергей Петрович и потихоньку, постепенно, шаг за шагом делал из рушащегося жилья такую «конфетку», что хозяева восхищенно ахали и всегда платили больше договоренного. А Сергей Петрович пытался отказаться от лишних денег и грелся в лучах их радости и улыбок и чувствовал, что именно ради этих мгновений он и живет. Пусть кому-то его жизнь покажется странной и пустой. Но это его жизнь, главное, чтобы его все устраивало.

И вот в такую простую, налаженную жизнь вдруг влез какой-то козёл с нелепым требованием! Езжай, мол, в Сааан-а-Меееррр и покупай самую большую тыкву! Что ж за наглость такая!

— Никуда я не поеду! — строго отвечал козлу Сергей Петрович, но рогатая скотина не унималась и приходила каждую ночь.

— Экзорциста вызову! — ругался Сергей Петрович и уже было собрался окропить квартиру святой водой, как вдруг Судьба (или же это тоже были происки козла?) сжалилась над ним и абсолютно случайно Сергей Петрович услышал кусочек чужого разговора.

Дело было в строительном магазине, куда Сергей Петрович приехал за затиркой, шпатлёвкой, плиточным клеем и всякой подобной строительной необходимостью.

—... свояк приехал, тыкв навез! Огромные, душистые! У них там, в Санамере, урожайный год выдался!

Сергей Петрович оторвался от списка покупок и прислушался. Санамер? Что-то знакомое... Козёл! Он же про этот Санамер и говорил, просто блеял, вот и получалось нечто англо-французское: Сааан-а-Мммеееррр! Сергей Петрович затаил дыхание и стал слушать дальше.

— Хорошее дело — тыква! Манты с ней вкууусные получаются! Ксюха-то их умеет готовить?

— А как же! Как налепит, позову, под стопочку, да с хорошим маслицем, да перцем их посыпать! Это же песня!

«Обжоры бездонные!» — мысленно взвыл Сергей Петрович. «О том самом городе, откуда свояк, поподробнее расскажи!»

Наверняка в тот момент рядом с Сергеем Петровичем стояла сама Судьба. Или же тот противный козёл. Не просто стояли, а внимательно прислушивались к пожеланиям и тут же их исполняли.

— Откуда, ты говоришь, свояк приехал?

— Санамер, посёлок такой. Одно название, что посёлок. Одна большая улица и тыквенные поля вокруг. Этими тыквами санамерцы и живут. Сейчас самый сезон. Красотища там. Около каждого двора тыквы горой навалены, выбирай любую! Там с десяток сортов. Мне вот больше всего нравится...

«Где, где этот Санамер?» — снова беззвучно завопил Сергей Петрович.

— А далеко этот Санамер?

Судьба вместе с козлом отвечали на вопросы Сергея Петровича без промедления.

— Километров двести будет. Да ты по карте глянь, что я тебе рассказывать буду.

«Подробнее!» — взмолился Сергей Петрович, но, видимо, Судьба взяла козла на поводок и удалилась, решив, что дальше уж можно и самому головой поработать.

— Смотри, если вот этот кафель положить в ванную?

Услышал Сергей Петрович вместо точного направления. И сколько не вслушивался, о Санамере больше не было сказано ни слова. А подходить к незнакомым людям и что-то выспрашивать, Сергей Петрович постеснялся.

«Да, что же я, в самом деле! Сейчас карту открою и посмотрю! Или навигатору задание дам! В век технологий живем!»

Почему он сразу до не додумался попробовать найти загадочный то ли Сан-а-Мер, то ли Санамер с помощью Интернета, Сергей Петрович не знал. Да и что теперь время терять, что было, то было, а чего не было, так и не о чем сожалеть, значит.

Санамер нашёлся быстро, дорога к нему вела отличная, новая, и Сергей Петрович решил уважить настойчивого козла и съездить в поселок за тыквой.

— Посмотрю как люди живут, может быть узнаю что-то интересное. Не зря же ведь мне козёл снился? Вот так и начинаешь верить во всякую мистическую муть! — сам себе сказал Сергей Петрович теплым воскресным утром, налил чай в термос, приготовил бутерброды и отправился на поиски тыкв и приключений.

Санамер Сергею Петровичу понравился. Маленький посёлок — уютный, домашний, наполненный осенним, мягким светом и тыквами. Тыквы, тыквы, тыквы! Как же их много было! Где искать самую большую? У кого покупать? Зайти в магазин и спросить? Наивно. Ясное дело, отправят к своим, а уж насколько хороши будут те тыквы... А как вообще определить их качество? Стучать, как по арбузу? Сергей Петрович тыквы не любил и уж тем более не умел их выбирать. Как поступить? С кем посоветоваться?

— Где же ты, бородатый, рогатый указчик? Сейчас бы твой совет мне пригодился, — сказал Сергей Петрович «тыквенной» улице и решил довериться своей интуиции, которая до этого самого момента спала так крепко, что и непонятно было, есть она вообще или нет.

Интуиция ли или воля козла привели машину Сергея Петровича к тому двору с тыквами? Это уже и не важно. Двор был самым обыкновенным: чистым, ухоженным, тыквы сложены аккуратно, со вкусом. На вид, не лучше и не хуже, чем у других. Вот только продавца не видать.

Вышел Сергей Петрович из машины, поглазел на тыквы и уже было собрался стучать в калитку, как вдруг увидел девчушку-подростка. Сидела она в тенёчке перед мольбертом и, сдвинув брови, вглядывалась в картину или что там у нее на мольберте было, кто ж знает?

Сергей Петрович откашлялся, девчушка не обратила на него никакого внимания.

— Девочка, ты тыквы продаешь?

Девчушка словно очнулась от глубокой дремы. Испугалась, вскочила, покраснела, а Сергей Петрович улыбнулся. Очень она сама на тыковку походила. Такая же круглая, загорелая и хвостик смешной на макушке торчит.

— Я. Вам какую?

— Самую большую. Вот эту! — Сергей Петрович показал на большую тыкву, одиноко лежавшую около ворот, словно её не смогли доволочь до «витрины».

Девчушка внимательно посмотрела на Сергея Петровича, на его старенькую машину («Не на «Мерседесе» же банки с краской мне возить!» — так всегда говорил Сергей Петрович, когда отец спрашивал, не купил ли он себе что-нибудь поприличнее) и покраснела ещё гуще:

— Она дорогая.

— Тыква дорогая? — расхохотался Сергей Петрович, подумав, что этот ребенок не знает сколько может стоить квадрат кафеля.

— Да.

— Девочка, я не спрашиваю, сколько она стоит, я хочу её купить. Говори цену и зови отца, дядю, брата, кого-нибудь, кто поможет это чудовище в машину затолкать.

Сергей Петрович почему-то разозлился. Не свойственное ему чувство вспыхнуло в нем внезапно, пугающе, ярко.

Девочка назвала цену («Сколько?» — чуть не завопил Сергей Петрович. Денег ему было не жалко, просто не верилось, что за какой-то овощ можно просить так много) и сказала:

— Я сейчас соседа позову. Он вам поможет.

— А батя твой где? — Сергей Петрович решил переместить свою злобу на взрослого, который заставляет торговать невинное дитя, как будто бы у неё других дел нет! А школа, а куклы, а подружки? Вон и картинки еще малюет.

— Папа болеет, он не сможет вам помочь. Я сейчас...

— Чем это он болеет? Помирает от температуры 37? Зови его! — почти приказал Сергей Петрович.

— Он не может. Папа ничего не может, даже руку поднять, его инсульт разбил, — девчушка отвернулась и вытерла слезы.

«Уууу, сволочь недалекая, гад жестокий, придурок полоумный!» — мысленно обругал себя Сергей Петрович.

— Как же вы? — только и смог спросить.

— Мы нормально. — девочка ответила серьезно, по-взрослому. — Маме тяжело, я ей помогаю, чем могу, я — старшая, сестры ещё совсем маленькие. Дядя Вова — это папин брат, тоже помогает, физиотерапевт скоро будет к папе ходить, врачи говорят, у папы много шансов, надо просто постараться.

Постараться и в долги влезть. Болезнь всегда прожорлива. Сергей Петрович вздохнул. Что сказать этому ребенку? Как подбодрить? Выдумать похожую историю? Нет, говорят, дети чуют вранье, да и зачем её обнадеживать? Нет, нет, сменить тему, пусть высохнут слезы на светлых глазках, забрать тыкву и откланяться. Забыть и этот Сан-а-Мер, и козла, и девчушку.

— Это твой рисунок? Можно посмотреть? — Сергей Петрович подошел к мольберту.

— Смотрите, — неуверенно ответила девочка.

Сергей Петрович в живописи не разбирался, но цвет чувствовал, профессия научила. На деткой, простенькой картинке он увидел удивительное чувство цвета. Смотришь и глаз радуется. Вроде бы просто поле, просто тыквы и солнце, но так хорошо от этой картинки на душе становится, словно под слоем краски сам Создатель начертал: «Не переживай! Всё будет хорошо!»

— Ты это сама нарисовала?

— Написала. Да, я хочу стать художницей. Закончу школу и уеду в Москву.

Девчушка нахмурила брови и, с непонятным Сергею Петровичу вызовом, посмотрела на него. «Наверное её картинки никто всерьез не воспринимает», — догадался Сергей Петрович и тут же спросил:

— Эта картина продается? Я хочу ее купить.

— Что вы, дяденька! Это же я нари... написала! Это же...

— В будущем, когда ты станешь известной и знаменитой художницей, я продам эту картину втридорога! Считай, это инвестиция в предмет искусства. Сколько?

— Она не закончена, вот допишу ее и бесплатно вам отдам, вы вон какую тыкву купили!

Тыква, козёл её побери! Он совсем про неё забыл! Как же эту махину в машину затолкать?

— Я сейчас соседа позову.

— Не надо. Подумаешь, тыква! Сам справлюсь, — храбро ответил Сергей Петрович.

До машины они с Лизой, так звали девчушку, тыкву докатили, ну, а там пришлось постараться, не ударить в грязь лицом и, поднатужившись, («сколько же в ней килограмм? тридцать, не меньше, да и держать ее неудобно!») запихнуть тыкву в багажник.

— Держи! — Сергей Петрович вытащил из кармана деньги и отдал Лизе.

— Тут много, вы, наверное, не расслышали...

— Все я расслышал, бери! Когда за картиной заехать?

— Через неделю. Я её допишу и высохнуть она успеет. — Покраснела Лиза и, спохватившись, добавила: — Спасибо!

— На здоровье. Так я приеду через неделю! Никому мою картину не продавай, договорились?

— Договорились!

Сергей Петрович торжественно пожал Лизе руку, сел в машину и поехал домой, раздумывая, что теперь ему делать с этой тыквой (козёл, подлец, инструкций не дал и, кстати, больше Сергея Петровича не беспокоил) и почему ему так захотелось помочь этой девочке и её семье.

Сергей Петрович знал о правиле 10%, о котором твердили новомодные коучи, то есть учителя, если говорить по-русски. Мол, отдавай десятину на благотворительность, как раньше в церковь отдавали, и деньги потекут к тебе если не полноводной рекой, то бурным весенним ручьем. Сергей Петрович отдавал не ради этого ручья, а по велению сердца. Не доверял большим фондам и предпочитал помогать людям, которых знал лично. Скидки делал, бесплатно работал, а то и материалы сам покупал. В жизни всё случается, если не помогать друг дружке, как этот мир удержится от смерти и угасания? Но почему он решил, что семья Лизы нуждается? Неужели снова интуиция, о которой он и не подозревал? В существование которой не очень-то и верил? Вопросы, на которые ответы найдутся, пусть и не сразу, а вот что делать с тыквой? Эта проблема требовала скорого решения! Жалко будет, если такая дорогая во всех смыслах тыква сгниет.

Распилил монстра на большие куски, раздал соседям и клиентам, наврав про визит тыквенного свояка из Санамера. А людям было все равно, откуда у Сергея Петровича появилась эта тыква. Вкусная, сладковатая, мякоть такая яркая, даже глаз устает на неё смотреть. А уж если пирог с ней испечь или в манты её, оранжевую чаровницу, положить, то обо всем и забудешь!

Думал еще Сергей Петрович, ехать ли ему за картиной. Что за блажь ему в голову пришла? По прошествии нескольких дней он уже и не был уверен, что Лиза талантлива. Да и как он, неуч, мог судить об этом? Но если не поедет, расстроится девчушка-тыковка, потеряет веру в себя... Нет, ехать непременно надо!

Правильно сделал, что поехал! Лиза его увидела, разрумянилась, обрадовалась. Сергей Петрович снова подумал, что не очень-то её родители в дочь верят, и что это его предложение о покупке очень Лизе важно и нужно.

— Как батя? — спросил первым делом, словно одна лишь неделя могла изменить абсолютно все.

— Рука немножко двигаться стала! — радостно ответила Лиза и подала ему картину, завернутую в красивую бумагу.

— Рад за отца! А ты подпись поставила? Как я потом докажу, что это ты писала?

— Поставила, — Лиза зарделась и смущенно поджала губы.

— Ну, раз я приехал... а давай-ка мне еще несколько тыковок!

— Вы ту уже съели? — глаза у Лизы стали круглые, изумленные.

— А то! Семья-то большая, — отважно соврал Сергей Петрович и побросал в машину с десяток небольших тыковок. Снова заплатил больше, чем просила Лиза и, помахав ей рукой, поехал домой.

Тыквы снова раздал, а картину повесил над диваном в зале. Ему показалось, что в квартире сразу стало светлее и, вроде бы, как чище. Нет, не про пыль речь и не про грязные полы. Вроде бы как дышать стало легче. Сергей Петрович не мог себе объяснить это странное чувство. Да и не пытался.

Думал съездить в Санамер ещё раз, может быть отвезти Лизе гостинцев или ещё деньжат подбросить, но подвернулся ему хороший объект, дела закрутили, голову задурили и постепенно Сергей Петрович забыл и про таинственный Сан-а-Мер, то есть Санамер, и про Лизу, и про тыквы. А картину на стене стал воспринимать, как часть своей души, случайно и счастливо обретенную часть.

Прошло года три или четыре. Ничего особенного в жизни Сергея Петровича не происходило. Он всё также работал, обретал счастье в радости и улыбках довольных клиентов, иногда ездил к отцу и Вере и, как ему казалось, достиг в жизни некоего очень важного баланса. Вроде бы он был счастлив.

Как оно обычно и бывает, всё рухнуло в одночасье. Позвонили Сергею Петровичу из больницы и сообщили, что его отец в реанимации, и что Сергею Петровичу необходимо срочно приехать и позаботиться об отце.

— А Вера как же? Где она? — спросил опустошенный Сергей Петрович у собеседника, но тот уже положил трубку.

Как оказалось, Веру сбила машина, насмерть, и Пётр Юрьевич, узнав об этом, свалился с ударом. Сергею Петровичу пришлось и похороны организовывать (у Веры кроме Петра Юрьевича никого не было), и к отцу в больницу бегать.

— Прогнозы осторожные, ближе к неблагоприятным. Сейчас ему важен уход, позитивный настрой, правильное питание. — сказали Сергею Петровичу, выписав Петра Юрьевича из больницы. — Если есть возможность, наймите опытную сиделку, лучше с медицинским образованием.

— Возможность есть, — твердо ответил Сергей Петрович и перевез отца в свою квартиру.

— Ну, батя, теперь вместе будем жить. Смотри, вот твой диван, а на стену глянь! Какая картина душевная! Будешь просыпаться и сразу на тыквы смотреть! Смешно, правда? Ну, улыбнись, батя!

Сергей Петрович суетился, пытался добиться от отца хоть одного разумного слова, не мычания, не стона, а всего лишь короткого слова! Но Пётр Юрьевич, растеряв былую лихость характера и говорливость, лишь испуганно смотрел на сына и что-то мычал.

— Ладно. Не все сразу. Вот найдем тебе сиделку, хорошую, отличную, самую лучшую, и ты сразу пойдешь на поправку!

Знакомых у Сергея Петровича было много, почитай весь город, поэтому сиделка Лена нашлась быстро. Как-то сразу пришлась она по душе и Сергею Петровичу, и, что самое важное, Петру Юрьевичу. Готовила хорошо, батю умывала, уколы ему делала, белье ловко перестилала, да всё у нее получалось быстро и легко. Стал батя понемногу говорить, совсем чуть-чуть, но «привет, сын-ок» уже одолел, улыбаться начал, и, что самое удивительное, полюбил «тыквенную» картину. Смотрел на нее, что-то шептал, то хмурился, то улыбался и, как казалось Сергею Петровичу, именно картина давала отцу силы и надежду.

Сергей Петрович тоже стал надеяться. Жизнь понемногу налаживалась, отцу становилось все лучше и лучше, сиделка Лена постепенно становилась совсем родным человеком, ухаживала за отцом на совесть, переживала, как за своего, и Сергей Петрович глупо понадеялся, что судьба уже наигралась с их семьей и дальше все будет просто и ровно.

Всё рухнуло в одночасье, как того и следовало ожидать.

В тот роковой день Сергей Петрович вернулся домой поздно и уже во дворе насторожился: окна его квартиры были темными, безжизненными, пугающими.

«Что, что могло случиться? Отца увезли в больницу? Почему Лена не позвонила? Она сегодня допоздна у нас. С ней самой что-то случилось?» — думал Сергей Петрович, руки у него дрожали и замок он смог открыть не сразу. Тут же побежал в зал, на стоны и мычание отца. Включил свет и облегченно выдохнул. Отец был жив, но в каком он был состоянии! Лицо мокрое от слез, глаза безумные.

— Что, что случилось? Батя, что? Где Лена?

— Ууукккррраааалллииии, — с трудом сказал отец и дрожащим пальцем показал на стену. «Тыквенной» картины не было.

— Что за ерунда? Кто? Лена украла детскую картинку? Зачем она ей?

Сергей Петрович нахмурился, немного подумал, кинулся к шкафу, где под стопкой белья лежала небольшая заначка. Денег не было, как и зимних курток, и ноутбука, как и шкатулки с Вериными золотыми украшениями. Отец их любил рассматривать и запрещал отдавать или продавать.

— Что за ерунда! — повторил Сергей Петрович, не веря своим глазам. Кто это сделал? Лена? Не может быть! Он кинулся в ванную, где давным-давно устроил в стене хитрый тайник, в нём-то и были все его солидные накопления. Там деньги были целы. Сергей Петрович облегченно вздохнул и тут же обругал себя чурбаном и сволочью. Деньги, деньги, с отцом же плохо! Побежал в зал. Батя словно постарел за этот день, ослаб и вернулся в то самое полубезумное состояние, в котором его выписали из больницы.

— Найду эту сволочь, придушу! — прошипел Сергей Петрович и постарался успокоить отца. Какое там! Батя плакал и всё показывал пальцем на стену, где висела любимая картина.

— Бать, ну что ты, как маленький! Никто картину не крал! Лена решила сюрприз тебе сделать, рамку поменять! Вот увидишь, завтра всё сам увидишь! — соврал Сергей Петрович, а сам подумал: со зрением у отца плохо, можно любую картинку из Интернета распечатать, в рамку её поместить, вот и будет бате радость!

Впрочем, картина быстро испарилась из мыслей Сергея Петровича, других забот было полно. Пытался он предательнице Лене дозвонится (телефон был выключен), знакомым, которые её рекомендовали (они ничего не знали), надо было готовить ужин и кормить измученного отца. А также надо было думать, что делать с кражей, давать ли делу ход.

— Пусть подавится! — подумав, решил Сергей Петрович. — Деньги пропали невеликие, картину бы найти, но кто ж ей заниматься будет? С одной стороны она ничего не стоит, а для бати бесценна, да и для меня тоже. Или всё же написать заявление?

Измученный Сергей Петрович лег спать и решил, что утро подскажет что же ему делать, как лучше поступить.

Утро своим молчанием обмануло его ожидания, а вот вечер...

Весь день Сергей Петрович мотался по городу. Договаривался с клиентами, пытался найти новую сиделку и, главное, занимался картиной, вернее, искал нечто похожее. Как ему показалось, нашел. Красивая такая фотография. Тоже тыквы, поле и солнце, Бате должно понравиться.

— Вот она твоя картина, батя! — торжественно сказал Сергей Петрович и торопливо повесил на стену «тыквенную» фотографию. Пётр Юрьевич внимательно на нее посмотрел, скривил губы и тихонько заплакал, затряс головой, замахал руками.

— Что? Что такое? Не нравится?

— Ннннееее нааа, — прохныкал отец.

— Не она? Ты посмотри внимательнее! Она, точно она! — отважно врал Сергей Петрович, чувствуя, как его сердце предательски колотится в груди. «Врун, брехло, трепло!» — казалось, выстукивало сердце так громко, что батя, скорее всего, эти признания услышал и заплакал горько, безысходно.

— Бать, ну успокойся! Я придумаю что-нибудь, ну батя! — Сергей Петрович сел на пол рядом с отцовским диваном, уткнулся лицом в одеяло и сам заревел. Тихо, тоскливо. Вроде бы не так все и плохо было, а вот поди ж ты, льются слезы и льются.

И началась в жизни Сергея Петровича черная полоса. Сиделку всё не удавалось найти, отцу становилось хуже, клиенты ворчали, пеняли на долгие сроки и высокую стоимость, и сама жизнь как-то поблекла. Сергей Петрович превратился в замотанного робота, так он про себя думал почему-то. Словно душа покинула и его тело, и его дом. Он все ждал, что будет крохотный просвет, хотя бы сиделка найдется хорошая, но почему-то люди и удача отвернулись от него.

— Ну, значит, так тому и быть, — решил Сергей Петрович, — делай, что должен, а там...

Наверное Судьба любит такое то ли смирение, то ли усталость, иначе как объяснить то, что просвет промелькнул в тот самый черный час, когда Сергей Петрович уже ни на что не надеялся и просто обреченно тянул лямку жизни и невзгод.

Ту листовку он брать не хотел. Надоели они со своей рекламой! А потом посмотрел на замерзшего, уставшего паренька, раздававшего яркие бумажки, и буркнул:

— Давай сразу с десяток, на работе раздам!

Соврал естественно, кому эта чушь нужна? Что там рекламируют? Очередной магазин или ресторан? Посмотрел и сердце ёкнуло.

«Приглашаем на фестиваль тыкв! В программе...»

Дальше читать не стал, скомкал яркую бумагу и поспешил домой.

— Батя, знаешь куда мы завтра поедем? В Санамер! Красивое название, переводится как «солнце на море», это я так придумал! Ух, что ты там увидишь! Батя, батя, да ты меня слышишь?

Пётр Юрьевич посмотрел на сына пустым взглядом и что-то промычал.

Разговаривать он совсем перестал, ходить и даже садиться на диване отказывался и целыми днями лежал на диване, глядя на пустую стену, где когда-то висела «тыквенная» картинка.

Сергей Петрович прекрасно понимал, как сильно он рискует. Вдруг тыквы в Санамере уже не продают? Вдруг их неурожай? Вдруг та самая девчушка-тыковка уже выросла и уехала в Москву? А если и не уехала, то что? Вряд ли она его помнит... А батя как перенесет длинную поездку? Да и вообще, с чего Сергей Петрович взял, что вид тыкв как-то поможет отцу взбодриться? Глупость же! И авантюра! Но почему-то в душе Сергея Петровича поселилась глупая надежда, не просто поселилась, а почти уверила его в том, что стоит им с отцом побывать в Санамере, и жизнь вмиг наладится.

Санамер встретил их солнцем, теплом и, конечно же, тыквами. Они все также горделиво выставляли гладкие бока и бесстыдно навязывали свою оранжевую мякоть всем желающим.

— Где эта улица, где этот дом? — напевал Сергей Петрович, медленно проезжая мимо дворов. — А вот она! Батя, батя, проснись! Приехали! Вроде бы здесь. Точно здесь!

И тыквы вроде бы те же самые, и ворота, и мольберт даже на старом месте стоит, а за ним сидит взрослая девушка-тыковка. Серьезная, сосредоточенная. Всё так, как Сергей Петрович и запомнил. Нет, кое-что новое появилось. Картины, прислоненные к большим тыквам.

Сергей Петрович вышел из машины, достал из багажника кресло, помог отцу устроиться в нем и только потом громко откашлялся. Девушка, как и в первый раз, никак не отреагировала ни на кашель, ни на радостное мычание отца.

— Мммооояяя, — силился сказать Петр Юрьевич и тянул руки к одной картине, простой и незамысловатой: просто тыквы, просто поле и солнце, но веяло от всего этого такой силой — светлой и нежной, что дух захватывало.

— Девушка, вы тыквы продаете? — спросил Сергей Петрович, загадав: узнает его Лиза, всё у них с батей наладится, а не узнает...

— Да, выбирайте, пожалуйста, — вежливо и безразлично ответила Лиза, и сердце у Сергея Петровича скатилось в пятки. Вот, значит, как. Не видать им белой полосы. Но Лиза вдруг вскочила со стула и радостно воскликнула:

— Это вы, вы!

— Я. — смутился Сергей Петрович, а его сердце вернулось на свое привычное место и радостно забилось. — А это мой отец, у него тоже инсульт был. А как твой батя?

Сергей Петрович внезапно понял, что про больного отца Лизы он напрочь забыл и что если она скажет, что он умер или до сих пор прикован к постели, то... что тогда говорить? Что его собственный отец может подумать?

— Отлично! Он совсем здоров! Я сейчас его позову, он меня так ругал, что я ваш адрес не записала или номер телефона. Вы нам очень помогли, очень. Если бы не вы...

— Ты нам тоже очень помогла. — перебил ее Сергей Петрович. — Помнишь ту картину? Не уберегли мы её, не продам первую картину известной художницы за бешеные деньги, — улыбнулся Сергей Петрович и быстро, шёпотом рассказал Лизе о своих злоключениях.

— Я поэтому и приехал. Знаешь, наивно понадеялся, что ты ещё не уехала и рисуешь, то есть пишешь, и что батя увидит твои картины и ему сразу станет легче. Глупо, правда?

— Не знаю, может быть и не очень глупо. Пойдёмте в дом, мы как раз обедать собирались.

Как Сергей Петрович не отказывался, как не говорил, что им неудобно и они без гостинцев, Лиза, ее родители и сестры чуть ли не силой усадили гостей за стол.

Сергей Петрович смотрел на эту семью и впервые за многие годы его сердце уколола игла ревности. Он позавидовал любви и пониманию, царивших в уютном доме, позавидовал чистой скатерти и наваристому борщу, позавидовал улыбкам и радости, позавидовал самой их жизни. Не идеальной, не безбедной, но искренней, настоящей. Впрочем, это несвойственное ему чувство быстро исчезло, вытесненное радостью за своего отца. Петр Юрьевич с аппетитом обедал и пытался даже что-то то ли рассказать, то ли просто поблагодарить за вкусный обед, ласку и внимание.

Хороший то был день. Чистый. Такой прожить, как родниковой водой умыться.

— И если подумать, все наши несчастья вели именно к этому дню. Не будь их, было бы всё также прекрасно? — спросил Сергей Петрович у отца, но тот не ответил. Утомлённый и счастливый Петр Юрьевич крепко спал на заднем сидении старой машины. В багажнике перекатывались тыквы, а рядом с Сергеем Петровичем на сидении домой торжественно ехали две картины — обыкновенные, ничем не примечательные, просто тыквы, поля и солнце. Но посмотришь на них и на душе становится легче.

«А ведь все началось с козла», — подумал Сергей Петрович и еще раз поразился удивительным совпадениям. Да и совпадениям ли?

***

Раз все началось с козла, то и закончится должно им же! Согласны? Тогда еще немного понаблюдаем за жизнью главного героя.

***

Жизнь у Сергея Петровича потихоньку начала налаживаться. Сначала вернулась Лена, та самая воровка. Упала в ноги, рыдала, просилась обратно.

— Не губите, Сергей Петрович! Сын у меня в долги влез, деньги срочно нужны были, иначе его убить грозились!

— У тебя язык есть? По-хорошему просить не пробовала? — Сергей Петрович не хотел с ней даже говорить, только судьба «тыквенной» картины его и волновала. Батя к новым картинам прикипел душой, радовался, сил от них набирался, но та, первая картина, была Сергею Петровичу дорога, он и сам не понимал почему.

— Да разве бы вы дали? — почему-то обиделась Лена, и сквозь её слезы и мнимое раскаяние проглянула жесткая, циничная морда.

— Картину ты зачем сперла? Деньги, золото, то понятно, но её зачем забрала?

— Так вы сами говорили, что её можно продать за большие деньги! А она ничего и не стоит! Я её и выкинула! — еще больше обиделась Лена.

— Да ты еще и тупая к тому же! — неожиданно развеселился Сергей Петрович и выгнал «раскаявшуюся» Лену взашей.

Затем стали возвращаться хорошее настроение и радость от прекрасно выполненной работы. Силы вернулись, спокойствие вернулось, и только хорошая сиделка, желательно с медицинским и кулинарным образованием никак не желала находиться.

Все наладилось в одночасье, как это иногда, крайне редко, но случается. Было уже поздно, когда Сергей Петрович вернулся домой. Посмотрел на светящиеся окна своей квартиры, вздохнул облегченно (темные окна продолжали его пугать) и уже совсем было собрался зайти в подъезд, как услышал громкое «ой».

— Ой, козёл! Откуда ты взялся? Ай! Что ты делаешь?

Умиление в голосе незнакомки переросло в страх, и Сергей Петрович побежал в тёмный угол двора, где, по-видимому, происходило что-то не очень хорошее. Увидел, как нечто четвероногое, шумное и подванивающее, промчалось в соседний двор (надо полагать, это и был козёл), а потом узрел и его жертву. Незнакомка сидела на земле и тихонько охала.

— Боднул меня. Вроде бы не больно, но сильно, на землю свалил. Ох!

— Ваш козёл? — глупо спросил Сергей Петрович.

— Нет конечно! Кто же будет держать козла в городе. Вы мне поможете? Я сумку выронила, в темноте не найду.

Сергей Петрович засуетился, включил фонарик и быстро нашел вместительную сумку.

— Спасибо, — поблагодарила его жертва нападения и спросила, в каком подъезде находится квартира номер восемь.

— А вам зачем? — удивился Сергей Петрович, живший именно в этой квартире.

Незнакомка почему-то не удивилась его хамству и просто ответила:

— А я на работу хочу устроиться, им, говорят, сиделка нужна. Мне подруга сказала, мол, Аня, ты им обязательно подойдешь. Так в каком, вы говорите, подъезде?

Аня. Анна. Мамино имя. Сергей Петрович взял Анну под руку и сказал:

— Я провожу вас. Мне тоже как раз в восьмую надо.

А сам подумал: возможно, козёл и тут подсуетился и привел в его жизнь нужного человека? И сердце Сергея Петровича забилось радостно и громко, словно оно уже что-то знало, какую-то тайну.

Ноябрь — месяц многослойный

Всё началось с козла. Или с Иркиной парикмахерской? Уж точно не с собачьей драки и не с той старухи. Впрочем, какая теперь разница! Всё равно стал Василий Ильич в собственном доме посмешищем! Жена лукаво улыбается, невестка губы поджимает, смех таит, а сынок родной, тот и вовсе каждый день в глаза заглядывать начал и строго вопрошать:

— Ты как сегодня, батя? Ничего не мерещилось? Черти не приходили? А то ведь как оно бывает... — умолкал и многозначительно вздыхал. А Василий Ильич поначалу горячился и кричал:

— Фомы неверующие! Я всё придумал, говорите? А картина откуда? А бутылка вина? Вы такую необычную видели когда-нибудь? Словно бы в ней не вино, а джин(н) заперт, вы только гляньте! Искорки в той бутылке проскакивают! Вы это когда-нибудь видали? А? То-то!

— Подумаешь, картина и сомнительная бутылка! — резонно (так ему казалось) отвечал сын, а жена с невесткой согласно кивали, предательницы! А сынок неумолимо продолжал:

— Картину эту намалевал какой-то шизофреник. Ты сам, батя, как думаешь, нормальный человек такое придумать сможет? Тьфу! Посмотришь на неё и в дрожь бросает! И название говорящее, сомнительное, — сын переворачивал злосчастную картину и читал:

— «Сон жабы, вызванный брожением ягод винограда, за секунду до крика козла». Какой дебил мог такое придумать?

— Примерно такой же, как и Сальвадор Дали? — ехидно интересовался Василий Ильич, а сын хмурился, нервно переглядывался с опешившими матерью и женой и испуганным голосом спрашивал:

— А он тут при чем?

— Бестолочь! Неуч! — срывался на крик обычно спокойный Василий Ильич.

Жена тут же бежала за корвалолом и шоколадкой, а сын начинал бормотать:

— Бать, ты просто устал, перенервничал. Картину тебе наверняка клиент какой-нибудь подарил, да и вино тоже. Ты успокойся, вспомни.

Василий Ильич, уже и сам себе не очень верящий, всё-таки продолжал горячиться и настаивать на правдивости своей версии произошедшего, но потом, устав оправдываться и объяснять, что это всё было на самом деле, а также из-за намеков родни (точно козёл был? не белочка?) и своей нервной истерики, разгромил свою гордость — самогонный аппарат — отличный, верный (да не белочка ко мне приходила! козёл и бабка, вот вам крест! И этот еще, Отшельник!), а бутылку подаренного странным гостем вина спрятал надёжно, далеко, устроил тайник в подвале и поклялся именем соседа-колдуна Александра, бутылку эту открыть в самый главный день своей жизни. Настанет ли такой день, достойный волшебного вина? Кто ж его знает, даже тот самый Александр не ответил на поставленный вопрос, лишь плечами пожал, ухмыльнулся и сделал глоток из любимой своей чашки в мелкий цветочек.

Итак, эта история произошла в холодный, ноябрьский день, когда не хочется выходить из дома, когда небо уныло, а весь мир жаждет только одного: покоя. В такой день хорошо сидеть в уютной, теплой кухне, ждать, когда закипит чайник, а жена Ириша нажарит пирожков с капустой, чтобы Василий Ильич, обжигаясь и торопясь, мог смолотить их штук эдак пять, посидеть, подумать о жизни и уже размеренно сжевать еще штучки три. Потом пить ароматный, на травах, чай, прикусывать шоколадный трюфель и счастливо охать.

Вместо подобного благолепия Василий Ильич с раннего утра работал, не покладая рук. Сроки горели, заказчики ругались, начальство натачивало острие гильотины и многозначительно, копя гнев, пялилось на нервного Василия Ильича. Всё, как всегда. Работа, нервы, то есть жизнь.

— И вот теперь скажите, неужели я требую невозможного? Неужели я не заслужил разогретого и поданного обеда в виде тарелки горячего борща и куска колбасы? — уже позже кипятился Василий Ильич, когда рассказывал, как он вихрем ворвался в дом и потребовал обед. Ответом ему была голодная тишина. А всё потому, что верной и трудолюбивой жене именно в тот день срочно потребовалось уйти в парикмахерскую. Знала ведь, что супруг её приедет на обед, что будет торопиться, что каждая минута у него на особом счету! И всё равно упорхнула. Видите ли, не могла больше на такую себя — седую и лохматую в зеркало смотреть! И звёзды Иришке сказали, что наводить красоту нужно именно в тот день, обязательно с 13.00 до 15.00. Не сами сказали, конечно, шарлатану газетному тайные сведения доверили, а тот и растрепал на весь свет! Ух, встретил бы этого астрологического писаку Василий Ильич, все зубы ему бы пересчитал! Ведь останься Ириша дома, был бы у Василия Ильича надёжный свидетель, а, возможно, и вовсе ничего бы не произошло. Кто ж теперь узнает?

Василий Ильич, торопясь и кляня все парикмахерские их небольшого городка, грел себе борщ (совесть и сообразительность у жены остались: на плите уже ждал борщ, налитый в маленькую кастрюльку, куски хлеба в хлебнице, накрытые салфеткой были на столе, сметана, заправленная чесноком стояла в холодильнике и даже колбаса и сало были не просто нарезаны тонко, вкусно, но и изящно разложены на тарелочке) и негромко ругался на жену, которая так не вовремя покинула своё рабочее место (раз Ириша домохозяйка, значит, её дом и есть работа, так они договорились несколько лет назад).

Но вот обед подогрет и наконец-то можно быстро поесть, чтобы снова бежать на работу. Василий Ильич плюхнул щедрую ложку сметаны в борщ и набросился на ароматное зелье, иначе Иришкин борщ никто никогда не называл. Что она туда добавляла? Ешь его и, кажется, аппетит только разгорается, а живот пустеет с каждой ложкой густого, наваристого борща (Ириша продукты никогда не жалела). Загадка и мистика! Но чтобы чувство сытости всё-таки появилось, Василий Ильич ел этот волшебный борщ с колбасой и салом. Обед Василия Ильича был в разгаре, когда во дворе раздался шум, а потом и яростный лай, жалобный визг и вой.

— Ах, чтоб вас всех! — выглянув в окно, ужаснулся Василий Ильич.

И было от чего упасть в обморок. Окровавленный собачий клубок катался по двору, а за ним внимательно наблюдал огромный серый козёл, изредка, словно подбадривая дерущихся, орал и копытами бил по новенькой плитке. Вот козёл!

— Как же вы из вольеров выбрались, сволочи? — простонал Василий Ильич и выскочил во двор.

Семья Василия Ильича животных любила. Кошки, собаки, хомячки, попугаи и домашние крысы, кто только не жил в их доме. И все всегда ладили, драк не случалось до тех самых пор, пока не появились в доме две приблудные суки. Одну принес Василий Ильич, нашел её умирающую от голода и болезней на стройке, а вторая сама прибежала за Иришкой. Кормилась собака около магазина, вроде бы не очень бедствовала, но потом, видимо, решила, что пора бы и домом обзавестись и выбрала Иришку и всю их семью в свои хозяева. И, казалось бы, еды всем хватает, будки теплые, руки человеческие любящие и щедрые, но этим двум исстрадавшимся псинам было этого мало. Каждая из них требовала собачьего одиночества, настаивала, чтобы вторую негодяйку прогнали вон со двора. Василий Ильич даже с психологом консультировался, собачьим, конечно. Рассказал, как собаки бьются смертным боем, как перемирие наступает только в двух случаях: во время кормёжки и, почему-то, ночами, когда надо охранять двор и дом, и, видимо, тут не до драк. Но по утрам, стоило Василию Ильичу или кому-нибудь из домашних выйти во двор, тут же начиналась такая битва, которую не остановить ни чем. Только тогда, когда обе выбивались из сил, они расходились по разным углам, тяжело дышали, жадно лакали воду, потом отдыхали и... всё начиналось сначала.

— Вам попались две доминирующие суки, — так объяснил психолог, — драться будут до победного финала. Мой вам совет: срочно отдайте кому-нибудь одну собаку. По отдельности они будут прекрасными, добрейшими созданиями!

— Кому ж её отдашь! — воскликнул Василий Ильич и побежал домой делать вольеры. Две собаки — два вольера. Днём все тихо, благородно, только рык иногда раздается. Вечером их, по одной, выпускали побегать по двору и огороду, а уж по темноте смело отпускали обеих. Службу псины знали, ночью не до драк, за порядком следить надо.

— Как же вы выбрались, черти? — Василий Ильич, как уже было сказано, выскочил во двор и кинулся в самую гущу битвы. С трудом (как потом оказалось, его всё-таки пару раз укусили) оттащил одну псину, зашвырнул её в вольер, надежно закрыл дверцу и обессилено сел на холодную, мокрую плитку. Вторая скандалистка, как ни в чем не бывало, подбежала к хозяину и начала вылизывать ему лицо и руки.

— Как же вы дверцы открыли? — спросил у нее Василий Ильич и тут же неожиданно получил ответ на свой вопрос.

Тот самый, непонятно откуда появившейся козёл, просеменил к минуту назад закрытому вольеру и рогом, как-то необычно ловко, поддел шпингалет. Дверца медленно распахнулась, секунда и...

— Место! — рявкнул Василий Ильич так грозно, что обе собаки испуганно вжались в плитку, а из дальнего угла двора, там, где валялся всякий хлам, вдруг раздалось негромкое «Ой!»

— Ой! — повторил Василий Ильич и схватился за сердце. — Кто здесь? А ну, выходи!

Кто и зачем забрался в их двор? Соседские мальчишки? Хулиганы? Зачем тогда ойкают? А козёл? Он-то откуда взялся? Василий Ильич наконец-то понял, что во всем происходящем самое странное: вот этот вот козёл! Как он пролез во двор? Забор высокий, крепкий, да и соседи козлов не держат. Вроде бы. Или завел кто и он удрал?

— Кто здесь? — повторил Василий Ильич, еще раз запер вольер и, сопровождаемый одной провинившейся псиной, медленно пошел в тот самый угол, заваленный хламом.

— Ой! — испугался Василий Ильич ещё раз, когда увидел, как прямо из старого дивана (из, из дивана!!!) выкарабкивается милая, миниатюрная старушка, так аккуратно одетая, словно она только что вышла из дома, а не сидела на пыльном, старом диване (так психика Василия Ильича постаралась справиться с потрясением, мол, привиделось ему, что старушонка вылезает из дивана, глупости это, она сидела на диване, да, да, так всё и было!).

— Великодушно простите нас с Мусиком. — спокойно сказала старушка и улыбнулась. — Видите ли, он очень любит шум, гам, скандалы. Если бы у вас была одна собачка, Мусик с удовольствием бы с ней подрался. Ах, что я говорю! Он бы и с двумя подрался с превеликим рвением, но ваши собачки решили не втягивать Мусика в свою великую битву. Плохие, плохие собаки! — старушка погрозила тонким пальчиком притихшим псинам, не понимающим, как они могли проворонить появление двух чужаков и даже не предупредить хозяина лаем. — Кроме того, Мусик случайно наелся забродивших ягод винограда. Ах, это очень забавно получилось! Сначала я увидела клубящийся зеленоватый туман, затем Мусик ринулся прямо в это облако. Как вы понимаете, мне просто пришлось последовать за своим любимцем. Но я слегка замешкалась и когда прошла сквозь туман, Мусик уже вовсю лакомился виноградом и так развеселился (как вы сейчас догадываетесь, мой козлик немного «под шафе»), что снова проскочил сквозь туман, я, естественно, тоже поплелась за ним, и вот мы...

— Как вы сюда попали? И зачем? — наконец-то смог вернуться в реальность Василий Ильич и прервать этот старушачий бред.

— Я же вам только что всё объяснила! Вы мне не верите? Извольте, я расскажу вам всё с самого начала, но предупреждаю, это очень долгая история. Она связана и с Мусиком, и с моим покойным супругом, и с таинственным домом. Знаете, я ведь прожила мудрую жизнь и... Ах, дорогой мой, вы не могли бы мне принести стакан воды? Этот туман иссушает, мне кажется, ещё немного, и я умру от жажды, — старушка жалобно посмотрела на Василия Ильича, и ему тут же стало стыдно. Старую бабушку принять за воришку или хулигана!

— Пойдёмте в дом! Я заварю чай или, если хотите, есть прекрасный кофе и...

— Нет, нет, только стакан воды. Буду вам очень признательна.

Василий Ильич внимательно посмотрел на странную парочку (козёл бестрепетно и надменно вперился взглядом в Василия Ильича, словно вызывая его на некую дуэль) и, прошептав собаке «охранять!», пошёл в дом, где его ждало ещё одно не то, чтобы сильное, но неожиданное и неприятное потрясение.

«Сейчас подам стакан воды, выпровожу эту сумасшедшую (пусть свои бредовые истории кому-нибудь другому рассказывает), заново разогрею борщ и, наконец-то, поем по-человечески», — так наивно думал Василий Ильич.

Когда же он вошёл в кухню, он увидел презабавную (?) картину (если, конечно, такое случается с кем-то еще, это действительно забавно, а вот если с тобой, то картина тут же становится возмутительной!). Возмутительную, ужасную картину. А именно: любимец Василия Ильича — кот Васенька — спокойно сидел на обеденном столе и вдумчиво, не торопясь, возил лапой в тарелке с борщом. Вылавливал кусочки мяса и капусту, внимательно осматривал их, а затем, словно удостоверившись в их отменном качестве, чинно отправлял в голодную пасть, затем тянулся к колбасе и салу, цеплял кусочки когтем, подтягивал к себе и уже их сжирал жадно, урча и чавкая. Василий Ильич не удивился бы, если бы вдруг Васенька человеческим голосом потребовал себе пятьдесят грамм для вдохновения и пищеварения.

— Ты что же, гад, делаешь? — очнулся от созерцания кошачьей трапезы Василий Ильич и швырнул в кота полотенцем, весьма некстати подвернувшимся под руку. Полотенце попало в тарелку и сразу же бодро стало напитываться борщом, кот, испугавшись, сиганул со стола, зацепился когтями за скатерть, сдернул её, а вместе в ней на пол полетели и тарелки, и соусник со сметаной, и хлеб, и керамическая жаба с монеткой в пасти, которую Ириша купила, чтобы деньги в доме водились, и печенье в пакете, и вазочка с конфетами, и солонка, в общем, всё, что было на столе.

— Аааааааа!!! — заорал Василий Ильич, не зная, что вообще ему делать дальше, как жить и за что ему вот это всё! — Так, первым делом, та старуха и козёл. Дать ей бутылку воды и, возможно, денег, вдруг она нуждается? И пусть проваливает! — решил Василий Ильич и выскочил во двор.

— Что за чертовщина? — Василий Ильич даже перекрестился. Обе собаки сидели в вольерах, в запертых вольерах! И только обслюнявленные загривки свидетельствовали о недавней драке. А козла Мусика и его хозяйки не было. Исчезли. Василий Ильич на негнущихся ногах прошел в угол двора, туда, где стоял старый диван и валялся всякий хлам, но и там старушки не было! А вот зелёный, колдовской туман как раз был. Василий Ильич попятился и, словно испуганный заяц, понесся в дом.

«Наверное, я заболел, и это мне все снится! Вот сейчас проснусь и всё исчезнет! Пойду на работу, начальство мне премию выпишет или уволить пригрозит! Всё обычно и объяснимо! Хорошо-то как!» — подумал Василий Ильич, зашел в кухню и тут же, не зная, что сказать или сделать, прислонился к дверному косяку. Ноги у Василия Ильича стали ватные, а голос пропал.

На кухне хозяйничал незнакомец в линялых джинсах, старой футболке и ярко-красных мокасинах. Он уже поднял с пола скатерть и сейчас вытирал тряпкой разлитый борщ.

— Вы потом три щепотки соли через левое плечо киньте, у вас говорят, так надо делать, когда соль рассыплется, — спокойно, словно он имел полное право находиться в доме Василия Ильича, сказал незнакомец, встал и обернулся.

Это был мужчина средних лет, обычный, без особых примет, вроде бы, доброжелательно настроенный.

— Чувствую себя виноватым, да я и действительно виноват! Если бы не жаба...

Василий Ильич посмотрел на осколки «денежной» жабы. Наверное, он все-таки спятил. Она-то тут при чем?

— Нет, нет, вы меня неправильно поняли. Не эта жаба, а моя, самая настоящая. Да вы присядьте, Василий Ильич, я сейчас вам яичницу поджарю. Горячее питание крайне важно для организма, нельзя им пренебрегать! — сказал это непрошенный гость так строго и назидательно, словно Василий Ильич по своей воле отказался от вкусного обеда.

Василий Ильич уж было хотел спросить привычное «что вы тут делаете и как сюда попали?», но незнакомец аккуратно взял хозяина под локоток и усадил на стул. Открыл шкаф, достал чистую скатерть (откуда он узнал, что Ириша там их держит? Василий Ильич и под страхом холодного борща бы скатерть не нашел), взмахнул ей так красиво, картинно, что измученному Василию Ильичу подумалось: сейчас на этой скатерти, как в сказке, как в кино, окажутся тарелки со снедью. Но скатерть просто опустилась на стол, незнакомец разгладил ее рукой и сноровисто вернул на место и печенье, и конфеты, и солонку, вздохнул над разбитой денежной жабой и пообещал компенсировать эту утрату.

Знакомое, такое приземленное слово «компенсировать» привело Василий Ильича в чувство, и он строго спросил:

— Вы, собственно говоря, кто такой и как здесь оказались? Имейте в виду, в полицию я уже позвонил, то есть вызвал! — отважно соврал Василий Ильич и тот час же покраснел, так как незнакомец насмешливо хмыкнул.

— Вызвали, так вызвали. — незнакомец принял правила игры, сделав вид, что поверил во враньё, а Василий Ильич немного успокоился. — Пока вы будете обедать, я быстро отвечу на ваши вопросы и удалюсь.

— А...

— Приятного аппетита!

— Вы мне рот яичницей затыкаете? — попытался возмутиться Василий Ильич, хотя гневаться ему было не с чего. Яичница оказалась вкусной, горячей, а рассказ незнакомца был... несколько неожиданным и странным.

— Меня зовут Отшельник. Я живу высоко в горах и делаю вино. Особенное вино, магическое вино. Каждый год я спускаюсь в долину и лично отбираю лозы, которые принесут самый лучший виноград. Осенью его срывают и привозят мне, а потом я делаю вино и продаю его в этой же долине за приличные деньги. Особое вино, волшебное вино! Уникальное! В каждую бутылку я добавляю нечто особенное, как я уже сказал, и никто никогда не знает заранее, что именно добавлено и какая бутылка ему достанется.

— Что особенное? Ежевику? — глупо спросил Василий Ильич, а Отшельник рассмеялся.

— Нет, по-настоящему особенное! Рёв козла или драку собак могу добавить, свет первой звезды или отблеск молодого месяца на глади горного озера. Всё, что угодно, понимаете?

Василий Ильич не понимал, но, решив не подкармливать свое сумасшествие новыми идеями, кивнул.

— В последнее время я начал немного рисовать, это было новшество, которое я мог себе позволить после стольких столетий стабильности и постоянства. В общем, моя жизнь размерена и, возможно, скучна, но мне она нравится. И вот представьте себе, в такой налаженный быт вторгается новая переменная!

«Ах, как хорошо, когда можно «зацепиться» за привычное, хорошо понятное слово: «переменная!» — успел подумать Василий Ильич и продолжил есть и слушать.

— Ко мне пришла жаба.

— Жаба? Пришла? Вы их никогда не видели, и это и стало вашим потрясением? — удивился Василий Ильич.

— Нет, видел, конечно. Но эта жаба была необычная, она пришла ко мне в дом на зимовку. Поселилась под кухонным шкафчиком с продуктами, в котором, я также храню и книги. Знаете, я люблю читать за едой, поэтому, часть книг и лежит вместе со специями и компотами. Вы когда-нибудь задумывались о том, что книги только прикидываются неодушевленными вещами? На самом деле, они живые, а соседство с кайенским перцем, корицей и кардамоном, как-то изменило повествование, повлияло на них, а потом и на жабу, которая тихонько дремала под шкафчиком, лишь иногда пробуждаясь, поедая пауков и радуя меня своим пением. Моя жаба прекрасно поет, я называю эти звуки журчанием и чириканьем. Часто она приходит в мою спальню и поет мне колыбельные, — Отшельник мечтательно улыбнулся и замолчал, а Василий Ильич снова подумал, что вот сейчас Отшельник расскажет, как жаба скидывает шкурку и становится прекрасной девушкой.

«Что же за день такой?» — удивился Василий Ильич и принялся за ароматный чай, чашку с которым Отшельник поставил на стол (и когда он успел заварить чай? что здесь за травы? странный запах, не опоил бы меня этот тип!).

— Не знаю, что там произошло и чему научилась моя жаба, но стала она путешествовать между мирами. Нет, неверно, она оставалась со мной, но вот туман, напускаемый жабой, туман, который клубился из-под кухонного шкафчика, зелёный туман, вязкий, непонятный, он словно открывал некие двери, и ко мне начали заглядывать гости. Заглядывать буквально, ведь дверь открывалась под шкафчиком, и часто я видел только незнакомые, бывало страшные, глаза.

— Ужас какой! — Василий Ильич даже чаем подавился, представив, как на тебя смотрит кто-то незнакомый из-под привычного шкафа.

— Вовсе нет, это забавно. Кроме того, иногда жаба выходит погулять и вот тогда...

— Происходит то, что произошло сегодня? — догадался Василий Ильич.

— Именно! Не успел я глазом моргнуть, как этот противный козёл набросился на забродивший виноград, заорал, ринулся во второй клок тумана (я подозревал, что моя жаба может открыть несколько дверей), потом эта милая старушенция за ним побежала (назовем ее движение именно так, на самом деле она медленно просеменила), и вот лишь когда она исчезла, я очень ясно осознал, что эти двери принесут кому-то если не вред, то очень большое огорчение и поспешил за козлом и его старушкой.

— Но почему вы оказались в моем доме? Если козёл и старушка вылезли из дивана, то есть тумана, во дворе, а вы...

— А вы под диван в большой комнате заглядывали? — ехидно поинтересовался Отшельник.

Василий Ильич вскочил и побежал в зал, где стоял новый диван, под которым... ничего не было, кроме Васенькиных игрушек и небольших клочков пыли. Никакого тумана, никакой жабы. Василий Ильич облегченно вздохнул и уже твердым шагом отправился на кухню, намереваясь строго узнать, что за чертовщина творится сегодня в его доме. Но увы. Кухня была пуста, Отшельник исчез, а на столе Василия Ильича ждали подарки: странная картина и необычная бутылка вина. На картине было изображено черт знает что: виноград, козёл, жаба и, надо полагать, тот самый туман, открывающий двери. Что же касается вина... бутылка была тёмная, без этикетки, горлышко запечатано сургучом, а на нем был оттиск — буква «О». Такую же букву Василий Ильич разглядел в уголке картины и понял, что вот эта белиберда и есть то творчество, которое Отшельник начал осваивать сравнительно недавно.

— Сон жабы, вызванный брожением ягод винограда, за секунду до крика козла, — прочитал Василий Ильич на обороте картины. Хмыкнул, всмотрелся в полотно и вдруг почувствовал, как некая сила тянет его, мягко, но настойчиво, тянет в неизведанные миры, дальние, опасные. Василий Ильич вскрикнул, швырнул картину на стол и, чувствуя, что ещё секунда, ещё одно чудо, и он свалится в обморок, побежал в ванную и прямо в одежде залез под холодный душ, где его и обнаружила довольная, красивая Иришка с новой прической, маникюром и пакетом винограда, выгодно купленным с большой скидкой. Вот виноград и довел Василия Ильича до обморока и обвинения в злоупотреблении горячительными напитками.

— Допустим, всё было именно так. Но скажи мне: как этот твой Отшельник мог заранее узнать про козла? — спросила Василия Ильича жена Иришка тем же вечером.

— С чего ты взяла, что он знал заранее?

— Посмотри на картину. Хочешь сказать, Отшельник успел её нарисовать пока ты наших дур разнимал и со старухой разговоры разговаривал?

Василий Ильич глупо приоткрыл рот и задумался.

— Правда, непонятно получается.

— Вася, скажи правду. Что здесь произошло? — мягко спросила Ирина, и тот час же Василий Ильич завопил, а Иришка побежала за корвалолом и шоколадкой.

Василию Ильичу так никто и не поверил, да он и сам уже стал сомневаться, а было ли все это, не привиделось ли ему? Может быть он просто задремал и увидел чудной сон? А картина?

Картину Василий Ильич повесил в кухне, почему-то ему показалось, что там ей самое место. Сначала он и вовсе хотел подарить этот «шедевр» соседу-колдуну, но тот отказался, сказав, что Василий Ильич совершает огромную глупость и что эта картина ещё поможет ему.

— Чем это она мне поможет? — недовольно спросил Василий Ильич, но сосед-колдун Александр, по своему обыкновению, лишь усмехнулся и сказал, что ответы приходят в нужное время.

— Так ответь!

— Не время, сказано же!

— Тьфу! И как тебе, Сашка, люди верят! — завопил Василий Ильич и, забрав картину, убежал домой.

Картина ли помогла или просто так дела начали складываться, но вдруг у Василия Ильича стало всё получаться. Зарплату повысили, сын хорошую работу нашёл, а невестка наконец-то стала называть Василия Ильича и Иришку «папой» и «мамой». Собаки драться перестали, это Василия Ильича удивило больше всего. Всё остальное еще можно было хоть как-то объяснить, но мирное сопение двух псин, днями спящих на том самом старом диване, было самым большим чудом.

Иногда Василию Ильичу даже казалось, что тот самый зелёный туман пробивается из-под кухонной мебели. Тогда он холодел, вздрагивал, приглядывался и радостно выдыхал. Почудилось. Картина же перестала его заманивать в незнакомые миры. Остался странный рисунок, не более того. Но Василий Ильич знал: если вдруг ему срочно понадобится повидаться с Отшельником или попасть в другой мир, картина ему обязательно в этом поможет! Не зря же Василию Ильичу был дан знак: соседи за каким-то лешим купили козлёнка, маленького, серенького, но очень похожего на того козла, с которого и началась эта удивительная история.

Декабрь — месяц новогодний

Всё началось с козла, вернее, с козлёнка.

— Бабка, купи животное!

Елизавета Алексеевна сначала даже не поняла, что эта просьба, произнесенная как приказ, была адресована именно ей.

— Слышь, старая, уши-то прочисть! Приобрети себе друга, а то я его на шашлык пущу!

— Это вы мне? — Елизавета Алексеевна обернулась и гневно посмотрела на нахала. «Козлиный» продавец выдержал её негодующий взгляд стойко и нимало не смутился.

— А кому же ещё? Ты глянь-ка, глянь козлик-то какой славный, будет тебе о ком заботиться, а то уж совсем зачахла, — продолжил хамить незнакомец — мужичонка вида настолько карикатурного (был он небрежно одет в грязные штаны, рубаху и древние, разваливающиеся сапоги, небрит, на его голове красовалась засаленная кепка, а в уголке рта висела затухшая папироса, в общем, вид у продавца был залихватский и нетрезвый), что Елизавета Алексеевна даже успела удивиться: мужичонка словно сошел со страниц старого юмористического журнала. Но тут же так возмутилась, что покраснела и слова не могла вымолвить. Она — старуха, которая совсем зачахла? Ну уж, знаете ли! Елизавета Алексеевна выпрямилась и уж совсем было собралась осадить наглеца строгим словом, как вдруг ее взгляд упал на того самого козлёнка, которого ей предлагали купить.

Наверное, он был самым обыкновенным (опыта общения с крупным и мелким рогатым скотом у Елизаветы Алексеевны не было), но как-то этот мелкий шельмец по-особенному, задорно и лукаво посмотрел на свою будущую хозяйку, и взгляд этот был точь-в-точь такой же, как и у её покойного супруга Поликарпа Станиславовича. Так показалось Елизавете Алексеевне, и она тут же отругала себя за подобные мысли! Придумала, сравнить человека с каким-то козлёнком! Вот глупость!

Глупость или не глупость, но козлёнок решительно топнул копытцем по утоптанному снегу и мекнул, словно говоря: «Ах, Лизочек, ты такая сосредоточенная, что тебя за нос ущипнуть хочется!» Именно так и говорил покойный Поликарп Станиславович, а серьезная Лиза обычно улыбалась и подставляла ему носик для нежного поцелуя. Да, так когда-то и было...

Ах, годы! Елизавета Алексеевна задумалась и совсем забыла про настырных собеседников. Кто же в молодости думает, что банальщина «а годы летят, словно птицы летят», окажется горькой и суровой правдой. Пролетели годы, не успели даже дыхание перевести и понять: вот же она, жизнь! И любимый Поликарп Станиславович, которого Елизавета Алексеевна почему-то называла Мусик (не называть же любимого Карпиком? хотя, это было бы, по крайней мере, понятно. а вот Мусик откуда взялся?), вроде бы вот недавно ухаживал за Лизонькой, а потом и предложение сделал вопреки воле будущих тестя и тещи. Лизонькины родители — люди серьезные, вдумчивые, можно сказать, капитальные, то есть основательные — по земле они ходили уверенно, а профессии имели самые важные, необходимые, были врачами — Мусика сразу не одобрили. Шут гороховый, так они его назвали.

— Лиза, что это за профессия такая, униформист в цирке? Разве же это настоящая, серьезная работа? Ты собираешься всю свою жизнь провести в цыганской повозке или на чем там они по стране колесят? Лиза, у тебя прекрасные перспективы! Ты врач и учёный, тебе в столицу перебираться надо, у тебя впереди блестящая карьера! — убеждали Лизу родители. И если бы они были хоть немного дипломатичнее и тактичнее, то разрушили бы две жизни и их любовь, то есть Лизу бы отговорили, так как именно работа жениха ей тоже не внушала ни малейшего доверия. Но, к счастью, родители, как люди научного склада ума, интриговать и строить козни не умели и пёрли напролом:

— Бросай его, Лиза! Какое еще замужество?

— По любви! — ответила Лиза и, как особа упрямая и решительная, закусила удила и губу и вышла замуж за Мусика, намереваясь мужа перевоспитать, из цирка забрать и выучить на правильную, основательную, самое главное, мужскую профессию. И если с цирком юный муж Мусик расстался, как того и хотела Лизонька, то на инженера или геолога учиться отказался, сказав, что он пойдет работать учителем физкультуры, не зря же он и подходящий институт успел заочно закончить, и пусть Лизонька не волнуется по поводу цирка, так как туда его занесло абсолютно случайно. Поликарп Станиславович фактически спас карьеру одного клоуна, чей дрессированный козёл удрал в день выступления, а Мусик его поймал и привёл вовремя, чуть ли не сам на манеж и вывел.

Козёл! Снова он! Елизавета Алексеевна вынырнула из пучин воспоминаний (ах, как же там, в этих пучинах, было хорошо!) и внимательно посмотрела на козлёнка. Ей показалось, или наглец подмигнул ей левым глазом, именно так, как любил делать Поликарп Станиславович?

— Бабка, хватит думать! Покупай животину! Мне некогда с ним возиться. Давай, решайся, а сена надо будет или еще что, так я вон там, на краю улицы живу! Открывай кошелек, доставай красненькую и по рукам!

— Красненькую?

— Думаешь, пять тыщ за такого красавца много? А ты сама посчитай! Даром, что ли он мне дался! — начал горячиться продавец, подумав, что Елизавета Алексеевна вульгарно торгуется.

— Я просто вас не поняла. Я согласна, не волнуйтесь так, давление подскочит, — спокойно ответила Елизавета Алексеевна и вдруг изумленно осознала, что за слова она только что произнесла, — нет, я не то хотела сказать. Пять тысяч за козлёнка — это, наверное, и не много, но...

— По рукам! — завопил мужичонка и радостно потер грязные ладони.

А Елизавета Алексеевна растерялась. Кажется, она совершает, да что там, совершила огромную глупость. Купила козлёнка.

— Где же я буду его держать? Да и зачем он мне? — Елизавета Алексеевна всмотрелась в диковинные глаза своего нового друга, словно пытаясь найти в них ответы на поставленные вопросы.

— Подумаешь! Козёл — это тебе не корова! Палисадничек какой есть? Сараюшка? Вот туда и определяй его, родимого! Но сначала деньги!

Елизавета Алексеевна покорно открыла сумочку.

— Переводом или наличными? — деловито спросил мужичонка.

— Деньгами, — строго ответила Елизавета Алексеевна не понимавшая, как можно доверять маленькому кусочку пластика свои накопления и пенсию. Она бы с удовольствием избавилась бы от своей карты, если бы не её дети и внуки, которые привыкли поздравлять маму и бабушку именно переводами. «Лучше бы вы на эти деньги купили билеты и приехали ко мне в гости», — вздыхала Елизавета Алексеевна, уже зная, что услышит знакомые отговорки: некогда, некогда, некогда.

— Эй, бабуля! Ты как сны наяву видишь! Так мы с тобой сделку никогда не закроем! — заважничал продавец и нетерпеливо выхватил пять тысяч из рук Елизаветы Алексеевны. — Вот и славно! Не пожалеешь, уж помяни мое слово! Пойдем, провожу вас до дома, всё устрою самым лучшим образом! — мужичонка взял Елизавету Алексеевну под руку и потащил по улице, а козлёнок, подпрыгивая и мекая, поскакал впереди, словно бы показывая дорогу к своему новому дому.

Елизавета Алексеевна жила в бывшем купеческом особняке, двухэтажном, просторном. В доме этом было устроено несколько квартир. Квартира Елизаветы Алексеевны располагалась на первом этаже и окнами выходила в старый сад — собственность всех жильцов. Впрочем, так получилось, что никто из соседей этим садом не занимался, и он постепенно зарос акациями и вишневыми деревьями так буйно, что летом солнце уже не пыталось пробиться в окна Елизаветы Алексеевны, которая не выносила жару и зной, была только рада постоянной тени и начала считать этот уютный лес (так она назвала сад) своим и только своим.

— А ты волновалась, куда козла ставить! Это же не сад, целое поместье! Вот тут сараюшку поставить и как ладно будет! Ууу, бабуля, да тебе и корову сосватать можно! А, как, согласна? — пошутил радостный мужичонка и кулаком ткнул измученную Елизавету Алексеевну в бок. — Да ты не бледней! Нет у меня коров на продажу! Да, звать-то меня дядей Васей. Живу вооон там! Если что, только подмигни, я тут же примчусь.

— Василий... а по отчеству?

— Сказал же, дядя Вася я. Для всех, так удобнее. А то развели тут политесы! Тому по отчеству, этому Васька. Шиш вам! Дядя Вася, и точка! — слегка разозлился и покраснел мужичонка и сурово погрозил кулаком кому-то невидимому.

— А как же...

— Да ты не переживай! Сейчас я всё мигом устрою! — подбодрил Елизавету Алексеевну дядя Вася и принялся за работу.

Козлёнок тоже без дела не сидел. Перво-наперво он строго топнул ножкой на приблудного пса, которого Елизавета Алексеевна подкармливала, а он в благодарность и отместку, пару раз её кусал, показывая свой несносный характер. Елизавета Алексеевна всё никак не могла понять, почему эта псина — старая и медлительная — сначала изо всех своих убывающих сил бежит к ней, подставляет голову под ласковую руку, машет хвостом, а потом тут же щелкает зубами и норовит цапнуть. Из-за этого склочного и непонятного характера Елизавета Алексеевна называла пса Жориком, в честь санитара — пройдохи, которого когда-то, очень давно, она так и не сумела перевоспитать. С псом Жориком, похоже, история повторялась.

Козлёнок, словно почувствовав в Жорике угрозу, резво подскочил к неблагодарному псу и топнул ножкой прямо перед седой мордой.

— Он тебя укусит, глупый! — испугалась Елизавета Алексеевна, но, видимо, в козлёнке таилась скрытая и огромная сила, которая так Жорика напугала, что он заскулил и побежал прятаться под крыльцо.

— Хозяин! — одобрительно сказал дядя Вася, а козлёнок, словно он понял каждое слово, горделиво задрал голову и громко мекнул.

— И всё-таки я совершила огромную, непоправимую глупость! — так сама себе сказала Елизавета Алексеевна вечером того удивительного дня. Козленок Мусик (Елизавета Алексеевна не колеблясь подарила животине прозвище любимого мужа) смирно спал в наскоро слепленной сараюшке, соседи Елизаветы Алексеевны сокрушались о её психическом здоровье (совсем спятила! как бы дом не спалила!) и готовились писать кляузы о недопустимости содержания опасного животного в опасной же близости от людей (Мусик успел сбить с ног пьяненького Антошку-сапожника, у которого каждый день был праздничным), а непонятная тревога, смешанная с ожиданием перемен, окутала старый дом тонкой паутиной.

***

Как она справилась? Как смогла выкормить козлёнка во взрослого, сильного козла? Да и зачем он был ей нужен? Если уж ей было настолько одиноко, впору заводить кошку или собаку, но никак не огромного козла! Так поначалу судачили соседи, а потом примолкли, вернее, соседей совсем не стало.

Елизавета Алексеевна почему-то была уверена, что к расселению её дома Мусик имел непосредственное отношение. Это была глупая, беспочвенная уверенность и откуда она у неё взялась? Возьмем, к примеру, семью Сафоновых. Как мог Мусик устроить так, что получили они долгожданное наследство (большой дом, а при нём аптека) в другом городе? Никак!

— Вы будете продавать эту квартиру? — осторожно поинтересовалась Елизавета Алексеевна у соседей, который радостно грузили вещи в большой грузовик.

— Нет, нет, пусть стоит. Вы уж присмотрите за ней. По-соседски. Хорошо?

— Хорошо, — покорно согласилась Елизавета Алексеевна, понимая, что делать ей особо ничего не придется. За чем там присматривать?

А Антошка-сапожник? Как мог Мусик заставить его дочь забрать отца к себе? Да не просто забрать, а ещё и цель в жизни ему обозначить — долгожданного внука воспитывать. Елизавета Алексеевна поразилась этой женской наивности и святой веры в то, что любого забулдыгу можно отмыть и перевоспитать, но, как позже выяснилось, бывали исключения. Антошка таким и стал.

— Баба Лиза, за квартирой присмотришь? Не хочу продавать. Внук вырастет, жениться задумает, а я ему подарочек — свое жильё! Представляешь? — трезвый Антошка утирал слезы, уже представляя, как торжественно вручит ключи молодым (будущий муж в данный момент сосредоточенно и недовольно плевался молочной смесью).

— Присмотрю, конечно, — ответила Елизавета Алексеевна и с интересом посмотрела на остальные квартиры. А с их жильцами как Мусик поступит?

Фантазии у козла было маловато, трагедии он, видимо, не жаловал, поэтому жители одной квартиры надолго уехали на заработки (вложили деньги в гостиницу где-то на величественном Байкале), а обитатели ещё одной решили переехать жить к родителям, которым понадобился постоянный уход.

И ни одну квартиру не продали. Так Елизавета Алексеевна и Мусик остались единственными и почти всемогущими хозяевами большого дома.

***

То, что Мусик умеет находить (или создавать?) и открывать двери в другие миры, Елизавета Алексеевна узнала абсолютно случайно. Да и как могло бы быть иначе? Мусик, при всей его сообразительности и проницательности, говорить всё-таки не умел и как бы он её предупредил? И вот однажды (Елизавета Алексеевна хорошо запомнила, что первое её путешествие было в январе, сразу же после Нового года, который она встречала с Мусиком и перевоспитавшимся псом Жориком) козёл толкнул рогатой башкой незаметную дверь в своем сарае. Не просто толкнул, но и открыл её, и резво рванул в неизвестность. Елизавета Алексеевна, которая пришла напоить Мусика свежей водой, поспешила следом и чуть не потеряла сознание от изумления и восторга: из нелепой сараюшки, расположенной в тихом провинциальном городе, она попала в горное ущелье, засыпанное снегом.

— Этого просто не может быть! — пролепетала Елизавета Алексеевна и попятилась. — Это всё давление, наверняка оно.

Аккуратно, мелкими шажками, не отводя глаз от открытой двери, из которой тянуло тем особенным, хрустким воздухом, который бывает только в горах, она вышла из сарая и поспешила в теплый дом, где измерила давление (почти норма), температуру (почти норма), выпила рюмку крепкой настойки на травах (это лекарство) и легла в кровать, надеясь, что эта галлюцинация пройдет сама собой и не придется записываться на прием к психиатру. Про Мусика Елизавета Алексеевна почему-то забыла. Полежав с часок, она встала и пошла в сарай. Мусику всё-таки надо было налить водички, да и поговорить с ним, ведь он так любит тепло человеческого общения.

— Вот уж расскажу ему про свою галлюцинацию, посмеемся вместе! Он ведь всё понимает, почти как ты, — сказала Елизавета Алексеевна псу Жорику.

Мусика в сарае не было, а проклятущая дверь в неизвестность была нараспашку. Елизавета Алексеевна перекрестилась и поняла: вот он маразм, пришёл, когда его не звали. Надо срочно звонить психиатру и детям, пусть приезжают, забирают дурочку-маму к себе, а то ей уже летающие слоны мерещатся.

Слонов, конечно же, не было, но дверь, распахнутая в заснеженную горную долину была не хуже и не лучше, какая разница, какие галлюцинации смотреть? Диагноз один — с головой плохо (так подумала Елизавета Алексеевна, от страха забывшая и латынь, и мудреные диагнозы, немудреные она, впрочем, тоже забыла). Признаваться в своём безумии ей не хотелось даже самой себе, но делать-то что-то надо было? Елизавета Алексеевна решила, что так как она живет одна, опасности для окружающих от неё никакой, так почему бы ей перед неизбежной больницей не побаловать себя блинами? Или пельменями? Или варениками с картошкой?

— Делай хоть что-нибудь! Займи руки и мозги, вспоминай всё, что учила в институте, только не думай о том, что увидела в сарае! — приказала себе Елизавета Алексеевна и принялась за дело.

Когда подлец Мусик вернулся в свой сарай (а произошло это через три дня), Елизавета Алексеевна слегка успокоилась, решив, что раз её галлюцинации безобидны, то она смело может продолжать жить, как жила. Подумаешь, другой мир ей привиделся! Не дракон же какой по сараю летал!

— Мусик, где ты был, негодник?

Возвращению козла она безумно обрадовалась, прикипела к рогатому душой. А Мусик подмигнул ей, как когда-то делал покойный супруг, и Елизавета Алексеевна вдруг отчетливо поняла: смеется над ней Мусик и называет трусишкой.

«Я тебе целый мир открыл! Новый, загадочный, а ты испугалась!» — говорил Мусиков взгляд.

— Глупости! - решительно ответила на это Елизавета Алексеевна. — Я слишком очеловечиваю тебя, вижу то, что хотела бы видеть. Глупости!

«Ну-ну», — скорчил ехидную морду Мусик и заорал, требуя еды и воды.

Во второй раз Мусик открыл ту дверь в феврале. Елизавета Алексеевна почувствовала угрозу, исходящую из темного леса за дверью и испугалась уже не своих галлюцинаций, а этого, непонятного страха, даже ужаса.

— Туда я уж точно не пойду! И тебе не советую! — строго сказала она Мусику и выскочила из сарая. Она уже поняла, что Мусик был из тех козлов, которые могут сразиться с любым противником и выйти победителем. Как она ни волновалась за любимца, но и понимала, раз уж такова его бойцовая природа, её не сломать запретами и привязью, поэтому она попросила Мусика быть поосторожнее и трусливо заперлась в квартире вместе с псом Жориком, который заделался сибаритом и отказывался ночевать на улице, предпочитая спать на кухонном диванчике.

То ли Мусик решил дать Елизавете Алексеевне время, то ли мартовская дверь была не настолько интересна, но лишь в апреле козел все-таки заманил хозяйку в другой мир. Это случилось теплым днем, когда Мусик, гонясь за псом Жориком, ворвался в дом, чтобы как следует наказать наглеца (у этих двоих ссоры были нескончаемы), вроде бы походя пнул башкой соседскую дверь (она, к глубочайшему удивлению Елизаветы Алексеевны тут же распахнулась) и, забыв про Жорика заскочил в квартиру бывшего алкоголика Антошки.

— Мусик! Вернись, нельзя! — Елизавета Алексеевна вошла в соседскую квартиру и обомлела. Она вдруг очутилась в прекрасном месте — чьем-то палисаднике, засаженном цветущими, изысканными тюльпанами. Ах, сколько же их там было! Десятки? Нет, сотни, а то и целая тысяча!

— Боже мой, какая красота! — прошептала Елизавета Алексеевна, забыв, что этого просто не может быть и, скорее всего, её снова посетила галлюцинация. — Ах, какие чудесные цветы! Почему я не догадывалась посадить в саду тюльпаны? Сегодня же схожу на рынок и кулю! Ах, какое чудо! Мусик, ходи аккуратно, не помни ничего!

Мусик, впрочем, исчез, как и не было его, а Елизавета Алексеевна, погуляв по чужим владениям с полчаса, вернулась домой. Как? Непонятно. Подумала о доме, и вот она уже стоит в своей кухне, а в руках у нее охапка тюльпанов, которые она не рвала, а Мусик с Жориком носятся по саду.

— Хм... надо бы все-таки показаться специалисту... или не надо? — Елизавета Алексеевна поставила цветы в большую вазу и пошла готовить обед.

Прелестные, нежные тюльпаны примирили её с новыми возможностями, которыми так щедро делился с Елизаветой Алексеевной козел Мусик. Она уже с нетерпением ждала, когда козел, вбежав в дом, пнет закрытую дверь, та распахнется и проведет Елизавету Алексеевну или в большой город, или на берег озера, или в чужой двор. Обычно Мусик выбирал последний день месяца, чтобы провести эти странные экскурсии, и Елизавета Алексеевна, словно став маленькой девочкой, с нетерпением ждала целых четыре недели, гадая, куда же она отправится в этот раз. Она уже стала проводить в этих странных местах несколько часов, а то и целый день, будучи уверенной, что Мусик обязательно вернёт её обратно. В глубине души она, конечно, понимала, что это всё фантазии её больного мозга, что ей нужно к врачу, но... каждый раз, когда она твёрдо решала позвонить и записаться на прием, Мусик так лукаво смотрел на нее, как, бывало, делал Поликарп Станиславович, приговаривая: «Ах, Лизочек, серенький зайчонок-трусишка! Снова ты боишься жизни? Дай за нос укушу!» Елизавета Алексеевна глубоко вздыхала и никуда не звонила. В конце концов, если жизнь подкидывает ей такие приключения, пусть даже и воображаемые, почему бы их не прожить? Сколько ей еще осталось? Не больно-то и много! Так почему бы... и Елизавета Алексеевна пекла эклеры к кофе и начинала ждать последний день следующего месяца.

— Интересно, а что будет в последний день года? — спрашивала она у Мусика, радуясь, что он не сможет ей ответить. Почему-то она была уверена, что именно в этот день она умрет. Не зря же ей судьба преподнесла такой подарок, нет, даже дар! Наверняка это неспроста и дни её сочтены.

— Все закончится 31 декабря? — спрашивала Елизавета Алексеевна Мусика, козёл подмигивал ей и что-то там блеял, тряся жидкой бородёнкой.

— Значит, я права, — решила Елизавета Алексеевна, — и в последний день года увижусь с моим Мусиком. Нет, не с тобой, с покойным супругом. Хмм... раз так, к этому торжественному событию необходимо тщательно подготовиться.

Елизавета Алексеевна взяла ту самую ненавистную карточку и отправилась по магазинам. Вернулась она уставшая и довольная покупками. Вот, что значит твердое намерение! Словно весь мир решил под конец сделать её дорогу гладкой, удобной, чтобы она ушла довольной и счастливой.

— Подарки! Главное, оставить о себе добрую память! — сказала Елизавета Алексеевна Жорику (он уже обнюхал все пакеты, запаха колбасы, мяса или сыра не почуял и недовольно зарычал, намереваясь вспомнить былое и цапнуть хозяйку за палец, но представил строгий взгляд Мусика и мигом успокоился). — Девочкам безделушки, мальчикам кашемировые свитера.

Безделушками Елизавета Алексеевна называла свою коллекцию серебряных украшений. Золото она не любила, утверждая, что этот презренный металл служит пристанищем дьявола и нечистых сил (не зря же слова «золото» и «золотарь» тесно связаны, объясняла она), а вот серебро — благородно и целебно.

— Но девочки любят что-то новое, модное, поэтому я всё-таки купила им по золотой цепочке, — так объяснила Елизавета Алексеевна Жорику наличие маленьких коробочек.

Целый месяц она упаковывала подарки, писала прощальные письма (нет, конечно же она не писала, что-то вроде: я умру 31 декабря, вы уж приходите на мои похороны, вовсе нет!), в которых она осыпала детей и внуков самыми лучшими, самыми добрыми и прекрасными пожеланиями, вкладывая в них всю свою силу, всю свою жизнь.

— Понимаешь, Жорик, я не знаю, что им еще купить! Свитер — это скучно и не навсегда. Но часы и ножи не принято дарить, а что еще придумать, я понятия не имею.

Она вытирала слезы платочком и утешала то ли себя, то ли Жорика.

— Я прожила хорошую, долгую жизнь. Нечего слезы лить! Пора уж и честь знать! А ты не волнуйся, я о вас с Мусиком не забыла. Написала что-то вроде завещания, о вас позаботятся.

От таких жутких слов (Жорик видел эти слова, они черной паутиной ползли по лицу любимой хозяйки и тянули мерзкие щупальца к Жорику) пёс впадал в истерику и выл, и Елизавете Алексеевне приходилось срочно забывать свои дурные мысли и умасливать собаку кусочком сыра.

Декабрь пролетел незаметно. Подарки были красиво упакованы и отправлены с курьером, а дети и внуки смогли удивить и растрогать Елизавету Алексеевну: она получила письмо с билетами на самолет.

— Мама, приезжай! Мы все здесь собираемся, у Машки в доме! Огромный дом, уютный, в лесу стоит! Приезжай, мама!

Ах, если бы на год раньше пришло такое приглашение! Она бы не медлила ни секунды! Растоптала бы свой страх перед полётом, перед шумным аэропортом и толпой. Но сейчас... как им сказать, что 31 декабря её не станет, что она почти уверена в этом? Есть, конечно, вероятность, что её просто замучили глупые предчувствия. А если нет? Если она права?

— Нет, мои дорогие, я не приеду! У меня козел и пес, с кем их оставить? — нашла она причину для отказа и долго потом плакала, понимая, что, скорее всего, упустила последний шанс увидеть самых дорогих и любимых.

31 декабря она встала рано, сходила на базар за ёлкой, повесила на неё несколько игрушек и дождик, затем сварила себе кофе и стала ждать. Есть ей не хотелось, а захотелось, почему-то, надеть новое платье, присланное невесткой еще пару лет назад.

— Что ж, очень мило и красиво! Не каждому выпадает такая честь — уйти при полном параде! — Елизавета Алексеевна тщательно причесалась, надушилась новыми духами (подарок внучки) и...

Мусик и Жорик ворвались в её квартиру, сцепились в клубок, пронеслись вихрем по комнате, свалили ёлку и вывалились в кухню, оттуда в коридор и...

— Мусик! — Елизавета Алексеевна побежала за драчунами, толкнула дверь и...

Это была большая комната с камином, наряженной ёлкой и большим праздничным столом, за которым сидела вся её семья.

— Мама? Мама!

— Бабушка!

— Ты всё-таки приехала!

— Почему ты не позвонила? Как ты добиралась?

— Мама, мамочка!

— Бабуля! Мы подарки твои получили! Спасибо, спасибо!

Елизавету Алексеевну — ошеломленную, счастливую, заплаканную усадили в кресло, стоящее во главе стола и тут же подняли за нее тост. За самую лучшую маму и бабушку. Ей казалось это сказкой, мороком, мечтой! Так ведь не бывает?

— А с кем ты животных оставила?

— Что?

— Ты говорила, у тебя козел и пёс, они сейчас с кем?

— Они... — замялась Елизавета Алексеевна. Как бы им объяснить, что она скоро исчезнет, вернется в свой дом, чтобы...

Она не успела ничего сказать. Со двора послышался яростный лай собак и блеяние козла.

— Что за черт?

Они все ринулись во двор, чтобы увидеть драку между козлом Мусиком и псом Жориком, на которую внимательно смотрела хозяйская овчарка Эмма.

— Мусик, Жорик, а ну прекратите! — слабо выкрикнула Елизавета Алексеевна.

— Это твои? Как ты их сюда притащила?

— Да, вот так, как-то само получилось... — нимало не смутилась Елизавета Алексеевна, прекрасно зная, что скоро появится дверь, и они втроём быстро вернутся в свою привычную жизнь. Но она ошиблась.

Подлец Мусик, словно выполнив некое предназначение, на глазах поглупел и превратился в обыкновенного, вздорного козла (впрочем, он еще успел слегка заморочить голову всем присутствующим, которые почему-то не удивились, что их мама и бабушка умудрилась явиться к ним в гости без тёплой одежды, кошелька и документов), а вспомнивший дурные привычки Жорик исхитрился и слегка цапнул Елизавету Алексеевну за ногу.

— Цирк! Клоунов только не хватает! — разозлился старший сын Елизаветы Алексеевны и велел всем идти в дом.

— Все вопросы решим завтра, а сегодня праздник!

Это был прекрасный, сказочный Новый год! Елизавета Алексеевна почувствовала себя настолько живой и счастливой, что передумала умирать, отогнала все свои предчувствия и утро первого года встретила бодро и радостно. Перемыла гору посуды, нажарила всем блинчиков, а потом долго уговаривала детей не сердиться на них с Мусиком и Жориком.

Через неделю Елизавету Алексеевну собрали в дорогу. Домой их вёз сын на собственной машине с арендованным прицепом, так как ни одна авиакомпания не соглашалась везти козла и пса без ветеринарных паспортов и прививок.

— Этот Новый год я запомню на всю оставшуюся жизнь! — сказала Елизавета Алексеевна сыну.

— Ты знаешь, я тоже! — засмеялся сын и наконец-то перестал злиться на Мусика и Жорика. — Это действительно был прекрасный Новый год! Хотелось бы, чтобы и наступивший год стал таким же.

— Станет! Я в этом абсолютно уверена! — сказала Елизавета Алексеевна.

Тринадцатый месяц — совиный

Всё началось с козла, с моего противного Мишки. Благодаря ему, я и познакомилась с семьёй Воронцовых. Да и закончилось всё благополучно тоже исключительно с Мишкиной, козлиной помощью. Впрочем, почему закончилось? Всё еще продолжается, просто пройдено очередное испытание и... Нет, так я до сути рассказа никогда не доберусь. Надо начать всё с самого начала, то есть с того самого дня, когда в один морозный, зимний день мой вздорный козёл сбил с ног незнакомого мальчишку, легонько пнув его рогами в спину.

— Ты цел? — я вытащила пацанёнка из сугроба и стукнула козла по хребтине сумкой. — Вот дрянь такая! На мясо тебя пущу!

Мишка был, как говорят французы, bete noir, нашего посёлка. То есть чёрным зверем в прямом и переносном смысле. Коварный, подлый, характер у него был как у гостя из преисподней! Шастал мой козёл по дорогам и искал приключений. Всех жителей родной улицы знал наперечёт, их не особо трогал, так, иногда мог рогами слегка погрозить, а вот чужаков не терпел, тут же принимал боевую стойку и старался выгнать неприятеля со своей территории.

Мелкий пацанёнок, укутанный пуховым платком по самые глаза, был нам с Мишкой не знаком, а, значит по мнению козла, являлся достойным объектом атаки.

— Ты кто такой? И что здесь один делаешь?

Я отряхнула ребёнка от снега, а он так доверчиво глянул на меня (глаза у него были, что чистое небо, ясные, наивные) и сквозь платок проговорил:

— Я не один, с мамой, она в магазине, а мне жарко стало, вот она и велела мне выйти и смирно её ждать. А это ваш козёл, бабушка? Можно его погладить? Мама говорит, нужно всегда обязательно спрашивать об этом владельца собаки. Вдруг у неё аллергия на людей? А ваш совсем как собачка! Не кусается?

Я даже охнула от облегчения. Ну, слава всем козлиным богам, не испугался мальчишка! И цел. Мишка-то умный стервец, понимает, что перед ним человечий козлёнок, которого, вообще-то, совсем трогать нельзя. Это с одной стороны. Но чужак же! Это если с другой глянуть. Вот козлик и не удержался.

— Не кусается, гладь на здоровье! А ты, паразит, — я снова огрела Мишку по спине пустой сумкой, — не смей больше... как тебя зовут, малыш?

— Лёшенька.

— Не смей Лёшеньку и кончиком рога тронуть, понял?

Мишка, к восторгу мальчишки заорал, вроде бы как «пппооооннняяяллл» сказал, и на этот крик из нашего магазинчика (всё около него и случилось) выскочила молодая женщина с большой сумкой.

— Лёшка! Ты что натворил? Я же сказала тебе стоять смирно!

Да, признаюсь, была у меня мыслишка сбежать и не признаваться в Мишкином злодействе. Детская такая мыслишка, наверняка она благодаря Лёшенькиному хитрому взгляду возникла, но, конечно же, я тут же негодяйку из головы прогнала и призналась:

— Вы уж простите нас с Мишкой. Это мой козёл вашего сына в сугроб уронил. Характер вздорный, чужих не любит, мнит себя хозяином улицы. А вы... — вопросительно на неё посмотрела, уже приготовившись к упрёкам и, возможно, заслуженному скандалу. А какой матери понравится, что её ребёнка обижают, пусть и совсем немножко. Но женщина улыбнулась и не стала требовать тот час же сдать Мишку в поликлинику «на опыты», а меня в засунуть в каталажку.

— Я — Саша, Александра.

— Надо же! А мы с вами тёзки. Меня бабой Сашей звать. Александрой Максимовной, если парадно.

Моя новая знакомая кивнула мне и продолжила рассказ:

— Очень приятно. Мы недавно переехали на Мичуринскую. Дом в самом конце улицы. Вот в городе хлеб забыла купить, зашла в магазин и пока рассказывала о себе вашей продавщице...

— Как без этого! Людмила наша всё про всех обязана знать, иначе спать не сможет! — влезла я с объяснениями.

—... Лёшку на улицу отправила, чтобы не вспотел. Вон как его бабушка укутала, хоть на Северный полюс отправляй.

— Когда? Когда я поеду на Северный полюс? — тут же встрял в разговор Лёшенька, мы с Сашей рассмеялись, а Мишка снова заорал, словно тоже жаждал попасть в страну льдов.

Вот так мы и познакомились. Воронцовы оказались очень добрыми, приятными людьми. Саша работала в каком-то банке, муж её — Женя был тренером, вроде бы по боксу или ещё какому-то подобному мордобою, я не уверена, не разбираюсь в этом. Лёшенька ходил в детский садик, ему было всего пять лет, а тёща, то есть Сашина мама, Наталья Петровна, была пенсионеркой (она работала на каком-то «вредном» производстве и вышла на пенсию рано) — хранительницей очага, дома, огорода, стиральной машинки и прочих женских привилегий. Казалось бы, мы просто обязаны были подружиться, раз уж Мишка нас так оригинально познакомил, но у Воронцовых была своя жизнь, работа, друзья, свои заботы и увлечения, и я, баба Саша, была не то, чтобы лишней, на меня просто не хватало времени. Из всех жителей нашего посёлка меня Воронцовы выделяли, если можно так сказать. Нужно мне что из города, привезут. Увидит Женька, что я на остановке с ноги на ногу переминаюсь, тут же отвезёт, куда мне нужно, времени не пожалеет, от денег откажется. Да, если посмотреть поверхностно, я просто не вписывалась в расписание их жизней, но если копнуть поглубже... Мне кажется, они меня жалели, и это, вроде бы, положительное чувство, не давало им общаться со мной на равных. Возможно, я и ошибаюсь, но вполне вероятно, мне не следовало слишком искренне и честно рассказывать свою историю, а теперь уж поздно сожалеть. Во-первых, сказанное не вычеркнешь из памяти, да и зачем врать, если хочешь с человеком подружиться? А во-вторых... Что случилось, то случилось, чего уж теперь волосы рвать. Не так их и много осталось на моей седой голове.

Когда Воронцовы впервые пришли ко мне в гости (очень Лёшеньке Мишка понравился, вот и захотел он навестить своего обидчика, а как коз моих увидел, пришёл в такой восторг, что почти решил переселиться к ним в сарай), конечно же речь зашла о моей жизни: сколько мне лет, где работала и чем сейчас занимаюсь, есть ли муж, дети и внуки. И если на первые вопросы я ответила легко и быстро (67 лет, пенсионерка, бывший инженер, а сейчас козочек холю и лелею, с Мишкой воюю), то последний и самый главный вопрос меня саму поставил в тупик. Нет, с сыном и внучками всё ясно. Люблю, скучаю, радуюсь, когда они приезжают в гости. А вот замужем ли я? Не знаю. Муж-то имеется, но... Как это ни прискорбно признать, я — соломенная вдова и, как мне кажется, это моё положение уже навсегда.

С мужем, Славкой, мы жили хорошо, дружно, никогда всерьёз не ссорились, понимали друг друга. Большой любви между нами не было, скорее женились мы, будучи хорошими друзьями, а потом крепко привязались друг к дружке. Можно ли назвать нашу связь любовью? Не знаю, да это и не важно. Главное, жили мы в согласии и взаимном уважении. Сына Серёжку вырастили, воспитали, женили, внучек дождались. Идеальная семья, так можно было бы подумать. Я по наивности так и считала до поры до времени. Была в нашей жизни и ложка дёгтя (куда же без неё) — невестка, так я её видела. Но раз сын Кристину эту выбрал (ему-то на момент сватовства и свадьбы уже под тридцать было, я боялась, что он уже не женится, всё невест перебирал: и эта не такая, и у той характер скверный), я в их жизнь лезть не стала, если им хорошо вместе, то моё мнение и впечатление можно очень далеко задвинуть. Что я и сделала. Пусть невестка и суха, словно степь, в которой она родилась и выросла, выпила из неё тело и ласку, пусть мы с ней друг дружку невзлюбили с первого же взгляда (я сразу поняла, что и с её родителями общего языка не найду, такие же душевно иссушенные, как мумии), но, главное, живут они с Серёженькой в ладу и согласии, а это самое важное.

Долго рассказываю, да. А как всю жизнь уложишь в пару фраз? Оглянёшься назад и удивишься: неужели я всё это пережила и прожила? Неужели всё это со мной происходило? Банально? А как же! Зато правда, как есть.

Так вот, всю жизнь мы прожили в квартире. Была она у нас была скромная, двухкомнатная, планировка не больно удачная, ремонт не свежий, в общем, самая обычная «двушка». И не жить мне сегодня на даче, не воспитывать Мишку и его гарем, если бы не случай. В год, когда Серёжа собрался жениться, на первом этаже нашего дома открылся небольшой магазинчик, и его хозяину почему-то сильно потребовалась наша квартирушка (а мы жили на втором этаже). То ли склад он в ней хотел устроить, то ли служебную квартиру, я не знаю, но пришёл он к нам по-хорошему и цену за жильё предложил такую, что мы сначала ушам не поверили. Высоченную цену, только соглашайтесь и освобождайте площадь поскорее. Я сначала отказалась. Куда на старости лет уматывать? А Славка мой подумал, подумал, да и сказал мне:

— Половину Серёжке отдадим, пусть он в Кристинкину семью входит не голодранцем, а человеком со средствами.

Тут надо заметить, что невесту сыночек выбрал очень богатую. Нет, он не за деньгами охотился, просто вот так сложилось, что полюбил он именно Кристину, а её родители занималась овцами и, как мне казалось, да и сейчас я в этом уверена, денег у них было столько, что и правнукам хватит.

— Им эти деньги так, пшик! А для нас они...

— Санька, ты сама подумай! А Серёжке каково? Будто бы не на Кристинке женится, а на всём их богатстве. А придёт он не с пустыми руками, сразу и отношение другое, и впечатление.

— Ну, допустим. А нам куда? За вторую половину ничего не купить. Нам где жить?

— На даче, конечно! Там сейчас и прописаться можно, я узнавал.

Вот хитрый лис! Он же всё продумал и решил, и на все мои вопросы ответы давно готовы.

— Вода и свет там есть, газ проведём в дом, немножко всё подремонтируем и живи на природе, радуйся! Смотри, я тут уже и смету набросал. Даже на курочек деньги останутся! Или, если захочешь, корову заведём. Ты ведь всегда о корове мечтала!

Я не выдержала, засмеялась. Ну, интриган! Даже мою глупую давнишнюю мечту вспомнил. Когда-то я действительно хотела уехать жить в деревню и обязательно коровушку купить, чтобы и молоко своё, и творог, и сметана, и даже сыр.

— Так то когда было! Не с моим здоровьем сейчас за коровой ходить.

— Тогда козу купим. На ней потренируешься, а потом корову всенепременно во двор приведём. Соглашайся, Санька! Тут что, камень и дышать нечем, а там как привольно! Ты вспомни!

А что вспоминать, будто бы не я на любимую дачу езжу чаще, чем в поликлинику. В хорошем дачном кооперативе мы когда-то участок купили, а потом и построили небольшой домик. Участок у нас просторный, расположен очень удачно — на улице он предпоследний, а дальше заброшенный соседский сарай, за которым простор и воля: холмы и высоко-высоко — проклятый лес, про который никто толком ничего не знал, но почему-то считался он местом гиблым, и ни у одного человека не возникало желания пойти туда по грибы и ягоды. Что странно, перед этим леском (лес — слишком торжественно сказано) часто можно было встретить гадюк, хотя на остальных холмах они не водились. И, забегая вперёд, скажу, ни одна животина, будь то собака, коза или даже сбежавшая из курятника глупая курица и близко не подходила к тому лесу. До старой, раскидистой, дикой груши (она словно сторож торчала на полпути к лесу) добегают, долетают и обратно, в посёлок или же по холмам шастать. А уж про детей и говорить не надо! Так их запугали, что они даже в сторону этого леса не смотрят. Хотя, казалось бы, шалуны и непоседы всё равно бы попытались разведать, что там, в запретном лесу, но нет. Отталкивал он от себя что людей, что зверей. Было ли мне страшно жить по соседству? Нет. Во-первых, лес был достаточно далеко, а во-вторых, рядом люди, чего же бояться?

— Ну что, согласна? — Славка обнял меня крепко, как давно не обнимал и затормошил, защекотал. — Скажи, что я хорошо придумал!

Эх, знала бы я тогда, к чему приведёт сказанное мной «да». Изменила бы решение? Наверное нет. Точно нет. Нравится мне моя жизнь. А что муж меня почти бросил... Ну, значит, так тому и быть.

Продали мы квартиру, поделили деньги (Серёжка очень этому нежданному приданому обрадовался, а новая родня действительно немножко по-другому, лучше стала к нему относиться, Славка мой, как оказалось, был неплохим психологом) и занялись ремонтом дачи. Сложное то было дело, нервное. И ругались, и валериану пили, и проклинали тот день, когда отказались от привычного, удобного жилья. Но, как и всему, пришёл конец и нашим испытаниям, и дача стала нашим домом — уютным, любимым. Казалось бы, живи да радуйся, да мы так и делали, но однажды мой благоверный и сообщил мне:

— Санька, а поеду-ка я Серёжке помогу. Сама знаешь, сынок на большой дом размахнулся, а стройка — дело нервное, тяжёлое. Мне же всё равно делать нечего.

Тут уж я возмутилась. Как это нечего? А козы? (Мишки ещё у нас не было, только пара козочек.) А гуси? Славка на мои слова только рукой махнул.

— Подумаешь, забота! Сена, зерна заготовлю, с остальным сама управишься, а сыну с новым домом помочь надо.

Поругались мы тогда крепко. Я как чувствовала, не хотела Славку отпускать. Но он уже загорелся своей идеей и, сказав, что уже взрослый человек и волен делать то, что считает нужным, умотал к сыну, в засушливые степи.

— Любишь ты трагедию из ничего делать! Что понадобится, позвонишь, приеду, не на Северном же полюсе буду! Да не реви, Санька! Что ж ты меня как на битву провожаешь! Вернусь через пару месяцев. Соскучиться не успеешь, — успокоил меня Славка, забил машину гостинцами и укатил.

Сколько лет назад это было? Уже и не вспомню. Три, четыре, пять годков минуло? Больше. Внучки уже в первый класс пойдут. Значит, лет семь как я «соломенно вдовею». Фу, неприятное какое выражение! Что ж, какое моё положение, таково и выражение. Ведь формально у нас с благоверным всё хорошо: раз в неделю говорим по телефону, видимся регулярно — два раза в год, когда они с Сережкой внучек погостить привозят (Кристина ко мне носа не кажет, чему я только рада). Приедут, поживут недельку, другую, пирогов наедятся, по хозяйству что-нибудь серьезное, «мужское» сделают и обратно в степи.

— Славик, а ты домой-то собираешься возвращаться? — сначала я мужа ещё об этом спрашивала, даже плакала иногда от тоски и одиночества, а он отшучивался:

— Ну и зачем я тебе? Только стирать и убирать за мной. Сама же всё ругалась, что я вечно беспорядок навожу. Вот приехал, погостил и хорошо. И что мне тут делать? А сыну я там ой, как нужен. Летнюю кухню надумали отремонтировать, веранду строим. Знаешь, сколько дел? Ты бы вот приехала и сама на всё посмотрела! — говорил так, словно сам не понимал: не оставлю я коз и гусей, пса и котов. Куда мне ехать?

— Но дом твой здесь! Ты ещё не забыл?

— Ну вот ты снова начинаешь, Санька! Придёт время, вернусь!

Вот и весь сказ. Неужели появился у него там кто-то? Как узнать? Была бы дочка, рассказала бы матери. А невестка, да ещё та, с которой отношения не сложились... разве она выдаст свёкра? У сына и вовсе спрашивать бесполезно. Глазки честные сделает и спросит, не спятила ли я. Какие адюльтеры в наши-то годы. Может быть я действительно себя накручиваю. Кто ж доподлинно скажет? Были у меня даже мысли внучек поспрошать, а потом опомнилась, противно стало. Впутывать невинных детей в эти дрязги? Нет уж, лучше поживу в неведении.

Вот об этом всём я своим новым знакомым — семейству Воронцовых — и рассказала. Знаю, не надо было перед незнакомыми людьми душу выворачивать, но я так истосковалась по искренности, честности, что не выдержала и выпалила эту свою исповедь, не думая о последствиях. Громко сказала! Последствия! Подумаешь, пожалели меня новые знакомые, а ещё чуть брезгливо, что ли, стали ко мне относиться. Нет, не это слово. Настороженно. Так лучше выразиться. Вроде бы боялись вымолвить неловкое, болезненное слово. Спросят, как дела, как родные и тут же язык прикусят, будто бы боятся, что эта тема для меня неприятна, запретна. Я уж и в лоб им говорила, что свою жизнь принимаю спокойно, не нервничаю ни по пустякам, ни по важным вещам (а смысл? всё равно ничего изменить не могу), но мои слова положения не исправили, и дружить мы с Воронцовыми не стали. Иногда Лёшенька канючил и ныл так сильно (пацанёнку полюбился Мишка и его жены), что Наталья Петровна (кстати, самая настоящая вдова, не «соломенная», говорила я об этом?) сдавалась, покупала в магазинчике мой любимый зефир, и они приходили навестить меня. Ох, радовалась я их визитам! Очень мне Лёшенька нравился. Всё думала, вот бы мне такого внука! И накаркала, старая дура. Всё изменилось: и с Воронцовыми мы стали почти родными, и Лёшенька теперь зовёт меня бабушкой. Вот только произошло после огромного несчастья, после смерти Натальи Петровны.

Умерла она внезапно. То ли сердце не выдержало, то ли тромб оторвался, а то просто душа вдруг решила, что пришло её время. Лёгкая то была смерть, такую ещё заслужить надо, как говорят многие знающие люди. Да, хорошо вот так, быстро — не лежать, не усыхать, не исчезать из этого мира постепенно, не мучить ни себя, ни родных. Но, с другой стороны, когда всё происходит вот так внезапно, когда ещё утром Наталья Петровна строила планы и чувствовала себя прекрасно, а через несколько часов... Тогда семья оказывается абсолютно не готовой к печальному событию. Оно сваливается на голову и хорошо если не расплющивает живого, не убивает его.

Сашу смерть матери почти уничтожила. Как я знала, они были не просто близки. Есть такая особая, почти болезненная, связь между матерью и ребёнком, ментальная, энергетическая пуповина. Нет, она всегда присутствует, как мне кажется, но крайне редко бывает настолько крепкой, что люди, связанные ею, почти физически ощущают её натянутость и жизненные силы, курсирующие по ней. Словно невидимые, но очень крепкие нити тянутся от матери к ребёнку и обратно. Почему я называю это состояние болезненным? Да потому что человек, как ни крути, живёт сам. Он — самостоятельное существо и личность. Хорошо, когда близкие рядом, тут никто не спорит, но когда кто-то врастает друг в дружку — это неправильно, как мне кажется. Словно люди добровольно становятся сиамскими близнецами. Вот подобная, слишком уж крепкая паутина и окутывала Сашу и Наталью Петровну, и когда мать умерла, дочь словно наполовину утянули на тот свет. Я думала, это лишь мои глупые мысли и ощущения, но визит Жени — Сашиного мужа — подтвердил мои странные теории.

— Баба Шура, станьте Сашиной мамой!

Женя явился ко мне без приглашения и предварительного звонка. Просто однажды вечером постучался в калитку, зашел в дом, долго молчал, словно колеблясь, начинать тяжелый разговор или нет, а я гостя не торопила. Видно было, что на душе у него так погано, что словами не описать.

— Сашенька и не живёт сейчас, — наконец-то сказал Женя. — Она как робот. Говорит, ест, пьёт, на работу ездит, но стала не живой, холодной. Страшно с ней рядом. Верил бы в сказки, подумал бы, что жену подменили на тролля или даже демона.

— Женя, она тяжело...

— Знаю. Смерть матери. Но уже почти год прошел! А Сашка каждый день на кладбище ходит. Мне кажется, она только этими посещениями и живёт. Рвётся на могилу, словно там её дом, её жизнь, понимаете? Это странно, я и сам понимаю, но вот так дела обстоят.

Я знала, о чём он говорит. Когда-то меня саму вот так утаскивал туда, за черту, мой родной дед. Тащил из противности и мести (откуда-то я это знала). Я хорошо помню то пограничное состояние, почти растворённость в тухлом воздухе, смраде, окутавшим меня тогда. Что меня удержало здесь? Не имею ни малейшей догадки. Мама, когда я описала ей свои чувства, отмахнулась, сказав, что я просто сильно болела (у меня было воспаление лёгких), и мои ощущения — это просто игры измученного высокой температурой мозга. Но я уверена в своём понимании той страшной ситуации. Поэтому и поверила Жене. Не отпускает её мать, не даёт жить. И всё не со зла, конечно, а от величайшей любви и той самой болезненной связи.

— Баба Шура, станьте Сашке матерью! Я всё придумал! — Женя заторопился, словно я уже ответила решительное «нет», и меня нужно обязательно переубедить. — Ей обязательно нужно с кем-то разговаривать, сплетничать, делиться новостями. Материнская забота нужна. Просто спросить, как она спала, всё ли в порядке на работе. Мелочи, обыкновенные мелочи, понимаете?

— Я-то понимаю, но...

— Давайте начнём с самого лёгкого. С вещей.

— Что? — вот тут я подумала, что и Женька слегка спятил. С каких вещей, что за глупости?

— Тёща, царствие её небесное, обожала одеваться. Шмотья у неё было три шкафа, и Сашку к этому же приучила! Вы бы знали, сколько они денег на тряпки тратили! Носили сезон, продавали, новое покупали. Наталья Петровна по магазинам каждую неделю бегала, обязательно покупала обновки себе и Сашке. Вот я и подумал. Вы придёте к нам просто так, вроде бы как в гости решили забежать. И подарите Саше какую-нибудь кофточку, скажете, что были в магазине и решили и себе, и ей купить. Без повода, просто вам захотелось. Потом ещё что-нибудь подарите, поговорите о том, о сём. И постепенно Сашка к вам привяжется, перестанет ежесекундно вспоминать мать. Понимаете?

Я не успела и слова сказать, как Женька продолжил:

— Вы не переживайте! Я и денег вам на тряпки дам, и отвезу на рынок или в магазин. Да вот смотрите, я уже сам две блузки купил: вам и Сашке.

И вытащил Женька из пакета нечто такое страшное, что я даже икнула от ужаса. Синтетика ужасная... А расцветка... Мишка увидит, в припадке забьётся, хоть и без нервов у меня козёл.

— Ты где это взял?

— На работу принесли. Сказали, это сейчас модно.

— Модно, — я не сдержалась, рассмеялась. — Женя, я в таком и коз доить не пойду, ошалеют бедняжки до потери молока!

— А меня так убеждали... — Женя сначала растерялся, а потом решительно махнул рукой. — Значит, на тряпки эту моду! Баба Саша, помогите, а? Сил уже никаких нет! И Лёшка переживает, мне сказал, что мама его разлюбила, сказки на ночь не читает, по голове не гладит...

Охохонюшки! Вот это уже горе горькое! Если уж её и свой собственный ребёнок на этом свете удержать не в состоянии... Подумала я, подумала, да и согласилась на эту авантюру. Не верила в её успех, если честно, слишком сильна была Наталья Петровна и эта ненормальная привязанность, но делать что-то действительно было надо.

Как Женя и придумал, попыталась я начать нашу дружбу с кофточек, шарфиков, кастрюль, красивой посуды, полотенец и прочих вещей, до которых любая женщина большая охотница. Да, любая, но та, которая жива. Саша же ко мне и к «моим» (Женя, не слушая моих отказов, исправно оплачивал все покупки) дарам отнеслась равнодушно. Благодарила пустыми словами, в душевный разговор не вступала, отделываясь общими фразами, не улыбалась, глазами тусклыми на меня посматривала и на мои слабые попытки вызвать её на откровенность, на рыдания, которые смыли бы горе, лишь говорила, что она очень занята на работе, что устаёт и что у неё всё абсолютно прекрасно. А траур она по маме теперь будет носить всю оставшуюся жизнь, потому что мама была для неё всем.

— А сын, а муж? — волновалась я. — Они разве не всё для тебя?

— Да, конечно, — спокойно соглашалась Саша, а её глаза оставались безжизненными и пустыми.

Я бы не удивилась, если бы Женя развёлся с ней и отсудил сына себе. Как с жить с женой, превратившейся в робота, бездушного, не способного на любовь? Как жить с человеком, для которого смыслом существования стали ежедневные визиты на кладбище? Но Женя любил жену по-настоящему, понимал её горе и продолжал (вернее мы с ним вдвоём продолжали, я не оставляла попыток подружиться с Сашей и регулярно надоедала ей своим обществом) биться в стену, закрывшую Сашу от живого мира.

Я так переживала за семью Воронцовых, что почти перестала обращать внимание на свою жизнь. И когда муж с сыном перестали приезжать, сказавшись очень занятыми (но звонили регулярно, деньги мне присылали, даже мастера по котлам посоветовали, когда я неделю без горячей воды прожила), я не то, чтобы не расстроилась. Нет, конечно. Очень мне эта ситуация по сердцу резанула, и я окончательно уверилась, что там, в засушливых степях, нашёл мой благоверный себе зазнобу и сейчас не хочет смотреть мне в глаза и врать. Наверняка, набирается, подлец, сил, чтобы сказать мне самые важные и последние слова нашей, почти уже бывшей, семейной жизни. Если бы не ситуация с Сашей, я бы наверняка рыдала в подушку каждый день. Или же всё-таки поехала выяснять отношения. Но, к счастью, сил моих на две трагедии не хватало. Поэтому, отодвинув себя на второй план, я пошла войной на умертвие, терзающее Сашу и её семью. Победила ли его я или...? Сейчас это уже не важно, так как... Но я забегаю вперёд.

Тянулось эта история с полуживой Сашей года два. Лёшенька пошёл в школу, и как-то так сразу сложилось, что после занятий он приходил ко мне. Обедал, отдыхал, рисовал, читал, помогал мне пасти коз и играл с Мишкой, с которым они так подружились, что козёл минут за пятнадцать чувствовал приближение школьного автобуса и начинал орать благим матом. А я, услышав радостный рёв, накрывала на стол и разогревала обед. Вечером за Лёшей заходил Женя, часто я и его кормила ужином, а уж потом они шли в свой пустой, негостеприимный дом, в котором Саша постоянно наводила порядок и бесконечно мыла то ванну, то раковины, то окна. Женя пытался записать жену на приём к психологу или даже психиатру, но Саша немного обиделась и наотрез отказалась от помощи.

Так мы все и жили до того самого решающего дня, в последние часы которого я поняла, что совы действительно не те, чем кажутся.

Зима в тот год выдалась безжалостная. По-другому её было не назвать. Природа словно решила отомстить абсолютно всем своим созданиям за некие непонятные, но очень тяжкие грехи, и лютыми морозами терзала всё живое жадно, как оголодавший, охочий до крови зверь. Холод пробирал до костей, я впервые поняла, насколько правдиво это выражение. Я выходила из дома и тут же попадала в тиски мороза, которому была нипочём моя тёплая одежда и валенки. Мне казалось, что я мгновенно околевала, и что сердце переставало биться, а моим телом овладевало нечто чужое, ледяное, страшное. И изгнать его из души могли лишь банальные, но верные средства: тепло дома, чашка горячего чая и мурлыканье кота.

Хорошо помню тот судьбоносный день — 13 декабря. Начался он самым обычным образом: домашние дела, в магазин сбегать (действительно рысцой пробежаться, мороз, как оказалось, — самый лучший тренер), обед приготовить, Лёшеньку покормить (почему-то занятия в школе не отменили из-за холода)... Да, и вот именно с обеда и начались странности. Хотя, нет. Всё началось ещё утром, когда по всему посёлку почему-то завыли собаки (они умудрились напугать не одну старуху, решившую, что безносая дамочка с косой явилась на скорбную жатву), а Мишка начал беспокоиться и орать.

— Ты не заболел часом? — спросила я козла и на всякий случай позвонила ветеринарам. Те ответили, что нервы — симптом сомнительный. Ест, пьёт козлик? Ну и наблюдайте, а если что, мы всегда на связи.

Как могла Мишку успокоила, велела ему брать пример со своего гарема, который спокойно жевал сено, и пошла заниматься домашними делами.

Почему я не забеспокоилась, когда в положенный час Лёшенька не стукнул калиткой? Почему сразу же не забила тревогу? Не знаю. Вселилась мне в голову глупейшая, идиотская мысль, что мальчишка пошёл домой. Как я могла так подумать? Что за морок затмил мне разум? Ведь Лёшенька всегда обедал и ждал Женю у меня дома. Я, ни капельки не волнуясь, спокойно пообедала и даже собралась прилечь отдохнуть, когда Мишка (а он продолжал надсадно орать и так упорно бил рогами в дверь сарая, что я выпустила его во двор, сказав, «если замерзнешь, пеняй на себя») напугал меня до смерти: стал, мерзавец, на задние лапы, заглянул в окно кухни и так заверещал, что у меня кровь в жилах застыла.

— Ну, подлец, на мясо тебя пущу! Чуть кондрашка не стукнула!

Я быстро оделась, взяла Мишкин ошейник (сейчас привяжу этого гада в сарае, пусть коз своих пугает!) и, вдохнув побольше теплого, домашнего воздуха, вывалилась на мороз, который тут же сдавил меня всю, стремясь превратить в кусок льда.

— Мишка, дрянь такая! Какого рожна тебе надо?

Я надела на козла ошейник и не успела даже толком застегнуть его, как Мишка потянул меня к калитке, пнул её рогами и выскочил на улицу, а я, как привязанная, то есть держащаяся за ошейник, побежала за ним. Мишка потянул меня вверх по улице, мы быстро прошли заброшенный соседский двор (спасибо другому соседу —Жорке — жил он напротив меня и всегда чистил всю улицу от снега), и тут Мишка внезапно остановился, тревожно вздохнул и стукнул копытом. Я сначала не поняла, что происходит, а потом проследила за взглядом козла и окаменела. Ноги у меня подкосились, и я кулем осела в снег. Около дикой груши, той, что росла на полпути к проклятому лесу, спинами к посёлку и к нам с Мишкой, сидели четыре огромных волка. Почему-то я сразу поняла, что это именно дикие звери, а не бродячие собаки. Подняв морды вверх, они внимательно смотрели на что-то ярко-красное, гнездящееся в ветвях старого дерева. Я подавила рвущийся из глотки крик. Лёшенька! Его приметная пуховая курточка! Мы с Женей её выбирали!

Медленно, стараясь не дышать, я с большим трудом встала на ноги (Мишка словно понял: если он издаст хоть звук, звери обернутся и тогда останутся от нас с ним его рожки и мои одёжки) и пятилась, не отводя глаз от ужасных серых спин. Казалось до дома соседа мы шли вечность. Было очень тихо, как обычно бывает при сильном морозе, и мне казалось, что каждый мой шаг, каждый вдох и выдох разрывают воздух, как раскаты грома. Почему серые нас с Мишкой не услышали, не учуяли? Я думаю, они слишком были заняты близкой добычей, которая вот-вот должна была упасть на их острые зубы.

— Жора, Жора, ты дома? Беда!

Я ввалилась в дом соседа, не отпуская Мишкин ошейник. Да, да, прямо с козлом мы в дом и ворвались. Жора вместе с сыном Андрюхой обедали и, увидев меня, рты так карикатурно раззявили, что уже потом я в волю посмеялась над их ошарашенными физиономиями.

— Баба Шура, ты спятила? Ты чего это своего демона к нам в дом затащила?

— Жора, беда! Волки!

— Баба Шура, ты корвалола перепила или чего покрепче? Что ты несёшь? Какие волки?

— Самые настоящие! Они Лёшеньку на дерево загнали!

Жора покрутил пальцем у виска и велел мне вызывать скорую психиатрическую и не мешать людям обедать.

— Вот те крест! Пойдём скорее, — я неожиданно для себя самой разревелась, а бабские слёзы, уж тем более старухины, для мужчин как рыбий жир — противно, невкусно, но полезно. Вмиг шевелиться начинают!

— Андрей, возьми бинокль, сбегай, посмотри, что там, — хмыкнул Жора, а мне велел успокоиться и, конечно же, козла к себе домой отвести.

Я вывела Мишку в соседский двор и попыталась пропихнуть его в калитку. Козёл заупрямился, запыхтел и забил копытом. А тут и белый, как парадная скатерть, Андрюха в калитку ввалился, меня оттолкнул и скорее в дом. Мы с козликом за ним, естественно.

— Батя, действительно волки! Доставай «Сайгу»!

Ох, что тут началось! Мне велели носа из дома не высовывать, но я, конечно же, потихоньку вышла во двор (как я могла тихо сидеть в доме?!) и наблюдала, как Андрей быстро (так и хотелось соврать и написать что-то вроде: «седлает коня») заводит эту странную штуку — квадроцикл, как они с Жорой выруливают на улицу и с рёвом несутся к старой груше. Уже потом сосед объяснил мне, что боялся промахнуться, поэтому надеялся, что шум двигателя и выстрелы в воздух отпугнут диких зверей. Что ж, так, к счастью, и случилось.

Всё произошло невероятно быстро, мне показалось, мгновенно. Я даже не успела удивиться этому странному парадоксу времени: оно то растягивается и становится безразмерным, то, как норовистая пружина, почти мгновенно сжимается и тут же распрямляется, как Жора появился передо мной, держа на руках промёрзшего Лёшеньку.

— Ох, Боже мой! Скорее, ко мне в дом! Неси его! Я сейчас камин разожгу!

Руки у меня дрожали, и я напрочь забыла, что надо делать с замёрзшим человеком. Можно ли его сажать в горячую ванну или нет? Растирать спиртом? В одном я была уверена: чашка горячего молока мальчишке в любом случае не навредит.

— Лёшенька, ты живой?

— Жжжживой, замёрз только. Бабушка, я...

— Молчи! Вот, молочка попей!

Я быстро нагрела молоко и разожгла огонь в камине. Усадила пацанёнка перед огнём, укутала в свою дублёнку.

— Руки, ноги чувствуешь?

— Не знаю...

— Ох, горюшко! Сейчас!

Мне, наверное, надо было вызвать врачей, но вместо этого я позвонила Саше и сказала всего лишь несколько слов:

— С Лёшенькой беда. Приезжай.

Почему я позвонила ей, а не Жене? Как я не увидела, что телефон у меня был почти разряжен и после моего звонка Саше мигнул и выключился? (Саша потом рассказала, что набирала мой номер снова и снова и с каждым механическим ответом про абонента, который не в сети, всё больше и больше погружалась в пучину ужаса и отчаяния.) Не знаю. Наверное потому, что то был день сплошных «почему», а ещё потому, что совы не то, чем кажутся.

— Лёшенька, ты скажи, болит у тебя что-нибудь?

— Нет. Ты только не ругайся, бабушка!

— Ох, ты мой родной!

Я обняла пацанёнка и снова заплакала, уже от облегчения и радости. Лёшка отогрелся, скинул тяжелую дублёнку, глазки у него заблестели, лицо раскраснелось тем здоровым румянцем, который бывает после прогулки на сильном морозе. Да уж, хороша прогулка получилась!

— А что у нас на обед? Я голодный!

Ну, раз есть запросил, всё хорошо. Я вытерла слёза и побежала греть котлеты и пюре.

— Каким ветром тебя к той старой груше поднесло? — спросила я у Лёшеньки, когда он с аппетитом съел обед и попросил сварить ему какао. — Вот сейчас мама прибежит, тебя точно отругает!

Пацанёнок нахмурился, потёр ладошкой скатерть, вздохнул и, словно приняв важное решение, несмело произнёс:

— Бабушка, ты никому не скажешь? Пообещай!

— Обещаю, но это не точно! Смотря, что ты мне сейчас расскажешь.

Лёшенька ещё раз вздохнул, подумал немного и всё-таки признался:

— Я к тебе шёл, а потом смотрю, около того дерева стоит бабушка. Моя настоящая бабушка, та, которая умерла. И рукой меня к себе манит. Я так обрадовался, подумал, что она вернулась. Мама ведь об этом так сильно просила! Я думал, вот сейчас я бабушку за руку возьму, мы пойдём домой, и всё станет, как раньше было! И мама повеселеет, и папа не будет мрачным. И вот я побежал к дереву, один раз споткнулся, упал. Поднялся, а бабушки уже нет. Ну, я решил до дерева дойти и посмотреть, может быть она в сугробах спряталась? Только к этой груше подошёл, как вижу, из леса волки бегут. Ух, я испугался! Рюкзак скинул и на дерево скорее! А они подбежали, морды подняли и ждут! Мне так страшно было! Телефон из кармана вытащил, хотел папе позвонить, но у меня руки замёрзли, и телефон я в снег уронил. Ты только никому не говориии!

И вот тут Лёшенька заревел. То ли до него дошёл трагизм ситуации, то ли телефон он пожалел, то ли по бабушке заскучал, то ли всё вместе. Я обняла своего внучка, пообещала сохранить тайну, а также подарить ему новый телефон. Сама же попыталась усмирить кипевшую во мне злобу.

«Вот же дрянь! Не поленюсь, завтра же съезжу к ней на могилку и смачно харкну на её физиономию! Что удумала, стерва! Дочь не получается утянуть к себе, так она за внука принялась! Ах ты, проклятое умертвие! Ничего, найдём на тебя управу!»

Только Лёшенька залез мне на руки и начал потихоньку засыпать, как в дом ворвалась Саша.

— Что случилось? Он жив?

Она сначала и не поняла, что на руках у меня именно Лёшенька, что вид у него вполне здоровый и довольный.

— Лёша, что с тобой? Где болит? Вы скорую вызвали? Нет? Почему?

От Саши словно молнии летели! Она смотрела на сына такими глазами, такими живыми глазами, что мне захотелось перекреститься. Неужели Сашу проняло? Неужели она, настоящая, вернулась? Я не успела ничего сказать, как входная дверь снова стукнула и в комнату вбежал Женя — бледный, с трясущимися руками.

— Что? — это короткое словечко далось ему тяжело, он вытолкнул его из себя только потому, что нужно было сказать хоть что-то. Потом он увидел сына, вроде бы живого и здорового, и тут же словно задохнулся, словно забыл, как надо дышать. — Живой! Что случилось? — просипел Женя и кинулся к Лёшеньке.

— Его волки на дерево загнали, — коротко объяснила я и тут же поняла, что мне не поверили.

— Волки? Может быть собаки?

— У соседа-охотника спросите, — я не обиделась. Я бы и сама не верила в свой же рассказ, если бы мы с Мишкой лично не видели четыре серые, зловещие спины. — Холодно, наверное оголодали, вот и вышли к людям. И надо же было такому случиться, что именно в этот неудачный час Лёшенька за веточками для поделки к дереву подошёл, — объяснила я события нарочно непонятно, чтобы внучок успел привыкнуть к этой легенде и придумать подробности своего «похода за веточками». Я подмигнула пацанёнку, и он, облегчённо вздохнув (его тайна так и останется тайной!), сказал, что так оно всё и было.

Тут, конечно, началась слезливая и волнительная суматоха, я уже подробно рассказала, как волновался Мишка (Саша заплакала и сказала, что она теперь лично козлу морковку покупать будет), как он заставил меня выйти на улицу и повёл к старой груше, как я попросила о помощи соседа Жору, и как они вдвоём с сыном прогнали волков и спасли Лёшеньку. Конечно же я умолчала о призраке покойной Натальи Петровны. Не только потому, что я пообещала сохранить тайну, но и потому, что увидела, как самый сильный, самый могущественный ужас матери — опасность, нависшая над родным ребёнком — окончательно и бесповоротно (как я надеялась) разрушил ту болезненную связь между умершей матерью и дочерью и разбил стену, которой Саша отгородилась от мира живых.

Да, денёк то был! Такие, к счастью, случаются не часто!

Воронцовы пробыли у меня до вечера. Мы с Женей, волнуясь, боясь спугнуть эту знакомую когда-то Сашу — живую, по-настоящему живую, говорили о мелочах, советовались, какой телефон купить Лёшеньке и, конечно же, немного Лёшку поругивали.

— Какие черти тебя понесли к той груше? Тебе в огороде веточек мало? — строго спросил Женя сына.

— Мне захотелось почему-то, — уклончиво ответил Лёшенька, а я подумала: возможно, он когда-нибудь и расскажет родителям о призраке, который чуть не стал причиной страшнейшей, непоправимой трагедии. Или, что более вероятно, детская память просто вышвырнет из головы призрак Натальи Петровны вместе с четверкой голодных волков.

— Не смей туда ходить! Понял? — строго велел Женя, и Лёшенька охотно закивал.

Домой они ушли уже по темноте, пообещав позвонить мне, когда дойдут до родной двери, хоть Лёшенька и хвастливо заявил, что он теперь опытный волкоборец и ничего дурного с ними не произойдёт. Меня же волки по-настоящему напугали, я даже боялась выходить во двор, но доверилась Мишкиному чутью. Козёл не беспокоился, да и собаки выть перестали, значит, опасность миновала. Так я себя успокаивала. С трудом дождалась звонка Жени, поужинала и легла спать, думая, что заснуть не смогу, а просто полежу в темноте и мысленно пересмотрю этот фильм ужасов, то есть заново вспомню, как же всё происходило. Но, к своему удивлению, я почти сразу же стала погружаться в сон, и вдруг ясно услышала голос Кристины — своей невестки. «Совы не то, что кажется!» — сказала она свою любимую поговорку, да так отчётливо и ясно, словно сидела на стуле рядом с моей кроватью. Я испугалась, вскочила, пробежала по дому, включила везде свет. Конечно же я была абсолютно одна и, естественно, Кристина не приехала меня навестить. Но я же слышала голос! Чем угодно могу поклясться!

Это высказывание моей «ложки дёгтя» меня страшно раздражало. Кристина пихала его к месту и не к месту, а когда я набралась храбрости (говорила невестка всегда... как бы сказать... монументально, как с трибуны, и перебивать её, переспрашивать, а уж тем более признаваться в своём невежестве, мне было тяжело и неуютно, практически невозможно) и спросила, что это за такие странные слова, она ответила, что это цитата из одного сериала. И слова имеют двойное дно. Как это ни странно, Кристина не стала ждать следующего вопроса и неожиданно бойко объяснила:

— Это перевод с английского. Owl — сова по-английски — произносится как «аул», что почти созвучно с английским all — всё. То есть подразумевается следующее: всё не то, что кажется.

Хм... целая речь! Помню, как я тогда удивилась невесткиной охотной разговорчивости и дала себе зарок: посмотреть сериал и узнать, при чём там совы, да и вообще всё. С трудом одолела первую серию и бросила, не понравилось мне категорически. Но фраза про сов крепко засела в моей голове, тем более, что Кристина, как я уже и сказала, втискивала её чуть ли не в каждый разговор, коих было у нас с ней не так уж и много.

«Совы не то, что кажутся. Всё не то, чем кажется!» — вертелось у меня в голове абсолютно безостановочно. Да что же эти слова ко мне прицепились! Идите-ка вы прочь! И совы, и Кристина! Я о другом думаю! О Лёшеньке, Саше и этом жутком умертвии, в которое превратилась любящая мать и бабушка Наталья Петровна. Умертвие... Откуда я взяла это странное слово и имеет ли оно тот смысл, который я в него вкладываю? Синоним ли это неупокоенной души? Вот уж точно, совы не то, чем кажутся! Ну вот, снова это треклятое выражение! И не к месту, между прочим! Потому что в данном случае всё предельно ясно! Решил дух умершей бабки перетащить на тот свет внука, предварительно скормив его тело волкам! И если бы не чуткий Мишка... Если бы не сосед... Если бы не ловкость Лёшеньки (успел же пацанёнок взобраться на дерево!)... Если бы не всё это, произошла бы страшная трагедия! Но все эти «если» привели к тому, что её удалось избежать и самое главное! Саша ожила! Стала самой собой! Я ясно это видела и была почти уверена, что это изменение, этот окончательный выбор — остаться здесь, с сыном и мужем, — окончательный! А всё благодаря... И вот тут я даже на кровати подскочила. Всё благодаря призраку Натальи Петровны. Так, погодите-ка, что же это получается? Сначала усопшая заморочила мне голову, и я не стала волноваться и искать внучка (да, Лёшеньку я уже считала своим внуком), потом она взбаламутила Мишку (вой собак объясним, они волков чуяли), потом откуда-то пригнала четверку голодных волков (я бы подумала, что и они лишь призрачны, но сосед — человек опытный, охотник был уверен, что звери были самые, что ни на есть настоящие!), потом заставила козла волноваться ещё больше и пинками выгнала меня на улицу, и всё ради того, чтобы пробудить в Саше животный страх за своё дитя, даже не страх, ужас глубинный, древний, и тем самым вернув дочь в сознание, в этот мир. Одним словом, Наталья Петровна режиссировала абсолютно всё!

Ох, как дурно мне стало от всех мыслей! Побоялась, что встану и тут же упаду в обморок и так и буду валяться на полу до тех пор, пока Воронцовы меня не хватятся. Медленно, осторожно поднялась, добрела до буфета, налила себе рюмочку наливки (сама вишнёвую делаю, прекрасно у меня получается), выпила и снова легла в кровать. Стало полегче, что меня обрадовало. Не хотелось мне никого расстраивать и беспокоить.

Тем временем мои мозги продолжали скрипеть, и, наконец-то, все события прошедшего дня сложились в такой красивый, яркий и, что самое главное, гармоничный узор, что у меня даже голова слегка закружилась. Да, действительно, выходило, что всё оказалось абсолютно не тем, что казалось в начале, и на могилку к Наталье Петровне мне надо ехать, чтобы поблагодарить покойную за Сашу и Лёшеньку. Были, конечно, у меня легчайшие опасения, что Саша снова начнёт жить на кладбище, но я дурные предположения прогнала поганой метлой, чувствуя, что они лишь призрак страха, что на самом деле ситуация изменилось кардинально, и что Саша действительно станет прежней.

Наверное впервые в жизни с моей души свалился даже не ком, а целая гора беспокойства и отчаяния. И вроде бы Воронцовы мне не кровная родня, но прикипела я к ним. И они ко мне, я очень хотела в это верить.

С того самого страшного дня прошло недели две. Саша, как я и надеялась, вернулась. Перестала ходить на кладбище, улыбаться стала, готовить вкусно начала, а дурную, нервную уборку забросила. Лёшенька всё также прибегал ко мне после школы, но вечером за ним приходили уже оба родителя и почти каждый день оставались на ужин и вечерние посиделки. Я словно десяток лет с плеч скинула! Чувствовала себя такой нужной, такой любимой! То испытание волками изменило абсолютно всё! С нас четверых словно грязь мочалкой оттёрли, оживили и подарили вкус к жизни. Такой, какая она есть, пусть и не всегда радушной и доброй. И даже сама природа изменилась. Исчезли выпивающие силы морозы, и погодка стала на зависть! Снежно, солнечно, морозно не иссушающе, а до румяных щек и здорового аппетита!

В один из таких замечательных деньков, когда я готовила обед, и явился мой Славик. Я сначала даже его не узнала. Вся моя прошлая жизнь словно перестала быть моей, словно накрыли воспоминания о ней не совсем прозрачной калькой, вытеснили из памяти новыми, чистыми днями.

— Явился! — недоумение в моём голосе было не скрыть, да я и не собиралась.

— Является чёрт во сне, а я прихожу! Что же ты так удивляешься? Я ведь просто домой приехал! — привычно отшутился Славка и принюхался. — Ммм, борщ на обед! И котлеты! С пюре?

На меня он не смотрел, вернее, прямо в глаза избегал смотреть. И раздеваться не спешил, так и мялся на пороге кухни, не зная, что делать. Логично было бы предположить, что он приехал для последнего разговора, что наша семья, как красиво говорят, разбилась о скалы адюльтера и позднюю любовь, да, логично. Но почему-то я сразу поняла другое: был у него кто-то там, в засушливых степях. Был, да сплыл, то есть сплыла. И вернулся блудный муж домой, сомневаясь, примут ли его обратно. Жена ведь на дурочку не похожа, да и верно говорят: баба, она сердцем всё видит и слышит.

Я не успела ничего сказать или спросить, как в кухню стремительно вбежал Лёшенька (то ли я не услышала Мишкины вопли, то ли козёл был занят и пропустил приближение автобуса, но это всё не важно) и, увидев Славку, застеснялся, покраснел.

— Кто это к нам в гости зашёл? — Славка преувеличенно внимательно и добро погладил Лёшеньку по пестрой шапке.

— Я к бабушке пришёл. А вы кто? — прошептал мой внучок. Воронцовы видели и Славку, и сына с внучками, но мельком. Я не удивилась, что Лёшенька моего блудного мужа не помнит в лицо.

— Это Лёшенька, вы виделись с Воронцовыми несколько раз, да я тебе и рассказывала о них, помнишь? — я действительно часто говорила о своих новых знакомых, а потом и родных.

— Нет, не помню, — улыбнулся Славка, а мою душу захлестнула ненависть.

Я ему настолько безразлична, ему настолько не нужна я и, скорее всего, наше прошлое и всё, что в нём было, что он даже не стал запоминать «лишнюю» информацию! Видимо, на моём лице очень ясно отразились эмоции и рвущиеся из глотки слова: «Собирай свои вещи и уматывай!» Потому как Славка засуетился, заволновался, присел на корточки, взглянул Лёшеньке в глаза и тихо сказал:

— А я бабушкин муж, то есть твой дедушка.

— Правда? — Лёшенька обрадовано глянул на меня, а потом, не дожидаясь моего ответа, кинулся Славке на шею. — Дедушка! Самый настоящий!

— Конечно! Ты не настоящих видал, внучок? — пошутил Славка, осторожно обнял пацанёнка и вопросительно посмотрел на меня.

— Мойте руки и садитесь за стол! Обед уж готов! — строго сказала я, а Славка, покраснев (надеюсь, от радости), попытался меня обнять и поцеловать.

Вот так Лёшенька, сам того не понимая, удержал меня от слов, о которых я могла бы пожалеть.

Наверное, здесь и можно поставить точку. Нет, нет, я жива-здорова и помирать пока не собираюсь. Лучше сказать, все живы-здоровы! Славку я не прогнала, хотя его вид виноватого, побитого молью пса меня изрядно раздражал. Так и хотелось ему сказать, чтобы сделал физиономию пободрее и не портил настроение ни себе, ни мне. Мы с ним живём как почти добрые соседи и заново учимся семейной жизни. Сын и внучки иногда звонят, но пока в гости не собираются, так же как и мой благоверный не спешит к ним, в засушливые степи, чтобы помочь там кому-нибудь.

Сейчас Воронцовы мне ближе Славки и (в этом я с трудом призналась самой себе) даже ближе моего родного сына и внучек. Как так получилось? Почему? Да кто же его знает! Просто вот так однажды Мишка легонько толкнул в спину незнакомого мальчишку, и моя жизнь изменилась раз и навсегда. Да, всё началось именно с козла!