ГЛУШЬ. Тени безлюдных земель.

Глушь

ГЛУШЬ тени безлюдных земель

Глава I

Родители хотели назвать меня Святополком, но вовремя вмешалась бабушка и путём горячих уговоров удалось снизить градус до приемлемого Святослава. Имя, как известно, даётся неспроста — оно идёт впереди человека и формирует замысловатые узоры судьбы. Что уготовано Николаю, того не случится с Геннадием, и не всякая Тамара поймёт Зинаиду. Я любил находить синхронизацию жизненных обстоятельств у тёсок в своём окружении, особенно чётко это прослеживается на работе. Если Степана со склада настиг гнев начальника, то можно с вероятностью девяносто семь процентов спрогнозировать аналогичные события для другого Степана, из бухгалтерии. Погрешность обычно составляет два три дня.

На макроуровне система тоже работает, только событийный спектр шире. А ещё существуют затёртые до дыр имена. Например, Александров в мире так много, что матрица уже перенасытилась, начала сбоить и засасывать носителей этого имени в абстрактные ситуации. От этого всем Сашам свойственно иногда выпадать из реальности, творить дичь, и потом они искренне ничего не помнят.

В меня же перст судьбы тыкнул дважды: мало того, что я Святослав, так ещё ношу фамилию Русаков. Я не настолько глуп, чтобы спорить с фатумом, поэтому всю славянскую архаику своего имени я реализую на сто процентов — я собираю антиквариат.

Впервые идея продавать старьё начала преследовать меня ещё в школьном возрасте. Я жил с родителями в тесной двушке, где треть моей и без того маленькой комнаты занимал огромный деревянный комод доисторических времён. Тёмно-бордовый цвет этой нелепой громадины угнетал всё пространство вокруг, хотя бабуля искренне считала, что такой оттенок хорошо сочетается с её ковром. Помню, как я обрадовался такому заявлению и ждал, когда комод перевезут к бабуле. Но всё произошло наоборот: кошмарный старый бабушкин ковёр перевезли ко мне в комнату, чтобы «зимой теплее было». Теперь это стоптанное грязно-бурое недоразумение стелилось у меня под ногами и дерзко аккомпанировало комоду своими вишнёвыми крапинками. Этот прекрасный стиль ушедшей советской эпохи оказал на меня мощное благотворное воздействие — я так ненавидел находиться дома, что с большой охотой посещал все дополнительные занятия в школе.

Комод удручал меня не только своим внешним видом, но и содержанием. Не смотря на то, что располагался он в моей комнате и был невероятно громоздким, для моих вещей в нём был великодушно выделен всего один нижний ящик. Основную же часть занимали непонятные старые книги, которые никто в семье не читал, но ради имиджа интеллигентной семьи эту библиотеку положено было сохранять.

К литературе я относился прохладно. Мог почитать нескучные повести, но физически не выносил тягомотные страдальческие опусы великих гениев пера. Для поддержания того самого имиджа я читал краткие пересказы школьной программы и потому прослыл «на редкость начитанным мальчиком» в глазах гордых родителей и учителей.

Как раз учителю истории я впервые и продал одну книгу из старого комода. Оказалось, что потрёпанный томик «Идиота» был издан аж в тысяча девятьсот первом году, ещё до революции. Я наткнулся на него случайно, взяв первую попавшуюся книгу, чтобы выровнять в ней помятую сотку. И без того неудобоваримый текст усугублялся твёрдыми знаками и прочими рудиментами языка. Благоговения перед духом истории в тот момент я не испытал, но сразу понял, что книга представляет собой ценность. Ничего не сказав родителям, я притащил находку в школу и показал историку. Тогда я хотел только поспрашивать про возможную значимость старой книги, и никак не ожидал, что учитель предложит мне за неё пятьсот рублей.

Спустя годы я вспоминал об этом и думал, насколько уместно было преподавателю покупать у школьника такие вещи. Уверен, он и сам понимал, что ситуация скользкая и вряд ли мои родители в курсе дела, поэтому попросил меня не распространяться о «сделке». Пятьсот рублей по тем временам были для меня недостижимой суммой, и я не думая согласился. Родители, разумеется, даже не заметили пропажи.

Сейчас я вспоминаю историка с лёгкой усмешкой — это был его лучший урок, теперь я и сам выкупаю интересные вещички у наивных людей за бесценок.

* * *

— Не созрела ещё девка, — сделала заключение Марина и вернула статуэтку с балериной.

Такой исход был предсказуем, но на всякий случай я состроил удивлённое лицо:

— Советский период! Прекрасный фарфор, почему нет?

— Это же Дулёвский завод. — Марина показала оттиск на основании фигурки. — До сих пор действует, они таких балерин могут наштамповать на каждое лебединое озеро. Неси что-нибудь с уже закрытых фабрик.

— Но оттиск восемьдесят шестого года, и ещё...

— Говорю же, твоя статуэтка ещё не созрела, — перебила Марина, со вздохом опустилась в кресло и длинными блестящими ногтями принялась ковырять плёночку с пачки сигарет. — Люди платят либо за почтенный возраст, либо за уникальность предмета. Повторить твою балерину можно запросто, а восемьдесят шестой год...

Марина глубоко затянулась, запрокинула голову и медленно выпустила дым, задумчиво наблюдая за образовавшимся облачком.

— А что такое восемьдесят шестой год, Русаков? Я тогда на первом курсе училась. Разве я раритет?

— Ты редкий экземпляр, — я даже понизил голос, но на мой дешёвый флирт ведутся женщины не старше девяносто пятого года, поэтому Марина ожидаемо отмахнулась рукой.

— Ты, говорят, машину обновил?

Я устало кивнул. Рендж Роверы должны обеспечивать своих владельцев статусом, генерить уважение и одним только видом боевого бегемота заставлять людей с опаской поглядывать на хозяина тачки. Противный внутренний голосок шептал за ухом, что я не дорос до такой машины, но хуже всего звучала реакция на покупку среди знакомых. Меня, конечно, поздравляли, и Рендж Ровер вызывал нужные восторги, но все прекрасно знали, что я работаю продавцом в мебельном. Даже сытые месяцы оптовых продаж не оправдывали такой дорогой покупки, все это понимали, хоть и не озвучивали вслух. А я прекрасно слышал разговоры за спиной и бесился. Бесился, потому что сам десять раз пожалел о покупке, чувствовал себя идиотом, клоуном в лимузине. Это всё Хвостов, я его уже ненавижу, каждый раз его появление запускает в моей жизни необратимые тупые события.

— Хорошая машина. — Марина задумчиво посмотрела на меня. — Знаешь, а у меня к тебе предложение. Есть информация, что на северах одну заброшенную деревню нашли, местность труднопроходимая. У меня в магазине работы много, да и не хочу я больше по этим помойкам ползать. Дам координаты, при условии, что всё мне привезёшь. За экспертизу денег не возьму.

Заманчиво. Пылесосить заброшки я не любил. Среди оставленной рухляди ещё можно найти винтаж, но по-настоящему интересные вещицы давно растащили. Однако на безрыбье и советская яйцерезка — эксклюзив. В последнее время мне не везёт: океан эпохи выбрасывает на мои берега совершенно бесполезные вещи. Даже Марина в свою антикварную лавку не всё берёт. А между тем Рендж Ровер, прожорливая скотина, съедал две трети моей зарплаты.

— Далеко?

— Километров пятьсот.

Я присвистнул. Марина усмехнулась:

— Вот поэтому я и не хочу ехать. Соглашайся, в выходные сгоняешь. Если слух уже просочился, скоро туда местные саранчой повалят.

Я вернулся в машину, открыл в телефоне карты и начал прикидывать маршрут. Балерину отдал Марине даром — не терплю лишний хлам.

* * *

В пятницу вечером ещё раз всё проверил: экип для похода в лес, металлоискатель, запасные батарейки, пятилитровка воды, фонарик, лопата, нож. Выезжать решил часа в четыре утра, чтобы миновать все пробки и к обеду быть уже на месте. Впервые еду один. Хвостов, паскудная мышь, полгода назад свалил в Питер.

Как только в офисе нас познакомили с новым закупщиком, мне сразу стало предельно ясно — спокойные будни закончились. В нашей компании итак слишком много Саш, а теперь ещё закупщик Александр Хвостов нарисовался. Спасали только масштабы нашего магазина. Мебельный «Юпитер» распластался на сорок пять тысяч квадратов и своими масштабами разбавлял концентрацию Саш до незначительных цифр. И всё равно работать с носителями этого имени я не любил, и нового закупщика успешно избегал счастливые три месяца.

А потом случайно встретил его у Маринки. Я тогда почти даром забрал у одной старушки полный сборник сочинений Островского, вторая половина девятнадцатого века, в отличном состоянии. Серия старых книг смотрелась эффектно, Марина обрадовалась цельности сборника и дала за него аж пять тысяч. Хвостов в тот день тоже ошивался в лавке. Оказалось, он уже давно приносит Марине редкие монеты. Стоимость их была разная, но в сумме набиралось прилично. Я заинтересовался.

Выяснялось, что Хвостов каждые выходные выезжал куда-нибудь на коп. Елозил любительским металлоискателем по свежевспаханным полям, рыскал вдоль рек, забредал в богом забытые деревни. Последним и я промышлял, но в основном скупал рухлядь для Марины: иконы, книги, кухонную утварь. Про коп монет я ничего не знал. Хвостов пригласил меня съездить с ним в сторону Шали, там недалеко есть заброшенная станция Берлога. Ничего кроме старого керосинового фонаря с погнутой ручкой не нашли, но и его Марина выкупила у Хвостова за тысячу. Я потом увидел этот почищенный и починенный фонарь на витрине, он продавался за четыре тысячи и довольно скоро был куплен для оформления местной кофейни. Вдохновляет.

Следующую зарплату я потратил на металлоискатель и экип. Мы ездили на коп с Хвостовым раз десять, но все ценные вещи добывал именно он, а мне попадались сплошные советские монеты, поломанные крестики и прочий вздор. Находки не стремились окупать мой металлоискатель и даже бензин на дорогу в далёкие заброшенные дыры. Запал улетучился, карета превратилась в кабачок.

— Это потому что ты ради наживы ищешь, за ценой не видишь ценности, — назидал Хвостов.

— Не припомню, чтобы ты хоть одну монету в местный музей сдал, сразу к Марине бежишь.

— Зачем в музей? Там их навалом в хранилищах пылится. И Марине я отношу не всё. Я покупателей сам ищу, толковых ценителей, чтобы смогли узреть смыслы, поддаться магии прошлого, прочувствовать всю...

— Где?

— Что «где»? — не понял сбившийся Хвостов.

— Где покупателей ищешь?

Хвостов взвинтился и пустился в демагогию, дескать, покупателей на раритет я смогу находить только тогда, когда сам смогу оценить находку по достоинству. А пока я грошовый торгаш, то кроме хлама мне ничего и не будет попадаться. Он, Хвостов, хоть и не закончил универ, но культуру ему кафедра искусствоведения привила, и с таким неотёсанным лавочником как я ему общаться вообще не полезно — разные уровни вибраций, нам друг друга не понять. Мы тогда чуть не подрались.

Вся эта романтика кладоисканий обернулась сплошным ковырянием в грязи и потерей времени. Излишнее контактирование с Сашами вредит ментальному здоровью, угнетает щитовитку и нарушает ЖКТ, я знал и всё равно повёлся.

Очень кстати навалилась работа. «Юпитер» открыл ещё одну точку, за повышенную премию меня снарядили обучать новых продавцов. С Хвостовым отношения стали прохладными и вскоре совсем иссякли. А потом его пригласили работать в головной офис в Питер.

Жизнь вернулась в прежнее русло, я люблю её мерное течение. Поэтому проклял себя, когда сам же взбаламутил спокойные воды очередной встречей с Хвостовым. Он вдруг написал и пригласил отпуск провести в Питере. Сказал, что познакомит меня «с нужными людьми», ему, мол, жаль, что я прозябаю в Екатеринбурге. На отпуск у меня действительно планов не было и я согласился. Дальше всё как в тумане.

Откуда у Хвостова деньги и связи я так и не понял. Он взял меня с собой на сделку, будто в кино. Мы сидели в пафосном ресторане, где какой-то немец рассматривал принесённые Хвостовым старинные иконы. Хвостов изменился: дорогой пиджак (впервые по размеру), начищенные туфли и даже запонки. Торчащие уши никуда не спрятать, но Хвостов напялил очки и этим нивелировал свою придурковатую наружность. Немец достал лупу и начал пристально вглядываться в изображение.

— Старообрядческие иконы часто мельчат, — пояснял Хвостов. — Лица все со спичечную головку, а прорисованы чётко и объёмно. Тонкая работа!

— Где ты её достал?

— Та она давно у меня лежит, — Хвостов беспечно пожал плечами. Как всегда увиливал. — Всё не хотел продавать. А немцы они страшные педанты, сам знаешь. Чем скрупулёзнее работа, тем немцу милее. Вон, смотри, как резонирует с его уровнем дотошности.

Немец и впрямь удовлетворённо закивал, осторожно поглаживая бортик иконы. В тот день для меня случилось ещё одно откровение — Хвостов свободно говорил на английском. Я молчал как пень, не понимая ни слова, и чуть было не разинул рот, когда немец вручил за две иконы пятьсот баксов наличными.

Лучше бы я не ехал. Цыганская аура Хвостова мутила рассудок, я снова поддался. В нём было что-то от юродивого и гения одновременно. Рациональность снова отказала мне. Красивая картинка другой, Питерской жизни, маячила перед глазами всю неделю, а Хвостов расплёскивался бесконечными пространными разговорами:

— Сначала ты работаешь на зачётку, потом она на тебя. Русаков, с деньгами всё то же самое. Знаешь, почему не тебя на должность регионального менеджера не взяли?

— Так я и не метил туда, Пещерякова же взяли сразу.

— Вот и я о том же! Ты даже не метил. А вас, между прочим, обоих рассматривали, я все эти разговоры лично наблюдал.

— Меня? В региональные менеджеры?

— Именно. Только ты даже мысли подобной не допускаешь. Целься выше, Русаков, всегда целься выше. Ты одной своей рожей транслируешь неуверенность. Сколько стоит твоя рубашка? Сколько лет ты машину не менял, а? А ведь деньги у тебя водятся.

Напоследок Хвостов ещё познакомил меня с владельцем местного антикварного магазина, после чего Маринина самодеятельность теперь казалась жалким киоском. И заодно весь Екатеринбург после моего возвращения обмельчал, ссохся, приобрёл валенково-серый оттенок. Эта цыганская аура не успела выветриться быстро, впечатления от поездки настойчиво фонили. Как назло, покупатель на мою машину нашёлся быстро, и я довольно скоро поменял мой надёжную старенькую Тойоту на холёного троглодита. Трезветь я начал только после первого кредитного платежа.

Хвостов больше не писал и вообще пропал с радаров.

В один день я разговорился с руководителем за кофе и как бы в шутку ляпнул, что Пещеряков хорошо справляется с новыми задачами, и что я был не против уступить ему должность. Начальство посмотрело на меня с недоумением. Я сразу всё понял и побагровел от неловкости.

Идиот.

Глава II

Только в предрассветное время шумный мегаполис так упоительно тих, словно угомонившийся ребёнок. Нужно взять за привычку ранний подъём, я недооценивал утро. Указатель тем временем уже перечеркнул Екатеринбург, и трасса свободным потоком несла меня на северо-восток, ослепляя едва показавшейся зарёй. Прекрасно. Новый день, а я люблю всё новое.

Со скрипом признал, что тачка всё-таки хороша. Так бывает: пока старая заношенная шинель ещё служит, её недостатки кажутся сносными, и лишь надев качественную обновку можно осознать своё заблуждение. Любой Гоголь это подтвердит. Для усиления лакшери эффекта я даже включил джаз. Музыка, в отличие от вещей, устареть не может.

Через три с лишним часа на горизонте замаячил Туринск, где я отдохнул на заправке и двинулся дальше, — городов по пути больше не предвидится. Пафосный чёрный Рендж Ровер на трассе вдоль сплошных деревень выглядел опасным пришельцем и не редко собирал придирчивые взгляды торгующих вдоль дороги грибников и бабусек с семечками. У одной такой бабуси я выторговал однажды самовар на дровах, Марина купила его за хорошую цену. Меня до сих пор не пронимала эта сомнительная романтика. Человечество производит чудовищное множество ненужных вещей, не успевает их переварить и они откладываются лишним жиром в складках времени, а потом новые поколения раздвигают эти сопревшие складки, выколупывают оттуда мусор и радостно проглатывают его обратно. Никаких симпатий старьё у меня не вызывало. Я исповедовал бытовой минимализм: утилитарность, благоразумие, простота. Аминь.

Пункт назначения — ещё живая деревня Чернавская — встретил меня крохотными избушками и лаем бегущих за машиной дворняг. Собаки редко относились ко мне дружелюбно, видимо в прошлой жизни я их обижал, теперь они вычисляют меня даже сквозь тонировку и обидно обзываются вдогонку.

Деревня состояла всего из двух улиц и доживала свой последний век. Бревенчатые покосившиеся избы с облупленными наличниками, повалившиеся заборы, местами заросшие огороды — типичное закулисье нашей необъятной. Одиночество этой деревни усугублялось ещё и оторванностью от других посёлков — она находилась на другой стороне реки. Извилистая и вполне широкая Тавда чинила серьёзные препятствия, мне пришлось пересекать её по мосту сильно заранее, благо Марина подсказала, где нужный поворот. Подъехать к деревне со стороны основных трасс невозможно, это и отрезало местных жителей от мира. Не удивительно, что моё присутствие вызвало открытое недоумение у стоявших возле крыльца бабулек. Я остановил машину и вышел, от души похрустев всеми суставами после муторной шестичасовой дороги.

— День добрый! Воздух то какой у вас, аж дышится иначе.

— А то! Лес под боком. Вы к кому? — спросила бабушка в выцветшей косынке. Может быть и не бабушка, а вполне себе женщина, но местные условия вряд ли позволяют цвести долго.

— К медведям, — шутливо ответил я. — На Чёрной хочу порыбачить, места подскажите?

— Так проехал уже Чёрную то, назад возвращайся, — сказала вторая женщина и махнула рукой в сторону леса. — Дальше дорога в болота уведёт, езжай назад, потом первая своротка направо.

— Огромное вам спасибо! Хорошо клюёт?

— Та кто ж на Чёрной рыбачит? Берега затянуты.

— Это не беда, — я подмигнул и полез в машину за приготовленным заранее пакетом. — Вот, держите, в благодарность за помощь.

Я протянул пакет с апельсинами, бананами и банкой растворимого кофе. Разумеется, я прекрасно знал, в какой стороне речка, но с местными нужно налаживать контакт. На обратном пути вернусь — обязательно пригласят на чай. Погляжу, что в домах из старья имеется. Чувствую, тут и выкупать не придётся, всё даром отдадут.

Женщины тут же заохали и начали отказываться. Мол, какие подарки, сами кушайте витамины, вы молодой, вам нужнее. Такая вот страшная доля русских провинциальных дам — отдать готовы всё, взять не могут ничего. Даже мои бананы, прости господи. Спустя несколько минут уговоров растроганные женщины-старушки приняли мой презент, засыпали подробностями маршрута, и зачем-то осенили крестным знамением мою уезжающую машину. Трогательно.

Знал бы, чем всё кончится, сам бы перекрестился.

* * *

Чёрная сильно петляла и лежала вдоль ненаселённой местности. Два месяца назад участок здешнего леса определили под вырубку, поэтому дорога была частично вычищена и изъезжена лесопогрузчиками. С трудом, но проехать получалось.

Именно благодаря работам в лесу вверх по реке и обнаружились заброшенные дома. Значения этому никто не придал, кроме Марины. По её мнению, в те края уходили гонимые кержаки. Надежд на ценные вещи она не возлагала, но даже предметы быта обещала выкупить. Ага, конечно. Поехал бы я в такие дебри за её обещания.

Меня давно мучил вопрос, почему Марина обозлилась на Хвостова и перестала с ним работать. Первая мысль была на поверхности — Хвостов невыносимый пустобрех, долго терпеть его в своём окружении тяжело. А ещё он Саша. Даже у здоровых людей иммунная система не выдерживает длительного пребывания среди Саш.

Только потом до меня дошло, насколько я кретин. Марина прекрасно знает, что я не разбираюсь в нюансах, и выкупать антиквариат у меня выгоднее, чем у того же Хвостова, который наловчился сбывать старьё задорого. А если предмет требует «более тщательной оценки», Марина ещё и комиссию удерживала с оговорённой суммы. Хвостов же умудрялся оценивать всё самостоятельно и сразу поднимал планку, перепродать что-то в лавке после такой себестоимости было в разы тяжелее.

Я смекнул это сразу после того, как Марина в первый раз предложила мне съездить на коп в сторону Башкирии, и точно так же «по-дружески» хотела подсказать координаты. Разумеется, я отказался. Какая Башкирия? Это только в фильмах какой-нибудь Индиана Джонс всегда находит свои сокровища, а в рапсовых полях близ села Поташка шанс найти клад грустно стремится к нулю. Тратить выходные на это я не собирался. Однако позже узнал, что Марина кого-то туда всё-таки отправила. Значит, что-то знала, и возможно нашла, что искала.

Поэтому как только она проговорилась о старообрядцах и предложила съездить в заброшки, я с напускной неохотой согласился. Мои подозрения оправдывались на глазах — Марина не смогла скрыть горячей заинтересованности и увлечённо, в подробностях начала показывать маршрут на карте в телефоне. Потом, конечно, взяла себя в руки, и небрежно добавила, что кроме банальщины там наверняка ничего нет, но надо хоть чем-то заполнять магазин.

Ага. Без проблем.

Колея тем временем закончилась, дальше не проехать. Я сверился с картой — ещё примерно полтора километра вперёд, и должна появиться заброшка. Пора переодеваться в экип, дальше пешком.

Только полностью собравшись и забрав всё нужное из машины, я вдруг увидел длинную тонкую царапину на правой задней двери. Твою мать! И во сколько теперь встанет покраска? Я огляделся в поисках виновника — наверняка ветку где-то зацепил, не надо было настолько вглубь заезжать, оставил бы машину подальше. Сука! Я поводил пальцем по царапине, наивно пытаясь стереть её, но глубокий след уходить не собирался. Я пнул корягу под ногами и злой как чёрт отправился в лес.

Полуденное солнце припекало, в плотном камуфляжном экипе я моментально вспотел. В добавок мошкара бесновалась, лезла в глаза, а комары будто совсем ошалели при виде человека и моментально облепили всю шею. Очаги невыносимого комариного зуда появлялись ежеминутно, мне казалось, что весь этот гнус уже пробрался под одежду и по телу снуют фантомные мошки. В руках я тащил лопату и металлоискатель, отмахиваться было не удобно. Хотелось орать.

Наконец, и без того редкий лес полысел, открыв передо мной небольшую заросшую опушку. Первая изба оказалась подтоплена — река раздалась и заболотила берег, прихватив с собой дом. Чуть дальше виднелись ещё избушки, но к ним нужно было пробираться через топь. Я осторожно вступил в кашистую грязь под ногами, берцы неприятно чавкнули. Дальше может быть опасно, запросто можно застрять.

Да пошло всё к чёрту. Я устало вздохнул и попытался собраться с мыслями. Было жалко потраченное время, если бы не дикое расстояние и шесть часов пути, я бы прямо сейчас развернулся и ушёл. Марина вряд ли знала, что путь к заброшке заболочен и не проходим. Я был взвинченный до предела, уставший и злой.

Мысли прервал знакомый звук. Короткий высокий сигнал звякнул где-то вдалеке. Я напрягся и начал всматриваться: метрах в ста от меня возле развалившейся бани маячила фигура в знакомом синем экип костюме. Хвостов!

Отлично. Просто замечательно, ещё его не хватало. Хвостов шарился среди поваленных досок, металлоискатель пищал, оповещая о находке. Ну конечно, ещё бы у Хвостова он не пищал. Как вообще он туда забрался?

Пока я стоял комары осатанели в конец и звенящим стадом окружили меня со всех сторон. Я громко выругался, сдуру махнул лопатой и уронил её в хлюпающую жижу под ногами. Хвостов среагировал на звук, долго всматривался в мою сторону и крикнул:

— Эй! Стой на месте! Там не пройти! — и через паузу добавил. — Славян, ты?

— Да я это, я.

— Через лесопилку надо было заезжать, с другой стороны!

Хвостов объяснил дорогу, пришлось вернуться к машине и подъехать с другой стороны. Оказывается, лесоуборочная техника хорошо подчистила участок перед домами и можно было не ломиться сквозь бурьян и не царапать машину.

— Вот это я понимаю тачка! — с ходу похвалил Хвостов и поприветствовал меня рукопожатием. На нём были походные резиновые сапоги до колена, извечный тёмно-синий экип, на шее зачем-то болтались плавательные очки на резинке. По всей видимости, снял он их недавно — на роже остались розовые полоски. — Я же говорил, что менять пора. За сколько взял?

— Тебе Марина локацию сказала? — я был не рад компании и своё настроение не скрывал.

— Почему Марина? — Хвостов нахмурился. Он стоял спиной к солнцу, от чего его оттопыренные уши подсвечивались красным. — Эта курятина никогда ничего не знает, сидит в своём ларьке пылью дышит! Наоборот, это она от меня узнала. Как только услышала, что я в городе, сразу мои планы вынюхивать начала.

— От тебя? Да что за день!

Я рассчитывал на единоличное владение находками, присутствие Хвостова всегда ощипывало мою птицу удачи до голой задницы. До кучи всё лицо зудело от укусов. Я начинал приходить в бешенство.

— А что не так? — теперь уже Хвостов обиделся. — Я трачу миллион времени на поиск информации, ты хоть раз без моих подсказок находил места? Это тебе не банкетки фанерные продавать! Мог бы поблагодарить сначала.

— Беру правый дальний дом, за мной не ходи. — Я взял поудобнее лопату и пошёл вперёд.

Хвостов вскипятился и долго орал вслед:

— Ты хоть знаешь чего искать? Ты же смотришь дыряво, я столько раз после тебя по второму кругу участок шерстил! Мимо Сфинкса пройдёшь и того не заметишь!

Мне было плевать. Хвостов краснобай и бахвал, а чуть поскребёшь его псевдоинтеллегентность — окажется такой же барыгой.

Дом почернел, скосился, но ещё не начал рушиться. На двери последним защитником висел ржавый замок. Одно окно уже зияло пустотой, и я решил влезть через него, чтобы не ломать дверь. Дом уже достаточно просел, так что окно оказалось низко, даже подтягиваться не пришлось. Я закрепил на лбу фонарик и залез внутрь. Пахнуло прелыми досками, сыростью, в столбиках оконного света закружилась встревоженная моим визитом пыль.

Здесь уже побывали до меня, и не раз. Это видно сразу — подоконники выкорчеваны, дощатый пол вскрыт, ящики комода раззявили свои пустые рты. Под ногами труха мешалась с мусором, в углу зарастали грязью выцветшие пластиковые бутылки. Я поплотнее закрепил катушку на металлоискателе и, мысленно выделив первую четверть комнатки, начал исследовать пространство.

Вся беда провинциальных заброшек заключалась в их прижизненной и посмертной нищете. И без того скромный быт наверняка обмелел ещё при хозяевах, а в пустой руде золото не наковырять, сколько ни старайся. Металлоискатель пищал часто: встречались гвозди, проволока, блёсна и ни одной монетки. На глаза попался керамический горшок с трещиной, я притянул его к себе, но по линии скола он развалился, громыхнув по полу. Вся изба состояла из одной комнаты, разделённой печкой на две части, так что через двадцать минут я уже всё прошерстил и решил сворачиваться.

Часов до трёх прочёсывал более-менее свободные от травы участки, наудил много советских монеток, пряжку от ремня с узорной гравировкой, из любопытного попалась только пуговица с фашистской формы — угловатый орёл со свастикой хищно сверкнул металлическим блеском. Видимо, кто-то привёз домой военные трофеи.

Хвостов ошивался возле самых дальних домов, практически полностью захваченных зарослями, и что-то постоянно копал. Насколько раньше меня он сюда приехал? Наверняка уже все дома обшарил, если что и было ценное, то забрал. На всякий случай я залез ещё в одну избу, но дом уже настолько обветшал и разрушился, что находиться там было не безопасно. Я очень быстро всё осмотрел и задержался только возле нескольких чёрно-белых фотографий, укрытых пылью и трухой. Наверняка бывшие жильцы, и никого из них уже нет в живых. Никогда не улыбающиеся чёрно-белые обитатели мёртвого дома смотрелись жутковато — казалось, что покойники наблюдают из углов за незваным гостем, шепчут твоё имя. Я даже покрутил головой, освещая фонариком тёмные углы. Мозг в такие моменты трусливо генерит страшные картинки, чтобы ты поскорее убрался из подозрительного места.

Внезапно моё имя послышалось совершенно чётко. Я резко обернулся. Спустя секунду понял, что кричат с улицы, но испуг всё равно неприятно охолонул всё тело. Стало некомфортно тут находиться, я поспешил выбраться наружу.

Откуда меня звал Хвостов, было не понятно. Голос шёл со стороны дома с голубыми наличниками, в двухстах метрах от меня. Но самого Хвостова не было видно. Я двинулся к дому.

Уже подходя ближе и разглядев постройку, я догадался о случившемся и начал ржать как конь.

— Эй! — Хвостов услышал меня. — Русаков, слышишь? Я тут!

Рядом с избой рассыпался карточным домиком уличный сортир, вокруг всё заросло высокой травой, Хвостов свалился в выгребную яму и орал оттуда:

— Наконец-то, пока тебя дозовёшься охрипнуть можно. Подай руку, я подтянуться не могу.

Я продолжал ржать:

— Что, Шурик, винтажное дерьмо нашёл? Конец двадцатого века?

— Руку!

Я подал руку, подтянув Хвостова вперёд, чтобы он смог опереться о края прогнивших досок. Со второго раза он смог удачно зацепиться и я за шкварник вытащил его тощую тушку.

— Не расстраивайся, Шурик. Провинциальные говна целебны, люди тут питались исключительно натуральным хозяйством, так что местные грязи не хуже Евпатории. Для суставов полезно.

— Зря смеёшься. — Запыхавшийся Хвостов вытирал измазанные сапоги о траву. — Я под Воронежем в таком сортире три петровских золотых червонца нашёл. Самое ценное люди прячут там, где такие дилетанты как ты побоятся руки испачкать.

Врёт. Эту историю про три червонца я слышал уже дважды. Сначала он их якобы нашёл на обломках снесённой старой усадьбы, в другой версии выторговал у профана нумизмата, разумеется, «ничего не смыслящего в редких монетах». Пока не узнаешь Хвостова поближе, веришь во все его цыганские байки.

— Ты воняешь, Шурик. Аппетит мне портишь, а я как раз перекус планировал.

Кушать, и правда, очень хотелось. Хвостов прополоскал свои резиновые сапоги в речке, переоделся в спортивные штаны и зачем-то в такую жару натянул наглухо закрытую плотную чёрную водолазку, отчего его тощий силуэт стал ещё более угловатым. Я, наоборот, разделся до футболки, притащил из машины пятилитровку воды и освежился.

Обедать сели вместе, расстелив мою куртку от экипа. Я достал магазинные сэндвичи и хот-дог с заправки. Хвостов притащил большой контейнер с сомнительной кашей и начал есть, бесяче чавкая.

— Это что, кутья? — я заглянул в содержимое его миски.

— Угу. С детства люблю. Когда мелкий был, на завтрак регулярно кутью просил. Бабка однажды приехала в гости, испугалась, через неделю повезла меня на отчитку к попу. — Шурик с энтузиазмом выловил ложкой жирный изюм. — А такая каша лучше твоих пластмассовых сэндвичей, между прочим, просто ей ребрендинг нужен. Переименовать её в модный «порридж с цукатами» и заказы посыпятся в любом кафе.

Меня от изюма всегда подташнивало, поэтому я старался смотреть в другую сторону. Ветер нёс с речки приятную прохладу.

— Покажи хоть чего насобирал, — сказал Хвостов после недолгого молчания.

— Да после тебя разве что-то найдёшь? Только зря приехал в такую даль.

Я высыпал из рюкзака горсть монет и других находок. Хвостов придирчиво рассматривал, сколупывал присохшую грязь, и внезапно с интересом выхватил на трёхкопеечную монетку сорок шестого года.

— Поздравляю, Русаков, ты стал немножко богаче!

Я скептично уставился на свою находку. Хвостов получше протёр окислившийся ржавый аверс:

— Видишь, ленты вокруг пшеницы? Шестнадцать витков, редкий экземпляр. Марине не неси, на аукционе дороже продашь.

— Сколько?

— От двадцати тысяч смело можешь стартовую цену назначать.

Я присвистнул. Зазубривать каталоги с монетами мне не нравилось, я всегда сначала привозил находки домой, отмывал, и только потом гуглил информацию. Поэтому решил заранее не радоваться и не верить Хвостову на слово. Я отобрал копейку, дожевал хот-дог и устало разлёгся на траве.

— Бред.

— Что? — не понял Хвостов.

— Всё это – бред. Смысл перепродажи мне ясен, но конечного покупателя я не понимаю. Что в головах у коллекционеров, готовых за лишний виток на ржавой копейке платить такие деньги?

— Как? История! Дух времени обладает мощной энергетикой, это я тебе как музеевед говорю.

— Ты же искусствовед?

— Это другое, — Хвостов отмахнулся.

— Всё равно не согласен. Люди сами наделяют вещи смыслами и потом в них верят. Это побочный эффект неокортекса. Знаешь, Хвостов, антропологи уверяют, что мозг современного человека — это природный баг. Никакой мыши в голову не придёт размышлять над старым утюгом, это эволюционно не выгодно: чуть дольше обычного засмотришься на предмет, и тебя уже филин сцапал. А древний человек замуровался в безопасную пещеру, начал со скуки на стенах граффити черкать, а потом от переизбытка времени додумывать лишние смыслы своим каракулям. Творческие люди не зря такие уязвимые — эволюция их до сих пор преследует, они не должны были выжить.

— Вот оно, эхо большевистского проклятия! — Хвостов внезапно взвинтился. Он часто такой экзальтированный. — Таких как ты один раз подпустили к Эрмитажу, и теперь у нас список шедевров на треть поубавился, всё разбазарили!

— А кто весной немцу старые иконы продал?

Хвостов не был готов к такому повороту и возмущённо подскочил:

— Я продаю ценителям! Вещь должна храниться у тех, кто её понимает!

— Ты застрял в контекстах, Шурик. Людям нравятся красивые контексты, на их продаже строится весь маркетинг. Вот найдёшь ты клочок бумаги с закорючками и в мусор выкинешь, а если соврёшь, что на этом листке сам Гагарин ручку расписывал, то сможешь задорого его толкнуть. Каракули от этого шедевром не стали. И ржавая копейка осталась ржавой копейкой.

— Вот поэтому я тебя звать с собой и не хотел, ты духовно нищ.

Я закатил глаза:

— А ты духовно богат, потому что толкаешь дороже?

— А я, друг мой, не ограничиваю своё зрение видимым спектром.

Понятно. Пошла в ход метафизика, сейчас Шурика понесёт в квантовую историю вещей и прочие воздушные абстракции. Однако Хвостов неожиданно спросил:

— У тебя очки с собой есть?

— Нет. Зачем?

— Плохо, но я поделюсь. Русаков, я ведь знал, что ты явишься сюда. Ты не так безнадёжен, как кажется. Мне понадобится твоя помощь, только придётся здесь задержаться до завтра.

— Где? В лесу?

Хвостов утвердительно кивнул и выдал свой гениальный план. Я не был готов к таким пируэтам. Чему меня жизнь упорно пытается научить, так это не ввязываться в шуриковские авантюры.

— Это может плохо кончиться.

— Русаков, стал бы я из Питера лететь в эту дыру просто так! Соглашайся, я всё предусмотрел.

Глава III

Ждать пришлось до заката. Мы немного расчистили дорогу для машины и продрались вглубь деревни. Хвостов ушёл спать, распластавшись на заднем сидении и высунув ноги в открытую дверь. Дырки на его носках оголяли стоптанные пятки, прекрасно вписывающиеся в ландшафты местного захолустья. Так же, как и его пропахшая бензином болотно-зелёная Нива. Почему, кстати, снова эта Нива? Насколько я помню, до переезда в Питер Хвостов её продал.

Спать днём у меня никогда не получалось, поэтому я ещё немного попылесосил металлоискателем окрестности. Нашёл хорошо сохранившийся крестик-лепесток, подкову и помятую, но вполне симпатичную флягу. К вечеру живот начал возмущённо бурчать — в это время я уже должен был ехать домой и поужинать по пути на какой-нибудь заправке. Пришлось пить пустую воду.

Тишина. Еловые пики вспороли осевшее солнце, оно медленно и обильно кровоточило малиновыми разводами, заливая собою весь лес. Красиво. И немного зловеще: в лесу я ни разу не ночевал, мёртвые дома вокруг оптимизма не добавляли.

Вскоре проснулся Хвостов. Мы начали вытаскивать всё необходимое из его багажника: два серпа, лопата, бутылка воды, плотные резиновые перчатки. Плавательные очки Хвостов оставил себе, мне достались строительные со сломанной дужкой. Пришлось соорудить из проволоки крепление и зафиксировать очки к ремешку от налобного фонарика.

С приходом сумерек заметно похолодало. От речки тянуло сыростью. Я начал слегка подпрыгивать, чтобы разогреться.

— Ещё успеешь вспотеть, — подбодрил Хвостов и достал длинный прорезиненный рыбацкий плащ. — Смотри, что добыл! Настоящий, армейский! Большеват, правда, но я справлюсь.

— Супер. — Мой экип защищал от ветра, но совершенно не грел, от дополнительного плаща я бы тоже не отказался. — Шурик, а я думал, ты Ниву продал перед отъездом?

Хвостов поморщился и отмахнулся:

— А, долгая история... И не интересная. Ну, всё готово, не теряем время.

Мы пошли в сторону леса, минуя оставленные дома, исследовать которые не было смысла — Хвостов их уже осмотрел. Причём далеко не сегодня. Оказалось, он сюда приехал уже второй раз. Поскольку удачные антикварные находки случаются редко, а сопутствующий им хлам — постоянно, Шурик догадался зарабатывать и на этом. Он вышел на организаторов исторических реконструкций, завёл знакомства с художниками-постановщиками на разных киностудиях и начал помогать им собирать предметы для декораций и съёмочных площадок. Платили мало, и всё же он умудрялся заработать даже на продаже старых сервантов, стульев, коромысел, деревенских рукомойниках, деревянных бочках и прочих предметов быта. Вся эта рухлядь уже давно исчерпала свою утилитарную значимость, зато всё гуще обрастала художественной ценностью. Но главной здешней находкой Хвостова были вовсе не коромысла.

— Запах уже отсюда чувствуется. Русаков, ты не аллергик?

— Не знаю. К борщевику я раньше не приближался.

Мёртвая деревня заканчивалась с одной стороны лесом, а с другой — густыми зарослями борщевика, захватившими широкую площадь земли вплоть до реки. Ядовитая трава местами была с меня ростом. Хвостов вздохнул:

— Быстро же он... Две недели назад тут невысокая поросль по колено была, думал, серпом управиться можно.

— Какая часть ядовитая?

— Вся. Опаснее всего сок. Проверь стыки на одежде, чтобы кожа была закрыта.

Когда Хвостов приехал сюда в первый раз, дома вблизи уже были разграблены. Но если приблизить фото со спутника, то дальше в лесу виднелись размытые пятна, похожие на постройки. Найти информацию о прошлом такого глухого поселения было сложно. В тридцатые годы сюда свозили раскулаченных: одних на лесозаготовки, других бросали осваивать отдалённые земли. Многие из таких поселений просуществовали не долго, некоторые даже не успели нажить себе название и отметку на карте. Одни не пережили лютые северные зимы, другие со временем рассосались по соседним более крупным деревням. Избы обычно раскатывали на брёвна и увозили, поэтому историю таких селений найти практически невозможно. Но Хвостов жадно охотился за подобной информацией — чем меньше история обнародована, тем больше интересностей в ней можно обнаружить.

Год назад участок местного леса определили под вырубку. Часть работ остановилась из-за пожаров, возобновили только этим летом. Вероятнее всего из области борщевик и завезли, сам бы он сквозь лес не продрался. Ядовитый сорняк обожает открытые и заброшенные участки, поэтому здесь он быстро освоился и с устрашающей скоростью заполонил территорию. Дома, которые Хвостов высмотрел на фото со спутника, располагались как раз вглубь редкого леса и укрывались борщевиком. Такая конспирация надёжно защищала заброшку от любых мародёров. И от нас.

Хвостов оставил Ниву прямо перед зарослями и включил фары — скоро стемнеет, одними фонариками не обойтись. Я надел перчатки, нагнул толстый травянистый ствол и попробовал срезать его серпом. Борщевик поддавался туго, получилось с третьего раза.

— Лажа какая-то... Шурик, плохая идея. Мы не пройдём сквозь него.

— Пройдём, там за зарослями уже лес начинается, в лесу борщевик не растёт. Дома прямо по курсу.

— Ты вообще уверен, что там есть дома?

— Конечно, нет! — в плаще и плавательных очках Хвостов смотрелся эпично, будто Нео вынырнул из матрицы прямо в русскую периферию. — Ты как маленький, Русаков. Горшочек с золотом никто для тебя в удобном месте не закопал. Только одна из десяти локаций может оказаться удачной, и то её надо предварительно найти, и желательно раньше других людей. Если место доступное, то поживиться там нечем.

Хвостов закрыл лицо банданой, наступил на толстый ствол, повалив его от себя, и в несколько подсеков срезал сорняк. В нос тут же ударил терпкий керосиновый запах, я тоже закрыл нос и рот, повязав футболку вокруг головы.

Борщевик не собирался уступать нам дорогу. Этот укроп-переросток рос плотняком, повсюду распластав свои лопухообразные листья и распустив огромные зонтики цветов. От тяжёлого запаха начинала кружиться голова. Хвостов путался в своём плаще и несколько раз спотыкался, заваливаясь прямо на борщевик и каждый раз чертыхаясь.

Я не был уверен, что закрытая одежда полностью защищает. Листья то и дело задевали затылок, шею, уши — пока солнечного света нет, последствий не чувствуется. Но если не успеем до рассвета доехать домой и попадём под солнечные лучи, то всё, до чего дотянулся борщевик, покроется ожогами и волдырями. По расчётам Хвостова мы должны были за час пройти через заросли к лесу, и ещё около двух часов уйдёт на обследование домов (если они там окажутся). С каждой минутой ситуация казалась мне всё дебильнее. Я вспотел, устал, голова кружилась от стойкого запаха, очки держались плохо и постоянно сползали с ушей. А Хвостова, наоборот, каждый пройденный метр бодрил. Он наполнялся энтузиазмом и становился болтливее:

— Вот она, дикая стихия! Магеллан не ходил проторёнными дорожками, Витус Беринг не искал простых путей. Даже если ничего не найдём сегодня, обещаю, Русаков, взять тебя на следующую локацию. Ты не боишься дороги, это главное.

— Я думал, у тебя работа в Питере.

— Жизнь — непредсказуемая штука. Сегодня ты логист в Питере, завтра в ядовитых джунглях среднего Урала ищешь дома-призраки.

— Ты же закупщик, а не логист?

— А я много чего умею! — Хвостов от чего-то повеселел.

Мутный. Хвостов всегда мутный, это выводит из себя. Мой мозг воспринимает только конкретику, расплывчатые аллюзии и намёки я не перевариваю. Шурик всегда напускал туман вокруг своей персоны и разглядеть в нём адекватное положение вещей мне никогда не удавалось, от чего я чувствовал себя дураком и бесконечно злился то на Хвостова, то на себя.

Вскоре борщевик поредел, появились деревья. Увесистые кроны закрывали солнце светолюбивому сорняку, отчего заросли пошли не выше пояса и мы стали продвигаться быстрее. Стемнело окончательно, свет фар от машины едва доходил до нас, приходилось ориентироваться только на фонарики.

Хвостов будто оказался в своей стихии. Никакой усталости в нём не прослеживалось, скорее наоборот — он полностью вошёл в азарт и сильно обогнал меня, исчезнув где-то в сорняковых дебрях.

— Эй! — Шурик крикнул из темноты, поморгав мне фонариком. — Вижу дом! Тут ещё гуще, не подобраться! Топай сюда!

Я с облегчением выдохнул. Всё-таки нашли. Месиво неопределённых волнений и ожиданий, каждый раз бурливших во мне в такие моменты, наконец, начало униматься. Дома существуют. Я быстрым шагом направился в сторону фонарика, спотыкаясь и выискивая в темноте проложенную Хвостовым тропку.

Крохотная изба, больше похожая на баню, осела и почти полностью прогнила. Скосившаяся крыша обомшела, засыпалась ветками и трухой, сливаясь с лесом и постепенно становясь его частью. Борщевик обступил её со всех сторон, здесь он был даже крупнее и выше. Подступиться можно было только в сторону заколоченного окна, куда мы и начали прорубать дорогу, хотя сорняк будто заматерел и ревностнее начал обороняться — листья лезли везде. Пока я десять раз поправлял очки и повязку, наверное, уже измазал всё лицо грязными перчатками. Я был почти уверен, что завтра весь покроюсь ожогами, это одновременно пугало меня и заставляло идти вперёд — если уж и терпеть последствия, то пусть они будут не напрасны.

Хвостов добрался до окна первым. В отличие от борщевика, доски служили слабым защитником, и в пару сильных рывков трухляво развалились, сдав последний рубеж. Шурик засунул голову в дыру и посветил внутри фонариком:

— Вижу кирпичи, печка рассыпалась. Ну что, Русаков! Это, конечно, не гробница Тутанхамона, тут консервы поскромнее. — Хвостов скинул плащ и кряхтя пополз в узкий квадратик окна. — Но зато всё нам достанется.

Я закинул в окно рюкзак и тоже полез внутрь.

Непроглядная темнота, ставшая единственной и полноправной хозяйкой избушки, впиталась в каждый уголок. Жилые пространства вмещают в себя печать своих обитателей, но давно заброшенные дома дичают, отдаются стихиям и не подчиняются больше человеческому миру. Я не любил эту землисто-могильную сырость и запустение.

— Смотри, сундук. — Шурик смахнул рукавом сор и труху, и с довольной физиономией поднял крышку. — Вот и сокровища захолустного Эльдорадо... Что там у нас... Фу!!

Мы брезгливо отпрянули. Сундук захлопнулся, громыхнув крышкой и обдав своим затхлым дыханием. Деревянный угол был прогрызен мышами, внутри лежало что-то дохлое.

— Блин! — Хвостов пнул сундук. — А могли бы на реставрацию отдать, знаю парочку любителей. Может, дверь расчистим и через неё протащим?

— Там же крыса догнивает! Фу, Шурик, даже не подходи ко мне.

Я отшагнул от этого саркофага в сторону и посветил в стены. На месте красного угла, где обычно стоят иконы, была вбита полка с оплывшими свечами. Дом до нас не трогали. Снова чёрно-белые фотографии, вставленные прямо в бортики рамки без стекла, снова неулыбчивые лица. Я засмотрелся на молодую девушку с толстой косой. Уже в пору собирать эти фотографии и делать из них инсталляцию в духе современного искусства. Черновое название «Исчезнувшие», или даже лиричнее: «Умирающая Русь», «Призраки необъятной». Таких фото можно собрать на пятиметровое полотно, русский зритель любит всё большое и печальное.

— В глаза им не смотри! — Хвостов проковылял ко мне через осыпавшуюся печку. — Нельзя на них смотреть, потом будут в гости звать, не отделаешься. Я однажды тоже такую красавицу на фото разглядывал, так она во сне являться стала, в избу приглашать зайти. Вся такая добротная, деревенская, наливная, в платке. А глаза с сальцем — всё зовёт в избу, намекает. Мол, помоги вёдра в дом занести, одна я, никого в доме. Так каждую ночь и приходила, пришлось вернуться на локацию и положить на место серёжку с камешком, которую я там нашёл.

В прошлый раз эта история иначе звучала. Вместо серёжки Шурик уверял, что николаевские медяки нашёл, а девка его во сне звала в дом и предлагала другие монетки показать.

— Ты слишком впечатлительный, — Я достал катушку из рюкзака и собрал металлоискатель. — Это всё мрачный антураж, твой мозг боится и фоном выдумывает ужастики, чтобы ты отсюда свалил.

— Стой! — Хвостов внезапно начал шарить в обломках у меня под ногами и вытащил ржавый чугунный утюг. — Тяжёленький!

По бортикам увесистой крышки шёл грубый зигзагообразный орнамент, внутри даже остались угольки. Утюг это хорошо. Значит, хозяйство кое-какое здесь было.

По мнению Хвостова дом оказался на редкость плодовит для такой глухой местности. Мы нашли погнутый узорный подстаканник, пару хорошо сохранившихся горшков и резной ковшик. Монет не нашли, металлоискатель пищал только на мусор.

А по моему мнению старые посудины не стоили затраченных усилий. Голова гудела толи от усталости, толи от стоящего повсюду керосинового запаха борщевика. Экип насквозь пропах, всё лицо чесалось от грязи и укусов, хотелось жрать. Шесть часов обратной дороги, риск ожогов и всё это за кривой подстаканник? Идиот. Я устало сел на деревянный выступ и закрыл глаза.

— Мы потеряли больше времени, чем планировали. Надо возвращаться.

— Там дальше ещё два дома, ты рано скис. — Хвостов тоже устал, посоловевшие глаза выдавали. В отличие от меня Шурик работал на странном топливе, я уже не раз замечал. В минуты кладоискательского энтузиазма он будто подключался к невидимому источнику и мог сутки с дикими глазами бродить в поисках исторических отрыжек. — Всё самое интересное на виду не лежит. Я недавно на вспашку ездил в сторону Башкирии, поле просто огромное. Десять часов ушло на тщательный коп, а по мелочи попадаться что-то стало только под конец.

Марина тоже месяц назад про Башкирию говорила. Внезапно меня осенило. Я открыл глаза и внимательно осмотрел Шурика, будто заново пытаясь узнать его.

— Хвостов, ты не переезжал в Питер?

Хвостов повернулся в мою сторону, засветив мне лицо ярким фонариком так что я зажмурился и отвернулся.

— Переезжал, — тупо ответил он. — Просто дела тут появились.

— Тебя уволили?

Мне вдруг стало всё понятно, и даже полегчало. Что я не мог выносить в Хвостове, так это его необъяснимая успешность и быстрые взлёты во всех делах, за которые бы он не брался. Я не видел в нём рулевого, необъяснимым внутренним чутьём я никогда не воспринимал его за соперника, поэтому наблюдать его бесконечные повышения было так невыносимо странно, что я даже откровенно злился. В моей голове Хвостов всегда был таким, каким он стоял сейчас передо мной — ушлый дрищ в дырявых носках и потной водолазке, ныряющий в выгребные ямы за монетами. А вот парадоксальное везение в поисках сокровищ вполне ложилось на его образ. Эдакий юродивый лепрекон. Хитрозадый Шурик бесконечно врал и зачем-то затягивал меня в свои лживые воронки, а я как дурак смотрел на его успехи и плёлся следом, будто пытаясь понять его удачу и тоже ухватить её за хвост.

Хвостов отвечать не спешил и принялся колупать доски под ногами в поисках подполья.

— Ты не работаешь нигде? Живёшь только за счёт продажи старья?

— Ну почему, у меня много личных проектов... — он внезапно закашлялся, отвернулся и принялся руками ощупывать пол. — Нашёл! Здесь можно спуститься вниз.

— Ты меня сюда потащил, потому что борщевик полоть один не хотел?

— Я тебе одолжение сделал. Ты даже с металлоискателем в руках умудрился утюг под ногами проворонить, и так всегда. Как слепой котёнок, ей богу. — Хвостов выковырял утопленную в пол ручку, сильным рывком дёрнул на себя и грохнулся на спину вместе с отвалившимся прогнившим люком прямо в кирпичи. — Ай!

От поднявшейся пыли мы зачихали, я снова случайно задел грязными перчатками лицо. Кожа начинала сильнее зудеть, точно будет ожог. Хвостов подполз к дыре и начал шарить фонариком.

Всё понятно. Никаких сенсационных находок здесь не предвиделось, типичные заброшки. У Шурика болезненная тяга к старым вещам и задворкам истории, я уже сомневался, что он действительно потом всё продаёт.

— Я поехал домой.

— Стой! А подпол? — Хвостову было плевать на происходящий вокруг абсурд, он сам источник концентрированного абсурда. — Там ещё два дома впереди, я точно...

— Ты точно придурок, Шурик, с нас завтра либо кожа слезет, либо мы угорим от запаха и сгниём с крысой за компанию, нас же тут даже никто искать не станет!

Хвостов попробовал ногой торчащую лестницу и уже хотел поползти вниз, как хлюпкая доска развалилась и Хвостов, охнув, покатился в темноту, громыхая по пути снесёнными обломками.

— Жив? — Я посветил фонариком, разглядывая Шурика. Подпол оказался неглубокий, засыпанный землёй и камнями. — Второй раз за день ты куда-то проваливаешься, каждый раз всё ниже.

Хвостов кряхтя присел, прокашлялся от пыли, осмотрелся и пополз вглубь, закрывая рот и нос банданой. Упёртый. Хотелось бросить его здесь и уехать, пусть побудет в одиночестве, ему полезно. Но Хвостова я, кажется, вообще не волновал. Он упрямо ворочал кирпичи и карабкался вперёд. Я остался сидеть рядом с подпольем.

Бесит. Бесит всё. Особенно шуриковская чуйка. Перед ним пространство будто преломляется и охотно демонстрирует свои заначки. Стоит мне сейчас уйти, и этот гном наверняка откопает клад с фамильными драгоценностями или какой-нибудь затерянный город. Я пнул со злости камень и завыл — он оказался увесистым кирпичом.

— Да чтоб тебя!

К чёрту! Всё равно я уже тут. Я отшвырнул мешавшие доски и прыгнул в подпол. Хвостов будто и не сомневался, что я присоединюсь:

— Осматривай пока правый угол. Всё, что сверху навалено — это мусор и пыль постепенно в землю превращаются. Если что-то и есть, то под этим слоем, копать придётся.

Легко сказать. Я плотнее закрыл лицо футболкой, натянул перчатки и с остервенением начал разгребать наваленные камни и обломки, вымещая на них всю усталость и раздражение. Мы ничего не находили, но успели полностью покрыться высохшей в пыль подвальной землёй. Хвостов шарил металлоискателем, но тот натыкался только гвозди и неопознанный мусор. Хотелось есть. Хотелось чесаться. Хотелось закрыть гештальт с этими домами как можно скорее и свалить отсюда.

— Слышал? — Хвостов внезапно обернулся и замер. Я ничего не слышал.

Мы молча уставились на открытый лаз, высвечивая налобными фонариками черноту. Тишина. В столбике света плотно стояла разбуженная пыль.

— Показалось... — Хвостов отвернулся и продолжил ковырять серпом угол.

Вдруг стук повторился. Глухой тяжёлый шаг, сверху посыпалась труха. Мы снова резко осветили лаз и замерли. Я весь похолодел и напрягся. Тишина. Чёрный квадрат зиял пустотой. Смотреть на него было неприятно, будто сейчас там появится страшная рожа и мы окажемся в сюжете тупого ужастика, где героям срочно понадобилось изучить подвал заброшенного дома. Но рожа не появлялась, и я выдохнул:

— Упало что-то, мы же всё разворотили в доме.

Я продолжил прощупывать пол, хотя сидеть спиной к открытому лазу было ещё паршивее, хотелось всё время оборачиваться и проверять, не нападёт ли бабайка с тыла.

Серп снова наткнулся на камни, только в этот раз аккуратно сложенные квадратом. Сами бы они так не нападали, тут была человеческая рука. Я заинтересовался и принялся разбирать кладку, пока не наковырял кусок полуистлевшей мешковины. В ткань явно было что-то завёрнуто.

— Эй! Подойди. — Я подкопал глубже и вытащил рассыпающийся на глазах свёрток. Шурик подполз ближе и снял бандану:

— Чё там? Покажи поближе.

Я развернул. Да неужели. Бинго! Впервые в жизни что-то нашёл я, а не Хвостов. Дощечки с иконами выглядели плохо — отсырели, почернели, края погрызены, краска облупилась и прилипла к мешковине, так что часть чешуек сдёрнулась и осталась на ткани. Спаситель грозно зыркнул, видимо недовольный нашим вторжением в его обитель. Я нехотя признал:

— Находка общая. Ты же знал про них?

— Не знал, но догадывался, — Хвостов почему-то хмуро разглядывал дощечки, проводя пальцами по сколупленной краске. Внезапно он отобрал одну, поднёс почти к носу и долго всматривался. — Да нет... Быть не может такого.

— Что там? Она ценная?

Хвостов молчал и покачивал головой, а потом глупо посмотрел на меня:

— Их не существует.

Глава IV

Хвостов вообще в деревни верил. В его голове существовала альтернативная версия реальности, в которой крупные мегаполисы проиграют битву за человеческие ресурсы. Он уверял, что города перенасытились. Когда-то индустриальная эпоха намагнитила их, создала центры притяжения людей вокруг предприятий, опутала инфраструктурной паутиной всё ближайшее пространство. Чем ближе человек подбирается к магниту, тем выше скорость притяжения. А уже столкнувшись с ним выбраться самостоятельно не получится: сначала города сулят возможности, потом одурманивают погремушками цивилизованного мира, и вот горожанин в третьем поколении уже даже дорогу под ногами не видит, если она предварительно не заасфальтирована и не отмечена на карте.

Но мегаполисы стали захлёбываться. Миллионы одновременных процессов ежеминутно ускоряются, спутываются в беспорядочные клубки, уплотняются. Городской житель уже не осознаёт, вольно или невольно он втянулся в очередной инфопоток, осознанно или нет становится донором чьим-то трендам. За сотни лет беспрерывного трения на одном месте город сильно электризуется, накапливает избыточный потенциал и начинает трещать по швам. Дорожные артерии закупориваются пробками, переполненное метро выблёвывает не вмещающихся час-пиковых пассажиров, а человек обесточивается, превращаясь в дешёвую одноразовую батарейку. Его обсыпает десятком аллергий, никогда до этого не волновавших провинциальных бабушек и дедушек. Будто тело само отвергает город на биохимическом уровне. Две системы взаимно отторгаются друг от друга и однажды непременно наступит раскол. Но прошло слишком мало времени, расстаться ещё не получается — пластиковые ценности мегаполисов слишком громко трещат своими погремушками. Специально, чтобы в головах играла только заедающая музыка из рекламных слоганов. Поэтому сорваться из города обратно в периферию кажется глупым решением.

Но, по мнению Хвостова, тектонические плиты эпох уже начали своё движение, просто мы слишком мелкие, чтобы их заметить. Глашатаем нового мира Шурик считал интернет. Он размагнитил множество эпицентров притяжения в городах — находиться в офисе уже не обязательно. Спальные районы привлекают больше, чем некогда центр. Понадобится несколько десятилетий, и люди начнут рассасываться сначала по окраинам городов, потом организуют пригородный лаундж, а там, глядишь, недалеко и до сельского ренессанса. Молодёжь такое любит — чтобы и молоко было крафтовое, и эко-чиллаут присутствовал, и за мешковатую одежду чтобы никто не шеймил.

Я же был реалистом. Быть реалистом — не значит отрицать чьи-то фантазии. Наоборот, реальность необычайно гибкая материя, в её узорном калейдоскопе может развиться какая угодно история. Может, какой-нибудь экотуризм и правда однажды выстрелит. Но я воспринимал реальность как точку «здесь и сейчас», а этой точке нет дела до утопических идей будущего, в ней есть только сегодняшний день. Если сегодня здешние места — дыра, значит, только дырой их воспринимать и можно. В этом наше главное отличие. Хвостов моделирует потенциальную картинку будущего в своей голове и будто уже начинает в ней жить. Придумал себе, что руины русских просторов однажды будут так же привлекательны, как и Шумерские постройки, самопровозгласил себя первопроходцем и упорно ныряет в сортиры местной истории. Эдакий ретрофутуризм. А я уверен, что на своём веку не встречу возрождения интереса общественности к деревне Чернавская и её окрестностям, поэтому мой подход был сугубо утилитарным – заработать здесь и сейчас. Туманные контуры будущего меня не волновали. Зато волновал кредит за машину.

А Хвостов заявил, чтобы о стоимости найденных икон я даже не заикался, никому продавать их он не собирается: слишком уникальный случай, в природе доселе не встречавшийся. Под облупившимся верхним слоем с ликом Христа виднелся ещё один образ. Противоположный. Повторяя общий контур, черты и позу, снизу глумливо улыбался сам Лукавый.

Две другие дощечки лучше сохранили первый слой, но виднеющаяся в потёртостях тёмно-бордовая подложка намекала на наличие таких же изображений снизу. Все одинаковые деревянные иконы представляли из себя странные перевёртыши.

— Их не существует, — повторял Хвостов, переходя в возбуждённое состояние и начиная тараторить, мысли явно летели быстрее языка. — Была, была такая байка, с Василием Блаженным связанная. Он якобы камень в икону Богоматери кинул на площади, его за это побили, а потом под повреждённым слоем иконы увидели чертей и дьявола. Но это всё байки, примеров таких икон так и не нашли. Да и Москва пятнадцатого века никакого отношения к этим избам не имеет.

Я с интересом рассматривал находку. Я не верил ни в Бога, ни в чёрта, и благоговейный трепет перед иконами у меня вызывала разве что их цена:

— То есть, мы нашли единственный реально подтверждённый пример?

— Не понимаю... — Хвостов начал копать всё вокруг каменной кладки, где лежал свёрток. — Не складывается картинка... Шутка чья-то что ли...

Мы перерыли всё, до чего дотянулись руки, пока кашель от поднятой пыли не одолел окончательно. Пришлось вылезать. Я завалился в доме прямо на пол, снял с лица повязку и очки и выдохнул. Кожу приятно обдало прохладой. Шёл уже первый час ночи, мы сильно задержались и устали. Я лежал и чувствовал себя пьяным — голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Хвостов выполз из подполья вслед за мной и сразу начал озираться по сторонам:

— Что гремело то? Будто ходил кто-то...

— Не придумывай. Наверняка кирпичи, ты же сам их разворотил. — Я присел и полез в рюкзак за водой, страшно хотелось пить и смыть с лица грязь. — Шурик... А где бутылка? Ты же сказал, что положил в рюкзак.

— Я положил.

— Нету! — Потерять полуторалитровую бутылку даже в моём просторном рюкзаке невозможно, её точно не было. — Блин, Хвостов! У меня вся рожа горит, я умыться хотел.

— Я точно её положил! — Хвостов нахмурился и сам начал шариться по карманам рюкзака, но, разумеется, не обнаружил бутылку. — Я точно положил её сюда! Ты сам разве не чувствовал вес? Чертовщина какая-то...

— Нету никакой чертовщины, ты забыл выложить её из багажника!

Голова начала трещать. То ли надышался борщевиком, то ли недосып сказывался, но чувствовал я себя всё паршивее. Однако мысль о находке не давала покоя. Даже если эти иконы не такие уж и старые, они определённо необычные, а за всё уникальное можно заломить цену. И это только первый дом! Может, моя удача наконец-то проснулась и следующий дом тоже окажется не пустым. По расчётам Хвостова следующий дом был близко, но правее от расчищенной тропинки, поэтому вылезать через окно и обходить было проблематично. Выходить надо через дверь. Нужен последний рывок, ещё один дом и точно возвращаемся. Я решил не тратить время.

— Ты это видел? — Хвостов вдруг уставился во вбитую деревянную полочку красного угла. Икон там не было, только оплывшие огарки свечей.

— Ничего там нет. — Поморщившись, я снова закрыл лицо уже грязной повязкой и начал крепить сломанные очки. — Помоги выломать дверь.

— Свечка дымилась! Дымилась! — Хвостов с вытаращенными глазами тыкал пальцем в угол. — Как будто её затушили только что!

Несколько долгих секунд мы стояли и молча смотрели на огарки, но ничего необычного не происходило. Свечки покрылись пылью и уже давно намертво слились с полкой.

— У тебя голова не кружится? — Я внимательно посмотрел на Хвостова. — Ты не в себе, это от усталости. Но до второго дома мы доберёмся быстрее, думаю двадцать минут...

— Надо возвращаться.

— Что? — Теперь уже я не хотел останавливаться на полпути. — Мы столько времени потратили на это! Ты же оказался прав, нужно искать дальше!

— Мы не рассчитали время, надо возвращаться. — Хвостов менялся на глазах. Движения стали нервными, он бесконечно озирался по сторонам, мельтеша налобным фонариком, и попятился к окну. — Надо уходить отсюда...

Я подошёл и резко встряхнул Шурика за плечи, и глядя в глаза медленно, отчётливо произнёс:

— Я тоже устал. Надо идти. Мы нашли клад, дальше может быть ещё найдём. Когда мы сюда вернёмся во второй раз, борщевик будет выше нас ростом и расползётся вширь на несколько метров, надо идти сейчас.

Хвостов испуганно смотрел на меня, судорожно соображая. Выдерживать эту драматическую ноту было нелегко — его фонарик слепил мне в лицо. Но Шурик вдруг закивал головой:

— Хорошо... Хорошо... Но только быстро!

— Туда и обратно, конечно. Мы всё сделаем быстро.

Хвостов как-то заторможенно, будто ещё не решившись, вытащил плащ и начал собираться. Я аккуратно завернул дощечки обратно и уже было хотел положить в рюкзак, но Шурик, увидев это, вдруг отобрал их:

— Не надо в рюкзак! Там вещи пропадают... Я в плаще понесу.

Я закатил глаза, но спорить не стал. Шурик просто перевозбудился, мрачноватая атмосфера располагала к таким реакциям. Признаться, мне тоже было не по себе и хотелось скорее выйти на воздух. Я не боялся темноты и старых домов, но и ничего приятного в них не находил. Человек инстинктивно избегает таких мест — с ними связаны слишком классические страшилки, всё самое жуткое обязательно происходит в зловещем заброшенном доме, это впечаталось в генетическую память человечества.

Понадобилось четыре мощных удара ногой, и я выбил хлипкую дверь.

* * *

Время превратилось в липкий кисель. Я увяз в густом запахе борщевика и собственного пота, виски болезненно пульсировали под мешающей конструкцией из очков и повязки на лице. Сознание ежеминутно уплывало в пьяно-коматозное состояние. Прошло уже больше двадцати минут, но дом так и не появлялся, а кусты пошли настолько высокие, что наш и без того скудный обзор становился нулевым. Тело в тупом механическом режиме повторяло одни и те же движения: подсечь, подсечь, вырвать, отбросить, подсечь, подсечь, отбросить, полшага вперёд.

Мы угорели. Хвостов совсем расклеился, начал бормотать себе под нос всякую метафизическую чушь, километровые бредовые рассуждения:

— ... а в городах плотность пространства высокая, люди и события ближе друг к другу находятся, поэтому все причинно-следственные связи закономерно происходят. Структура закристаллизовалась, все поезда ходят по расписанию. Ты замечал, что чем дальше от Москвы, тем неправильнее ходят троллейбусы? Да-да! Они опаздывают и постоянно едут «в парк». Плотность то другая в маленьких городах... Сгустки времени рассасываются, дороги расплываются. А в заброшенных местностях ткань реальности всегда дырявая, это я тебе точно говорю, иначе бы тут эти иконы не появились...

Я устал. Глаза начало жечь. Подсечь, подсечь, полшага вперёд. Правое плечо ныло.

— ... а что такое предмет без человека? Просто кусок материи. Только человек наделяет слепленный горшок смыслом. Для лося или кабана горшок абсолютно бесполезен, он даже не попадает в их спектр восприятия. Ты знаком с квантовой теорией, Русаков? Наблюдение за объектом меняет его поведение, это доказано. Человек подчиняет себе вещи, пока ими пользуется, а в заброшенных местах предметы перестают играть по нашим правилам. Они слишком долго здесь пролежали одни и уже давно избавились от нас на внутриядерном уровне. Теперь, попадая в их поле, ты играешь по их правилам. Они наблюдатели, а не мы...

Есть ли вообще дальше дома? Ночь, непроходимые заросли, голос Хвостова — всё сплеталось в сплошной муторный сон.

— ... заметил, что звёзды пропали? Когда стемнело звёзды были, а сейчас пропали. Всё не к добру, не надо было дальше идти. Не существует таких икон, не было никогда... Нужно сжечь их...

— Только попробуй, — я будто вынырнул на мгновение из своего зыбкого сна.

— Мы заблудились, нас черти водят.

— Успокойся и заткнись, лучше быстрее руками работай, — от усталости я стал прямолинеен и груб.

— Ты никогда не видишь сути. Раньше клады под носом не замечал, сейчас научился их видеть, но ко всему остальному слеп становишься.

— Мне плевать. Находка общая. Я продам свою долю.

Хвостов продолжал размазывать невнятные словесные поносы и сильно отставал, плёлся сзади, еле ворочая серпом.

А я продам свою долю. И следующий клад найду именно я. Пусть хоть туринская плащаница попадётся, мне плевать, всё продам. Люди хотят предаваться своим фантазиям и платить за них — вот и пожалуйста, а я хочу кредит закрыть и в отпуск. Ни разу не был заграницей, хоть одним глазком поглядеть, что там так нахваливают. Сделаю паспорт, уеду в Черногорию. Или лучше на Кипр.

Хвостов внезапно взвизгнул:

— Ты видел?! Ты видел?

— Да что опять? — Я обернулся. Черноту прорезал жидкий луч фонарика, выхватив небольшое пространство позади со сплошными кустами. Хвостов повернулся ко мне с перекошенным лицом и начал тыкать в сторону избы.

— Там свет был! Ты видел?! Вон он снова, смотри!

На секунду мне действительно показалось, что в глубине тропы, там где в темноте остался дом, мелькнул свет. Неприятный холодок пробежал по спине. Свет мигнул ещё раз, уже явственно и чётко.

Всё. Рассудок, отчаянно цеплявшийся за тоненькие ветки рационального, окончательно сорвался. Стало по-настоящему страшно. Я замер на месте, вглядываясь в темноту. Куда бежать? Мы как червяки в яблоке прогрызли дорожку сквозь заросли, не оставив места для манёвра.

— Пригнись! — шепнул Хвостов и присел, продолжая пялиться в сторону дома. — Оно нас увидит...

Я тут же невольно пригнулся и весь обратился в слух. В кронах безлюдного леса гулял ветер, издалека доносилось бормотание реки. Я вдруг понял, что в борщевике не слышно насекомых. Кузнечики и сверчки надрывались где-то вдалеке, но здесь, в ядовитой чаще, не было даже гнуса. Сорняк-переросток источал токсичные пары, отгоняя от себя всё живое, не уступая землю ни одному другому виду. Я чувствовал, как сознание снова проваливалось в липкий морок, тонуло в пряно-керосиновой трясине запахов. Насколько глупо было сунуться сюда, если всё живое избегает этих мест?

Хвостов сидел неподвижно, крепко зажав в руке серп, будто приготовившись к удару, и напряжённо вслушивался в тишину. Ничего не происходило. Я посмотрел на широкий карман его рыбацкого плаща, выпукло топорщищайся от едва влезшего туда свёртка. Чертей не существует. И Бога тоже не существует. Мы отравились ядовитыми парами и бредим. Нужно было брать себя в руки.

— Так, всё. — Я выпрямился и тряхнул головой, отгоняя морок. — Мы угорели и устали, уже кошмары наяву мерещатся. По твоим расчётам второй дом должен был уже появиться. Либо мы ошиблись в координатах, либо его не существует. Последние десять минут поисков и возвращаемся.

Хвостов ничего не ответил, продолжил вглядываться в пустоту. Я начал приминать борщевик и пытаться всматриваться по сторонам — может, дом рядом, но слева или справа? Мне самому был не до конца понятен мой внезапный энтузиазм, бежавший впереди здравого рассудка. Едва увидев иконы я испытал такой горячий азарт, что на этом топливе готов был выкосить всю поляну, если есть хоть малейшая надежда на повторную удачу. Наверняка что-то подобное испытывает и Шурик, когда шарится в поисках кладов. Только его батарейки работают на чистом любопытстве и жажде открытий, а я этим пустым пайком духовной пищи никогда не наедался. Нехотя поймал себя на мысли, что, возможно, я немного завидую умению Шурика испытывать эти непонятные эмоции. Будто мне недоступен следующий уровень. Все вокруг его видят, а я — нет. Но перекраивать себя я не собирался. Я испытывал удовлетворение только от зримых, существенных выгод. Впервые продав раритетный томик «Идиота» меня осчастливили две вещи: неожиданный заработок и хоть на толику освободившаяся от хлама комната. Никаких сожалений об утрате ценной вещицы я не испытывал. Свобода и деньги — вот мои истинные ценности, и я не собирался им уступать. Не собирался видеть то, чего нет, и поддаваться чужим фантазиям.

— Мы не успеем вернуться в город до рассвета, можно остаться в мотеле по дороге, — я начал говорить, собственный голос отрезвлял и возвращал к реальности, и отвлекал от ноющего плеча. — Главное успеть смыть с себя борщевик и обработать кожу. Чем рекомендуют мазаться, не знаешь? Экип, наверное, не один раз простирывать придётся. Едкая зараза, запах просто так не вывести... Как вообще такой химозный запах может быть у сорняка? Когда подъезды красят, так не воняет... Шурик. Воняет гарью, чувствуешь? Шурик?

Я повернулся и посветил на Хвостова. Тот сидел в пяти метрах от меня и чиркал зажигалкой по краям иконок, помогая пламени разгореться со всех сторон. Меня будто пнули под дых, я в ту же секунду взбеленился, сорвал с лица повязку и побежал к иконам. Пламя уже лизало почерневшие лики, обнажая глумливые демонические улыбки.

— Дебил! — Я хлопал повязкой по пламени, сбивая огонь.

Хвостов внезапно с силой толкнул прямо в кусты. От неожиданности я замахал руками и завалился на бок, обломав под собой борщевик и исцарапав лицо. Очки слетели окончательно. Опешив от такого поворота, я лихорадочно пытался встать, хватаясь руками за хлипкие ветки и ещё больше хлестая себя ядовитыми листьями. Хвостов сгрёб иконы остатком мешковины и выкинул в кусты, я успел лишь увидеть, как в свете фонарика дрогнули где-то вдалеке листья, потревоженные внезапной атакой. И только потом он подал мне руку.

— Ты чё?! — Я встал на ноги и уставился на Шурика дикими глазами. Думать в ту минуту не получалось, я со всей силы ударил его по лицу. Теперь уже Хвостов завалился в борщевик, неуклюже упав на бок.

Я тяжело дышал и пытался светить фонариком в сторону выброшенных икон. Где их теперь искать? Идиот! Всё впустую, столько времени зря!

Хвостов не поднимался. Вырубил его что ли?

— Эй! — Я слегка пнул его по ногам, реакции не последовало.

Я оттащил Шурика от кустов и попробовал его посадить. Обмякший Хвостов показался внезапно тяжёлым и выглядел плохо. Глаза опухли и веки заплыли. Отёк? Если у него была аллергия, проявилась бы сразу.

Я стоял в тупом оцепенении, в голове пропали все мысли. Хвостов, конечно, был жив, но глубоко отключился. Соображалось туго. Что сейчас делать? Бросать всё, приводить его в чувство и тащить к машине? Идиот, Шурик, ты конченный идиот! Я со жгучей досадой снова посмотрел в глубину сорнякового моря, куда канула моя добыча. Сколько я мог выручить хотя бы за одну? Больше ста тысяч? Какие сто тысяч, это наверняка копейки... А если все три продать? Хвостов вот так просто выкинул их в помойку, значит, пошёл он лесом, все иконы мои!

Я сплюнул и с остервенением начал ломать вонючие кусты. Нахлынувшая злость вдруг придала сил, усталость и боль в плече будто отошли на второй план, уступив место откуда-то взявшейся незнакомой энергии. Перед глазами стояли глумящиеся черти в языках пламени, я словно знал, что идут правильно, будто слышал их призывный хохот. Борщевик уже не стесняясь хлестал по лицу, по оголившимся рукам, но мне было плевать — это вонючий тупой сорняк, дырявый лопух, просто трава. Мне всё равно. Мысли одурело носились в голове, казалось, я уже иду напролом, местами вырывая с корнем невысокие стебли.

Внезапно я услышал чей-то крик и резко обернулся. Со стороны дома снова показался слабый свет.

В проёме выломанной двери виднелся высокий чёрный силуэт.

Глава V

Полтора месяца больничного казались мне адом. Ожоги от борщевика покрывали не только лицо, но и неведомым образом очутились на спине и руках, хотя эти места закрывал экип. Врач только развёл руками. Волдыри вздулись на правой щеке, едва не доходя до глаз, жгучая боль не проходила неделями, мешая жевать и ограничивая мимику. В зеркало я старался не смотреть — лицо оплыло, покрылось красными пятнами, а волдыри то и дело болезненно лопались и гноились. Ожоги на шее не давали нормально улечься, поэтому я каждый раз просыпался от внезапной боли из-за любого неаккуратного движения. Помимо прочего мне стали сниться кошмары и я хронически не высыпался. О возвращении к работе не было и речи. Только тогда я и понял, что без работы вообще не могу.

Бездеятельность вгоняла меня в тоску. Часы тянулись бесконечно, я не знал, чем заняться и сам себе надоел. Однако на периодические сообщения от Хвостова с предложением встретиться отвечать я не спешил, ссылаясь на болячки. Тот уверял, что и сам пострадал не меньше, высылая мне фото своей ушастой физиономии, хотя его скромные покраснения не шли ни в какое сравнение с катастрофой на моём лице. Поразительно, что даже последствия ковыряния в ядовитых зарослях обошли его стороной, а ведь мы были в одинаковых условиях. Хвостов оказался до неприличия везуч во всём. Везение — слишком эфемерная субстанция, научиться ему нельзя, можно только завидовать, и это была ещё одна причина, по которой я больше не хотел общаться с Хвостовым.

Но однажды вечером, не предупредив, он позвонил в домофон и заставил меня вздрогнуть от неожиданности. В последнее время я стал нервным. Пускать Шурика не хотелось ни на порог дома, ни в свою жизнь.

Я нехотя открыл дверь и, не скрывая раздражения, уставился на гостя, прекрасно понимая, какой эффект производит моё изуродованное лицо.

Хвостов явно не ожидал и растерялся:

— Ох... Лихо тебя. Я думал, ты просто видеться не хотел, вот и преувеличиваешь всякое...

— Я не хотел видеться.

— Да ладно тебе! — Хвостов попытался приятельски пошутить, но было заметно, как мой вид его конфузит. У него самого пятна почти прошли, остались только побуревшие следы. — Ну было и было, я как раз обсудить хотел, а ты всё не отвечаешь мне.

Я вздохнул и отправился на кухню ставить чайник, оставив Шурика на пороге. Тот неуверенно зашёл, нарочито аккуратно поместив кроссовки на узком коврике, и, осматриваясь по сторонам, побрёл за мной, прижимая к себе спортивную сумку.

Разговор не клеился. Моё тяжёлое настроение плотно нависло над нами, наэлектризовав пространство. Шурик теребил свою кружку и не знал, как подступиться:

— Слушай, я понимаю, ты злишься. Но тогда чертовщина какая-то началась, у меня чуйка на такие вещи, я точно знаю...

— Ты убедил меня несколько часов косить ядовитую траву, а потом сжёг и выкинул мои находки.

— Я предлагал уйти! Мы должны были сразу после подполья вернуться назад! — Хвостов разгорячился, но через секунду снова понизил голос. — Хотя неизвестно, что бы с нами случилось в дороге, оставь мы при себе эти иконы.

— А мне известно! Я бы продал их и хорошо заработал. Ты перепугался от собственной фантазии и начал бредить, а я в итоге всё потерял и ещё тащил тебя два километра до машины.

Это была не совсем правда. Я бесконечно прокручивал ту ночь в памяти и всё равно не мог понять, что тогда произошло. Я никогда не считал себя способным на жестокий поступок, и пусть Шурик меня в ту ночь довёл до белого каления, я всё равно полагал, что не смог бы перейти черту. Однако я был в трезвом рассудке, когда бросил его без сознания прямо в борщевик и пошёл искать выброшенные иконы. Допускал ли я, что Хвостов может откинуться? Ещё как. Всё это можно было списать на несчастный случай и забрать иконы себе. Два дебила искали приключения на пятую точку, в итоге один попал в больницу с множественными ожогами, а другой скончался — ничего необычного, стандартная сводка новостей, даже приличной шумихи бы не поднялось. Я понимал, что почти совершил преступление, и Хвостов не сидел бы сейчас передо мной, если бы в ту ночь за нами не пришли.

А пришли те самые сердобольные жители Чернавской. Бабки, с которыми я пообщался перед походом к заброшкам, разболтали про приезд неизвестного молодого человека на дорогой машине. Весь день судачили, с чего это я, городской дурак, на Чёрную еду рыбачить — там река уже давно в болото превращается. Эти разговоры дошли до знакомого с лесопилки, который те места хорошо знает. Ближе к ночи решили проверить, не случилось ли беды, пошли искать и наткнулись на мой Рендж Ровер, сиротливо оставленный возле заброшек. Никаких рыбаков поблизости, разумеется, не было. Тогда тот самый знакомый с лесопилки — как позже выяснилось, его звали Борис, — позвал пару мужиков на подмогу и начал искать пропавшего дурака. Довольно быстро нашли машину Хвостова с включёнными фарами и ещё больше озадачились, обнаружив вырубленный узкий проход в борщевике. Какому идиоту понадобилось идти в лес напролом через опасные кусты? Оказывается, до нас даже пытались докричаться, но скорее всего в это время мы были уже в подполье и не услышали. Нужно отдать должное Борису — он один решился пойти в борщевик. Двое других мужиков не захотели. Их можно понять — я бы точно не пошёл искать потерявшихся ночью в ядовитых кустах идиотов. Но Борис, в отличие от меня, оказался человеком совестливым и не смог равнодушно развернуться и уйти. Он прошёл нашей тропинкой, упёрся в заброшенную избу и даже пробрался внутрь. Именно свет его фонарика так напугал Хвостова, который первый заметил мелькающие блики в доме. А я жутко перепугался, когда увидел его высокую фигуру в проёме.

Борис, кстати, тоже испугался. Я стоял с ошалелыми глазами и с серпом в руках, а под моими ногами лежал и не шевелился Хвостов. Что тут можно подумать? Я тогда плохо соображал, и по первости даже не понимал, что мне говорит чёрная высокая фигура. На долю минуты я был полностью уверен, что сам Сатана сошёл с икон по мою душу.

Так что Хвостова я тащил не один. Нас довезли до Чернавской, помогли помыться и дали поспать, а утром мы забрали машины и поехали в Екатеринбург. Полностью смыть ядовитый сок не удалось — прямо по дороге домой кожа начала воспаляться.

Сейчас Хвостов сидел передо мной, виновато смотря в пол. За прошедший месяц я едва смог успокоить мучившую совесть, убеждаясь, что я был не в себе; что на самом деле я просто разозлился и во взвинченном состоянии ринулся за выброшенными иконами, но спустя некоторое время я бы обязательно успокоился и, разумеется, сам начал бы спасать Хвостова. Просто я ещё не успел прийти в себя, когда появился Борис. Мысль о том, что я с хладнокровной решимостью бросил Хвостова, что только присутствие свидетеля остановило меня от преступления, не давала мне покоя. Я даже смотреть не мог на Шурика, одно его присутствие болезненно вскрывало все мои гнойники, которые я так долго пытался унять. А он ещё и чувствовал себя виноватым передо мной! Сидел, уставившись под ноги, и вдруг ляпнул:

— Слушай, извини, ладно? Я был не прав.

Терпение моё уже не выдерживало этого давления и я шумно выдохнул, закатив глаза от такого фарса. Хвостов видимо решил, что извинений не достаточно, и до кучи начал оправдываться:

— Вокруг происходили странные вещи! Русаков, ну это же классический сценарий — мы находим сатанинские иконы в глухом лесу и внезапно начинается всякая чертовщина, нужно было обязательно избавиться от них, что ещё я мог сделать?

— Ты бздун и паникёр, никакой чертовщины не происходило! А про эти иконы я уже всё прочитал, их писали намеренно, чтобы людей облапошивать. Один торгаш продаёт такую икону набожному дураку, а потом подставной доброжелатель приходит к покупателю и качает головой, мол, как так, зачем лукавому молитесь. Соскабливает краску и показывает, что икона адописная — все молитвы обратный эффект имеют. И берёт с дурака ещё денег, обещает всю порчу снять и другую икону взамен продаёт.

— Всё это понятно, я тоже такие байки слышал, — Хвостов закивал головой, еле дождавшись, пока я закончу. — Но ни одного примера таких икон не было найдено! Их не существует, это легенда.

— А мы нашли! — Я хлопнул по столу. Жгучее чувство вины распалялось всё сильнее, заглушить его можно было только обвиняя в ответ. — И могли ещё найти, если бы ты успокоился и перестал от собственной тени вздрагивать! Не существует никакого дьявола. Как задумано было этими иконами наивных лопухов пугать, так ничего и не изменилось!

Хвостов от этих слов резко замолчал, будто плитой пришибленный. Ответить ему было нечего, но и мне легче не стало. Я проворачивал в голове события той ночи сотни раз с железным намерением рассеять все мистические допущения. Признавать, что тогда произошло что-то неладное я отчаянно не хотел. Ну не существует никаких дьяволов и точка! Стук и шум, который мы слышали в подполье, не более чем упавшие доски, мы же всё разворотили в доме. Воду Хвостов просто забыл взять. Хотя мне казалось, я точно помнил, как он положил её в рюкзак, да и выпасть она не могла. Но всему есть логическое объяснение, не черти же эту бутылку украли? А дымящиеся свечи видел только Шурик, который к тому времени уже угорел и устал, так что сильно сомневаюсь в ясности его сознания. Один нюанс только мучил меня весь месяц. Я не мог его ни объяснить, ни признать. Об этом можно только спросить Шурика, но я подразумевал, какой будет ответ и не хотел даже допускать такой вероятности.

— Слушай, — голос у Хвостова поник. Чувствовалось, что он уверен в своей правоте, но не может подобрать слова. — Есть вещи, которые сложно объяснить. Мне тогда небеспричинно стало страшно. Я точно знаю, что добром бы эта история не кончилась. Ты сам не заметил, что как только ты достал иконы, всё изменилось?

— Нет.

Да. Заметил. И долго думал об этом. В тот момент случилась переломная точка, после которой я сам себя не узнавал. Да, мы весь день искали клады и мне хотелось оправдать долгую поездку, хотелось найти что-то по-настоящему ценное, но никогда желание сорвать куш не превышало мой природный рационализм. Ведь мне будто напрочь отшибло чувство самосохранения — я полез в самую гущу борщевика, бросил Хвостова и был явно не в себе. Да и Хвостов начал бредить сразу как вылез из подполья — его и без того воспалённая фантазия дошла до галлюцинаций. Будто мои желания и его страхи сконцентрировались, дойдя до высшей октавы. Но я отказывался верить в магическое действие икон и предпочитал думать, что мы просто надышались и угорели.

Шурик сидел молча ещё минуту, теребя ремешок от спортивной сумки, и решив, что дальнейший разговор бесполезен, поднялся со стула.

— Ну как знаешь... Спасибо за чай.

— Стой. — Я устало потёр виски. Говорить об этом не хотелось, но я не мог нормально спать уже не одну неделю. — Всё найденное в том доме осталось у тебя. Подстаканник, утюг, ещё что-то. Ты уже продал?

— Не продал, — Шурик затравленно посмотрел на меня, будто я сейчас заявлю свои права на найденный хлам. — Да с них и не выручить ничего, я себе хотел оставить. Подстаканник почистил, хороший, только ручка погнутая, но если тебе надо я...

— Мне снятся эти люди с фотографий, — наконец выпалил я. — Каждую ночь снятся, хватают за руки, тащат в дом.

До сих пор мне не верилось, что дурацкие байки могут оказаться правдой. Но вот я произнёс это вслух, и действительность будто повернулась ко мне лицом. Я не мог спать уже несколько недель, меня сводил с ума этот повторяющийся кошмар. Только попытки подвести всё случившееся к логическим объяснениям держали меня на плаву. Усомнись я хоть на толику, мне пришлось бы признать и всю остальную бесовщину.

Шурик смотрел на меня странно: с беспокойством, но одновременно с чувством облегчения, будто я наконец прозрел. Он твёрдо, ни капли не сомневаясь в моём признании сказал:

— Что просят?

— Вещи вернуть.

— Так давай вернём! — Хвостов даже просиял и принялся горячо объяснять. — Я же говорил, нельзя им в глаза смотреть. Ты не бойся, это не в первый раз случается, мне уже столько вещей возвращать приходилось. Я с тобой поеду, что ж ты сразу не сказал!

У меня моментально свалился камень с плеч. Я весь месяц варился в собственном соку и не мог принять происходящего, не хотел даже рассказывать кому-то, убеждал себя, что это глупости и всё само пройдёт. Я даже невольно усмехнулся:

— Снова ползти в борщевик? Нет уж, спасибо. Я итак не уверен, что мои ожоги пройдут без последствий.

— Не обязательно прямо в дом идти, можно отдать символично. — Хвостов окончательно расслабился и стал оживлённо тараторить. — С кладоисканием всегда так, старые вещи живут по свои правилам, а я ведь и половины всех нюансов тебе не рассказал! Думал, ты втянешься и поймёшь, но ты так долго не хотел замечать. Сейчас ты с каждым разом будешь видеть всё больше, я уверяю — этот другой мир крайне интересен!

Трубу прорвало. Хвостов так обрадовался моему откровению, что перестал подбирать аккуратные слова и засыпал меня совсем уж нелепыми рассказами. О том, что если парные подсвечники продать раздельно, то они будут устраивать пожары в каждом доме, пока снова не воссоединятся. Что до оставленных тканевых платочков никогда нельзя даже дотрагиваться, потому что их дарили в память об усопшем — незачем привлекать внимание покойников. Шурик уверял, что один раз так уже сделал и повторять ему не хочется. Что монет нужно собирать обязательно нечётное количество за один коп. Если насобирал чётное количество — хоть до утра копай, но ещё одну найди, иначе все последующие вылазки будут неудачными. А каждую седьмую монетку нужно оставлять себе, тогда всегда будет везти в поисках.

Хвостов так распалился, что начал активно жестикулировать и взахлёб рассказывал о массе невероятных вещей, с которыми мне только предстоит познакомиться. Он будто только что внезапно обрёл во мне друга и наконец нашёл, кому можно рассказать про все странности своей жизни; будто впервые нашёл того, кто тоже видит загадочные вещи, и перед кем не страшно выглядеть шизофреником.

А я пока не знал, как реагировать. Просто слушал и местами смеялся. Вот так сразу перестать быть скептиком не получится, но я чувствовал, будто нечто внутри меня надломилось в ту ночь. Грани привычной реальности начали съезжать, и удерживать их на прежнем месте уже не получалось.

— Шурик, почему я? — я был уверен, что он понял вопрос. — Почему не Марина или твои знакомые?

Хвостов оборвался на полуслове и замолчал. С его лица вдруг ушло всё напускное и поверхностное, и я впервые явно ощутил в нём глубину, будто мутная заводь оказалась полноводным озером:

— Потому что это дорога для одиночек. Когда ты начнёшь видеть больше, в привычном мире для тебя места уже не останется. Да ты и сам не захочешь обратно. Это как внезапно прозревший дальтоник — цветной мир намного интереснее, но описать его другим дальтоникам не получается.

Даже немного жаль. Я надеялся услышать что-нибудь о своей уникальности или хотя бы избранности. Никакого «Ты волшебник, Гарри!». Просто я слишком душный и меркантильный для близких отношений, и поскольку на адекватное общество мне рассчитывать не стоит, то придётся штурмовать альтернативные вселенные.

Что ж, тоже не дурно. Как и всё великое, моя история началась между двух рек. Это, конечно, не Тигр и Евфрат, и даже не Янцзы и Хуанхэ, но уральский микрокосм Тавды и Чёрной вполне пригоден для запуска новой исторической матрицы. У нашей земли много заначек — уж в этом я был уверен.