Глупая сестрица

1. Послание в бутылке

Всегда была глупой сестрица Фйола. Старшей, но глупой.

С имени начиная, нашими родителями данного, почившими в бесконечной мерзлоте, заканчивая характером мягким и нежным, с которым на севере жить пытка одна. Испытание вечное прочности несуществующей.

Быстро слишком найдут такую особу, нежную и мягкую. Разорвут. Ветер колкий справится, хищника с клыками острыми, когтями точёными ждать не понадобится даже.

Дуновение, и облака цветов таких ласковых и послушных не существует больше.

— Эйстейнн, — зовёт Фйола меня, укутанная, как цветку в зиме подобает: в меха зверей диких.

Накидка волчья у неё новая. От Ари, человека смурного, жестокого. Такой цветок в мерзлоте и не заметит, даже если каплей крови на снегу тот сиять будет.

— К заливу опять ходил?

Снег безмолвный сопротивляется шагам моим, а думы мои о сестре только.

Добрая слишком, невинная, оттого безрассудная, кидается всем помочь, о себе позабыв.

— Эйстейнн, кому говорю! — Мимо прохожу, а сестрица хватает тяпкой.

Рукой не называть её маленькую ручку, обёрнутую в шерсть.

— Что случилось?

— Зачем с Ари связалась? Он плохой человек.

— Он хороший охотник.

— И только — убивать может, а так нельзя.

— Эйстейнн, — сестрица в третий раз повторяет, — нам жить надо, а ты в горы не пойдёшь, в поля не выходишь, нога твоя... — Фйона напоминает только: «Помнишь?» Но дальше, как человек внимающий, не лезет. Знает, что будет больно. И ей, и мне. — В море не идёшь... Ари помочь нам может.

— Лучше я сам в море пойду, согласен всю жизнь рыбой, как медведь, питаться.

Сестрица имени моего не говорит, вздыхает только потерянно и мёртво. Глаза у неё такие же, как у меня: бледные, водянистые, но тёплые. Знаю я, что сделает она, и потому не противлюсь. На шажок ко мне подходит, на один ещё, за плечо обнимает, как лепесточек, и лицом красным, разбитым прижимается.

— Прости, Эйстейнн.

Но некого тут прощать — никто не виновен.

Фйола каждый день к Ари ходит — он о встречах мимолётных просит, о поцелуях, что следами долгими кожу сестрицы пленяют, о плоти, что лишь его будет в бесконечных, тёмных днях, о душе, которая останется с ним навечно.

В сестрице вещь он видит, которую использовать может.

— Не ходи к нему, — говорю я каждый раз.

— Надо, Эйстрейнн, — шепчет Фйола мне и закрывает за собой дверь.

Знает, что мне её не догнать, стоит ей побежать. Сделает, что задумала.

Обмен таков.

Но однажды Ари решает пуститься в море.

— З-зачем? — Фйола так обескуражена, как, кажется, никогда не была.

— А ты не хочешь? — горделиво спрашивает он, глядя в горизонт, который между стылым морем и хмурым небом прячется. — Там же всё есть! Земля, скот, жизнь!

Такие истории мы слышали, что в нашем фьорде — вечная зима. Вечная смерть. Смельчаки находились, что за горизонт отправлялись, который мы летом видим, но никто не вернулся: коснулись они неизбежного и растворились.

Остались, наверное. Если там жизнь, зачем возвращаться в смерть?

— Не надо, Ари, — просит Фйола и за руку его хватает. — Останься. Мы здесь живём.

И умираем.

— Отправляйся со мной, — спокойно говорит он.

Орёл свои крылья расправил, он уже отправляется в путь.

— Ари...

— Решай, Фйола. — Ари на меня взгляд презрительный бросает: немногословно говорит о том, что я — помеха для сестры, которая мешает жить. Калека, посмевшая привязать её к острову. Каменная земля, позарившаяся на крохотную фиалку.

А Фйола на меня с жалостью смотрит: как оставит младшего брата? Как он будет жить, если охотиться не может? Знаю я, что Фйола Ари любит, и не за обмен на тепло и корм себя отдаёт. Тот момент настал, когда не я — центр её мира.

— Решай ты, Фйола, — честно отвечаю я и ковыляю от шумного берега, где только птицы стенают, прогоняя меня. Пятое колесо у телеги сестрицы.

Утром меня запах насыщенный будит — густой и плотный дикого гиблого зверя.

— Фйола... — Я с кровати не встаю, боюсь, что сестрица еду приготовила и вещи свои забрала, отдав себя в руки судьбе — в лапы свободной птице, что ухватила её когтями.

— Эйстейнн, — звучит её сладкий голос, — ты спал так долго, что я Ари проводила.

— Он уплыл?

— Да.

— А ты?

— А я осталась.

Фиалка на острове, где ничего не цветёт.

Теперь сестрица со мною вместе к берегу ходит, чтобы смотреть за морем холодным, молчаливым, укромным. Она смотрит вдаль, ждёт зарождения жизни в виде шлюпки с любимым её.

Ари пообещал, что найдёт остов жизни и зелени и заберёт её и, так уж быть, меня. Чтобы Фйола не грустила.

Море мне по-дружески шепчет, что Ари сестрицу обманул, но я, как волны, держу рот на замке.

— Лицо обмёрзло, — растирает Фйола свои щёки, а тем только хуже.

— Да... холодно сегодня.

— Холодно всегда.

Фйола на берег ходит даже без меня и с каждым днём всё темнее её глаза. Жизни в ней нет, угасает она, теряет душу свою, часть которой за море ушла. Я ничем ей помочь не могу. Ей нужно было идти с ним, но она выбрала меня. По привычке, по старой жизни своей, которую знала.

Месяц за месяцем следом, и от сестры остался один стебелёк. Ей нужна капля моря, но море солёное не кормит её. Силы себе забирает и шепчет ей не то, что мне: он вернётся однажды, придёт и тебя с собой заберёт.

Но это не волны шуршат, а облезлая душа.

Мы вместе гуляем, клуш шугаем, а те норовят подобраться поближе. Топают лапками, кричат на море, на нас, на себя, а к берегу что-то несёт. Что-то совсем не морское.

Сестрица взгляд свой заостряет, и я следом за ней. Бутылка, а в бутылке письмо. Послание до нас чьё-то дошло. Его волны к берегу гонят и от берега забирают.

— Может, прыгнуть за ним? — шепчет зачарованно Фйола.

— Не дури! — прикрикиваю я, а море шальное расходится.

Фйола шагает вперёд, а я за тяпку удерживаю, не даю ступить ближе.

— Сама доплывёт.

— А если нет? А если это Ари написал? — Ветер разгоняется, по лицу лупит, я обхватываю сестру за талию и ступаю на ногу больную. — Эйстейнн, отпусти!

— Нет! Если в воду ты прыгнешь, замёрзнешь насмерть!

— Я вернусь и отогреюсь! Отпусти!

Бутылка на волнах резвых колышется, и море её к нашим ногам выплёвывает. Фйола ахает, падает на колени, а я её силами всеми держу. Знаю, что проклятие в этой бутылке, сестрицу глупую оно зазывает.

Боль в корявой ноге ожесточается, я стону и разжимаю руки, а Фйола на живот и к бутылке, в руки берёт и выдирает пробку зубами.

Я к ней падаю, коленями о камни прибрежные бьюсь, руками тянусь, шипя, но сестрица знает, ей достаточно увернуться — и я не достану, но по рукам ударю. Фйола бутылку отпускает, та нескладно вылетает и со звоном стенающим разбивается. Так крепко держала и так резко отпустила.

Я на Фйолу наваливаюсь, только бы на стекло не налетела, а она свои короткие пальчики тянет — до бежевого свертка с посланием внутри.

— Эйстенн, слезь! — тужится она и пытается подняться, а моя нога от боли прошедшей кричит, шрамы ожили и закровоточили, ветер вместе с нами бушует, а море раздумывает, забрать или нет эту жалкую бумажку.

Фйола брыкается, духом сопротивляется и падает, оседает, по земле стелется, а я выдыхаю. Глоткой воздух солёный вкушаю и в следующий миг понимаю: сестрица меня обманула, чтобы бдительность я ослабил. Она из-под меня вырывается, бумажку хватает, а я лицом вниз падаю, руки не успеваю подставить. Чайки смеются, море стонет: как ты это допустил?

Но мысли уже не идут, боль с ликованием сестры рассудок красным затмевают, растекаясь тёплым под кожей:

— Эйстейнн! Это Ари! Ари пишет! Он ждёт меня! Там, где зелень, скотина, где ходить можно без мехов, представь себе! Он нарисовал! Ари нарисовал, Эйстейнн!

Я слышу, как Фйола отдаляется от меня, как под ботинками её скрепят маленькие камушки, провожая домой, как она радуется и причитает: а где достать лодку? Как долго плыть? Узнает ли её родной?..

Её голос всё дальше и дальше, он, как шлюпка Ари, приближается к невидимому горизонту и уходит от меня вместе с моей кровью.

2. Посреди моря, в тумане

Я на берегу просыпаюсь, а вместо Фйолы, сестрицы родной, только тихий прибой, домой зовёт. На камнях кровь моя. На лице нос больной. Я еле усаживаюсь и море слушаю: что оно скажет. Но оно ничего не говорит. Домой надо идти, сестрицу искать.

Я ноги еле подбираю, ногтями кровь присохшую сдираю. Вот её следы, и я по ним иду, глаз своих не поднимая.

Нога стонет, зовёт, отдыха просит, а я уже не помню, сколько на берегу мы отдыхали, лёжа на камнях изо льда.

Фйолы дома нет, только записка из бутылки на столе. В руки её беру и ужасаюсь. Не Ари это писал, не человек вовсе.

Даже в странах далёких знаков таких не существует.

Кто их написал? Зачем? Как Фйола прочитала их?

Проклятье это, вот и прочитала…

Знаки меж собой переплетаются, закручиваются, как щупальца кальмара великого, что на дне океана обитает, а рисунок — воронка. Не земли, на которых жизнь, а вода, в которой смерть. Не вечность, а скоротечность.

Я бумагу бросаю, из дома шаг сделать хочу, но нога на меня болью кричит, и я, за собой её волоча, по деревне иду, в каждую дверь стучусь.

Фйолу? Сегодня не видели и не слышали. На лице у тебя…

Фйола что-то бормотала…

Да-да, Фйола лодку попросила, я и одолжил… У тебя кровь, Эйстейнн?

Лодка. Фйола лодку взяла и отправилась? Но куда? Зачем? Что она прочитала? Её вода заманила? Или то, что в воде пытается прятаться?

Я к берегу спешно спускаюсь. Не к тому, где месяцами мы гуляли, Ари выжидая, а к тому, откуда за рыбой местные отправлялись.

Несколько шлюпок осталось, не в самом лучшем виде, и мне требуется одна. Прямо сейчас. Я в неё было сажусь, да понимаю, что сразу не могу отправиться, вода и еда мне нужны, защита от проклятья, да и куда? Куда мне стремиться, чтобы сестрицу найти?

Вдруг она завтра вернётся? Вдруг ничего не получится? Вдруг… ничего эта записка не значит?

Но я знал, знал ещё на берегу, что она значит — ничего хорошего.

В доме пусто, холодно. Я огонь возрождаю и к пути долгому готовиться начинаю. Записку не раз рассматриваю, что и куда меня может завести. Что и куда Фйолу могло завести? Но как она бы это прочитала?

Море не её стихия, и в неё она ступила. Глупая сестрица.

Всю ночь не сплю, в окно смотрю, жду появления сестры. Но только ветер завывает, песнь исполняет, а я решимость набираю, как воду в огромный сосуд.

Свежая изморозь под утро меня встречает, бодрит, говорит, что пора. Мешок на спину накидываю, с собой несколько верных кликов от отца и костыль, который поддержит до берега.

Вода мирная, тихая. Горизонта не видно, небо серое только и путь бесконечный. Я в шлюпку вещи кидаю и в воду её толкаю, пока никто не подоспел.

Ветер лишь тишину доносит. Каждый шаг болью отдаёт, а следом и холодом. Я в шлюпку запрыгиваю и за вёсла берусь. Вперёд стремлюсь, подальше от снежной земли. Только бы не догнали, а там ясно будет, что делать.

Нога ни через десять, ни через сто гребков не привыкает. Ей привычнее напоминать о том, что я калека, что ни бегать, ни взбираться на утёсы мне нельзя — не слезть потом. Переборщу, и ночью мучиться буду, следующим днём и следующим тоже.

Я медленно гребу, назад оборачиваюсь. Горизонт неприкосновенный, недосягаемый, а проклятая записка со мной разговаривать вздумала: на верном пути я. Грести надо, и этого достаточно.

Выкинуть бы, да забыть, но нельзя. Послание из бутылки — это то, что связывает меня с Фйолой.

Я так и спрашиваю у проклятия чужеродного:

— Сестра моя там?

— Там она, там. Плыви дальше и увидишь больше.

Мурашки от ветра под мехами ползут, голос неживой, немёртвый в самую голову лезет, царапает, подбадривает и направляет. Его я на своём плече чувствуют склизкой рукой, но нет его, стоит обернуться, ничего нет. Никого нет.

А туман приближается. Неожиданно быстро и неприятно. Сгущается плотно, что края шлюпки не видать, только ноги свои, вёсла, и кто-то тянет за них, отобрать хочет.

Я одним встряхиваю, вторым. Край шлюпки кто-то дёргает и исчезает прежде, чем я посмотрю.

— Кто здесь? — кричу, а вслед мне смех, шепотки отовсюду.

Я клинок отцовский достаю и к краям присматриваюсь. Воды не вижу, только молочную, безвкусную дымку.

Один безумный вздох, и чужая рука на шлюпку ложится. В неё я клинок безжалостно втыкаю, жидкость чёрная, гнилая льётся. Крик прошивает туман, а пальцы без остановки на руке нечеловечьей дёргаются.

Я клинок вырываю, и рука прячется, меня проклиная.

— Жалкий человек! Как ты посмел!

Шлюпку страшно трясёт, я за края хватаюсь, как бы не перевалиться, а стенания не прекращаются.

— Он найдёт тебя! Он порежет тебя! Сам придёшь за своей сестрой!

— Что ты знаешь? — в ответ кричу я. — Где моя сестра?

— Сам придёшь, сам найдёшь!

Из воды голова рыбья показывается, а на ней волосы длинные, грязные, плавники вразнобой и зубы острые, опасные.

Переворачивается рыба, а длиной она с человека, с руками человечьими.

Уходит, уплывает обратно к себе. Поприветствовала и пропала.

Шлюпку мою не трогают, туман только путь усложняет, да бумажка из мехов нашёптывает:

— А могла бы тебе помочь мегера, сам отпугнул, глупый братец.

3. Деревянный город

Долго туман вязкий не рассеивается. Не хочет, не желает. В путь опасный провожает. А под водой бурной тело чёрное мегеры пестрит. Вперёд ведёт, за борт шлюпки не рискуя хвататься.

Вёсла тяжёлые я отпустил. Вода сама меня ведёт. Из мешка я мясо достаю, руки свои оголяю, чувствую холод страшный, пронизывающий, съедающий.

Быстро ем, запиваю, меха обратно надеваю и к коленям прижимаюсь, даже не смотря вперёд. Вода сама меня отведёт. Мегера путь держать будет, даже если голову свою рыбью не покажет.

А где же сестрица? Точно ли её течение увело? Туда ли направило проклятье? Я не знаю и на бумажку у сердца только положиться могу.

— Спи, человек. — Проклятье мне шептать продолжает. — Путь долгий, нелёгкий. Много нужно повидать, много нужно разорвать.

— Что разорвать? — Голову я поднимаю, словно проклятье передо мной сидит.

Дымка мутная передо мной рассеивается, и вода капризничает, шлюпку в руках своих направляя.

— Что люди рвут? — В ответ проклятье спрашивает, а я губы мну и в рукав утыкаюсь. — Себя и других, глупый братец. Себя и других.

Оно затихает, и один я остаюсь, головы не поднимая.

Сжавшись комком, на дне самом сплю, а под крики истошные птиц глаза открываю. Не надо мной они, вдалеке вьются. Бакланы дерзкие, несуразные, других готовые проглотить, а за ними города очертания растут.

Я в воду смотрю, не одна мегера там, десяток целый: вместе плывут, хвостами длинными дёргая, а вода сама меня подталкивает, пока в берег деревянный я не упираюсь.

Не город это, кладбище убитых кораблей: их целый остров, друг на друга накинуты, разбиты, паруса рванные вьются, мачты торчат… и кладбище это высится надо мной, как гора.

Я на неё ступить могу. Мегеры ждут, из воды тихой, серой на меня глядят, плавниками своими махая.

Неловко, но на берег деревянный я перебираясь. Лодку страшно оставлять, и за собой её тяну. Ноге моей больной ничего не нравится: не опорной быть, не тянущей.

Шлюпка тяжёлая, мокрая, с вещами моими, а я чуть не кричу, когда топор мысленный рубит мне кости. На колени я падаю, а шлюпка в воду обратно. Мегеры её окружают, за борта хватаются.

— Руки убрали! — кричу я, от боли и злости. — Помощь мне ваша не нужна! Уйдите!

И чем больнее, тем я злее.

Верёвку на плечо, а сам — вперёд. Нога стонет, кряхтит, вопит: Эйстейнн, хватит! Сестра твоя тут! Не нужна будет лодка!

А назад как возвращаться, глупая нога?

Я её тяну и тяну, пока она на берег не выходит. От воды подальше её прячу, а потом ногу растираю и плачу. Так больно, так остро. Не топор это, дубина, кувалда. Бревно толщиной в три мужика. А мегеры смотрят из воды, шипят, а я их рукой прогоняю, хоть и далеко они от меня, а потом слёзы, сопли утираю.

Дальше идти надо, Фйолу искать. Только чуток отдохнуть, пока нога не пройдёт.

Я сижу, прижавшись к шлюпке, обнимаю себя, как Фйола обнимала меня и прощение бесконечно просила, а я повторял, что никто не виноват.

Не бывает виноватых, когда дело — случайность.

Я глаза слезливые поднимаю. Город этот ходит, он не стоит на месте. Не из камня, а из дерева. Его плавно раскачивает вода, длинные верёвки откуда-то сверху спускаются, ветер неясными коридорами плутает, а я сказку чужую вспоминаю.

Давно это было, до ноги ещё. Моряк в наши края заявился. Настоящий самый. И не похож ни на кого из нас был: загорелый, узкоглазый… О странных вещах он говорил: про солнце, которое рано встаёт и долго светит, про ярких птиц, про жаркое лето… Я тогда не верил — не видел же такого, а значит, не существует. Я больше про чудовищ верил, которых он встречал: лобстер с глазами огромными с айсберг размером; устрица с зубами акульими на поверхности моря; команда скитальцем, бесконечно живущая, и остров, без остановки движущийся.

Это он. Этот остров.

Я аккуратно поднимаюсь, на другую ногу опираюсь. Лицо вытираю и иду вперёд.

Ни души, но звуки душ здесь бегают повсюду. Я слышу их. Смеются и кричат, спорят и курят, готовят и готовятся умереть.

Я через ограды перелезаю, через стыки, которые топорщатся, где один корабль врезался в другой.

— Фйола! — кричу я в пустоту, этим душам беспечным. — Фйола! Ты здесь? Фйола? — Я за мачты держусь, за сетки хватаюсь, стоит воде подобраться. — Ари? — через силу говорю. — Ари!

Но ничего, только скрип досок протяжный и осколки смеха ушедшего.

Куда мне идти?

Что дальше будет?

Я не знаю…

Вода к ногам подступает, и я дальше иду, огибая кость за костью корабля.

Фйола рядом была всегда и сильнее меня была. Я это знаю. Это я… это я не могу о себе позаботиться, а она может… она всё может. Лучше бы сразу с Ари уплыла, чем со мной осталась…

Глупая сестрица…

Я лицо мехами тру и на колени опускаюсь. Ветер ко мне чужие души подпускает, а они рады только душу живую встретить:

— С нами оставайся!

— Зачем тебе идти?

— Зачем тебе страдать?

— Счастье своё она нашла.

— А твоё здесь.

— Здесь? — Я оглядываюсь и не вижу ничего: одна разруха и пустота.

От этого лишь страх селится в душе, от этого лишь убежать хочется быстрее.

— Конечно здесь!

— Всё для тебя одного.

— Никто не уйдёт.

— Никто не придёт.

— Никто не оставит.

— У тебя ничего нет.

— А значит, нечего терять.

4. Души снаружи

— Нет, не так… — говорю я этим душам шумящим.

Они множатся, друг друга перебивают, на себя наваливаются и на меня, телами своими неосязаемыми давят, и я — давлюсь.

— Тебе нечего делать.

— Некуда идти.

— Ни родни, ни сестры.

— Ох, человек…

— Нам бы твои проблемы.

Вода мёрзлая подбирается, культями подбитыми трогает, а я встать не могу. Души сильно напирают, встать они не позволяют. Голоса их скользкие повсюду, прикосновения потусторонние в теле моём, в мясе глубоко, в костях самых, а я в пустоту из тел их бесформенных кричу.

— Эйстейнн. — Голос сестрицы я слышу и глаза открываю, а передо мной дом старый, чей-то деревяный.

Людей в нём много, как много столов и еды, запахов мясных и рыбных.

— Эйстейнн, ты чего? — спрашивает Фйола, напротив сидящая.

Моряк узкоглазый говорил, что это — таверна.

На стенах её портреты старые, в них лица людей, которых я никогда не знал, но которых видел во сне. Так на острове было: люди мне снились — так много людей, а откуда они? Знать я не знал и не подозревал. И вот они здесь, в рамках картин, в писаниях убористых.

Фйолы рука на щёку мою ложится, к себе манит. Разогревает. Совсем настоящая как.

— Горишь весь. Прохладительного надо. Можно нам? — кричит она хозяйке, а та кивает, словно шёпот её из-за границы расслышала.

— Где я?

— В месте, где можно отдохнуть.

— Мне нельзя отдыхать!.. — Я голос свой не слышу, души его давят, хоть здесь и ни одной души… Люди с виду, а внутри кто? Кто снаружи?

— Не говори так, Эйстейнн, — отвечает она голосом сестры моей. — Я винюсь из-за тебя, а ты — из-за того, что я из-за тебя. Неправильно так. — Я на силуэт плывущий смотрю, который Фйолой притворяется: те же волосы светлые, курчавые, те же глаза леденистые, то же лицо-лепесток, но не она. Не она это, я знаю, как бы перед собой видеть её ни хотел. — Прости за ногу.

По больному бьёт, чтобы меня схватить.

— А что с ногой?

— Так из-за меня… — роняет она, оглядывается. Холодное приносят. По запаху неведомое мне. Жёлтый, яркий сок. — Пей, Эйстейнн, будет хорошо.

— Хорошо не будет, ты знаешь это.

— А с соком будет! — пьёт она, вид делая, что безопасен.

Можно ли здесь навредить? Можно ли здесь погубить? Я к кружке тянусь, а Фйола неведомая мне продолжать говорить:

— Я сама в горы захотела. Думала, что хорошо там, что поймаю кого. А ты говорил, я помню, ты говорил не идти. — В отражении сока медового лица незнакомые прячутся тоже.

Во вкусе свежесть, лето, месяц самый тёплый, и я не один, с Фйолой вместе. Только меньше мы, я меньше. Постоянно убегаю, чтобы сестрица не поймала, насолить ей хочу. Не потому, что не люблю, потому, что внимания её хочу, а она — с родителями. Те живы-здоровы: и мать, осина тонкая, и отец — дуб толстый. А потом не стало, прекратил я убегать, цветок единственный оберегая. А Фйола захотела убежать.

На охоту, в море, в горы… Я говорил, не надо, стал, как она. Глупо получилось, заигрались. Фйола оступилась, а я щитом для неё стал, удар весь на себя принял — на ногу, а как глаза открыл — скучена она, кости торчат, кровь везде, а Фйола кричит громче волков.

Так больно было, что и не чувствовал. Что и сознания не было. Что не помню, как Фйола меня собрала.

— Говорил.

Сок кислый на языке тянется.

— Прости, Эйстейнн, без меня бы ты…

Я бы без неё… на месте бы родном остался. Ничего не изменилось. Я знаю. Я такой, сестра моя такая.

— Мне идти нужно, — говорю я Фйоле этой, но она мигает только удивлённо.

Правда её не касается. Правда её не беспокоит.

— Куда тебе нужно, Эйстейнн? — просят души внутри неё.

Сколько их? Сотни? Тысячи? Умерших и мир обрётших здесь, в таверне с лицами чужими?

Я воду чувствую. Ту самую, которая меня касалась. Не вижу, но знаю, она здесь. Забрать хочет. Как мне противиться? Как мне выбраться?

Я глазами шарю, а люди в меня впиваются, волосы Фйолы растут, пол покрывают, стол обвивают. Я встать не могу, вода меня забирает, и люди эти, которых я не знал, но видел, руки их из портретов серых идут ко мне.

Хватают за пальцы, запястья, утягивают на дно, а я воздух плодоносный чувствовать перестаю. Ногу кривят. Ломают дальше. Она так и не зарослась. Она так и не вернулась.

— Хватит!.. — Я их бью, по воде шлёпаю. Брызги слышу, но не разбираю, что и откуда.

Тело уже и не моё, чувства уже и не мои.

Всё переломали, всё извернули. Фйола волосами меня обернула, чтобы не сопротивлялся. И не сопротивляюсь, только дыхание задерживаю.

Когда вода подступит?

Она на ногах, груди, живот зализывает. Меха тянут, а мне не встать.

Перед глазами водянистые глаза, а в уши врывается крик:

— Прочь, души нечистые! Прочь, кому говорю! — и голос знакомый-знакомый. — Эйстейнн!

Руки сильные меня из воды вырывают и на берег деревянный обратно выбрасывают.

Я дышать начинаю и видеть. Кругом светло и бело. Портретов никаких, людей и душ пустых.

Я на колени подскакиваю и озираюсь, где тот голос, что вырвал меня, и вижу: фигуру в тине и водорослях, в синих прожилках, с голубыми, текучими глазами.

— Фйола? — роняют мои остывшие губы.

Не красная она больше, голубая. Ледяная как снег. Что внутри, что снаружи.

5. Домой

Я сестрицу свою ненаглядную вижу, но больше нет волос тех светлых, чёрные, склизкие они, как чешуя у мегер, меня сопровождающих. Кожа стылая, как у трупа, как у матери, у отца, когда души тела их покинули.

Холодная, далёкая, не моя больше. А глаза всё те же.

— Ты жива? — спрашиваю я, а ответ он здесь — на поверхности, я его знаю, но спросить должен, услышать.

— Живее всех мёртвых и мертвее всех живых.

Нет на ней мехов, только платье, к телу приставшее, с ней воедино ставшее.

— Зачем ты так? — На крик я сорваться не могу, только вопрошающе смотрю, а Фйола мне невинно улыбается: умерла и умерла.

Эйнстейнн уже всех потерял.

— Не по своей воле. По воле моря, — она взгляд за корабли кидает, себя руками обвивает, — по воле Ари.

— Он здесь? — Я было вскипаю, но слишком холодно мне.

— Он под водой, меня ждёт.

— А я, Фйола? Что… что со мной?

Я там, откуда не выбраться. Я там, откуда не пойти назад. Я здесь — в нигде.

— А чего ты хочешь, Эйстейнн? Хочешь с нами? — весело говорит сестрица и руку свою чешуйчатую мне протягивает.

Не её она, чужая, мегер этих, моря, но не сестры моей, не человека. Проклятья из бутылки. Заманило её, обратило. А вернуть больше нельзя. Никак. Став одним, в другое не вернёшься.

— Это новая вечная жизнь, — радуется Фйола без причины, руки над головой мокрой возвышая, ноги переставляет, крутится, а платья липкое вместе с ней поднимается. — Вечная жизнь в вечном раю.

— И в любви вечной?

Фйола шаг делает, замирает, на меня опасливо смотрит.

Ари должна была сразу выбрать, а я — не должен был за ней бежать. Остаться нужно было, я это знал. Для чего я пришёл? В пустую.

— Эйстейнн, брат мой, — Фйола, ногами шлёпая, ко мне подбирается. — Не плачь.

Руки её холодные слёзы мои невидимые стирают, а я от холода дрожу, от одиночества, от потери. Как если бы ногу мою природа себе забрала. Да и должна была, я бы тогда за Фйолой не побежал. На месте остался.

К груди ледяной сестрица меня прижимает, а там сердца уже нет. Тишина, завывания воды, клокот из глубины. Тот говорит, кто её при себе оставил.

Слёзы мои на тело её грязное падают, а с тела пар идёт, ожоги нарастают.

— Фйола… — Я отстраниться пытаюсь, чтобы больно не сделать, но сестрица не отпускает, лишь сильнее к груди своей прижимает.

— Я так хочу, чтобы остался ты, — шепчет она, а слёзы мои кожу её гореть заставляют, — но я знаю… не останешься. Ты против проклятья, ты за жизнь настоящую. Человечью. А мне можно вечностью подводную. А тебе нет. Ты всё знал. Ещё тогда, на берегу. Снова знал, а я снова пошла. И ты снова пришёл, и я снова больно тебе сделала.

— Я сам за тобой пришёл…

— И тогда тоже.

Пальцы её в моих волосах, губы — на моём лбу.

— Возвращайся домой, Эйстейнн. Это место твоё.

— Я останусь, Фйола… — Мысль покинуть её… мысль оставить — сейчас, не тогда, когда она сама ушла, — мне невыносима.

— Ты хочешь вечно жить, вечно умирая?

Мы оба ответ знаем.

Фйола меня от тела своего оттягивает.

— Возвращайся домой, — повторяет твёрдо она и в глаза мне смотрит моими глазами.

— Но как?.. Куда плыть, не знаю.

Фйола в складки платья лезет и кость острую, расписанную достаёт.

— Прочитать можешь?

— Могу…

— Тогда плыви.

— А я тебя увижу? — Рвусь к ней, а она — от меня.

— Если будешь смотреть на море в ненастную погоду.

Сказать хочу, что погода всегда такая, но это лишь значит: «Да».

Фйола на шаг отходит, и в стороне я силуэт огромный, тёмный замечаю. Волосы короткие, бородка стриженная — Ари с трофеями охотничьими на поясе Фйолу ждал. Ко мне не подходил. Ждал, принять был готов, если соглашусь. А Фйола — нет, Фйола мне согласиться не дала.

Я побежал, перед собой ничего не видя, досок кораблей не различая. Верёвки по лицу били, паруса на прощание гладили, щепки от мачт под ноги бросались, только бы я одумался, и вода — она назад звала, а я к шлюпке бежал.

Мегеры её не тронули, на берег выбраться не посмели.

Я её отвязал, в море спустил и запрыгнул, спешно оглядываясь, но Фйолы за лодками и кораблями, за сетками и мачтами не было видно, а лицо от слёз горело, от ветра — его обжигало.

На кости путь расписан. А я и не подозревал, что долго плыл, что много времени прошло. Сколько я ел, сколько я пил? Проклятие всё это?

Проклятие?

Я бумажку из мехов достаю: она вся промокла, с неё писания загадочные стёрлись и только тёмные круги остались.

Я за борт её кидаю, подальше от себя. Руки водой морской промываю и за вёсла берусь.

Путь ещё долгий предстоит.

Дождь ужасный меня встречал, снег пушистый. Небо не расходилось, и только на линию горизонта невидимого я мог ориентироваться.

Еды и воды меньше становилось, сил ещё больше уходило. Но чёрная скала, видимая издалека, показалась именно тогда, когда я последнюю каплю испил.

Утёс закручивался, свирепел, но в нём опасности меньше было, чем в путешествии моём. Это место, которое говорило: «Это пути твоего конец».

Утёс, фьорд, берег родной. Шлюпку пристраиваю, привязываю. Поклажу с собой забираю, а сам к дому поднимаюсь.

Воздух словно солонее стал и цвета ярче: белее, серее, чернее, а из-за спины лучи солнца будто пробиваются.

Я оборачиваюсь: нет — ничего нет. Глубокие облака хмурятся и злятся.

Снег под ногами хрустит, ветра дуновение как прикосновение травы, а дом крепко спит. В нём нет никого, нет ничего. Промёрз. Отогревать нужно.

Но перед этим я в проходе застываю, взглядом все пожитки окидываю: свои и Фйолы. Только свои. Фйолы тут больше нет, и смотрю на кость.

Человечью кость. Её кость, которая останется со мной. Она как ключ к воспоминаниям, к напоминанию, что скоротечная жизнь — это мой выбор.

Даже если сердце болеть будет, даже если нога будет ныть. Даже если о сестре я буду плакать. Даже если рядом никого не осталась.

Фйола рядом. Всегда рядом. В вечной жизни, быть может, она и будет счастливее, чем я.

Кость я оставляю на столе, а сам за дрова берусь.

Меня долго не было, много работы предстоит.