Гнев памяти

Глава 1

«Там, где есть гнев, всегда скрывается боль».

****

Подошвы то и дело прилипали к, покрытым плесенью, пятнам на бревенчатом полу. Екатерина — пожилая женщина, даже думать не хотела, чем эти пятна могли быть. Она прикрывала нос рукой, стараясь не вдыхать зловонный запах. Она вошла в комнату. В старом телевизоре, придавленном сверху громоздким видеомагнитофоном, мелькали кадры из фильма «Звездные Войны». Рядом, на деревянном столе, лежали старые видео кассеты, пустые бутылки из-под водки и советские научные журналы. Ее двоюродный брат Виктор — старик, больной алкоголик, лежал перед ней на кровати, изголовье которой напоминало тюремную решетку.

— Привет Витенька, — сказала она, не решаясь подойти ближе.

Из темного пятнышка рта, заросшего седой бородой, еле слышно донеслись хриплые слова:

— Знай, я услышу, я узнаю…

Катерина всплеснула руками.

— Опять заладил. Да ненужно мне от тебя ничего, — она окинула комнату взглядом, — да и что тут брать то, все пропил, а что не успел твоя баба, пьянь эта, прибрала себе, а ты так и будешь до самой смерти для сестры сухаря жалеть.

— Не волнуйся… Мне недолго осталось.

— Боже милостивый! Витенька, зачем ты так с собой. — Екатерина промокнула слезы платком. — Ну разреши ты вызвать доктора.

— Мой сын… — прохрипел старик, не обращая на ее слова внимания, — я хочу, чтобы он приехал и побыл рядом пока... — кашель не дал ему договорить, Виктор задрал голову вверх мучаясь от удушья, и долго не мог успокоить его. Екатерина словно стоя за невидимой оградой, перегораживающей ей путь, протянула к нему руку, пытаясь этим жестом утешить его.

Кашель отступил, и Виктор, с трудом сглотнув, продолжил: — Ты же всегда хотела помочь… Позвони ему.

— Он не приедет, Витенька, я так думаю.

— Мне начхать, что ты там думаешь! Позвони.

— Виктор, ради бога послушай…

— Снова ты со своим… Убирайся тогда отсюда! — закричал Виктор, что есть мочи, и махнул в ее сторону рукой, давая понять, что разговор окончен.

— Давай хоть бутылки поменяю!

— Вот же тварь! — крикнул он снова и дрожащей рукой потянулся до одной из бутылок с мочой, чтобы бросить в нее.

— Я ухожу, ухожу… бог с тобой, — сказала Екатерина. Она попятилась назад пока не наткнулась на телевизор. Испугавшись неожиданного препятствия, она прикрыла рот ладонью и выбежала из дома. Старик обессиленный откинулся на подушку, повторяя все тише и тише: “Вот же тварь! Убирайся отсюда!”

****

Через лобовое стекло своей легковушки, которую я вел по окраине города, я увидел, как вдали березовый лес качался под сильным шквалистым ветром, черные клубы туч наползли на него, и заливали холодным весенним дождем, видел, как следом они накрыли железнодорожный мост и старые крыши домов, наконец сильный ветер ударил “в нос” моего автомобиля, и мощный ливень с шумом забарабанил по лобовому стеклу.

Мне позвонил бригадир, которому я задолжал денег. И по отработанной схеме я внушал ему ложное чувство вины за плохо сделанную работу, чтобы в конце концов предложить ему потерпеть еще немного. “Сука, я работа сэдиэлал! Уже полгода баля, отдай диеньги! — говорил он мне и его ломанный русский тонул в реве двухэтажной фуры, еле ползущей передо мной”. Я зажал плечом телефон и переключил скорость, чтобы обогнать ее. Перестроился в левый ряд, а скорость не набрал и меня тут же нагнал огромный черный внедорожник, который “летел” по полосе во всю дурь. Он приблизился в плотную, засигналил и заморгал своими неоновыми глазищами, призывая меня свалить с его пути. “Баран!” — крикнул я в зеркало заднего вида. — “Ти баля совсем охиринел! — пригрозил бригадир. — Ти кого бараном называли. Вешайся! Ми тибя найдем.” Не успел я ответить ему, как вдруг прижатый к уху телефон, выскользнул и упал под сидение. Ко всему прочему приближался нужный мне съезд, поэтому забыв на время о телефоне, я подрезал несколько автомобилей и успел свернуть на него. Как оказалась зря. Впереди поток сгущался, образовывая пробку. Машины останавливались и сигналили, водители беспомощно смотрели по сторонам. Я громко выругался и стукнул локтем в дверь. Веселая мелодия входящего звонка подсказала мне, что телефон валяется у двери под сидением. Телефон попал прямо в коробку из—под лапши, которую я все время забываю выкинуть, и когда я прислонил его к уху, то вымазался соусом или что "они" туда пихают.

Как всегда, не вовремя, звонила Вера — моя жена. Когда-то, у нее был нежный ласковый голос. Когда-то ее лицо было красивым и приветливым, но сейчас выглядело усталым, каким-то запыленным что ли и невзрачным. Когда-то я обозлился на нее, и не особо задавался вопросом, почему? Мне плевать на нее, плевать на то, что она живет рядом со мной, плевать на то, что она делает. Лишь бы меня не трогала. Было бы у меня больше смелости, я бы избавился от нее и от него... Конечно, я думал так, когда внутри меня все вскипало от напряжения, как сейчас, например, и хотелось убежать, закрыться в комнате, которой у меня нет, и никого не слышать и ни видеть.

“Чего тебе?” — сказал я, вытирая соус со щеки. — “Привет. Представляешь, сегодня Мишка почти не плакал и сказал, мама, вот так: «мом-ма». Я уверена, он хотел сказать, мама. Я мыла посуду, а он сидел на своем стульчике рядом и наблюдал за мной и тут он сказал, «мом-ма», и потянул ручки ко мне…” — Все время пока она говорила на заднем плане раздавался детский плач. Это наш годовалый сын Миша. Как только он пересек двери нашей квартиры его плач не унимался ни на минуту. Он плакал по утрам, когда я собирался на работу, он плакал всегда, когда Вера звонила, плакал по вечерам, когда я приходил с работы, и особенно громко и долго он плакал по ночам, не давая мне уснуть. — “…Еще сегодня привезли коляску, которую я заказала неделю назад. Она крутая, красненькая такая, и точно такая, как на фото. Я себе такой ее и представляла. Поставила ее в коридоре там места много еще, поэтому будем оставлять ее там. Колеса большие. Много всяких кармашков. Я довольна покупкой. А звонила я тебе сказать еще, что бы ты заехал в магазин и купил по списку продуктов, в холодильнике пусто. Я тебе напишу. Для Мишки "памперсов", и кашки, ну, в общем, напишу. Хорошо?”

Я не хотел говорить ей прямо в лоб: “да пошла ты”, поэтому молчал.

— Что опять с тобой? — сказала она ласково.

— Все как обычно, — ответил я и сбросил вызов. Через минуту пришло сообщение: «Может ты прекратишь кидать трубку!?». Она снова позвонила. У меня не было желания выслушивать очередную проповедь, поэтому я отклонил вызов.

Пробка была “жесткой”. Я понимал, что опаздываю и набрал заказчика.

— Борис, я жду тебя, ты где? — ответил он.

— Олег Андреевич, здравствуйте, я в пробку попал, немного задержусь.

— У тебя двадцать минут, потом я уезжаю.

— Но я не успею.

— Тогда наши договоренности теряют силу.

Я выругался про себя и сказал:

— Хорошо, хорошо я буду вовремя!

Когда заказчик повесил трубку, я снова выругался, только уж вслух, ударил по рулю и в нервном дурмане щелкнул переключателем поворотников, закрутил руль до упора влево, надавил ногой на газ и пересек двойную сплошную, чуть не угодив в аварию. Летевшая мне в правый бок машина еле—еле затормозила. Из нее выбежал водитель, и стал рьяно размахивать руками, но я уже вовсю набирал скорость, оставляя его наедине со своими чувствами.

Пока я ехал пришло сообщение от Веры: «Подгузники, детская кашка плюс три, молоко, хлеб, тампоны плюс три, макароны, мясо, яйца, масло, хлеб черный и белый, картошка, сахар, сыр, колбаса, гречневая каша, овсянка, апельсины, яблоки (только не красных), бананы». Спустя какое-то время пришло еще одно, короткое: «туалетная бумага».

****

Я припарковал машину рядом со строящимся домом, в котором была назначена встреча, надел желтый дождевик и вышел на улицу. Ураганный ветер с дождем, срывал капюшон и мне приходилось придерживать его рукой. Глина на грунтовой дороге размокла и таяла под ногами, прилипая к ботинкам.

Деревянная дверь высокого забора с кирпичными столбами, который первым делом так любят строить собственники участков, чтобы защитить соседей от завистливых мыслей и самим обрести душевный покой, была заперта и на звонок в дверь никто не отвечал. Я повернулся спиной к ветру, чтобы хоть как-то защитить телефон от воды и набрал номер заказчика.

— Борис, так дела не делаются, — ответил он мне недовольно, когда взял трубку.

— Олег Андреевич, вы правы, я просто…

— Послушай сюда… я уехал, и, если тебе действительно нужна эта работа приезжай в следующую субботу.

— Я хотел вам позвонить, но...

Не успел я договорить, как Олег Андреевич отключился.

— Твою мать! — крикнул я и с размаху пнул ногой кусок размокшей глины. Мне захотелось поднять голову, и взвыть волком, но это была плохая идея: дождь лил, как из ведра.

Я вернулся в машину и включил обдув. Горячий воздух от распаленного двигателя, ворвался в салон. Снова затрезвонил, завизжал, завопил, чертов телефон. Незнакомый номер.

— Алло!

— Привет Боря, — раздался в динамике тихий женский голос, — я сестра твоего папы, Екатерина, мне сразу вспомнился образ этой женщины: белое платье, длинные прямые волосы и смуглое худое лицо. Я часто видел ее в детстве, она работала в церкви.

— Здравствуйте.

— Твой папа сильно заболел.

— И что? — спокойно ответил я, не испытывая к этим словам никаких чувств.

— Борис, послушай меня пожалуйста, он уже давно болеет, а в больницу не едет. Давно не может ходить, весь исхудал. Меня он к себе не подпускает. Думает, что я хочу обворовать его. А в доме Боренька, бутылки и окурки, разбросанные по углам. Боюсь, что по ночам к нему жулье разное пробирается, а он и встать не может. Дьявол поселился рядом с ним Боренька.

— Думаю, дьявол тут не причем, — вставил я.

— А еще, Бог свидетель, я видела эту бабу, которая ходит к нему, Сливкину. Когда я хотела узнать у нее, как там твой папа, а она ответить не смогла, лыка не вязала, представляешь, пьяная была. Покрыла меня матом, богохульница.

— Зачем вы мне это все говорите? — нетерпимо сказал я, — вы же все знаете.

— Борис, послушай, он попросил меня позвонить.

— Зачем? — удивленно спросил я.

— Борис, каким бы он не был, он все же твой отец.

— Да пошел он… — сказал я после не долгой паузы.

— Пожалей отца Боря.

Я отключил телефон, бросил его на сиденье и смотрел, как “дворники” гуляют туда—сюда по стеклу, сгоняя потоки воды.

****

Все та же комната, в которой Екатерина застала своего больного брата Виктора лежащим на кровати, но только много, много лет назад.

В спортивных штанах и белой майке еще полный сил и энергии Виктор чинил старый черно—белый телевизор. Его кудрявые начинающие седеть волосы были залиты солнечным светом, льющимся из распахнутых окон. Рядом с ним на разноцветном половике сидел его семилетний сын Борис. Он, скучая, наблюдал, как по комнате бесцельно летала одинокая муха, и время от времени морщил нос от перемешанных запахов канифоли, олова и табачного дыма. В магнитофоне еле слышно играла группа «Синяя птица» и их песня «Сколько в мире дорог”. Отец мальчика тихонько напевал мотив песни и захватывая нижней губой черный ус, припаивал транзистор к плате телевизора, потом брал с пепельницы тлеющую сигарету, а на ее место клал паяльник. Затягивался сигаретой и с блаженным удовольствием выдыхал дым прямо в центр, висевшего перед ним на стене узорчатого ковра.

“Папа, а давай, когда ты починишь, мы поиграем в звездные войны?” — спросил Борис. Отец улыбнулся просьбе сына. “Хорошо, можешь пока выбрать себе человечков”, — сказал он и показал на деревянную коробку, в которой лежали почерневшие стеклянные транзисторные лампы. В это время в дверь постучали. Вертевшаяся все это время у печи на кухне старуха — мать Виктора — крикнула: “Не заперто!”

Виктор пошел встретить гостя. На стук в дверь из гостиной вышла и жена Светлана — молодая, красивая и стройная девушка.

— О! Леха! Проходи, — сказал Виктор добродушно широкоплечему с небольшими залысинами мужчине, когда тот появился в проеме.

— Я это… тут оплату принес, — с этими словами гость виновато взглянул на Светлану и достал из-за пазухи две бутылки водки. Он аккуратно поставил их на стол, и они предательски звякнули.

— Дак это… Я же еще не сделал, — оживился Виктор, предвкушая застолье.

— Да, сделаешь, не сомневаюсь, ты у нас на все руки мастер, — сказал Леха и потряс своими руками в подтверждение своих слов.

Светлана нежно приобняла мужа и тихонько шепнула на ухо: “Вить, давай вечером, сейчас еще только час дня”

— Ну не удобно гостю отказывать, — громко ответил Виктор, рассекретив ее, — давай лучше помоги на стол собрать.

Светлана не смогла возразить, она доверчиво улыбнулась мужу и полезла в шкаф за стаканами.

Виктор добродушно указал на стул.

— Присаживайся Лёшка, выпьем.

— А твой батька где? — спросил мужчина, располагаясь на стуле.

— Папа! — крикнул Виктор, — Тут Леха пришел, иди.

— Мои сегодня сума сойдут без телевизора, — проговорил гость, потирая руки, словно злодей, затеявший чинить козни.

Виктор тут же вскочил с места и сказал: — Дак это… давай я доделаю. — Но мужчина придержал его за рукав.

— Нет, нет, нет… Не надо, — он подмигнул Виктору и перейдя на шепотом добавил: — им это полезно. Садись!

На кухню сгорбившись зашел старый худощавый дед. Он переглянулся со старухой понятным только им двоим взглядом и уселся за стол. Старуха достала из холодильника закуски и разложила их по тарелкам. Налили. Чокнулись. Выпили. Закусили.

— Борисик! — крикнул отец сыну. — Выключи паяльник из розетки!

Мальчик, уже не раз проделывавший это действие подбежал к розетке и выдернул шнур питания.

— Вить, ну ты что, — упрекнула жена, — он же еще маленький.

— Ничего, ничего, — горделиво ответил ей муж, — пусть привыкает, замена растет.

Пока продолжалось застолье, маленький Борис в одиночестве расставлял на полу сломанные электронные лампы, понимая, что играть сегодня он будет в одиночестве.

Глава 2

****

Вера осторожно закрыла за собой дверь в комнату, где спал Миша. Она ужаснулась, глядя на меня: ботинки в глине, куртка и джинсовые штаны промокли и испачканы в грязи.

— Что с тобой произошло? — спросила она шепотом.

— Тебе-то что, — огрызнулся я.

Она подпоясала халат.

— Есть будешь?

— Нет, голодный лягу!

— Что опять, злой такой?

Она хотела меня поцеловать, но я отвернулся, тогда она пожала плечами, показывая тем самым, что мое настроение на нее никак не влияет, мол ничего не произошло. Меня это еще больше злило, а она тем временем разбирала пакеты.

Я скинул верхнюю одежду на пол.

— Яйца почти все разбиты, — сказала она, когда я зашел в кухню и плюхнулся на маленький угловой диванчик, - ты видел?

— Жрать давай, накладывай, а не пакеты разбирай.

— Что ты такой злой постоянно?

— А что ты меня достаешь постоянно, и сейчас заладила. Я устал, не видишь!

— Тише. Мишу разбудишь.

Она поставила тарелку с супом передо мной на стол, положила кусок хлеба и ложку, принялась дальше раскладывать продукты. Я зачерпнул немного бульона и отхлебнул, мало того, что суп был не до конца разогрет, дак еще и вкус отвратительный.

— Как сегодня встреча?

— Сорвалась… перенесли на субботу.

— Что случилось?

— Не твое дело! — огрызнулся я, слишком громко и Миша в другой комнате проснулся и заревел.

— Тише ты! — буркнула Вера и поспешила успокаивать ребенка. — Что ты вечно срываешься?

— Не суп, а помои! — крикнул я и кинул ложку в тарелку. – Сама такой жри!

Под крики ревущего Миши, я принял душ.

В комнате Вера сидела у детской кроватки и, подперев щеку ладонью, вдумчиво всматривалась в широкий экран телевизора с выключенным звуком. На экране танцевали в ярких нарядах бразильцы на карнавале. Мой сын Миша, не переставая ревел и ворочался в своей кроватке. Стоял спертый запах прокисшего молока и передо мной словно развернулся театр боевых действий. На стульях висели штандарты детских ползунков, кофточек и футболок. На кресле выстроились башни из пеленок и полотенец. Использованные подгузники валялись тут и там на полу, и походили на корабли, плывущие по воде. На полках ровным строем стояла батарея из баночек детского питания.

— На руки его возьми, что сидишь, — буркнул я и, взяв подушку с кровати, пошел спать на кухню. Лег на узкий диванчик и под детский рев быстро уснул.

****

В деревне, скрытой от остального мира сотнями километров непроходимого хвойного леса, семья получила от государства долгожданный дом. Виктор, Светлана и их подросший сын Борис весело и дружно переехали из родительского дома.

Но случилось то, что рано или поздно случиться с каждым — умер дедушка Бориса. Когда мальчик зашел в дом, в котором он провел первые десять лет своей жизни, на пороге его встретила мама. Она сказала ему подойти и обнять бабушку, которая сидела на стуле возле печи и вытирала слезы платком. Борис так и сделал. Он целый день не решался зайти в комнату, где лежал покойник, но наконец набравшись храбрости осторожно перешагнул высокий порог двери в гостиную. По середине комнаты стоял круглый стол, а на столе обшитый бордовой тканью гроб. Он увидел оледеневшее, будто покрытое лаком лицо дедушки, которое смотрело в потолок, но из-за не до конца закрытых век, казалось, глаза его смотрят прямо на мальчика. Постояв в двери, он подошел ближе и положил свою ладонь ему на плечо. Через ткань рубашки он почувствовал холод и отдернул руку.

С утра вынесли гроб во двор и поставили на два пня. Казалось, вся деревня пришла проститься с дедом. Потом гроб поставили на грузовую машину с откидными бортами. Один из мужиков с барабаном пришел, другой с гармонью, а третий с валторной, у этого была длиннее всех борода. Машина двинулась с места и медленно, с пешей скоростью, покатилась к кладбищу. Все двинулись за ней. Но не успела она проехать и десять метров, как навстречу появился Виктор, пьяный до безумства, он шел по тропинке еле держась на ногах. Увидев церемонию, он удивился будто—бы и не знал о похоронах своего отца, он свистнул и начал кричать:

—Там тебе и место, гнида! Всю жизнь мне испортил!

Машина остановилась; в след за ней и люди. Все как один уставились на Виктора, а он не унимался:

— Ты мне никогда не нужен был! Я обязательно к тебе приду, нассу на тебя!

Один из мужиков вышел из колонны и подошел к Виктору чтобы успокоить.

— Руки убрал, — закричал тот.

— Иди домой, не стыдись, — сказал мужик по-доброму, ложа руку пьяному на плечо, — хочешь провожу?

—А ну нах… руки свои! — закричал Виктор и отмахнулся от него. Он с трудом сфокусировал свой пьяный взгляд на мужике и громко сказал: — Я вас всех сука, перережу! Будьте вы прокляты, свора шалопаев!

Чтобы не слышать всех этих слов застучал барабан, медленно ритм подхватила гармонь, влилась и валторна. Машина, как по сигналу снова покатилась вперед и не было слышно, орущего ей вслед, пьяного мужика. Когда похоронная процессия скрылась за поворотом, он, еще долго шатаясь бесцельно ходил и бубнил себе что-то под нос, грозя в пустоту указательным пальцем. Наконец последние стопки водки догнали предыдущие и ударили ему в голову — силы его покинули, он упал на землю и отключился.

Мальчик шел с мамой и, все понимая, крепко держал ее за руку. Они шли впереди колонны, сразу за машиной и он видел, как бабушка сидит в кузове и плачет, не может успокоиться. Плачет о потери мужа, с которым они прожили сорок четыре года, плачет о своем алкоголике сыне, с которым ей предстоит прожить оставшиеся дни. Рядом с ней мужик скидывал на дорогу наломанные хвойные ветки, которые лежали горкой в кузове.

— По этим веткам, — говорила ему мама, чтобы хоть как-то отвлечься, — душа дедушки сможет найти дорогу домой, чтобы еще раз увидеть нас, перед тем как отправиться на небо.

После услышанного Борис не наступил не на одну ветку — он перепрыгивал их и обходил, потому что боялся, что сломает путь из веток, и заплутает дед, не найдет дороги домой.

****

За окном автомобиля распадался город, высотные каменные массивы, стянутые электрическими проводами, встречались все реже и реже. Я выехал на прямую автотрассу, которая врезалась в зеленый массив лиственных деревьев. Солнце танцевало в лесу, мелькая в густых кронах, и ослепляло меня. Я ехал до деревни шесть часов. Было уже довольно поздно, когда фары автомобиля выхватили из темноты осевший на один бок бревенчатый дом. Оставив машину, я прошел через перекошенную калитку и тут же по колено утонул в зарослях осоты, которая темным покрывалом стелилась по всему двору.

Вдруг в доме послышался смех. по этому смеху я понял, что в доме молодая шпана. Значит тетя Катя была права, в дом действительно по ночам залезают.

Медленно открыв дверь, я поднялся по скрипучим ступеням в коридор. На потолке горела одинокая, запыленная лампочка, тускло освещавшая высокий шкаф, с отломанными дверцами. Рядом с ним находилась дверь в туалет с выгребной ямой, которую уже никто не очищал уже бог знает сколько времени, поэтому в воздухе стоял сильный запах нечистот. Под ногой брякнула бутылка из—под водки, она покатилась и ударилась об стену.

Жилая часть дома не отличалась от коридора — смрад, запустело и сыро. В полумраке белела русская печь с лежанкой, завешенной подранной тканью. У окна стоял невысокий холодильник и белый сервант с выбитыми стеклами в дверцах и пустыми полками. Кухонный стол прижался к газовой плите у стены напротив. Обои отклеились и повисли над ним. Дверь в комнату отца была закрыта. Дверь ведущую в гостиную тоже была закрыта, но под ней тонкой полоской пробивался свет, и оттуда доносился юношеский смех. Пол был липкий, и подошвы приклеивались к нему, будто идешь по свежей краске. Осторожно отодвигая носком ботинка пластиковые бутылки, я подкрался к этой двери, толкнул ее и перешагнул через высокий порог.

За круглым столом в центре комнаты сидели трое подростков и пили водку. Две девушки, лет шестнадцати, откинувшись на спинки стульев, затуманенным взглядом смотрели на меня. Коротко стриженный пацаненок, примерно того же возраста, замер с бутылкой в руках. Справа у стены на диване, на котором дед любил полежать и почитать газету, сейчас развалились пацан и девка пьяные в стельку.

От этого вида у меня “снесло башню”. Я сквозь зубы громко выругался и вышел на кухню чтобы взять кочергу, помню, как дед ею дровишки в топке мешал, и опускал ее в помойное ведро, чтобы остудить.

— Шухер, ребзя! — закричал кто-то из них, когда я вернулся. Две девки проскочили мимо меня. Я пропустил их, а удар направил в плечо, бегущего за ними следом парня. Он упал и сразу же получил от меня ногой в лицо. Следующий удар обрушился в ноги второго, который слез с дивана и спешил на помощь другу. Оба теперь валялись на полу и стонали.

Я подошел к дивану и, схватив за шиворот полуживую девку, которая лежала на диване, потащил ее по полу к выходу.

— Отпусти пожалуйста, — мямлила она, просыпаясь. Двое парней тем временем уже выбежали из дома. Вытащив ее следом на улицу, я закрыл калитку. Со стороны дороги просвистел камень в метре от моего уха и ударился об бревенчатую стену дома. Раздался хохот и свист.

— Ой, поглядите, наверно сынок вернулся!

— Поздно, твой папаша коньки отбросил давно!

— Опоздал, дебил!

Меня всего колотило от злости, я порывался догнать их и забить до полусмерти, с большим усилиям я сдержался и не сделал этого.

Наконец осипшие и прокуренные голоса стихли.

****

Я подошел к двери в комнату отца и прислушался. Неужели эта свора шалопаев сказал правду? Я толкнул вперед дверь, и она со скрипом ударилась об стену. Комната освещалась слайдами синего света от работающего телевизора. Отец лежал на кровати под одеялом и в каждом стекле его толстых очков отражался голубоватый экран. Я включил свет, но отец не шелохнулся. Казалось, прошло около минуты, пока я смотрел на него.

— Борисик, неужто это ты? — сказал он вдруг дрожащим старческим голосом, который начался громко, а в конце обратился в сиплый шепот.

— Я.

— Ох. А я, было, подумал, передрались черти пьяные и ко мне завалились.

Речь его была невыносимо медленна, словно он вот-вот испустит дух.

— Кто это был? — сказал я не до конца, осознавая, что вообще происходит.

— Кто? А эти! А черт их знает, ребятишки залезают по ночам, а я и встать не могу, чтобы прогнать, да что там встать, прикрикнуть… — вдруг он замолчал и задумался, а потом словно вспомнил, что хотел сказать и продолжил: — а знаешь, другой раз все веселее. Бывает чудят. Один раз в комнату завалились, телевизор забрать хотели. Ну, я им, не трогайте ребятки, и ведь не тронули.

Отец разразился кашлем, после такого долгого рассказа, да так сильно, что очки спали и повисли на веревочке на его шее. Я разглядел его лицо. От того лица, которое я запомнил, ничего не осталось. Длинные седые брови нависли над черно—фиолетовыми глазницами, в которых где-то в глубине поблескивали зрачки. Пожелтевшая кожа обтянула кости лица, раскрыв глубокие морщины. Щеки впали в череп и заросли седой бородой. Седые кучерявые волосы поредели и торчали во все стороны.

— До бухался? — спросил я его.

— Что это ты так на меня! — тут же напрягся отец.

Я подошел к кровати ближе и опустился на корточки. Резкая, едкая вонь от грязного тела ударила в нос, я еле сдержал приступ рвоты.

— Ты молодец Борисик, что приехал, — он высунул костлявую руку из-под одеяла и медленно потянулся к стулу за другими очками, — дай хоть посмотрю на тебя.

— А ты себя-то видел?

Он, не обращая внимания на мои слова, причмокнул и нацепил толстенные окуляры себе на нос.

— Каким стал. Сразу видно мой сын — красавец. От девиц, небось, отбоя нет?

Снова кашель овладел им.

— У меня уже жена и сын.

Я дотронулся до его лба, он был холодный, как камень.

— Это ты рано Борисик. Поторопился. Гулял бы еще, — просипел отец, откашлявшись.

— Не тебе меня учить, как жить. Ты сколько дней уже лежишь так?

— Вот блять, как с отцом говоришь?

— Что болит? — не обращая на последние слова, спросил я.

— Ничего, — обиженно ответил отец, — разве, что душа.

— Ишь ты, как заговорил. А как ты в туалет-то ходишь? Душа.

— А зачем мне в туалет, видишь, бутылки стоят, — он улыбнулся своей находчивости.

— Ага. А посрать?

— Да ну тебя, — махнул он рукой.

— Во что ты дом превратил? — окинув взглядом стены и пол, спросил я.

— Ты что приехал, морали читать? — вспыхнул вдруг отец. — Еще один нашелся. Все вы заодно, небось, вместе. Иди тогда сволочь отсюда…

— Завтра врача вызову, — крикнул я.

Услышав мои слова, отец разразился с новой силой, было слышно, как заскрипели пружины в кровати.

— Я, что сукин сын просил тебя, врача вызывать. Что ты как твоя мать, паскуда, лезешь — урод проклятый, скотина. Я этих врачей перестрелял бы всех и тебя с ними же. Не сын ты мне, раз против моей воли идешь, паскуда.

Я вышел из комнаты, еле сдерживаясь чтобы не заткнуть его кулаком, и сел на лакированную лавку возле печи. Наконец я не выдержал и заорал: — Заткнись, сволочь! — И он тут же умолк.

Глава 3

****

Ранним утром меня разбудил звук газонокосилки. Меня трясло от холода. Хоть я и спал в одежде, но все равно за ночь продрог до костей.

“На кой черт мне этот старик сдался вообще? Придушить подушкой и дело с концом” — думал я, когда принес дрова к печи.

— Борисик? — послышался хриплый голос. — Ты, что там делаешь?

Я не ответил, прикрыл дверцу для сбора сажи, помню, что так дед делал, чтобы тягу создать, и чиркнув спичкой поджег бумагу и лучины. Но вместо того, чтобы пойти по трубе, дым повалил в дом из всех щелей.

— Открой засов, черт драный, сейчас все задымишь! — кашляя, закричал отец.

— Уж лучше пусть гарью пахнет, — ответил я, но послушал его, и открыл засов. Дым тут же направился по трубе и совсем скоро в печи затрещали поленья.

Я осмотрел дом. В углах, под потолком, разрослась плесень, стены разбухли, а пол в некоторых местах прогнил. Побелка на печке облупилась и пожелтела, в местах отвалилась штукатурка, оголив кирпичи. Некогда притягивающий своим теплом и уютом дом, буквально разваливался по частям, и казалось, будто был заражен паразитом. Я распихал валявшийся мусор по углам и накрыл его и застывшие гнилые пятна на полу старым тряпьем.

Отец, закрыв глаза, делал вид, что спит.

- Как же ты воняешь. Сейчас воду нагрею, помоешься.

Я отодвинул занавеску рядом с его кроватью и яркий луч солнца, наполненный серебристой стружкой пыли, упал на его лицо, он зажмурился, заворчал и залез под одеяло.

Когда я шел по тропинке к колодцу, стуча пустыми ведрами, мне позвонила Вера. Ответив на звонок, я сразу услышал громкий отрывистый плач Миши.

— Алло!

— Ну привет! — почти кричала она, стараясь заглушить плачь. - Почему вчера не позвонил?!

— Тебе заняться нечем, иди ребенка лучше успокой?!

— Он меня замучил, — голос ее дрожал, — плакал всю ночь! Я скорую вызывала. Те сказали колики. Да какие колики, я уж его и по животику поглажу и теплой тряпочкой животик оберну! Ничего не помогает! Поведу его сегодня к терапевту, — она всхлипнула, выдержала паузу и спросила:

— Ну, а ты как?

— Слушай, давай потом!

— Ну расскажи, как ты, как твой папа?

— Ты меня, что не слышишь?

— Знаешь что! — не выдержала Вера. — Если мы тебе не нужны, так…

— Да пошла ты, — перебил я ее и повесил трубку.

Щебетание кузнечиков в траве, казалось мне, усиливалось и сейчас уже заглушало шелест листьев и постукивание топора, где-то во дворе. Ладонь на левой руке у меня онемела, я стал сжимать и разжимать пальцы. Я глубоко вдохнул свежий лесной воздух и медленно выдохнул, посмотрел на небо и замер на месте. Там в глубокой кричащей синеве, рядом с застывшей, как на картине, громадой сметанных облаков, то поднимаясь ввысь, то опускаясь летали ласточки. Недосягаемая часть природы, ее чистота и первозданность, завораживала и притягивала. Как же мне хотелось взметнуться в эту бесконечность и раствориться в ней, только бы не быть здесь, в этой грязи.

****

Мальчику Борису исполнилось тринадцать лет. Лицо его вытянулось и стало угловатым, и не пропорционально телу, как у всех детей его возраста. Паренек сидел на кухне у печи, где раньше любил сидеть дед и с ужасом смотрел, как его пьяный отец ворчит на бабушку, в то время как она, согнувшись в три погибели от старости, стоит у плиты и наливает борщ в тарелку.

— Ты мне всю жизнь испортила. Зараза ты, а не мать. — комкая слова сказал Виктор.

Она поставила тарелку перед ним и сказала:

— Сыночек, вот поешь и успокойся.

Виктор взял ложку, зачерпнул борщ и пихнул в рот, пролив себе на штаны. Он скривился и вывалил все изо рта обратно в тарелку. Махнул рукой и скинул ее со стола. Тарелка влетела в холодильник и белые керамические черепки, подкрашенные бордовым бульоном, разлетелись по полу на глазах у мальчика.

— Что же ты наделал! — не выдержала старушка.

— Помои, собака жрать не будет!

Он вскочил со стула и ударил ее кулаком в плечо.

— Папа! — закричал мальчик. Он кинулся к отцу и обнял, но тот схватил его за шиворот и потащил на улицу.

— Я тебе сейчас покажу, как на батьку с кулаками лезть!

- Папа я хотел тебя обнять!

Во дворе он кинул парнишку на землю, но Борис, тут же бойко вскочил на ноги и отбежал к сараю, а отец, задыхаясь от злобы, пошел на него с кулаками, зная, что деваться тому некуда. Старуха выбежала из дома и успела встать у него на пути.

— Угомонись сынок, — умоляла она и придерживала его за руки, но тот шел на мальчика, не слыша ее слов, как баран на новые ворота. Тогда она влепила ему пощечину, а он только засмеялся на это. Откинул ее в сторону и снова на сына. Вдруг мужики с соседних домов вмешались, повалили его на землю и скрутили ему руки. А он пыхтит, и орет со слюной у рта, словно помешанный.

На следующий день отец вместе с сыном, как ни в чем ни бывало сидели на лавочке возле дома.

— Ты сынок прости меня, — трезво сказал отец, пряча взгляд.

— Да ничего пап.

— Хочешь я сейчас пойду и прощения у твоей бабушки попрошу? Вот прямо сейчас.

— Да.

— Ты тогда сначала иди узнай у нее, куда она деньги спрятала. Я пойду похмелюсь, очень плохо мне, а потом сразу же извинюсь.

— Она мне не даст, пап.

Отец молча посидел еще немного, покивал головой, встал и вышел за забор на улицу. Борис вечером ушел домой к маме, и бабушка осталась одна.

Через два часа, Виктор вернулся в стельку пьяный. Еле справившись с калиткой, он зашел в дом. Его старая мать сидела у плиты и смотрела, как ее сын, шатаясь из стороны в сторону, поплелся в свою комнату. Захлопнул за собой дверь и давай все там крушить. Она же, вздрагивая от очередного грохота, медленно потирала ноющие руки, покрытые синяками, смотрела перед собой в одну точку и по щекам ее текли слезы.

****

Вода в ведрах закипела. Капли падали на чугунную поверхность печи, шипели, катаясь по поверхности, как шарики ртути и испарялись. Я налил кипяток в таз, разбавил холодной водой и кинул туда чистую тряпку, которую сделал из рубашки деда, обнаруженную мной в шкафу; как ни странно постельное белье и одеяла тоже чистехонькие лежали там.

— Что смотришь, — сказал я, когда вошел к нему, — вставай.

— Черт тебя дери, — захрипел отец, — отстань от меня.

— Если ты не встанешь, я тебя с кровати скину и придавлю ногой, чтоб не рыпался.

— Не встать мне, дурень.

— Не знаю, что у тебя там болит или не болит, но мыться ты будешь. Воняешь словно трупак.

С этими словами я поставил рядом стул и схватил за край одеяло и рывком сорвал его. Едкий запах ударил в нос, я зажал его ладонью, чтобы меня не стошнило. Отец лежал на пропитанном мочой, пожелтевшем матрасе. На нем были надеты спортивные штаны, с протертой дыркой на колене и шерстяной свитер. Я приподнял его с кровати.

— Что ты делаешь, сука! — закричал он.

— Больно! Больно! Ай! Больно же!

Я сначала испугался и отпустил его. Он головой плюхнулся на пожелтевшую подушку. Застонал, хватая воздух темным пятнышком рта, заросшего бородой.

— Что ты издеваешься над стариком, помереть спокойно не даешь!

— А что ты хотел, блять! — закричал я на него. — Может, ты хочешь, чтобы я воду подносил, да бутылки с мочой менял?! Тебя нужно помыть, а то к тебе врач за километр не подойдет.

Я дернул за простыню, и он свалился с кровати на пол.

Как же он матом крыл! Таким, что уши вяли. А я тем временем носки с его ног снял, они одеревеневшие, в труху разваливаются, клочки огрубевшей ткани в ступни въелись. Пальцы слиплись, ногти грибок съел, завернув их внутрь, они впились в кожу и позеленели.

Я стянул с него штаны. Ноги костлявые будто жерди, кожа на них желтая, натянутая, тонкая, то и гляди сейчас лопнет. Тряпку взял, мылом ее натер, стал ноги мыть. Отец ими дергает во все стороны, только толку от этого мало.

И тут я увидел — вся задняя часть ног в язвах была.

— Дело плохо! — сказал я и отвернулся не в силах сдерживать рвоту.

— Совсем? — спросил он и замер на месте, видимо, понимая, о чем я говорю.

— Ноги гниют.

Эти слова подействовали на него успокаивающе, он притих. Когда я снимал с него свитер, он не сопротивлялся. Только мычал и сопел. Его тело, было похоже на пожухлый лист. Живот надулся и стал твердым, пупок вывернуло. Ребра и кости на ключицах, были похожи на решетки кровати. Перевернул его на бок и от увиденного закрыл глаза — вся спина в язвах. Обтирал спину, стараясь не намочить раны, меняя воду, когда она становилась мутной. Мыл и тоже молчал, все думал о чем-то… Да черт знает о чем? В голову ерунда всякая лезла.

Потом все в том же шкафу нашел чистое постельное белье и одежду, оно пахло затхлым, но для меня тогда, как дорогие духи.

Когда я взял подушку, чтобы сменить наволочку, из нее выпали документы и телефон.

— Отдай, — тут же сказал отец.

Я сменил наволочку на подушке и отдал ему.

Сжигая в печи старое белье и одежду, я сидел напротив открытой топки. Оранжевые языки пламени съедали пропитанную ядом ткань, синие молнии пробегали по ней, вторым слоем сжигая волокна. Избавляя этот дом от скверны.

13

Машина скорой помощи подъехала и остановилась на обочине. Я вышел во двор. Ко мне навстречу шла поперек себя шире женщина с медицинским бело—синим чемоданом. Я отворил пошире перекошенную калитку. На ее плечи, поверх белого халата, был накинут кожаный немецкий плащ. Светлые волосы заплетены в косу, а коса в кренделек свернута на макушке и спицей проколота. Лицо доброе, усталое, упитанное, шея жирными складками сделанная. На перекошенной белой карточке, прикрепленной к отвороту белого халата выбито черным по белому: “Бельетина Мореевна Сатникова — Врач”. Я открыл ей дверь в коридор и жестом пригласил войти. “Ну, где больной? — спросила она, сморщив нос, когда зашла в дом. Значит запах никуда не делся, это просто я принюхался”. “Сюда, — я открыл дверь в комнату.”

“Кого еще черт притащил?” — прохрипел отец и увидел, как мелькнул жирный красный крест на врача. Я приготовился к трели отборного мата, но он, как парализованный смотрел, то на меня, то на нее. Натянул чистое одеяло на пол лица, как в тот день, когда я приехал, и превратился в лежачую статую.

Бельетина Мореевна тем временем, взглянув сердито на лежачего, подошла к кровати. Я поставил позади нее стул, и она с облегчением на него села, чемодан на пол поставила.

— Ах, мужики наши, алкаши, — запричитала она, — и удавить вас хочется и жалко…

— Ну, скажешь тоже, — пробубнил отец, закрывая рот одеялом.

— Что смотришь, показывай, что там у тебя… что болит?

— Ничего не болит.

— А что лежишь тогда?

— Хочу и лежу, — сказал он и посмотрел на меня, как на предателя.

— Как не болит! Смотрите! — я схватил одеяло и потянул на себя, а он вцепился в него и не отпускает, держит крепко. Откуда только силы?

— Дай посмотреть, трогать не буду, — принялась уговаривать его Бельетина Мореевна.

— Тебе бы никто и не дал, — сказал отец и не удержал одеяло. Я поднял ему футболку. Она спокойно оглядела тело — посмотрела под мышками, пощупала вздувшийся живот.

— Посмотрите на спину, — сказал я и повернул отца на бок. Бельетина Мореевна осмотрела раны и покачала головой, заключив: “Пролежни в начальной стадии”. Послушала стетоскопом и спросила, как будто невзначай: “Ну что лечиться будем?”

— Нет! — отрезал отец.

Тем временем Бельетина Мореевна осмотрела пожелтевшие белки глаз, пощупала под нижней челюстью и снова спросила:

— В больницу поедем?

— Отказ пиши!

— Дурак ты! — закричала она, не сдержавшись. — Жить надоело?

— Это ты скорее издохнешь, — отец поперхнулся, но не остановился. Пробиваясь сквозь удушливые раскаты колющего кашля, он продолжал: — Я таких… как ты… на одном месте… вертел… знаю мразь… что тебе надо! Курва жирная… пришла тут и жопу… посадила, а ну пошла… отсюда! — Бельетина Мореевна все это время смотрела на меня и, улыбаясь, жмурила глаза, когда отец прикладывался крепко бранным словом, качала головой и таким взглядом на меня смотрела словно извинялась передо мной за моего же отца, а когда он закончил, нахмурилась и выдала в ответ: — Да быстрее бы вы уже все передохли, нам бы легче стало!

Я терпел сколько мог, но тут не выдержал.

— Без разговоров, едем! — решительно сказал я, подхватил его на руки и понес к выходу, а он мне по лицу рукой бьет.

— Что ты делаешь, ублюдок, не трогай! Отказ буду писать! Не сын ты мне, выродок! Старика мучаешь! Не жалко тебе! Ай! Болит, болит!

Он оттолкнулся ногой от дверного косяка, я потерял равновесие и грохнулся вместе с ним на пол.

— Ирод поганый, над стариком издеваешься! — простонал он, глаза его наполнились слезами.

— Может Димку водителя позвать, да на носилки его, но он же спрыгнет с них, — спокойно рассуждала Бельетина Мореевна и все ближе отходила к выходу, прижимая к себе чемодан.

— На носилках ремни есть, привяжем, — предложил я.

— Он сам должен хотеть лечиться, а то без толку всё. Я насмотрелась, в больнице. Уползет куда-нибудь, а нам потом ищи-свищи.

Пока мы обсуждали это, отец причитал:” …Суки вы проклятые! Уроды…”

Меня затрясло от злости; ему, как лучше хочешь сделать, а он еще падла ерепениться. Я ему кулак к носу поставил и сквозь зубы процедил: “Поедешь тварь! Силой потащу! К койке привяжу!”

Он уперся локтем в пол и, закинув назад неестественно голову, как будто новорожденный птенец, закричал дребезжащим голосом: “Убегу с больницы! Я убегу с больницы! Отказ пиши! Скотина! Что же ты делаешь, мучаешь! Не сын ты мне! Сказано, не поеду я в больницу!” Закончив свою жалобную песнь, он пополз к кровати, опираясь на руки. Я схватил его под мышки со словами: — “Нет, ты поедешь!” и потащил по полу к двери. Ноги его, как две жердочки застучали по доскам.

— Не трогай меня, тварь! Не думал я, что ты таким тупым вырастишь! Что ты мне навязываешь, скотина! Я твою мать паскуду душил, жаль не придушил, и тебя стоило, выродок!

Этими словами он меня обезоружил. Из последних сил он дернулся в сторону и высвободился. Мне оставалось только смотреть ему в след, как он ползет по полу, перебирая руками, и скрывается в своей комнате.

Я вытер пот со лба и сел на стул. Бельетина Мореевна села рядом. “Ты сынок не слушай батьку, — прошептала она, — у таких, как он ничего святого не осталось. Я тебе так скажу, не захочет сам лечиться, ничем ты его не заставишь”. Она вздохнула, видев мою растерянность, достала из нагрудного кармана блокнотик, оторвала листок и ручкой что-то написала. “Вот держи, это мазь, пролежни мазать и лекарства. Ему полегче будет. Кушать давай немного. Бульон из овощей, без мяса, рыбы и курицы. Кашу овсяную пусть ест или манную. Фрукты, но не особо много. Будет его тошнить, ни чего, все равно давай понемножку. Лучше бы под капельницу положить, но раз так-то витамины подавай, тут все написано”.

Передав бумажку мне, она достала из чемоданчика зеленый бланк и принялась его заполнять. “Что у него?” — спросил я, наблюдая за ее рукой. “Ой, сынок… Цирроз печени, асцит большой, гепатит, это только то, что я вижу, — она придвинула листок ко мне и добавила: — На вот, подпиши отказ, от госпитализации”. Я расписался.

****

В этот год зима в деревне выдалась холодной. Сначала весь декабрь шел снег — завалило дворы и дороги, а в январе ударил мороз и сковал все, что торчало из—под снега стальными опилками инея. В одну из тех ночей мальчик Борис вместе с мамой лежали на кровати, укрытые одеялом. Мальчик в ужасе смотрел на оранжевое остекление межкомнатной двери, которое отбрасывало тусклый мягкий квадрат света на пол. Вдруг послышались тяжелые шаги и в этой фигуре появился силуэт человека.

“Чшш… Мы спим, — прошептала мама, — закрой глаза”.

Виктор остановился напротив двери в детскую. Он был сильно пьян. В руке он сжимал охотничий нож. Неразборчиво бормоча, он полоснул лезвием по стеклу. Мальчик вздрогнул и еще сильнее зажмурился. Отец выбил ногой дверь, и она с такой силой ударилась об стену, что за обоями посыпалась штукатурка. Он, еле держась на ногах подошел к кровати и приставил нож к шее жены. Она не пошевельнулась. Тяжелое горячее смердящее дыхание, подсказало мальчику, что лицо отца в десяти сантиметров от его лица. Боря изо всех сил сжимал веки и чувствовал, как капли пота бегут по спине. Вдруг отца откинуло назад, как если бы чья-то рука схватила его за плечо, и потянула на себя. Он сделал пару шагов и прижал рукоять ножа к виску, пытаясь поймать равновесие. В это мгновение мама скинула одеяло, оказалось, что под ним она и мальчик лежали в зимней одежде. Она схватила за руку сына и кинулась к двери. Но отец успел преградить им путь. Он схватил ее за горло и ударил рукоятью ножа по голове. Она сумела не потерять сознание. Он с силой придавил ее к стене, и снова приставил нож к горлу. “Ну давай, режь. На глазах у сына, — прошептала она”.

Мальчик стоял в оцепенении и не отводил глаз, от черной густой капли крови, медленно сползавшей по виску мамы.

Она собрала все силы, что у нее были и, сказав: — “Ты всегда только языком чесал!” — оттолкнула его от себя; тот попятился назад и грохнулся на стол, сломав его пополам. “В этот раз ты сядешь скотина! — крикнула она в истерике, то и дело вздрагивая от всплеска адреналина. — Подохнешь в одиночестве!”

“Ах ты паскуда, — выдавил отец и стал подниматься”. Мать тут же схватила сына за руку, и они выбежали на улицу.

Ночь. Быстрые шаги. Заснеженный лес. Узкая протоптанная тропинка. Мать всю дорогу плакала. Борис, еле поспевая за ней поглядывал вверх на черные узоры сосновых ветвей на фоне неба, усыпанного звездами.

Бабушкин дом. Мать забарабанила в окно.

“Проходите, проходите скорее, — сказала бабушка, увидев рассечение на голове у мамы Бориса, — вот ирод проклятый, хоть бы его черти съели”. Зайдя в дом, женщина села на стул и разрыдалась еще сильнее. Руки ее не слушались, она зачем-то пыталась собрать волосы в пучок, но они выпадали из дрожащих пальцев. Пока бабушка искала бинты, мальчик осторожно подошел к маме сзади, положил голову ей на спину и нежно гладил рукой по шее.

Глава 4

Усталое солнце прижгло верхушки сосен и на кухне тень от рамы растянутым крестом дотронулась до моей ноги. Я сидел у печки и все это время думал о том, что я ничем ни отличаюсь от своего отца. Во мне такие же бесы сидят. Ждут. И что дальше? Вера просто уйдет, заберет ребенка, и останусь я один — вот что дальше.

С этими мыслями, оставив отца одного, я вышел на улицу и пошел не спеша куда глаза глядят. По дороге три раза позвонил Вере и каждый раз она не отвечала. Блуждая по знакомым сельским улочкам, меня занесло в самый центр. Раз уж тут, то зашел в магазин, прикупил продуктов. Заглянул в аптеку, купил лекарства и мази по рецепту врача, хоть он этого и не заслуживает.

Видел бы кто-нибудь мое удивление, когда я вернулся, то дверь в дом была заперта. На ней висел огромный амбарный замок с медными клепками по краям. Это была последняя капля. Я со всего размаху бил ногой в дверь. Бил пока не устал. Взял кирпич обошел дом и выбил окно.

— Кто дверь закрыл!? Эй, ты меня слышишь!? — крикнул я. Прислушался, в ожидании ответа, но кроме монотонного стрекотания кузнечиков, ничего не было слышно, только занавеска за окном дернулась.

Вдруг я увидел воткнутый в стену между бревен ржавый наконечник багра и у меня появилась идея. Мне вспомнилось, что рядом с поленницей в траве валялся деревянный черенок от лопаты. Соединив вместе наконечник и черенок, я воткнул острие багра в душку замка и отвел рукоять в сторону. Дерево заскрипело и проушины тут же вылетели. “Боря!” — вдруг окликнул меня, женский голос. По ту сторону забора стояла моложавая старуха. Седые, редкие волосы, большие накрашенные остекленевшие глаза и острые чересчур припудренные скулы делали ее вытянутое белое лицо очень похоже на лошадиную морду.

— Вы кто? — спросил я, опустив багор. Женщина затянулась сигаретой и выпустила дым вверх.

— Я за папашкой твоим присматриваю, баба я его. Тетя Аня.

— Это вы закрыли?

— Я, — сказала она и снова затянулась сигаретой.

— Зачем?

— Он попросил. Ты над ним издеваешься, — она оценивающе на меня посмотрела, и снова выпустила дым. — Не волнуйся я о нем позабочусь, мы с твоим папашкой давно встречаемся, родными уже стали.

— Встречаемся…? — усмехнулся я, махнул в ее сторону и пошагал по ступеням в дом, а она за мной увязалась.

— Ты вот думаешь мне легко? Все было ничего, пока не слег он. Говорит, делать ничего не буду, лежать, говорит, буду.

— Почему вы с ним не живете? — спросил я, остановившись в коридоре, и почувствовал, как сильно от нее разит спиртом.

— Ой! Настрадалась я уже от житья такого, мой вот, изводил меня, пока не помер. А батька твой… Тоже лег… И заботьтесь о нем… Сокол ясный. Я говорю ему, в больницу ложись, а он матом кроет, слушать не хочет. Я сиделкой к нему не подписывалась и так жрать ношу, да бутылки с ссакой меняю…

— Вы посмотрите, где он лежит, в мусорной яме чище, дом не топите, сырость везде, окурки, блевотина.

— Я и ходить сюда, не ходила бы! На кой черт мне это нужно, чтоб мужику жопу подтирать! Дак еще и за домом следи!

— Это вы виноваты.

— Я с ним это сделала? Ты что папашку своего не знаешь? На него как залезешь, так и слезешь. Матом кроет, слова не дает сказать.

Она отвернулась и продолжила почти шепотом:

— Ты меня обвиняешь, а сам-то что? Папашку кинул, даже не вспомнишь, а он иной раз прослезиться, и давай про тебя рассказывать, да все только хорошее. Говорит, сынок мой Борисик, в городе работает, наверно человеком стал. А ты батьку даже звонком не наградишь, хоть как дела узнать. И что же ты меня сейчас хаешь, а я единственная, между прочим, кто о нем забочусь.

— Еще раз здесь тебя увижу..., — сказал я брезгливо, — милицию вызову или еще хуже... получишь в морду!

— Я добра ему хочу.

— Ухаживать за ним нужно, а не бухать сюда ходить! Теперь вали.

— Боря, я уйду, дак все равно позвонит мне.

Не выдержав, я замахнулся и она, закрывшись руками соскочила вниз по лестнице, остановилась у входа и сказала:

— Я одна, кто любит папашку твоего.

Когда она ушла, я еще какое-то время стоял там и спрашивал себя, чего она хочет от него? Зачем он ей? И решил так: когда ты в глубоком дерьме, то всегда найдется такой же “конченый”, как ты сам, ведь вдвоем погибать веселее. Так тут все и живут.

****

Угли в печках догорали, нужно было закрывать трубы, чтоб тепло сохранить и приготовить что-нибудь поесть.

— Борисик, водички принеси! — послышался глухой и сиплый голос отца.

— Спасибо сынок, — сказал он и достал из-под подушки чекушку водки. “Заложил за воротник” сразу несколько больших глотков, после чего запил стаканом воды. Баба его принесла. Да пусть пьет.

Я откинул ногой осколки стекла от разбитого окна и сел на пол; прислонился спиной к стенке печи и, посмотрев на отца, сказал:

— Значит хочешь, чтобы я уехал?

— Проведал, — сказал отец и откинулся на подушку, — теперь и домой пора.

— Теперь ты от меня так просто не отделаешься. Что же я за сын, если тебя брошу. Есть будешь?

— Буду, — буркнул он в ответ, захмелевши.

Я быстро сварил курицу и налил в железную миску бульона. Подошел к нему схватил за шиворот и поднял с кровати.

— Ох, ты ёптить! — закряхтел он.

Я увидел на его лице страх. Это пробудило во мне еще больший гнев и мне захотелось со всей дури влепить ему. Я сжал кулак и замахнулся, но он, будто осознавая, что сейчас может произойти, сделал усилие, чтобы встать и прохрипел:

— Пойду, пойду.

Я придерживал его за шиворот, когда он поднялся на кровати и свесил ноги. Его сильно потряхивало, и качало в стороны — стоило бы мне отпустить, как он тут же бы завалился на бок. Набрав воздуха в легкие, он оттолкнулся от кровати и всем телом подался вперед. Под его босой ногой хрустнуло стекло.

— Больно! — закричал он и разрыдался.

— Иди давай! — крикнул я, а то сейчас вмажу.

— Сука! Помогите! Помогите!

Он вцепился в меня костлявыми пальцами и сделал первый шаг, выдохнул сквозь сжатые губы.

— Блять...! — закричал он, сгорбившись, вторым шагом он опять наступил на осколки стекла. Мне хотелось бросить его, но я с трудом сдержался. Еще один шаг. Опять боль. Пот покрыл его щеки, капли тяжелели, стекали и впитывались в бороду, а футболка под мышками и на груди намокла.

— Пот, это хорошо, — сказал я, — если потеешь, значит живой еще. Твои слова?

Мы шли до кухни пять долгих мучительных минут, оставляя кровяной след на полу. Все это время он мычал и матерился, пытался вернуться, умолял меня, чтобы я его донес до стула, но мне было все равно. Когда он сел на стул, то выглядел в моих глазах маленьким дохленьким человечком; его скрючило и трясло.

— Закурить! — пытаясь отдышаться, сказал он.

— Может бульон, поешь?

— Бляха...! Закурить дай!

Я нашел пачку сигарет, которую он держал на окне вместе с коробком спичек, и пока он не видит, забрал его мобильный телефон, чтобы он снова не позвонил этой Сливкиной.

Он выкурил сигарету, и я пододвинул ему тарелку с бульоном. Он дрожащей ложкой зачерпнул бульон, расплескивая его по столу и запихал в рот.

— Видишь, аппетит есть, уже хорошо, хороший знак… — не успел я договорить, как его стошнило прямо в тарелку.

Я не выдержал, схватил ее и плеснул ему в лицо. Часть жидкости попала ему в нос, он поперхнулся и закашлял.

— Не чего батя! Давай еще налью?

— На кровать, — жалобно простонал он, боясь посмотреть на меня.

— Посиди еще, я тебе таблеток дам.

Он с трудом проглотил таблетки и повторил умоляюще:

— На кровать.

— Ну ползи, раз так хочешь! — сказал я.

Отец свалился на пол и пополз в свою комнату.

— Где мой телефон?! — закричал он оттуда, когда обнаружил, что под подушкой его больше нет.

Я достал из кармана его старую “Нокиа” и отключил.

****

После того, как отец напал на мать Бориса с ножом, бабушка уговорила ее не заявлять в милицию и предложила пожить у нее. Вдруг все образуется? И жена в очередной раз простила мужа.

Но вот в один из зимних февральских дней мальчик сидел на завалинке печи, пил чай и уплетал варенье из банки. Его мама с бабушкой в гостиной о чем-то разговаривали. Вдруг в дверь забарабанили, да так сильно, что стекла в рамах задребезжали. Бабушка молча, пошла открывать и в коридоре послышались крики, стуки и уговоры. "Где этот мелкий ублюдок, ну я сейчас ему ремня всыплю! — услышал Борис голос отца и понял, что речь идет о нем; он так испугался, что выронил кружку из рук, спрыгнул с печи, побежал в бабушкин закуток и спрятался там под кроватью. Оттуда видит, сапоги отца с налипшим на них снегом по полу шарпают. "Я тебя ублюдок маленький проучу, как про отца родного плохо думать!". Борис увидел мамины ноги в тапочках зеленых, а следом бабушкины красные и вокруг ботинок отца пляшут, притоптывают. "Успокойся, чем тебе ребенок помешал, — говорила мать мальчика, — только тронь его, только тронь". "Сынок, ребеночка сюда не примешивай, — говорила бабушка, — давай вот чайку выпьем". И вдруг неожиданно подействовало. Отец поднял перевернутый стул, поставил его к столу, сел на него и утих. Мать Бориса переглянулась с бабушкой и та, поняв ее, поспешила на кухню воду кипятить к чаю. "Выходи, не трону, — сказал спокойно отец". Борис, почувствовав, что беда миновала, вылез из—под кровати и осторожно подошел к отцу. От него невыносимо пахло спиртом и табаком. Мама Бориса, поднимая вещи с пола, не отводила от них взгляд. "Садись, — сказал ему отец и приставил стул".

Бабушка вскипятила воду на газу и вскоре накрыла на стол. Они в молчании выпили чай и также в молчании все легли спать. Отца положили на диван в гостиной, мама легла в комнате, а мальчик лег с бабушкой.

И все казалось будет хорошо, но вдруг ночью мальчик проснулся от сильного удушья. В доме было темно и слышался чей-то кашель. Он почувствовал головокружение и приступ рвоты, воздух был наполнен газом. Он встал с кровати и хотел включить свет, но бабушка остановила его. Она приказала ему лечь на пол и лежать. Он увидел, как в темноте ее сутулый силуэт бегает по гостиной и распахивает настежь окна. "Ох, это наверно я… чай кипятила и газ забыла выключить, — сетовала бабушка и кашляла". Свежий морозный воздух побежал по полу, и Борис не в силах терпеть холод, поднялся и побежал в комнату к маме. Он тряс ее за плечо, уговаривая проснуться, но мама не шевелилась. Тогда он кинулся в гостиную и позвал бабушку, заметив, что отца на диване нет.

Когда бабушка подбежала к маме Бориса и дотронулась до нее, то в миг оцепенела. Ее рука медленно сползла с ее шеи. Увидев это, Борис спросил: "Почему она не просыпается? Разбуди!" Он хотел дотронутся до мамы, но бабушка ему не дала этого сделать, она обняла его и дрожащим шепотом проговорила: «Я чай кипятила и газ…" Мальчик все пытался дотянуться до мамы. "Это я виновата, — медленно шептала бабушка, не выпуская внука из объятий. "Ты вечно его защищаешь, это все он! — голос его сорвался, он откинул ее руку. — Это он виноват, он убил! Убил маму! Мамочка моя любимая, просыпайся! — Он толкнул бабушку от себя и, задыхаясь от слез, лег на безжизненное тело матери.“ Бабушка плакала вместе с ним и умоляла простить ее. Борис дальше ничего не помнил ни о той ночи, ни о похоронах. Память сжалилась над ним и сожгла словно, огонь бумагу, пережитое тех дней. Остались только обрывки.

****

Я скинул с лавки пустые ведра и перевернул стол на кухне, сдернул со стены навесной шкаф и ногой разломал его. У меня закружилось голова. Пришлось опереться о стену, опасаясь свалится без чувств. В тот момент мне просто хотелось мести. Все тело горело, по щекам и шее тек пот. Что сделать, чтобы стало легче? Зачем я приехал? Вера… где Вера и мой сын? Я хватался за мысли без разбора. Избавить его и других от мучений совершенно нормальный выход. Я имею на это право. Все снова станет на свои места, чистым и первозданным, без мыслей и терзаний, это того стоит.

Багор, поднятый мной с земли, казался тяжелым. Когда мне стало очевидно, что сейчас произойдет, когда злость застелила мне глаза и я уже не слышал звуков своих шагов, когда мне оставалось сделать один шаг, чтобы пересечь порог его комнаты, тогда неожиданно в дверь постучали. Этот стук разогнал тьму вокруг и вернул меня на землю. Я выпустил багор из рук, и он тяжело грохнулся на пол. Пришла Екатерина, двоюродная сестра отца. Она стояла задумчивая и заправляла за воротник, концы, надетого на голову, платка.

— Привет Боря! Вчера только узнала, что ты приехал. Ну что с божьей помощью добрался, без происшествий?

Я кивнул в ответ и только сейчас заметил, как сильно у меня трясутся руки. Мне пришлось спрятать их в карманы.

— Соседка ваша, ко мне вчера приходила, говорит скорая приезжала, и тебя видела, как ты ходишь по двору. Что же ты мне не позвонил?

— А зачем?

— Переживаю я, — сочувственно сказала она, качая головой, — ну что папу в больницу увезли?

— Нет.

— Ой я хоть поздороваюсь с ним, — она сделала вид, что хочет зайти и я напрасно хотел перегородить ей путь, она вдруг остановилась на пол шага и добавила: — хотя наверно лучше потом. Упрямый отец твой. Ну, хоть ухаживаешь ты за ним, да благословит тебя господь. А женщину пьяницу со двора гони, не подпускай к нему.

— Пусть приходит, — сказал я, — она о нем хоть заботится, а у меня работа и я уезжаю завтра.

— Борис только не бросай отца.

— А вы наверно и рады, что он вас не хочет видеть.

Она взяла в руки платок и бесцельно его мяла.

— Согласитесь, зачем эта обуза? И плевать, что вы его сестра.

Она взглянула на меня и сказала:

— Ты не прав Боря, но сейчас разговор не обо мне. Он умирает. Хочет очистить совесть, сказать, что-то важное тебе и покинуть белый свет без терзающих душу сомнений и тяжкого…

— Еще чего, я ему такое счастье не устрою, — перебил я.

— Если уедешь, то потом будешь жалеть, этот поступок навсегда застрянет занозой в сердце.

Я смотрел, как вечерний луч, пройдя сквозь щель в стене, мелькает красным пятном на кривых полусгнивших досках. Она добавила:

— Хотя бы выслушай его.

С этими словами она закрыла за собой калитку и мирно пошла по тропинке.

В гостиной, куда я бесцельно забрел, обдумывая последний разговор, я засмотрелся на старый запыленный телевизор. Интересно, работает он или нет? Но после того, как я воткнул вилку в розетку, чудо не случилось. Я осторожно хлопнул по нему несколько раз с боку, как раньше дед делал, но и это не помогло. Да старина, долгую ты жизнь прожил, много чего повидал в проклятом доме.

****

Мы молчали. Кровь на его ступнях засохла. Он лежал, а я сидел, рядом прислонившись к печке. Он достал, пачку, тихонько ударил ею по пальцу, выбив одну из сигарет, и защипнул ее ртом; лениво спичкой чиркнул по коробку и прикурил. Дым повис над кроватью. Он вдруг сказал, прослезившись, как-то по—доброму, мягким голосом: “Внучка своего больно увидеть хочется”.

— Его Миша зовут, — сказал я.

— Да Мишеньку, моего. А женку то, как звать?

— Вера.

— Ах да Вера. Не компостирует мозги?

— Она у меня... — я замолчал не договорив, потому что до боли в сердце почувствовал, как сильно соскучился по ней и по Мишке. Тут же отправил ей сообщение: «Люблю вас. Перезвони».

— Все они, Борисик, в одно время хорошие, а потом...

Я ждал пока придет сообщение от Веры, но ответа так и не дождался.

— Фотографии покажешь? — спросил отец.

Я нашел фотографии и протянул ему телефон.

— Двигай, вот так, пальцем по экрану в сторону.

Он взял телефон в руки и к носу поднес.

— Очки подай.

Я подал ему очки со стула.

— Ох, Мишка, вижу теперь. Толстенький какой карапуз. А Вера красивая, стройная.

Он листал фото и все говорил, говорил о чем-то. Я не слушал, в надежде ждал, пока придет сообщение от Веры и мысленно соглашался с отцом в том, какая же она все—таки у меня красивая.

В окно подул ветер. Я раскрыл створки, и отец повернулся на бок, став смотреть во двор. Я тоже подсел ближе. Небо затянулось тучами, как грязной ватой, и казалось, что вот—вот начнется дождь. Отец снова закурил.

— Тихо-то как… хорошо, — просипел он, осматривая двор, — хорошо... Борисик, а?

— Да, только ветер сильный.

— Разве это сильный?

Ветер очередной раз, пролетая через ветви цветущей черемухи, принес к нам пьянящий, липкий запах ее цветов. Я всей грудью вдохнул его.

“Помнишь, маленькой эту черемуху? — вдруг сказал отец, будто аромат навеял ему воспоминания о былом. Я знаю, этой ветвистой давно наскучили рассказы отца, и она уже мирно дремала, а отец все не унимался: — А ведь я ребенком бегал по этому двору, как ее твой дед посадил кустиком. Вон видишь, как в сторону пошла и две доски в заборе выломала стволом. А продольное бревно, видишь? Ствол его обогнул, и бревно, как будто вросло”. “А помнишь тележку, — сказал я, предавшись воспоминаниями, — ну та, с которой бабушка на речку белье стирать ходила? Помнишь, как дед ее смастерил? Ходовую часть от детской коляски взял, настил из досок на нее кинул и веревкой привязал. Таз с постиранным бельем поставят на нее и к речке вдвоем, а я сними. Дед приемник поправит, и пойдет с корзиной за грибами. Вода в реке ледяная, а бабуля белье полощет хоть бы что, стоя на причале склизком. Я вокруг бегаю, рыбешек мелких на дне разглядываю…” “Ой, выдумщики они! — сказал отец так, будто они все еще живы. Будто дома сейчас: дед у печи курит, а бабушка у плиты готовит”.

Уже довольно стемнело. Помню, как смотрел на его лицо. Когда он затягивался сигаретой, распаленный уголек пульсировал от порывов переменчивого ветра и лицо его то слабее, то сильнее освещалось багровым светом. Мы больше не разговаривали. Вдруг я заметил, как скупая слеза в свете сигареты скользнула по его щеке и провалилась в темноту.

Утром, как обычно, я пришел его будить. Он лежал спиной ко мне. Я коснулся его плеча и почувствовал под тонкой тканью футболки холод, будто мягкий лёд. Я сел рядом с ним и ждал: вдруг он сейчас заворочается, закашляет, приподнимется на подушке и попросит закурить.

Глава 5

На кухне муж Екатерины — здоровенный чернобородый мужичина с глубокой проплешиной, все не мог пристроить крышку от гроба. Сама Екатерина, в это время сидела за столом в гостиной и разбирала вещи из бабушкиного шкафа. Старые фотографии, деревянные счеты, пеналы, линейки, ручки, какие-то документы, записки и письма — все это сейчас лежало на круглом столе перед ней.

Мне позвонил Олег Андреевич и долго объяснял, что так дела не делаются, что так я ничего не добьюсь в жизни, на что в конце был деликатно мною послан куда подальше со своими советами.

Тело отца лежало в гробу в его комнате, белоснежная простыня, свисавшая со стенок гроба еле заметно колыхалась от слабого ветерка. Он был одет в рубашку и брюки. Лицо его было спокойно, брови при жизни сведенные, нахмуренные расползлись в стороны. Со стороны головы, на стуле горела свеча и еще одна со стороны ног. На столе рядом стояла икона Божьей Матери.

За окном я увидел Сливкину, она стояла на тропинке и нервно курила, переминаясь с ноги на ногу. Когда я вышел к ней, она сложила руки на груди и бросилась ко мне, причитая пьяным голосом: “Прости меня Боренька, если чем навредила твоему отцу, я не хотела! Я ухаживала за ним, я любила его, а теперь мне, и проститься с ним не дают!”. На пути споткнулась и упала на тропинке. Я протянул ей руку. Она, всхлипывая, растерянно посмотрела на мою ладонь.

Мы зашли в комнату, и она тут же села на один из стульев, которые муж Екатерины поставил рядом с гробом, для тех, кто зайдет попрощаться.

— Как-то раз моя мать сказала ему, что он умрет в одиночестве. — сказал я, рассматривая тело отца. Усмехнулся и добавил: — и тут он свое взял… Умер на своих условиях… А знаете, мне не вспомнить не единой минуты с похорон матери… Интересно, через много-много лет вспомню-ли я этот день?

— Ты все сделал правильно, — оправдала она меня, будто подумала, что мне сейчас это нужно, — молодец, что приехал.

— Я издевался над ним, единственное чего действительно хотел, так это причинить ему боль…

— Все дети жестоки в своей родительской доброте, — сказала Сливкина и улыбнулась, оголив гнилые зубы, и на потрепанный подол цветочного платья, срываясь со щек, покапали слезы.

— А она что тут забыла? — возмущенно спросила Екатерина, появившаяся в дверном проеме откуда ни возьмись.

— Пусть побудет, — ответил я.

— Проститься и на кладбище могла! — буркнула Екатерина.

“Проститься? — подумал я, окинув взглядом свободные стулья и пустую комнату. — Никто, не пришел проститься с тобой старик. Никому ты не нужен…”

****

— Машина приехала, нужно выносить, — сказал муж Екатерины, смотря в окно.

Сливкина и Екатерина держали двери, а мы взяли гроб и вынесли во двор. Нас встретил водитель машины, он оперся о перекосившийся столб и курил.

— Вы шибко-то не спишите, — остановил он нас, — гроб-то поставьте!

— Зачем?

— Поставьте, поставьте!

— Куда же его? На землю что ли?

— Катя принеси стулья, — сказал ей муж.

Она и Сливкина побежали в дом, и скоро вернулись со стульями.

— Сюда ставьте, — показал старик на место под черемухой.

Они поставили стулья в траву, и мы тут же опустили на них гроб.

— Крышку снимайте.

Когда мы сделали, как он просил, водитель выкинул сигарету и подошел.

— Вот так Витек. — сказал он еле слышно, положив руку ему на грудь и немного помолчав, продолжил: — Ты теперь отдыхай, твоей памятью мир полон.

Тут моей спины кто-то коснулся, я оглянулся, и увидел низенькую старушку, соседку из дома напротив. Я уступил ей место. Она подошла к гробу, взглядом поздоровалась со всеми, перекрестилась и сказала:

— Отмучился голубь сизокрылый, деяния светлые твои богу на скатерть, а грешные черту за шиворот.

В калитку зашли еще две старушки и встали с другой стороны гроба, перекрестились и одна из них шепотом:

— Витенька, помилуй господь твою душу. А я вот о нем только хорошее помню. Всегда здоровался, всегда ведра с колодца помогал донести до порога.

— Что собрались там? — послышался старческий голос за забором.

— Витеньку хоронят, помер! — ответила одна из старух.

Двое стариков зашли во двор, опираясь каждый на свою тросточку, и встали рядом с нами. Один сказал:

Ну, что Семеныч, скоро и мы туда. Совсем мало нас осталось!

— Ты давай первый Василич, — ответил второй.

Все засмеялись.

— Да! — вздохнула одна старушка, — на прошлой неделе Женьку бородатого хоронили. Мрете вы мужики, как мухи.

— Дак из—под вашей руки мрем-то, — ответил ей водитель.

Все снова засмеялись.

— Ну! Витька, мужик настоящий, земля ему пухом. Никогда не отказывал в помощи, — сказала одна из старух.

— А как он телевизоры-то чинил, мастер от бога, — подхватил старик.

— Голова ясная, — добавил другой.

— Сердце доброе.

— Эх! Золотые руки.

— Красавец наш, все девки за ним бегали, а теперь лежит кузнечик бездыханный. Господь прибрал его к себе.

— Ты Витенька отдыхай, мы за тебя тут пострадаем.

Один за другим жители деревни приходили проститься. Хлопали меня по плечу и опускали взгляд, много крестились, говорили, грустили и смеялись. Спустя полчаса, гроб поставили в кузов грузовика. Два боковых борта, были закрыты, а задний откинут. Внутри стояли сколоченные деревянные скамейки. Екатерина и несколько старух, которые еле стояли на ногах, залезли в кузов. Я обернулся. Человек тридцать пришло провожать отца на кладбище. Вдруг на обочине, перекосившись на один бок, остановилась машина — старенький УАЗ, из него вышло трое стариков лет триста на всех и достали из машины музыкальные инструменты. Опираясь друг на друга, они встали позади колонны, и как в детстве застучал барабан, медленно ритм подхватила гармонь, влилась и валторна, и колонна двинулась, оставляя след на дороге из сосновых веток.

****

Лето. Борису было семь лет, он бежал по залитой солнечным светом тропинке, усыпанной засохшими иголками. Теплый ветер дул ему в спину и подталкивал, своей мягкой рукой. Позади остался колодец, впереди приближалась калитка. Новенький покрашенный бардовой краской забор. Усыпанная белыми цветками черемуха. Мальчик забежал по лакированным деревянным ступеням в коридор, стуча твердыми, как дерево подошвами сандалий. Пробежал мимо шкафа, за стеклом которого, стояли хрустальные стаканы и белоснежные тарелки. Он с трудом открыл массивную дверь в дом.

— Привет бабуль! — крикнул он бабушке, стоявшей слева у печи. — Привет дед! — крикнул он деду, который курил у окна. — Ну и натопили же вы. Жарко! А папа там?

— У себя, — вздохнула бабушка, — телевизор чинит.

Борис толкнул дверь и оказался в знакомой комнате. Она была чистой и опрятной. На подоконниках стояли цветы, белые кружевные тюли покачивались от теплого ветерка, цветные ленты половиков на полу чертили прямые линии. Стол был завален электрическими платами, проводами, транзисторами, в деревянных ящиках лежали разнообразные запчасти. За журнальным столиком сидел отец. Слева от него поднимались две тонкие струйки дыма: одна от паяльника, другая от тлеющей сигареты, что лежала в пепельнице. Перед отцом стоял телевизор, задняя крышка открыта. Внутри трубка кинескопа, провода, подсоединенные к зеленой электрической плате, два ламповых транзистора светились желтым светом. В комнате было душно пахло канифолью и табаком. Он кинул замененную почерневшую лампу в коробку, что стояла у его ног. Борис подбежал к ней и схватил, увидев в изогнутом стекле лампы свое отражение.

“Сейчас проверим, — бодро сказал отец, — должен заработать”.

Мальчик задержал дыхание, боясь испортить мгновение. Экран телевизора загорелся и стал передавать изображение, послышался звук телепередачи. “Ура! — закричал Борис, прыгая от счастья”. Отец подхватил его на руки и стал кружить. Они бегали по дому пританцовывая, тем самым смеша всех домочадцев.

****

Когда проснулся, первое, что увидел, это старый неработающий телевизор в серой дымке ночи. Думал о сне, который только что видел. Как только осознал, что того счастливого дня что приснился мне никогда не было, слезы потекли сами по себе. Недоумевая почему так происходит, не ожидая такой мягкотелости, я прятал глаза в изгибе локтя, словно их невыносимо жгло, но не справившись с осознанием внезапного горя, я уткнул лицо в подушку и зарыдал всем телом.

Но любая печаль лишь мгновение, которое исчезнет, чтобы потом проявится вновь. Слезы высохли, и приятная слабость окутала плечи, расслабив тело и растворив горечь в горле.Сон укутал меня своим дурманящим спокойствием и безмятежностью. Я погрузился в него с удовольствием, без капли злобы внутри, без капли обиды.

Весь следующий день я оформлял необходимые документы и решал дела с домом, к вечеру попрощался взглядом с этим местом и отправился в обратный путь.

Честно признаться мне не верилось, что застану своих дома, Вера так и не брала трубку. Но как только я вышел из лифта в холл, то услышал знакомый детский плач и рванул к двери.Вера, измученная бессонными ночами, словно в прострации, носила Мишу на руках и механически покачивала, безуспешно пытаясь успокоить. Я, не думая подошел к ним и обнял, про себя благодарив бога за то, что они все еще здесь.

— Почему ты не брала трубку, — прошептал я ей.

— Потому что я на тебя обиделась, потому что я больше так не могу, я больше не могу, - безразлично шептала Вера.

— Прости меня. Я так сильно люблю вас, — сказал я, — теперь все будет по другому.

Миша потянулся ко мне. Я взял его на руки, и он тут же перестал плакать. Прозрачные слезинки застыли на ресницах под черными, как бездна зрачками и на меня был направлен этот безумно проницательный, полный любви взгляд.