Глубоко, где синий

Пролог

Пролог

Все истории когда-то начинаются, и большинство историй начинается задолго до того момента, который кажется началом нам.

Вроде бы, если задуматься, это очевидно: до тебя были твои родители, до них – бабушки и дедушки, и так далее, за любой историей стоит предыстория, за ней – ещё одна, и так от начала времён.

Но когда-то же надо ставить точку отсчёта?

Вот, положим, жила-была молодая женщина. Можно бы так и начать, но если присмотреться, то становится ясно, что совсем она даже ещё и не жила, и не была, когда началась история, в которой ей предстояло сыграть важную роль.

Сначала был мальчик.

Мальчику было около шести лет, и каждый год его вывозили к бабушке в деревню. Мальчику в деревне нравилось. Бабушкин дом был большой, бревенчатый, серебристо-серый от старости. Одной стороной дом прислонялся к деревне, цеплялся за соседей старым забором из таких же серебристых, местами обросших лишайниками досок. С другой стороны глухая стена выходила на поле, за которым вдалеке виднелся лес. Эту сторону Мальчик не любил. Она была северная, теневая; между домом и пристроем-сараем в вечно тёмном углу долго лежал снег, а потом земля под массивными сарайными воротами держала влагу почти до самой середины лета.

Другая сторона, та, что к соседям, была приветливая, солнечная. Туда выходило высокое крытое крыльцо с резными перилами, там вдоль стены бабушка каждый год высаживала несколько кустов георгин. Георгины в скудной местной почве под неярким северным солнцем росли медленно и зацветали поздно. Только однажды Мальчик успел перед отъездом в город увидеть, как крупные шарики бутонов сперва взъерошиваются отгибающимися лепестками, а потом раскрываются в пурпурные, красные и кремовые шары цветов.

Родители Мальчика думали, что он не помнит этого прекрасного года цветения, но он помнил и каждый год ждал повторения чуда.

Наша история началась в то лето, когда из-за аномальной жары, перемежавшейся грозами и ливнями, георгины выросли в огромные безумные кусты выше роста человека, и уже в середине августа их бутоны налились и потемнели, готовые вот-вот раскрыться.

Но георгины тут ни при чём. Конечно, Мальчик каждое утро подходил к кустам и осторожно, привставая на цыпочки, тянулся посмотреть (не трогая ни пальчиком – нельзя!), не начали ли отгибаться верхние зеленоватые лепестки, обещая высвобождение пышных цветочных голов.

Нет, георгины не спешили. В какой-то из дней, когда снова набегали тучи и порывами трепал траву прохладный ветер, Мальчик мельком посмотрел на кусты в окно, слушая как за столом, допивая утренний чай, немного раздражённо переговариваются взрослые. Погода явно обещала вскоре дождь, и Мальчик даже не стал просить разрешения побежать к соседям, где у него был проверенный не первым летом приятель. Ясное дело – не разрешат.

Мальчик тихо пробубнил матери в спину «Маам, можно в комнатку», и улизнул из «теплой» избы в сени, где в углу была выгорожена досками летняя светёлка два на два метра. Там стояли от пола до потолка стеллажи со старыми журналами и книгами, ютились стол и узкий топчан. «Комнатка» служила время от времени папе кабинетом, бабушке местом послеобеденного отдыха и убежищем, куда мама уходила «поболтать» с кем-нибудь из соседок-подружек.

Мальчику иногда везло, комнатка стояла пустая, и он приходил туда побыть. Просто побыть, потому что стоящее вдоль стен богатство его пока интересовало слабо, зато ему очень нравилось лечь на спину прямо на пол и смотреть на всё снизу вверх. Его одолевали разные фантазии, и он иногда валялся там час или два (пока не спохватятся и не найдут), рассказывая сам себе волшебные истории.

В тот день Мальчик проскользнул в комнатку и почему-то впервые посмотрел на стоящий там письменный стол. Раньше стол просто был, как были многие другие неинтересные взрослые вещи вокруг. А в тот день Мальчик вдруг увидел, что у стола сбоку, под крышкой, есть узкий длинный ящик с круглой ручкой посередине. Ящик определённо должен был выдвигаться.

Мальчик подошёл, постоял, ковыряя пальцем в носу и рассеянно размышляя, не попадёт ли ему, если он заглянет внутрь. Неизвестно откуда взявшееся любопытство боролось с резонными опасениями. Наконец, он сказал себе, что ведь запрета трогать стол никто не озвучивал, а раз не запретили – то, наверное, можно… тихонечко.

Он протянул руку, понял, что на пальце козявка, хмыкнул, но всё-таки вытер руку о штаны, прежде чем браться за ручку ящика. Потом взялся за гладкий деревянный кругляшок и потянул. Ящик неожиданно легко и мягко скользнул по направляющим и выкатился из-под столешницы.

Внутри, как сперва показалось Мальчику, была одна бумага. Он разочарованно выдохнул, но всё-таки потянул ещё, чтобы вытащить ящик до конца. Несколько ровных стопок листов разного размера, чистых и исписанных; какие-то картинки (кажется, открытки); перевязанная ленточкой стопка конвертов; а в глубине – небольшая деревянная коробка с полустёртой картинкой на крышке.

Ага! У Мальчика моментально пересохло во рту. Он оглянулся на дверь, но в сенях за дверью было тихо, и из комнат не доносилось голосов. Взрослые были заняты и ещё не обнаружили его отсутствие. Мальчик осторожно вытянул коробку из ящика, поставил на стол и задвинул ящик на место.

Коробка была приплюснутая, с квадратным основанием и выдвигающейся крышкой. Мальчик не сразу понял, где тянуть, чтобы открыть, но наконец справился и с этой задачей. Когда крышка скользнула в сторону, внутри оказались листок бумаги с неровно написанными строчками, синяя пуговица в металлической оправе, синяя стеклянная бусина и небольшой стеклянный флакончик синего цвета. Во флакончике, кажется, был песок. Мальчик взял флакончик двумя пальцами и медленно покачал его туда-сюда. Мелкие крупинки внутри пересыпались, удивительно ярко поблёскивая и просверкивая через толстые стеклянные стенки.

Вдруг с резким звуком отворилась дверь из жилой части дома в сени и папин голос трубно возгласил:

- Лёооовааа!

Мальчик едва слышно пискнул, почти выронил флакончик, но в последний момент подхватил и сунул в карман штанишек. Потом попытался закрыть коробку, но с испуга не смог попасть деревянной дощечкой в пазы, и тогда просто открыл ящик стола и запихнул туда открытую коробку и крышку поверх.

Задвинул ящик и выскочил из комнатки прямо лбом в папин живот. Папа удивлённо хэкнул, подхватил сына и удивлённо спросил:

- Лёвкин, ты чего это?

Мальчик быстро, чтобы скрыть испуг и виноватое чувство, сказал, чуть задыхаясь от торопливости:

- Папа, а я задумался, а тут ты, а я не ожидал!

Папа засмеялся, притиснул Мальчика к себе и добродушно заметил:

- Ты-то у нас тот ещё философ. Ну-ка, давай, мама велит нам сходить к Сироткиным за молоком.

Мальчик обрадовался – значит, он таки увидится со своим приятелем. Идя с папой за руку по осыпающейся кривой тропинке вокруг дома, Мальчик мельком потрогал кармашек на штанишках. Флакончик приятно твердел там, заставляя воображать блестючие крупинки, волшебно перетекающие туда-сюда за синими стенками.

Через два дня, прямо перед отъездом, вся семья любовалась наконец раскрывшимися во всём своём великолепии георгинами.

Мальчик оглядывался на цветущие кусты даже из окна автобуса, который, посадив пассажиров на площади у магазина, напоследок провёз их мимо бабушкиного гордого серебристого дома на краю деревни. Пальцы Мальчика уже привычно сжимали маленький синий флакончик в кармане, иногда поглаживая намертво притёртую пробочку с гранёным шариком.

Глава 1. Все эти родственные связи.

- Совести у тебя нет! – прозвучало приговором из телефона. Мама никогда не стеснялась прямо озвучивать своё мнение. Прижатый к уху плечом телефон уже заметно нагрелся: Таня выслушивала маму последние десять минут. Всё это время она ходила по небольшому антикварно-букинистическому магазину, то и дело пристраивая телефон между щекой и плечом, чтобы осторожно вынуть из очередного «распродажного» блюда какую-нибудь из сваленных туда никчемушек и безделушек. Сейчас она как раз держала в руке подвеску на тусклой цепочке. Подвеска была размером чуть больше ногтя на большом пальце: толстенький светлый кружок металла, у которого на лицевой стороне был эмалевый рисунок в виде четырёхлепесткового клевера.

- Мама, прости, у меня заряд кончается, - сказала Таня, услышав характерный длинный «пииииск».

- Что, уже? Что, опять? – мама явно восприняла разряжающийся аккумулятор как личный выпад в её адрес. Таня вдруг почувствовала прорывающееся раздражение и едва успела облечь его в приличную форму:

- Моему телефону пять лет, мама.

На том конце немедленно вскипело:

- А я тебе говорила ещё летом!..

«Пииииск», снова издал мобильник.

- Ну всё, пока, потом перезвоню, - с облегчением сказала Таня и наконец ткнула большим пальцем в «окончить разговор». Постояла немного, глядя на почти пустой индикатор зарядки. С сожалением отключила передачу данных, выгрузила игрушку «перелей бутылочки» и закрыла инстаграм. Десять процентов аккумулятора, до дома хватит.

Тут Таня спохватилась, что в левой руке всё ещё держит подвесочку с клевером.

- Совести у меня нет, - сказала Таня себе под нос, - Поэтому я шарахаюсь по сомнительным местам и покупаю копеешную дрянь. – Она быстро повернулась к закрытой витрине рядом, почти не присматриваясь ткнула пальцем в брошь-птицу с разноцветными стразами-камешками:

- Извините, а вот это сколько?

Выслушала ответ, положила на верх витрины свою подвеску и вытащила кошелёк.

- Пожалуйста, её и вот это ещё.

Через полчаса она уже сидела дома на кухне. Кофе варился, кот мурлыкал на соседней табуретке, а Таня поглядывала на красивую коробочку, в которой лежала брошка, и сочиняла подпись в поздравительную открытку.

Собственно, мама песочила её по телефону именно из-за предстоящего дня рождения. День рождения был Юлечкин. Юлечка (тётя Юля, тётечка Юлечка и Юлия Фёдоровна) была папина тётя. Следовательно, Тане она формально приходилась двоюродной бабушкой. Довольно долго тётечка Юлечка была для Тани самой близкой родственницей. Конечно, вслух она всегда добавляла «не считая мамы», но мысленно, про себя, всегда маму и так не считала.

У тётечки Юлечки Таня провела изрядную часть своего детства. Ещё до того года, как умер папа, Танина мама стала регулярно «сдавать» дочь одинокой пожилой тётке, всегда готовой помочь. Когда папа был в командировках и экспедициях, Таня проводила в Юлечкиной квартире выходные и зимние каникулы, ездила с Юлечкой в турпоездки, иногда отдыхала с нею же на даче, а в старших классах и неделями жила у тётечки, потому что после школы был репетитор английского, танцы и компьютерные курсы. Всё это по стечению обстоятельств располагалось в центре города, неподалёку от Таниной «хорошей» школы, и какой смысл был ехать домой, на окраину, а потом возвращаться на курсы? Ну а вечером, особенно после танцев, так не хотелось тащиться почти час в колыхающемся и гремящем троллейбусе…

Таню и тётечку до последнего связывали действительно тёплые и близкие отношения. Почти такие же близкие, как с папой… Которым настал конец одним разом – когда Таня разошлась с Никитой.

Тётечка была в ярости. Всегда спокойная и доброжелательно-оптимистичная, она чуть ли не впервые орала на Таню в голос.

- Дууурааа! – вопила тётечка, потрясая кулачками, сжатыми до побелевших костяшек. – Ну чегоооо! Чегооо тебе было не тааак! – тётечкины бледные щёчки налились яркими пятнами. Таня подумала с тревогой, что тётечке может стать плохо, если она не прекратит орать, но та и не собиралась прекращать.

- Ты что! Хочешь как я! – тётечка буквально гвозди вколачивала в Таню. – Гордая, да! Сильная! Ворона сильная, но дууурааа!

- Тётечка, - начала Таня, - Ну как я могу жить с человеком, который в грош не ставит то, что мне важно?

- Как! – возопила тётка. – А как все живут! Пожалеешь ведь! Из-за глупости, из-за баловства, всё, что хорошего было!

Таня сжала губы. Сжала пальцы на руках. Даже на ногах пальцы у неё поджались от тоски и неожиданной решимости. Она сделала попытку в последний раз:

- Тётечка, ну ты же должна понимать. Мама не поймёт, но ты-то! Это же для меня правда важно. Ты же вспомни, я с самого детства…

- Вот именно, с самого детства, - тётечка шумно выдохнула и осела на кресло. – С самого детства ты занималась ерундой. Упускала возможности, упускала учёбу, упускала людей вокруг. Теперь вот нашёлся человек, который тебя терпел несколько лет, хороший человек! Приличный. Таня! Даже по нынешним вашим безумным меркам приличный! Воспитанный. Внимательный. Руки из нужного места растут. К тебе всей душой. А? А ты?

- А я не могу всё бросить и укатить в дурацкую Москву только потому, что кто-то, видите ли, меня «терпит!» - выпалила Таня.

- Ну и дура, - снова сказала тётечка Юлечка. – Что «всё»? Горшки свои жалкие? Он-то долго горевать не будет. Что он там тебе нёс, что он подождёт, время тебе даст и прочее – это ерунда. Такие как ты, уж прости, строптивые козы, увлекают только пока рядом чего помягче не отыщется. Любят красивых, а женятся на послушных!

Вот тут Таня и перестала пытаться. Встала, попрощалась и, не слушая дальнейших тётиных воззваний, ушла домой.

(Благо теперь у неё было своё жильё, отдельное от любых возможных родственников.)

С тех пор, уже пару месяцев как, Таня к тётечке не казала носа. Но теперь впереди маячил тётечкин день рождения, и мать принялась высверливать Тане мозг.

Таня сначала хотела проигнорировать событие полностью, потому что обиделась на тётечку крепко и, как ей самой казалось, навсегда. Тётечка уязвила её в самое сердце, когда встала на сторону чужого мужика, а не на её, Тани, сторону. «Она меня чуть не с рождения знает, - думала Таня, чувствуя, как пропитывается горечью всё внутри, - А стала за него против меня!». Так она раньше никогда не поступала. И хотя Таня была психологически грамотная и теоретически подкованная, и вполне могла предположить, откуда у тётечки эта внезапная твердолобость, понимать было куда проще, чем принять. К тому же, у Тани случилось что-то вроде потрясения, потому что она переживала такое внезапное и жестокое разочарование не впервые.

Впервые-то это ужасное чувство, что самый близкий человек выбрал не её, случилось давно и… в общем, вспоминать не хотелось.

Таня услышала, как начинает бухтеть в турке кофе, не глядя выключила конфорку и взялась за ручку. В конце концов, можно взять пример с них со всех, подумала она. Сделать вид, изобразить – чего проще. И она, вздохнув, начала писать:

«Дорогая моя тётечка Юлечка!...»

Несколькими днями позже она сидела за дурацким праздничным столом в окружении дурацких пожилых тёток (пара пожилых дядек разбавляла увядающий цветник, но погоды не делала), пытаясь с улыбкой на лице терпеть дурацкий «праздничный» наряд, выбранный, разумеется, в угоду Юлечке и маме. Таня говорила сама себе, что уж пару-то раз в год способна потерпеть все эти покрытые мхом условности, за которые цеплялись старшие члены семьи. «Интересно только, - говорила она себе, обводя взглядом подвыпивших тётушек и бабушек, - Интересно, почему из нашего поколения на этом сборище опять только я и…» - её взгляд остановился на человеке, сидящем наискосок от неё, за дальним концом длинного праздничного стола. Человек, в отличие от неё, нарядом явно не заморачивался. Человеку явно было вполне удобно в обычных синих джинсах и обычной белой рубашке. Человек с аппетитом ел салат «мимоза», слушая вполуха болтовню своей соседки справа (это была давняя подруга Юлечки, Лара Петровна, учительница музыки, с которой у Тани были связаны не самые приятные воспоминания).

Таня побыстрее отвела взгляд, как будто опасаясь, что объект наблюдения что-то почувствует. Последние лет десять они аккуратно друг друга игнорировали, обходясь краткими приветствиями и прощаниями на семейных сборищах. Таню это устраивало – незачем было ставить под угрозу это равновесие, которое устраивало в целом и всех остальных.

Тут её собственный сосед справа, дядя Слава, что-то у неё спросил, и она невпопад ответила:

- Н-нет…

Дядя изумился, и ей спешно пришлось объяснять, что она задумалась. Застолье вяло катилось себе дальше, от салатов перешли к горячему, открыли новую бутылку вина и бодро приканчивали коньяк. Таня медленно пила, то и дело успевая убрать бокал, чтобы не подлили; медленно ела, время от времени заверяя тётечку, что да – это она уже попробовала, очень вкусно, и вон то – тоже, отличная идея, сама теперь такое будет готовить, да-да, спасибо, хлеб у меня есть, и вина – вина пока тоже не надо, я вот уже пью.

Родня постепенно напивалась. Разговоры становились громче, бокалы сдвигались, чуть выплёскивая содержимое; наконец, все три присутствующих мужчины решили, что пора бы пойти покурить, и принялись протискиваться между стульями, заставляя сидящих придвигаться вплотную к столу. Танина мама и одна из тёток встали, чтобы сварить кофе и сделать чай, кто-то из гостей подсел к тётечке Юлечке с разговорами.

Под шумок Таня тоже вышла из-за стола и проскользнула в прихожую. Курильщики отправились на балкон, поэтому она могла не опасаться, что в подъезде вдруг станет шумно. Она быстро натянула на ноги сапоги, накинула пуховик и поднялась на площадку между этажами, где было большое и удобно отворяющееся окно с низким подоконником. Проведя пальцем по подоконнику, Таня убедилась, что он относительно чистый, и, открыв тяжёлую створку, села. На улице уже смеркалось, загорелись фонари. Тянуло весенней сыростью, так что, закуривая, Таня поплотнее запахнула расстёгнутый пуховик на груди. Застёгиваться было лень. Она затянулась, медленно выпустила дым. Вино, обильная еда и душное помещение привели её в совершенно одурманенное состояние, и она надеялась, что сигарета и холодный воздух помогут ей немного взбодриться. Она сидела, полуобернувшись к сумеркам за окном, чувствуя, как начинают мерзнуть пальцы, без мыслей водя взглядом по соседнему дому, по лохматым щёткам голых тополей, сквозь ветви которых пробивается свет окон.

- У тебя зажигалка есть?

Таня едва не выронила сигарету. Обернулась так резко, что немного стукнулась плечом о раму открытой створки окна. Ну, точно.

- Извини, не хотела пугать, - рубашка белела мутным пятном в темноте подъезда, и Таня невпопад подумала, что надо было зажечь свет на этаже.

- Н-ничего. – она постаралась откликнуться спокойно, но вышло неубедительно. Тогда Таня вынула из кармана зажигалку и протянула стоящей напротив женщине. Та взяла, поблагодарив кивком, сунула в рот сигарету, прикурила. От узкой струйки дыма прищурила правый глаз, не глядя сунула зажигалку обратно Тане. Пряча её в карман, Таня вдруг с нарастающим раздражением подумала, что совершенно не обязана как-то неловко себя чувствовать. Она пришла сюда первая, на минуточку. И она своё общество никому не навязывает, в отличие от… всяких там. Но приказать себе не чувствовать невозможно, и Таня, подначиваемая своим раздражением и неловкостью, сказала:

- Не продует тебя, в одной рубашечке-то?

- Ничего, - всякая там отмахнулась рукой с сигаретой, - Пара минут.

- А, - сказала Таня, постаравшись в один звук вложить максимум неприязни и многозначительности.

Как будто расценив это приглашением к беседе, женщина в белой рубашке сказала:

- Удивилась, что ты пришла. Юлечка всем растрезвонила, что вы поругались.

- Юлечка как всегда, - машинально ответила Таня, спохватилась, что поддерживает разговор – и встретилась со спокойным взглядом собеседницы. Та стояла, постукивая по сигарете над банкой с окурками, и внимательно разглядывала Таню с совершенно нейтральным выражением на лице. «Да что ей надо вообще?» - раздражение достигло максимальной отметки. Таня встала с подоконника, сунула недокуренную сигарету в банку и решительно пошла обратно в квартиру. Краем глаза она видела, что женщина в белой рубашке села на её место и неспешно затянулась ещё раз. «Всё, бросаю, - подумала Таня почти злобно. – И привычка дурная, и вообще!».

Внутри квартиры её тут же – едва успела сбросить сапоги - подхватили и потащили к столу, на ходу распекая за всё сразу. Она оказалась на своём месте перед чашкой чая (а не кофе) и тарелкой с шоколадным тортом (которого она не ест). Родня галдела, как стая галок. Одни доливали в кофе коньяк, другие громко ругали торт (не умеют сейчас сладкое делать, вот в нааашем дееетстве…); мама и Юлечка тыкали в дядю Славу альбом с фотографиями девяностых годов, доказывая, что «видак» у Обрядиных появился уже в девяносто первом, а дядя возражал, что это фотки девяносто третьего, «когда Лёва ездил с экспедицией под Тверь». Таня, услышав папино имя, привычно напряглась, но на этот раз пронесло: разговор свернул куда-то в сторону видеопроката.

Вспоминать девяностые ей решительно не хотелось. Во-первых, она их и не особо помнила. В обсуждаемых девяносто первом и девяносто третьем годах она ещё пешком под стол ходила, в девяносто седьмом пошла в школу, и большей части неприятных, пугающих и мрачных событий, о которых говорили старшие, просто не видела. Ну а во-вторых, у неё были свои собственные неприятные события, которые для всей прочей родни были только нажористым поводом к разговорам шёпотом. Чего они стоили Тане, могла сказать разве что мать – да тётечка Юлечка.

«Интересно, где теперь все папины безделушки», - вдруг подумала Таня. Она не была у мамы в квартире уже добрых полгода, стараясь перенести все встречи на нейтральную территорию, а в папину комнату не входила гораздо дольше, и теперь совершенно не могла вспомнить, в каком состоянии находится «кабинет». Отпивая для вида крошечные глоточки слишком слабо заваренного чая, Таня прикидывала, как скоро можно будет начать собираться домой. Большая часть родни уже пребывала в пофигистично-радужном настроении. Разбившись на группки по трое-четверо, тётушки, дядюшки и бабушки вели бесконечные бессмысленные беседы о прошлом, о каких-то дальних родственниках, о домах «в деревне», о чьих-то племянниках, внуках и правнуках. Почти, уже почти! Ещё немного и…

- Таня, а ты чего же одна сидишь? – завопил через всю комнату дядя Слава. – А мы как раз вспоминаем, как вы с Анькой всё лето то дружили, то цапались! Анька-то, ясное дело, мелкая была, но вредная – как клещ! – дядя Слава захохотал. Дядя Слава был «в кондиции». – А ты тогда здоровенная теля вымахала, а мозгов не нажила! А? – он обернулся к Таниной маме, - Наташ, помнишь? Про велосипед помнишь?

- Да уж, забудешь такое! – с напускным недовольством проворчала мама. – А инопланетян они как искали? Застрелиться. Алиска ещё с ними везде шастала, и Тёмка мелкий за ними хвостом, и все глупости повторяет. Меня чуть кондратий не хватил, когда они в конюшню залезли!

- Ну ладно, мама, - Таня таки встала и понесла свою чашку на кухню, - Это сто лет назад было, чего вспоминать.

- Дети всегда дети, - сказала мама, радостно улыбаясь, - Ты для меня и в сорок лет будешь ребёнком! – победоносно заявила она в спину дочери. «Да уж, конечно, - мысленно скривилась Таня, - Что-то в мои десять или тринадцать ты об этом слабо помнила».

Тесный коридорчик неожиданно выходил на довольно просторную кухню. Таню всегда это поражало в тётиной квартире: коридорчики были просто мышиные норки, зато комнаты просторные и с высокими потолками. Таня обошла приткнутый у входа холодильник и остановилась как вкопанная: мойку заслоняла спина в белой рубашке. Локти с валиками закатанных рукавов неспешно двигались в ритме перетираемых тарелок. Рука в ошмётках пены протянулась в сторону Тани:

- Давай, что там у тебя.

Женщина в белой рубашке даже не соизволила обернуться. Таня обошла её с другой стороны и сама поставила чашку с блюдцем на разделочную поверхность рядом с мойкой. Потом повернулась и молча вышла из кухни, подавив желание обернуться и что-нибудь сказать. Женщина в белой рубашке проводила её взглядом, пожала плечами и вернулась к мытью посуды.

Домой Таня пошла пешком. Быстрее и удобнее было бы доехать на трамвае, кольцо которого обнимало весь центр города, выпуская только кремль и набережную. Танино жильё находилось ровно на противоположной стороне кольца от квартиры тётечки. Внутри кольца петляли и изламывались улицы, прорезанные склонами бывших оврагов, пролегали пятна парков и поднимались неприступными стенами «элитные» новостройки. Чтобы пересечь кольцо, Тане пришлось спуститься по одной крутой улочке, подняться по другой, пересечь площадь, попетлять по дворам и напоследок перейти по мостику над большим оврагом, по поводу которого несколько лет шли общественные баталии – разрешить ли его застройку или окультурить и превратить в прогулочную зону.

К середине пути у Тани промокли ноги. Кончался февраль, грязный снег подтаивал и полз, под ногами была каша из талой воды, песка и реагентов. Поднялся ветер, так что даже хороший пуховик оказался почти бессилен, и Таня чувствовала, как ледяные струйки воздуха проникают к ушам, хватают запястья, лезут под юбку. Но Таня упрямо шла, не поддаваясь искушению свернуть, выйти к общественному транспорту и поехать в тепле и сухости. От посиделок с роднёй у неё всегда было ощущение чего-то мутного и тяжёлого. Хотелось счистить с себя впечатления вечера, как налёт, и пусть даже для этого придётся вымокнуть и замёрзнуть, она не собиралась сдаваться. Чего она не предполагала, так это обстоятельств, которые в этот вечер были сильнее неё.

Переходя проезжую часть очередной улицы, она наступила на невидимую в снежной каше колдобину и полетела, взмахнув руками, прямо в грязный сугроб. Ей повезло, на относительно голый асфальт пришлось только колено, а руками и головой она влетела в мокрый и грязный глубокий снег. Рядом кто-то вскрикнул, к Тане подбежали люди, тут же принявшиеся вынимать её из снега, хватать за конечности и спрашивать, цела ли она. Она-то была цела, а вот каблук от её зимнего сапога оторвался почти полностью вместе с изрядной частью подошвы. Дохромав с помощью доброжелателя до скамейки и убедившись, что кроме каблука и порванных колготок потерь и повреждений нет (мелкие ссадины и испуг не в счёт), она сообразила, что теперь ей придётся вызывать такси.

- Да чтоб тебя, - сказала она негромко, но очень злобно. На самом деле, ей хотелось заплакать, но она не собиралась позволять себе расклеиться.

- Ого, - рядом кто-то остановился, - Ничего себе, умудрилась!

С ощущением безнадёжности и полного провала Таня подняла взгляд. Рядом с её скамейкой стояла та самая персона, которую ей менее всего хотелось сейчас видеть. «Ещё и ты», - видимо, ясно читалось в её глазах, потому что персона перестала усмехаться и быстро сказала:

- У меня такси, я тебя в окно увидела. Давай подвезу, мне всё равно примерно в ту сторону.

И Таня сдалась. Но она зря надеялась, что повезёт доехать в тишине.

- Ты как-то внезапно ушла.

Машина ехала в объезд из-за каких-то очередных дорожных работ, и предполагаемые пять минут превратились во все десять.

- Устала.

- Да ну, ладно, - собеседница быстро усмехнулась, - Устала слушать, как Слава Генадич трясёт преданьями старины глубокой! Вообрази, каково мне. Ты-то для них своя, любименькая.

- А ты? – неожиданно для себя Таня повернулась и уставилась на неё.

- А я как была подкидыш, так и осталась, - мирно ответила та. – Если бы Лев Геннадьевич был жив…

Тут Таня и не выдержала. Сказала ровно то, чего говорить не надо:

- Он бы и был жив, если бы не ты!

Остаток пути ехали молча.

Глава 2. Папин письменный стол.

Дядя Слава был противный. Почти в каждой большой семье есть такой родственник: плюгавый, никчёмный мужичок, который уже в молодости имеет среди родни репутацию человека ненадёжного, бестолкового или попросту алкоголика. Дядя Слава плюгавеньким не был (Обрядины все были крупные люди), и особенно не пил, но и трезво (то есть, разумно и толково) не жил. Всё-то у него были какие-то бестолковые свары с жёнами (первая сама ушла, вторую выгнал, судился несколько лет); всё-то ему не хватало денег, потому что не держался он ни на одной приличной работе. И внешне дядя Слава был совершенно типичный. Высокого роста, но сутуловатый, с рано обозначившимся пузцом и крупно заложенными складками на обветренном, чуть одутловатом лице. Впрочем, в молодости он слыл красавцем и умницей – до того, как нечто совершенно переменило его характер, так что все его ранние достижения вроде отличной учёбы и удачной женитьбы ничем достойным не продолжились.

Таня дядю Славу побаивалась. Когда-то в детстве, проводя в деревне лето, она привычно существовала в толпе родни, повторяя за старшими и невольно служа примером младшим. Их, Обрядиных, в Далёком было много. К бабушке и дедушке на лето родители привозили, считая по старшинству, Аню, Таню, Алису, Артёма, Костю, Вову и Машу. Конечно, все они не уместились бы в одной избе, но у младшего Обрядина, Юрия, был в деревне свой дом – удачно вышло выкупить соседский, когда состарившуюся бабушку Сироткину сын решил забрать в райцентр. В доме деда жили дети Льва Геннадьевича и сыновья его сестры Елены, Костик и Вовка. У Юрия Геннадьевича под присмотром его жены тёти Светы обитали дети дяди Славы (Тёмка и Маша) и собственная дочь Алиса. Так и получилось, что конец деревни оказался оккупирован Обрядиными, они же на всё лето становились деятельными центрами двух детских компаний – постарше и помладше, к которым охотно присоединялись местные дети.

Так вот, Таня дядю Славу побаивалась и не любила. Своих детей он почти не замечал, ими занималась мать, зато чужих он при всяком случае любил поддеть насмешкой, охлестнуть грозным окриком или озадачить каким-нибудь бестолковым, но занудным делом. От дяди Славы вся их условно «старшая» компания старательно пряталась и ускользала. Главную проблему им – трём старшим девочкам – создавал дяди Славин старший сын, Артём, Тёмка, который по возрасту должен был бы болтаться с «мелкотой», но вместо этого всё время таскался за старшими девочками. «Хватит за нами шпионить» - грозно шипела на него Алиса, а Аня, старшая, просто взяла привычку время от времени сойдя с крыльца срываться бегом в случайном направлении. Её подружки обычно успевали взять тот же темп, и через пару минут, отдышавшись за банями или в проулке у магазина, девочки вместе бежали играть «на комбайны», полоскаться в неглубокой речке Пряси или болтаться возле конюшни в надежде на то, что в леваду у реки выпустят попастись лошадей.

Проблема в том, что Тёмка, потеряв девочек из виду, моментально шёл ныть к взрослым. В результате им, вернувшимся к обеду, влетало. За то, что обидели братца, разумеется.

Поэтому довольно часто им приходилось терпеть прилипчивого малька, соизмеряя с его силами и скорость перемещения, и опасность замыслов, и дальность прогулок. Но и это не гарантировало, что Тёмка не нажалуется к концу дня. Официально лет с десяти им позволялось гулять по всей деревне, доходить до ферм на другом берегу Пряси, сидеть в «курилке» возле автобусной остановки на шоссе и гулять в запущенном школьном саду на другом конце деревни. Понятно, что эти тесные границы они уже лет с восьми младшей Алиски нарушали вовсю. Уходили в соседнюю деревеньку, к тамошним подружкам. Обходили с газетными кульками окрестные малинники, набирая крупную сладкую малину, чтобы потом прибежать к бабушке – баб, дай молока! – и, залив в кружках молоком спелые ягоды, сидеть на крылечке, наслаждаться. Баба Катя на всё это смотрела сквозь пальцы. Она сама выросла в этой деревне, здесь же каждое лето бывали её дети, и никакой беды она не видела в том, что компания девчонок прогуляется за пару километров из Далёкого в Березино. Зато родители этих самых девчонок словно забыли, как сами утаптывали голыми пятками все местные дорожки и тропинки. Поэтому формат скандалов, исполняемых большим Обрядинским семейством, всегда был один: Тёмка жаловался на девочек, дядя Слава начинал орать, баба Катя пыталась его урезонить, вступала Славина жена Ольга, за бабу Катю вступалась тётя Света… в общем, тут начинался всеобщий бардак и безобразие, в котором невозможно было разобрать, кто в чём прав. Кто громче орёт, тот и прав, одним словом, а баба Катя орать сроду не умела. Если по большой удаче были выходные, и в деревню наездом появлялся Танин папа, скандала обычно удавалось избежать. Лев Геннадьевич умел притормозить младшего брата буквально на взлёте. Увы, Лев Геннадьевич был человек занятой, в отличие от дяди Славы, который торчал в Далёком, бывало, целое лето напролёт.

И вот этот самый дядя Слава позвонил Тане в понедельник утром, когда она пыталась одновременно выпить кофе, проснуться и разобрать рабочую почту со смартфона. Иногда ещё приходилось отодвигать с дороги кота, который из-за Таниной мягкотелости вконец обнаглел и считал обеденный стол своим местом для отдыха, а Танины ноги – игрушкой и предметами для поглаживаний.

Кое-как сообразив, что ей звонят, отодвинув кота, смахнув мигающую иконку вызова в «зелёную» сторону, Таня подавила зевок и по своему обыкновению ответила:

- Слушаю!

- Здравствуй, Татьяна! – знакомый противный голос заставил Таню наконец продрать глаза.

- Здрасьте, - буркнула она, отставляя кружку с кофе.

- У меня к тебе разговор есть, - сообщил дядя Слава деловито. – Только по телефону неудобно.

Таня почувствовала, как глухая привычная неприязнь усиливается скачком до явного раздражения и страха. Что ему нужно? Она сделала над собой усилие и довольно мирно ответила:

- Дядь Слав, ну ты хотя бы минимально объяснил, что к чему. У меня сейчас очень большая загрузка, я должна понимать, что такое важное, ради чего я буду время выкраивать.

- Ах ты, боже, важная птица! – нарочно в нос пропел дядя. – Ладно, слушай. Твоя мать нынче в деревню собралась, обещалась она там на Масленицу приехать. Юрка болеет, дядя Юра, в смысле, Светка её давно просит приехать…

- А я при чём? – неподдельно удивилась Таня.

- А ты при том, что у тебя от материной квартиры ключ есть, - дядя засопел в трубку. – Христом-богом клянусь, ничего ценного мне у вас не нужно, только в Лёвин стол заглянуть.

- Зачем? – Таня проснулась. В легкомысленном голосе её неприятного родственника безошибочно ощущалось враньё, попытка представить дело не таким, каким оно было на самом деле. Дядя не обманул её ожиданий: интонации стали совсем небрежные, даже пренебрежительные.

- Да фотографию одну хочу найти, - сказал он. – Из раньших времён! Ты-то не помнишь уже, а папка твой был спортсмен отличный, красавчик и силач. Да и дядя твой, хехе, - дядя Слава зашмыгал носом, заскрипел противным смешком. – Да и дядя твой, говорю, был эгеге, ого! Мы с Лёвой несколько раз ходили на охоту за Синеборы, за болота, где прямо уже заволжская тайга начинается. От одного похода фотки должны были остаться, на каменном поле нас Юрка фотографировал. Один тот раз, когда с нами ходил. Юрка-то всегда был тюфяк, не чета нам.

- Так у мамы спроси, ей что, фотки жалко? Тем более, сейчас можно и отсканировать, и на копире переснять, и увеличить…

- Дак спросил! – воскликнул дядя, и Таня шестым чувством поняла – вот тут не врёт. – Спросил, мол, Ната, где старый архив? – А она в отказ. Мол, нет никакого архива, мол, Лёва всё выкинул, а что осталось, то всё в альбомах – ищи.

- Поискал? – Таня невольно втянулась, ей стало интересно и самой взглянуть на папу времён «огого». Тот папа, которого она помнила, был высоким и всё ещё статным, но на звание отличного спортсмена и красавчика не тянул совершенно.

- А то, - дядя издал какой-то невнятный звук, который принято называть хмыканьем, но тут больше походивший на хрюканье. – Десятка полтора у неё этих альбомов, мать честная, и ни в одном нет наших старых фотографий.

- Может, правда выкинул? – спросила Таня, и тут же сама усомнилась. Папа – и выкинул? Да он даже свои школьные тетради хранил аккуратными стопками на антресолях, а тут фотографии с братом!

- Скажешь ты, - дядя снова хрюкнул. – Я точно знаю, что десять лет назад, когда мы последний раз у вас собирались, все фотки лежали в Лёвином столе. Письма ещё, ну ты знаешь, сколько у него переписки было – в правом большом ящике. А фотки слева, в ящиках поменьше. Тань, ну ей-богу! Мне только бы эту фотографию найти, и всё. Наталья из вредности упёрлась, не любит она меня, хоть при всех и не демонстрирует. – дядя очень натурально огорчённо вздохнул, а Татьяна подумала «а кто тебя вообще любит», и, вторым слоем, невольно – «а кого она вообще любит».

Эти параллельные злые мысли её саму так уязвили, что она сказала:

- Ну, ладно, мне сейчас некогда уже. Давай я спланирую неделю, мама ведь на неделю едет? – ну вот, значит, я время выберу и тебе напишу… Ватсапп у тебя работает же ещё? – дядя подтвердил, что работает, и на том они распрощались.

Таня машинально отпила из кружки остывающий кофе. Ей бы вернуться мыслями к работе (полтора десятка писем сами себя не разберут, а уже и в офис двигать надо), но вместо этого в голове прочно засел вопрос: зачем на самом деле дяде Славе папин стол? Или, если он не врёт насчёт фотки, зачем ему эта фотка? Таня попыталась вспомнить, видела ли она в альбомах или так, россыпью, фотографии тех лет. Видела точно: три брата Обрядины в обнимку на крыльце дедова дома; другая, где старший, Лев, в белой рубашке и «городских» брюках стоит на обочине дороги, возле него кривляется младший, Юрка: присел, приставил к голове руки, изображая рожки. Были ещё фотографии зимние, где папа держал на вытянутой руке кукан с пойманной из-подо льда щукой, или вот ещё фотки, где трое братьев (Юрке уже к восемнадцати) сидят на возу с сеном. Красивые, молодые, крепкие, тёмный загар контрастирует со светлыми майками. Никаких «фотографий с каменного поля» Таня вспомнить не могла.

Само каменное поле Таня пару раз видела. Когда она была старшей школьницей, папа брал их с мамой в однодневный поход до Синебор. Синеборы был небольшой посёлочек лесозаготовщиков, стоящий одинаково удалённо от деревень с Заволжской дороги и от дальних населённых пунктов соседних областей. Там был классический «медвежий угол», гребеня, леса и болота вокруг «тройной точки» соседних областей. Сквозное шоссе из Нижегородской в Костромскую области проходило значительно западнее и южнее, а шоссе на Киров уходило восточнее, так что между ними простирались километры и километры самой настоящей тайги. От Далёкого до Синебор было двенадцать километров по грунтовке, а Каменное поле встречало походников примерно на полпути. Это было и правда поле, большая пустошь среди леса, сплошь покрытая вылезшими из земли камнями от мелкой гальки до огромных, в два роста, валунищ. Народное объяснение этому явлению было такое, что когда-то тут была гора, но затем её разрушили динамитом для добычи какого-то ископаемого. Папа, посмеиваясь, объяснил, что никаких гор тут сроду не бывало, а диковинное поле камней – остаток древнего ледникового «языка», который в эпоху обледенения медленно полз, таща с собой камни с далёкого севера, а потом растаял, оставив свои «пожитки» лежать среди леса.

И зачем же дяде фотография именно оттуда?

Телефон снова заиграл, на этот раз воинственный марш, обозначающий, что звонит начальница. Таня подхватила телефон, сунула кружку в мойку и побежала в комнату одеваться, одновременно отвечая на звонок и стараясь не наступить на кота, который весело помчался за ней, бросаясь прямо в ноги.

Понедельник и вторник канули в Лету, точно дурной сон. В среду, разобрав очередной почтовый завал, ответив на срочное и отметив то, что ждёт, Таня дождалась обеда и прямым ходом отправилась в кабинет шефини. Глядя на неё несчастными честными глазами, Таня сказала:

- Вер, не могу. Башка болит, ещё шею где-то продуло, у меня такое ощущение, что я сейчас лягу и помру.

Вера оторвалась от здоровенного бумажного прайс-листа, который изучала, сняла очки и спросила, изобразив участливую тётушку (даже подбородок кулачком подперла):

- Мужик?

Таня покрылась красными пятнами, кажется, вся. Подошла к столу начальницы, села на «гостевой» стул и сказала сердито:

- Вер, ну ты же меня знаешь, какой мужик! Я не вру. Я себя правда не очень хорошо чувствую. Ну и… - она рассчитано неловким движением пожала плечами. – Есть дело одно… семейное. Мама…

Вера вздохнула. Танину маму она знала отлично, даже лучше, наверное, чем ей бы хотелось. На это Таня и рассчитывала, на самом деле.

- Ладно, иди. Только я тебя очень прошу, заказ «Форм-бесту» отгрузи до пятницы! Если доставка уйдёт на выходные, они меня с говном сожрут.

- Так, Вер, я уже! – Таня улыбнулась, — Вот час назад как наряд ушёл на склад. А завтра утром я позвоню, проконтролирую…

- Ладно, - повторила Вера, - ты мне хоть потом расскажешь, что стряслось-то?

Таня была не против. Таня была готова обещать что угодно, лишь бы сейчас свинтить с работы, и это даже было не вполне враньё. Как и с головной болью: голова болела, хоть и не слишком сильно. Обычно в таких случаях Таня закидывала в себя таблетку баралгина и работала дольше.

В маминой квартире было очень тихо и прохладно – уезжая, мама всегда прикручивала батареи на минимум. Таня прошлась по комнатам, проверила землю у растений. Чуть долила воды в поддон самой крупной бегонии, помня, что в холодное время года цветы заливать нельзя.

Идти в папин кабинет не хотелось. Таня заранее знала, что, сколько бы ни прошло лет, заходя туда она будет чувствовать всё то же. Горечь утраты, острую обиду отвергнутого существа и тяжёлое, тёмное ощущение безнадёжности. И злость; острый осколок, который она очень давно прятала от себя самой, заворачивая в слои социально приемлемых объяснений и оправданий.

Однако, так она никогда не разберётся, что же за дела такие у дяди Славы. Ещё раз пройдя на кухню и обратно, Таня наконец решилась и дошла по коридору до дальней двери. Большая квартира Льва и Натальи Обрядиных была торцовой в здании; дальняя комната, угловая, почти квадратная по форме, имела два окна в смежных стенах, и потому (а ещё из-за довольно высокого этажа) была очень светлой и по ощущениям просторной. Таня много раз в жизни была в разных «кабинетах», но ни один из них не был в её глазах «правильным», то есть, просторным и светлым, как папин.

Все стены этой приятной комнаты были закрыты стеллажами с книгами. У одного из окон стоял письменный стол, возле двери, отделяя часть пространства, громоздко торчал старый тёмный комод, на котором прежде всегда стояли разные интересные вещи. Папа время от времени менял свою «выставку», убирая, например, модель биплана, глобус и скелет крысы и ставя вместо них большой камень с аметистовой жеодой, подзорную трубу с медными кольцами и фотографию зелёных полей, сделанную из иллюминатора самолёта и вставленную в металлическую рамку.

И первое, что поняла Таня, войдя сюда после нескольких лет – комод был пуст. На нём ничего не стояло, ничего вообще, и эта пустота усмехалась, словно говоря «некому тут безделушки расставить». Таня сглотнула поднявшийся в горле ком, прикрыла за собой дверь и, не глядя на опустевший комод, подошла к столу. Стол тоже был пуст, и это тоже было больно. У папы стол никогда не пустовал. Не считая даже папок с документами, листов миллиметровой бумаги, фотографий и письменных принадлежностей, а в последние годы и компьютерного монитора, чего только не было всегда на этом столе.

Всё пропало, даже монитор, клавиатура и мышь. В тот последний раз, который упоминал дядя Слава, Таня это отчётливо помнила, компьютер в этой комнате ещё был. Была и стопка папиных книг на краю стола, и большая каменная штуковина, в которой всегда лежали скрепки и кнопки. Тогда стол ещё был довольно сильно захламлен и словно хранил дух прошлого – а теперь всё развеялось, как дым.

Таня отодвинула стул и села. Было ужасно странно сидеть здесь, в той же самой комнате, которая должна была помнить папу, и видеть, что всё забыто и утрачено. Она вдруг поняла, что сейчас самым позорным образом расплачется, у неё уже щипало в носу и перехватывало горло, как вдруг в голове прозвучали слова «…все фотки лежали в Лёвином столе…». Своевременно прозвучали, надо признать. Таня шмыгнула слегка затёкшим носом, сглотнула – и взялась за шишечку-ручку верхнего ящика стола.

Она не была готова к тому, что найдёт там.

Бумаги заполняли почти весь ящик, наслаиваясь друг на друга беспорядочной кучей фотографий, отдельных листов и стопок, сложенных пачкой как попало, обрывков миллиметровки, открыток, конвертов. Удивительный бардак для такого человека, каким был Танин папа. Это единственное она успела подумать, прежде чем взгляд остановился на большом коричневом конверте, лежащем поверх всего. Конверт был снабжён белой наклейкой, по которой аккуратным разборчивым почерком Льва Геннадьевича Обрядина было написано:

«Танюше».

Таня отпустила ручку ящика и засунула кончики пальцев в рот, не в силах оторвать взгляд от надписи или сделать ещё хоть что-нибудь.

Глава 3. Тамагочи.

Таню всегда уязвлял тот факт, что Аня старше неё. На целых два года! Казалось бы, особенных причин для зависти у неё не было. Аня была считай сирота, не зря её все, почти не таясь (и остерегаясь только Таниного папы) называли подкидышем. Хилая, мелкая, с бесцветно-серенькими волосами и неопределенно-тёмными глазами, она была самой невзрачной из всех Обрядинских детей. В то же время Таня – мамина и папина дочка, общая любимица – была уже пятилетняя выше некоторых семилеток, волосы у неё росли длинные, волнистые, того же, что у мамы медно-рыжего цвета с сильным золотым блеском. И глаза у неё были мамины, голубые, а ростом и чертами лица она пошла в папу, так что тот не уставал восклицать: Танюшка, ну-ка покажи ямочки! – и она широко улыбалась, радуя папу семейными ямочками на щеках.

Но уязвляло. Ребёнком она сама не могла понять причин своей досады, тем более что тогда и не понимала толком, кем ей приходится Аня на самом деле. Но став постарше – поняла. Что-то скупо и холодно объяснила мама. Что-то мягко и словно немного виновато досказал папа. К сожалению, невзрачный подкидыш действительно приходился ей в некотором роде сестрой.

Тогда и сформулировала для себя, в чём досада. Аня была у папы первее. Она не жила с ним рядом, не была так им балована и любима, она даже не сразу узнала, что он её отец, но она – была первой его дочерью, и с этим совершенно ничего нельзя было поделать.

Понятно стало и отношение мамы. Кому понравится, что муж и отец тащит в семью побочное дитя, внебрачную дочь из каких-то прежних времён, плод неосторожности и легкомысленности? Нет, она и раньше знала о существовании ребенка, и молча принимала тот факт, что Лев Геннадьевич участвует в жизни девочки, но… Не у неё же на глазах. За кадром оставалось то, что к моменту появления Ани Лев Геннадьевич был уже не особенно юн, и что вовсе не он принимал решение, быть ли частью той семьи. Да много чего тогда оставалось за кадром. Но Лев Геннадьевич был, среди прочих своих достойных качеств, ещё и очень ответственным человеком. У Ани кроме него и мамы никого не было, и когда Анина мама оказалась не в состоянии отвечать за девочку (да что там, она и за себя-то время от времени отвечала не очень), Лев Геннадьевич был очень убедителен в беседе с женой. Она не могла отказать: в их браке были и другие задвинутые к задней стенке шкафа скелеты.

Таня с Аней то дружила, то цапалась вплоть до драк. В младшей и средней школе они постоянно соревновались – невольно! – кто круче, чтобы заслужить признание и уважение семьи. Аня читала всё, что не приколочено, писала сочинения на «пять-пять» и выступала на городском конкурсе чтецов. Таня решала математику со скоростью звука, считала в уме четырёхзначные числа, заканчивала четверть и год на одни пятёрки. Аня рисовала фантастических зверей «из головы» и придумывала истории с их участием. Таня выращивала на подоконнике настоящую рассаду огурцов и триумфально привозила её в деревню. Аня самостоятельно занималась упражнениями у-шу по найденной где-то тонкой скверно отпечатанной брошюрке, и поражала воображение младшей детворы, демонстрируя красивые позы, переходящие плавно одна в другую. Таня потребовала записать её на современные танцы и, врубив в вечерних сумерках «Ace of base» на старом дедовом кассетнике, бодро крутилась на одной ноге, прыгала, махала руками и даже делала сальто на травке перед домом.

А потом Аня привезла в деревню тамагочи.

Надо сказать, к тому году эти милые игрушки (из-за которых, говорят, не один десяток японских детишек сиганул из окон от горя) уже почти забылись. Расцвет тамагочи пришёлся на то время, когда Аня и Таня были детсадовской и младшешкольной мелюзгой; именно тогда Лев Геннадьевич подарил обеим девочкам по игрушке, но Таня (она была младше и в целом нетерпеливее) свой сперва «убила», потом, после перезагрузки, какое-то время везде таскала с собой – и наконец где-то забыла.

А вот Аня свой смогла сохранить. Какое-то время он лежал без дела, с севшей батарейкой, в шкатулке с «ценными вещами», а Аня интересовалась другими игрушками, проходя последовательно периоды барби, динозавров, лего – и так далее, как и все дети, росшие в то время.

В тот год, когда она привезла этот привет из прошлого в деревню, ей самой было уже двенадцать, Тане десять, Алисе девять, а не отлипающему от них Тёмке семь с половиной. Остальные Обрядины были младше, но на них, как и на старших девочек, простенькая игрушка произвела непередаваемое впечатление. Несколько дней дети непрерывно скандалили из-за того, чья очередь теперь «кормить», «выгуливать» виртуального зверька, убирать за ним «кучки» и «играть» с ним. Тамагочи назвали Васенькой и постоянно таскали с собой, передавая из рук в руки и из кармана в карман.

Закономерным итогом стало то, что игрушку потеряли.

И ладно бы её вытряс из дырявого кармана кто-то из мелких братьев или сестёр – нет, по закону подлости Васеньку потеряла Таня. Когда пришло время отдавать тамагочи для кормёжки Тёмке, Таня не смогла найти игрушку нигде. Ни в карманах джинсовых шорт, ни на столе, где, как она надеялась, та могла остаться после обеда, ни в их каморке-комнатке. Разумеется, Тёмка тут же поднял рёв. Он был уверен, что Таня нарочно притворяется, чтобы не делиться игрушкой – накануне этот трюк уже провернула Алиса, и вся компания была примерно час занята розысками Васеньки, пока Алиса, забравшись на чердачную лестницу, играла.

Собрались все – дети и присутствовавшие на тот момент в доме взрослые. Таня, горя от стыда и крутя пальцами махры внизу шортиков, честно призналась, что не имеет представления, где чёртов тамагочи, и когда она могла его посеять. Младшие хором зарыдали. Алиса надулась и убежала к маме. Аня, мрачно нахмурившись, дождалась, когда взрослые закончат утешать малышню и сочувствовать Тане, и сказала громко, явно рассчитывая на общее внимание:

- Ты, Таня, очень меня разочаровала. Я с тобой не дружу больше.

И, развернувшись, с прямой спиной гордо вышла из дома.

Таня не выдержала и разрыдалась хуже малышей. Конечно, её тут же принялась утешать мама, говорить бестолковые глупости – что Аня так говорит не серьёзно, от огорчения; и что нельзя, конечно, так ругаться из-за простой игрушки, и что найдётся их потеря непременно – где тут особо теряться-то, обойдёте кругОм дом-двор-улицу и найдёте…

Таня успокоилась, но обиду затаила.

Тамагочи не нашли. Несколько дней Аня торчала в каморке, сторонясь остальных детей. Ровно пока не перечитала все привезённые с собой книжки. В деревенском доме нового чтения не было, перечитывать журналы полувековой давности было скучно, поэтому к концу недели она поневоле вынуждена была снова начать общаться хоть с кем-то. Тут настал Танин час. Таня совсем не собиралась принять нахалку в дружбу обратно… по крайней мере, не за просто так. Когда Аня как бы невзначай села на крылечке рядом с девочками, Таня повернулась, оглядела её с ног до головы и спросила Алису нарочно сладеньким голоском:

- Алис, а что это за девочка тут появилась?

Алиска сориентировалась мгновенно:

- Не знаю никакой девочки. Ничего не вижу!

- И я не вижу, - Таня насладилась смятением в глазах «подкидыша» и отвернулась к Алисе – они плели веночки из последних в том году июньских одуванчиков.

Аня встала и ушла куда-то за дом.

Следующие пару дней она методично прочёсывала окрестности. Все места, где Обрядины гуляли толпой и порознь, все тропинки вокруг дома, через всю деревню, к речке, к ферме, к «комбайнам» (это были и правда комбайны – старые остовы, ржавеющие на поле неподалёку от края деревни).

Снова присоединиться к девочкам Аня не пыталась. Таня с некоторой досадой и тревогой наблюдала за тем, как она уходит прочь от дома, не перекинувшись ни с кем словечком.

В субботу вечером приехал папа. Таня так радовалась его приезду, что на время просто забыла и Аню, и её закидоны. Папа привёз картошку из «Макдональдса»! Папа привёз настоящий кукольный велосипед для барби! Папа привёз новые кассеты для видака!

И папа привёз книжки. Тут взрослые, собственно, и спохватились, что одного из детей нет на месте, потому что обычно, когда начиналась «раздача слонов», Аня тут как тут приплясывала от нетерпения, ожидая новенький том про Гарри Поттера или новую книжку из научно-популярной серии про природу.

Таня, от радости забывшая обо всём на свете, прямо так и сказала:

- Опять, наверное, свою фигню ищет!

- Какую фигню? – переспросил папа. Таня осознала, что влипла, но деваться было некуда – вокруг в большом количестве находились свидетели истории с тамагочи. Пришлось рассказать.

- И что же, всю неделю она одна вот так ходит-бродит? – спросил папа, почему-то перестав улыбаться.

- Лёв, да она уже не маленькая, чего с ней будет? - весело сказал дядя Слава. – Понятное дело, эти-то ещё дети, а Анька уже заневестилась практически. Сколько ей там, уж тринадцать почти! Может, там мальчик у неё, - дядя Слава усмехнулся и подмигнул. Льва Геннадьевича от братнего намёка аж передёрнуло. Он встал со ступеньки крыльца, где происходила весёлая делёжка подарков, сунул оставшийся пакет со сладостями и колой жене (та поджала губы и молчала) и сказал:

- Я пойду, поищу её. Уже солнце садится.

Таня решительно схватила его за руку:

- Пап, я с тобой!

Папа постоял, прикусив губу и глядя на дочь с некоторым сомнением, но потом улыбнулся и сказал:

- Ну, пойдём.

Они нашли Аню «на комбайнах». Она сидела на верхней площадке одного из железных остовов и при свете закатного солнца играла с тамагочи.

Увидев идущего к ней Льва Геннадьевича, она сунула игрушку в карман, легко, точно ласка, скользнула вниз по корявой ржавой лесенке, и, в два скачка оказавшись рядом, быстро обняла его. И тут же отодвинулась, увидев Таню.

- Нашла своего питомца? – ласково спросил Лев Геннадьевич, поднимая руку, чтобы заправить девочке за ухо отросшую чёлку. – Ух, как ты обросла!

- Нашла, - Аня улыбалась, глядя себе под ноги.

- Ну вот и хорошо. Пойдём, я книжек привёз.

Таня в этот момент едва не лопалась от злости.

Глава 4. Наследие.

Таня не могла найти себе места. Она ходила по квартире туда-сюда, трогала вещи, брала на руки кота (вскоре кот ошалел от непривычной любвеобильности хозяйки и спасался на своём «дереве», на самой верхней полке). Из родительской квартиры она ушла почти сразу, как только нашла письмо. Правильно сделала, как оказалось, нечего там было больше искать. Фотография, о которой говорил дядя, обнаружилась в конверте вместе с письмом.

Конверт Таня вскрыла дома, на кухне. Он был едва заклеен, как будто запечатывавший его человек слегка мазнул мокрым пальцем по самому краю клейкой полосы и чуть прижал клапан. Тане достаточно было подцепить неплотно прилегающий край, и клапан отошёл.

Чувствуя, как сжимается всё внутри, она осторожно раздвинула края конверта и увидела аккуратно сложенный пополам лист старой желтоватой писчей бумаги со вложенным внутрь прямоугольничком картона. Вынула, развернула, разложила на столе перед собой. Сердце ёкнуло: папин почерк!

«А при жизни он мне и не писал практически», - подумала она. И правда, писал раз или два, да и зачем бы? Он и так старался всегда быть рядом, даже из экспедиций всё время звонил, не жалея денег, тогда, в домобильную эру.

Она вдохнула поглубже, как будто собиралась прыгать в воду, и придвинула лист к себе.

«Здравствуй, Танюша.

Очень не хочется мне писать это письмо, солнышко. Оно ведь означает, что мне придётся оставить тебя и твою маму одних. Думать об этом очень тяжело, но я надеюсь, что это случится ещё не скоро.

Однако, написать всё я должен. Видишь ли, в моей жизни наряду с привычными, повседневными вещами однажды появились вещи иные, не вполне обычные, и произошли события не вполне повседневные. В других обстоятельствах я мог бы избавить тебя от знания об этом, но, к сожалению, всё это касается и тебя тоже…»

Таня ходила по квартире, возвращалась на кухню, к лежащему так смирно и обычно ужасному листку, снова уходила в комнату, брала в руки пульт от телевизора, кидала его на диван. Подходила к подоконнику, на котором все её милые фиалки пышно цвели, ничего не желая знать о ранне-мартовском холоде и грязи за стеклом. Безумные, дикие фразы письма следовали за ней, словно кто-то шептал их на ухо. Слушай, не отворачивайся, папина дочка!

«…всё это касается и тебя тоже.

Понимаю, что тебе, здравомыслящей девочке, дальнейшее покажется бредом. Не спеши, не делай выводов слишком быстро! Вспомни о том, что я всё-таки учёный, и не стал бы утверждать что бы то ни было без веских доказательств. В моём случае это доказательства очевидца и участника событий…»

Таня поймала себя на том, что стоит на кухне и снова смотрит на злополучный листок. Не отвязаться. Она села, разгладила сгиб, вернулась глазами к началу, внутренне сжимаясь на каждой строчке.

«…очевидца и участника событий. Разумеется, с тех пор прошло некоторое время, но у меня нет причин пока что жаловаться на память.

Ты должна знать, что существует реальный, хотя и не вполне понятный способ влиять на судьбу. Это, дочка, только так пишется: «судьба». На самом деле всё куда сложнее. Предмет, владельцем которого я случайно стал много лет назад, влияет на возможности. Мне не удалось разобраться во всех тонкостях его действия, тем более что это не механизм, и не устройство, как можно было бы ожидать, а именно предмет, не предполагающий какого-то управления или настройки. Тем не менее, взаимодействуя с человеческим разумом, этот объект способен менять линии жизни, влияя на вероятности и возможности, которые определяют повороты судьбы.

Конечно, необходимо помнить, что сама судьба в большой степени сложена нашими выборами и поступками, поэтому любое использование Предмета предполагает ответственность использующего – за тот выбор, который он получает…»

Господи, ну и бред. «Предмет». Выбор. «А я тут при чём?» - с отчаянием думала Таня, положив лицо в ладони и нажимая пальцами на веки. Бред, бред. Папа перед своей гибелью был болен, очень болен, он очевидно совсем был не в себе…

Грянул телефонный звонок.

- Слушаю, - Таня, не глядя, дотянулась до телефона.

- Привет, Татьяна, - дядя Слава был на этот раз живчик и само обаяние. – Что-то ты не звонишь? А неделя идёт.

- Да, дядь Слав, как раз собиралась, - гладко соврала она. – Вот, сейчас с работы отпросилась, можем чуть попозже встретиться и сходить… в мамину квартиру.

«К родителям», как когда-то, не выговаривалось.

- Отлично! – дядя только что не взвизгнул восторженно, - Так я заеду за тобой?

- Да, давай. Через полчасика?

- Да я быстрее заеду! – воскликнул он и отключился. Таня отложила телефон, медленно сложила фото и письмо, убрала в конверт и, оглянувшись, сунула на полочку, за стеклянные банки с кофе и чаем.

Перечитывать последние два абзаца с оборота письма ей не хотелось, но они и так горели ясным пламенем прямо в голове.

Таня снова обхватила ладонями лицо, крепко-крепко зажмурив глаза. «…Всё это касается и тебя тоже…»

А вот о главном-то папа и не написал. О том, как именно он изменил судьбу своей любимой дочери, своего рыжего солнышка, Танюшки. Как будто это была досадная мелочь, ничего не значащая ерунда, меркнущая перед самим фактом изменения – и того, что теперь загадочный Предмет должен был достаться ей, Тане.

Забрякал входной звонок. Таня кое-как отлепилась от кухонной табуретки и пошла открывать, внутренне готовясь держать лицо, делать наивные глаза и ничему не удивляться.

Дядя вбежал в прихожую, точно его за пятки хватали. Тут же затараторил, что она должна была его ждать готовая, и всё время, пока она одевала, подгонял её нетерпеливым бормотанием – ну вот ты, Татьяна, копуша! Ну сколько ж можно одеваться! Да не застёгивайся ты, на машине поедем!

На пассажирском сиденье в этот раз было страшновато. Дядя гнал, точно был не в себе: пару раз проскочил на красный, подрезал кого попало, даже парковаться толком не стал – оставил машину посреди двора и рысью побежал к подъезду, едва пиликнула «сигналка».

И в квартире тут же бросился в кабинет.

Бардак в верхнем ящике стола привёл его почти в исступление.

- Нет, ну ты погляди! Совсем твоя мать сдурела! Это ж надо было так всё свалить кучей… Фотографии, рабочие заметки… Он же практически мирового уровня учёным был, как так можно с его наследием! – орал дядя, споро выгребая из ящика бумажные слои и раскидывая по сторонам фотографии и всё остальное. – Танька! Чего стоишь? Давай, отгребай бумажки в сторону! Надо все фотографии для начала отобрать…

- Дядь Слав, давай сам, - сказала Таня, пятясь к двери, - Я… не могу. Из… извини. Я… мне…

- Ой, квашня, - отмахнулся дядя, - Иди тогда, что ли, чаю сделай. Мне тут возни на час, не меньше, - и он принялся с ещё большим энтузиазмом метать в одну кучку твердые прямоугольники фотографий, а в другую – всё остальное.

Вопреки пессимистичному заявлению, справился дядя быстро. Минут через пятнадцать, Таня только успела заварить чай и вынуть из шкафа чашки, сахарницу да плетёнку с печеньем, дядя ввалился на кухню и с досадой шлёпнул на стол тонкую стопку фотографий. Таня сделала радостное лицо:

- Всё-таки нашёл?

- Чёрта с два, - дядя плюхнулся на табурет и с тяжелым вздохом оперся локтями о стол. – Есть немного кадров того года, да всё не то!

Таня разлила чай, выставила всё на стол и только тогда небрежно пошевелила фотографии, раздвигая и мельком проглядывая.

- Так вот же, - она выбрала одну из фотографий, явно сделанную в тот же день и на том же примерно месте, что снимок из письма. – Вот, смотри – как ты и говорил, на каменном поле, ты и папа.

- Вот, да не вот, - пробурчал дядя. – Ладно, я тебе всё рассказать не могу, но смысл в том, что на той фотографии было место определённое… Да ещё там не обороте было кое-что написано.

У Тани в голове почти ощутимо щёлкнуло. Она едва справилась с лицом, но сумела весело засмеяться:

- Так ты что, клад там собрался искать? Думаешь, папа там что-то ценное закопал?

Нечто, промелькнувшее на лице дяди, напугало её так, что смех оборвался. Тот, впрочем, мгновенно справился с собой и захихикал ей в тон:

- Танька, ну ты меня за дурака не держи! Какой клад. Телефон там написан, на фотке той. Одного, как бы это сказать, человечка. Ой, ладно, - он скривился. – Расскажу, так и быть. Всё дело в деньгах. Ты не в курсе, и маман твоя не знала, но в двухтысячном мы с твоим папаней замутили кой-чего. И довольно успешно. Он мне обещал, что к дветыщдесятому мы сможем, так сказать, дивиденды поделить. Но ты же помнишь, что случилось.

- Хочешь сказать, что папа тебе остался что-то должен? – недоверчиво спросила Таня.

- Хочу сказать, - кивнул дядя Слава. – И довольно нехило. С вас спрос никакой, твоя мать не в курсе была, это я точно знаю. Зато был один человек, который был в курсе. Он, так сказать, это всё юридически обслуживал.

- Так с тех пор сколько лет прошло, - Таня села напротив дяди, изо всех сил стараясь показать - всем лицом, и даже телом, что верит, конечно, верит во всю эту несуразную историю. – Небось, уже и телефон не актуальный, и человека того ищи-свищи. Забрал ваши денежки и тю-тю!

- А вот и нет! – торжествующе сказал дядя. – Не мог он их забрать. Денежки Были так оформлены, что без меня их со счёта не снять. Это папаня твой придумал, он и банк выбирал, и за оформлением следил. Так что «забрать» тот парень ничего не мог. Мне бы только его найти, а уж документы и всё такое я из него вытрясу! – дядя сжал кулак и с комичной решительностью слегка пристукнул по столу.

- И ты думаешь, что на фото сзади его телефон? – спросила Таня.

- Да я не думаю, а точно знаю, - ответил дядя. – И подозреваю, что фотку твоя сестрица ненормальная спиз… спёрла, - он скривился. – Это же она с ним была в последний день, она и фотку забрала наверняка!

- Ей-то какая польза? – Таня сделала мысленную заметку – позвонить Анне.

- Какая польза! – дядя скривился ещё сильнее. – Она про пользу сроду не думала, ей лишь бы нам нагадить. Она всех нас, всю семью, ненавидела с самого начала. Потому что твой папа с вами остался, а не с ней да её больной мамашкой.

- Ладно, - Таня встала и вылила свой ни разу не отпитый чай в раковину. – Извини, но мне завтра вставать рано. Давай по домам, хорошо?

- Таня, - дядя снизу вверх прищуренно глянул на неё. – А у тебя никаких папиных бумаг не осталось?

От этого взгляда ей стало так нехорошо, что она едва не вывалила всё – про письмо, про фотографию, про дикие и диковинные слова, написанные её отцом много лет назад. Она сумела устоять и ответить спокойно:

- Честно говоря, какие-то старые фотографии были у меня в альбоме. Папа мне делал на десятилетие альбом с чёрно-белыми фотографиями, может, там есть. Но я тебе обещать ничего не могу, у меня все старые бумаги на антресоли. Подожди до субботы, залезу, вытрясу всё – будет тебе тот альбом.

Дядя молча смотрел на неё, словно решал, на что сгодится её упитанная розовая тушка. В суп? В жаркое? Или сперва посолить и закоптить? От его взгляда хотелось сперва загородиться, а потом долго тереть кожу мочалкой. Наконец он принял решение:

- Ну, ладно, суббота, так суббота. Я долго ждал, пара-тройка дней погоды не сделают.

Он даже соизволил подвезти её обратно до дома.

Аннин телефон не отвечал – абонент временно недоступен. Таня едва уговорила себя заснуть, а наутро, прежде чем варить кофе или бежать в душ, снова схватилась за мобильник.

На этот раз несестра ответила.

Глава 5. Не сестра.

Анна всегда испытывала к весне смешанные чувства. Ещё в детстве весна для неё раздвоилась, спуталась и сплелась в сложный орнамент предвкушения, страха, надежды и усталости.

Кончался учебный год, отвратительная школьная рутина тянулась последними липкими, точно сопли, нитями. Десятое мая, пятнадцатое, двадцатое... Контрольные работы, итоговые сочинения, нервное ожидание четвертных и годовых оценок. Кончающиеся тетрадки, последние параграфы учебников, которые никто толком не читает.

Весна обещала скорое наступление летней свободы от школы, но она же означала конец жизни в городе и неминуемую поездку на лето в деревню.

Тот год, когда деревня кончилась раз и навсегда, был во внутренней летописи Анны отчёркнут красным. Следующая глава, в которой не было никого из Обрядиных, начиналась с чистого листа и длилась… довольно много лет.

С одной стороны, деревню маленькая Аня ждала. Там, в старом прохладном доме, в полях вокруг, у маленькой речки и в рощах за ней, была та самая невероятная свобода и простор, и многообразие жизни, и тысячи необыкновенных вещей – всё то, словом, чего не было и не могло быть в её городской жизни.

С другой стороны – там были Обрядины. Впервые увидев всех их, собранных за одним столом прямо во дворе между домами, Аня потеряла дар речи. Показалось, что их там сотни. Конечно, это было не так: всего их, взрослых и детей, было тогда двенадцать человек. Был жив дед Гена, зато никого из младших ещё не было.

- Ну, что ты? – тихо сказал дядя Лёва, осторожно положив ей ладонь на плечо и мягко подтолкнув к столу. – Не пугайся. Это всё твои родственники.

Родственники, как же! Все они, и взрослые, глядевшие сдержанно-неприязненно, и дети, которые ещё не поняли толком, как к ней относиться, были врагами. Чужими, к которым она попала в плен, потому что была слишком маленькой и одинокой, чтобы отбиться.

Она тогда, уступая воле старшего, пошла к столу и села, куда указали. Прямо напротив оказалась высокая и очень красивая рыжеволосая женщина, которая мельком посмотрела на Аню холодными, застывшими голубыми глазами и тихим, тоже застывшим до ледяной ломкости голосом сказала:

- Напрасно ты нас не предупредил, Лев.

- Потом, Наташа, - дядя Лёва обошёл стол, коснулся плеча женщины (она этим плечом дёрнула с досадой, сбрасывая его руку) и сел рядом, спокойно улыбаясь.

- Ну-ка, мать, - суровый на вид дед на дальней стороне стола похлопал по руке худую смуглую пожилую женщину, - смотри, какая блоха недокормленная, - вокруг стола послышались смешки, - Давай-ко, чай, окрошка осталась ещё.

А баба Катя уже вставала, спешила в сени, где стояло эмалированное ведро с окрошечной нарезкой, притулясь для сохранности к вёдрам с прохладной колодезной водой. Перед Аней возникла миска с нарезкой, в которую полился, пузырясь, квас.

Тогда она совершенно не понимала своего места в этой семье. Дядя Лёва был мамин друг, знакомый с самого Аниного малышового детства. Он приезжал раз в месяц или чуть реже, привозил «дефицит» или даже «импортное», водил Аню в цирк или в кино. Когда мама начала болеть, он стал приезжать чаще, привозил деньги и что-то ещё, о чём взрослые говорили вполголоса, намёками, оглядываясь. Аня принимала наличие дяди Лёвы в их жизни как должное, и когда мама заболела совсем сильно, и дядя Лёва сказал «Маме надо отдохнуть. А ты поживёшь пока у нас в деревне», она почти не испугалась. Он сказал «у нас», и это значило – с ним.

А оказалось, что «у нас» – это в толпе незнакомцев, взрослых и детей, которые теперь смотрят на неё как на опасного чужака, инородное тело, попавшее внутрь семейного организма и мешающее, как соринка в глазу.

В первый вечер Аня даже не пыталась разобраться, что к чему. Имена окружающих смешались в пёструю мешанину разноцветных лоскутков, отказываясь присоединяться к обозначаемым ими людям. Кое-как она смогла запомнить, что ледяную красавицу с рыжими кудрями зовут тётя Наташа, и то только потому, что эта красивая женщина ощущалась опасной. Ане казалось, что ледяные глаза следят за ней, куда бы она ни пошла, где бы ни присела в надежде остаться незамеченной.

Когда этот ужасный день закончился, Аня обнаружила себя в маленькой комнатушке-выгородке, на довольно жёсткой раскладной кровати, под хрустящим и сильно пахнущим чистотой пододеяльником. Ей было ужасно тоскливо и хотелось плакать.

На соседней кровати, деревянном топчане с ватным старым матрасом, возилась упитанная рыжая девчонка – на вид примерно Анина ровесница. Заметив, что Аня на неё смотрит, она воинственно выпятила челюсть и прищурилась. Отведя этой демонстрации презрения достаточные, по её мнению, несколько секунд, рыжая заявила:

- Папа говорит, что ты моя сестра, но это неправда! Говори быстро, ты кто такая?

- Н… незнаю, - пробормотала Аня, сползая по кровати так, чтобы одеяло закрыло её до глаз.

- Ну и дура, - ядовитым шёпотом протянула рыжая, а потом застучала в деревянную стенку кулаком:

- Мааам! Мам!

Аня сползла под одеяло ещё глубже и заплакала.

Всю следующую неделю она пыталась выживать в стане врага, подвергаясь постоянным мелким нападениям рыжей девочки (постепенно запомнилось имя – Таня), чувствуя на себе постоянный же взгляд ледяных глаз её матери и то и дело впадая в тоску и смущение от необъяснимой для неё тогдашней доброты худой загорелой бабушки, бабы Кати. По вечерам она раз за разом рыдала, накрывшись одеялом. А наутро рыжая Таня первым делом бежала к матери, радостно вопя:

- Мааам! Мам! А Анька опять ныла перед сном! Плакса-вакса-огурец!

- Таня, что за выражения, - морщилась Наталья, но, когда Таня начинала в очередной раз мелко шпынять «подкидыша», только усмехалась.

Аня знала, что значит это слово, но не понимала, почему её так называют между собой Наталья и ещё одна женщина, Елена. Она не понимала, почему с ней так холодно и сдержанно общаются все взрослые (кроме бабы Кати), почему её всё время дразнит рыжая Таня, почему ещё одна девочка – Алиса – которую приводит с собой тихая длинноволосая тётя Света, ещё одна родственница, держится за мать обеими руками и не желает с Аней даже здороваться, хотя завидев Таню, тут же бежит к ней и не отлипает часами.

Всё дело было в том, что Ане не объяснили пару простых вещей, не рассказали пару фактов, определивших отношение к ней, посчитав, что для семилетней девочки всё это будет слишком сложно и непонятно.

«Папа сказал, что ты моя сестра, но это неправда!»

Потом были другие лета, и Аня как будто перестала быть инородным телом. Она благодарно принимала сдержанное тепло бабы Кати, подружилась с Таней и Алисой, умеренно мирно уживалась с остальными детьми – двоюродными Обрядиными, всеми, сколько их ни понаехало (а их с каждым летом приезжало всё больше). Но она никогда не забывала, что она – не сестра. Не забывали этого, очевидно, и остальные…

Этот февраль превзошёл в омерзительности все предыдущие, которые могла вспомнить Анна, с самого своего детства. Она едва дождалась первых чисел марта, когда за городом начал медленно стаивать снег, обнажая сперва редкие прогалины в полях и пригорки у дорог, потом освобождая всё большие и большие площади тёмной, неровной земли полей. В лесу снег всё ещё лежал плотно, и Анна, садясь в автобус с рюкзаком и свёрнутой туристической «пенкой», отлично понимала, что просто не будет.

Но деваться было некуда. Всё пришло в движение, она это чувствовала; десять последних лет прошли спокойно – слишком спокойно; кое-кто долго ждал, пока не представится возможность что-то узнать, и вот недавно возможность представилась. Анна не могла быть уверена, что фотоснимок уже попал в нужные руки, но она предполагала, что это дело нескольких дней.

Жаль, что и она сама раньше не могла ничего сделать.

Автобус уже преодолел городские улицы с их суматошным движением и пробками, и теперь быстро катил между высокими стенами сосен. Раннее утро было совсем по-весеннему ясным, оранжевые лучи солнца светили на автобус сзади и чуть сбоку, так что по дороге бежала рядом с колёсами толстая перекошенная тень. Сосновые стволы с одной стороны дороги горели ясным золотом в утреннем свете.

Анна бездумно смотрела на мелькающие деревья, на синюю тень под колёсами, на тонкую полоску кисейных облаков над лесом и старалась не думать о том, как будет искать в полузнакомом лесу камень, который только и видела, что на чёрно-белой старой фотографии.

Впрочем, нет. Видела она этот камень. Мельком, мимоходом, потому что в тот раз погода испортилась, и взрослые не позволили задержаться на каменном поле. Прошли по краю, лишь слегка сойдя с дороги, а потом торопливо двинулись дальше, чтобы в самый-самый притык успеть вернуться в Далёкое до грозы. Успели; но величественные валуны Аня так толком и не разглядела. Только много позже, на фотографии, ей смутно показался знакомым один вид: большой камень отдалённо походил на свернувшегося зверя с круглой головой и небольшими прижатыми ушами.

Анна вздохнула, прикрыла глаза и заставила себя задремать, пока большой автобус с удобными мягкими креслами нёс её за сотню километров от дома.

Она уже купила билет на местный микроавтобус до Далёкого и сидела, дожидаясь рейса, в зале ожидания районной автостанции, когда зажужжал поставленный на вибровызов смартфон. Номер был знакомый.

- Да, - сказала она коротко.

- Звезда, - злобно отозвался смартфон голосом несестры. – Какого лешего происходит? – голос у Тани явно срывался, как от волнения.

- Вернусь – объясню, - сказала Анна. – У меня автобус через пять минут, а в Далёком, сама знаешь, связь херовая.

- Ты в деревню едешь? – изумилась Таня, - На автобусе?!

- Бибика в сервисе, - соврала Анна. Не хватало ещё всё как есть докладывать.

- Моя мать там, - хмуро сказала Таня.

- Знаю, - Анна постаралась ничем не показать свои чувства, но в этот момент ощутила что-то вроде слабой признательности. Надо же, предупреждает.

- Ну всё, посадку объявили, - она встала, закинула на одно плечо рюкзак и пошла к платформам. – Перезвоню, как в городе буду.

- Погоди! Хоть скажи, зачем ты туда? Это из-за этого? Из-за того, что в письме? Я… - Таня осеклась. Говорить или нет, говорить или нет, слышалось в этом напряжённом молчании.

Значит, нашла письмо.

- Из-за этого, - ответила Анна, - Всё потом. Пока, - и, мазнув по экрану «отбой», сунула телефон в карман куртки. Из-за поворота на посадочную полосу медленно трюхал побитый жизнью микроавтобус «форд». Анна мысленно застонала, вспомнив, в какие колдобины превращался ежегодно по весне асфальт по всему району, и побрела к своей платформе.

Была своеобразная ирония в том, что она сейчас тащилась - тайком, не предупредив никого из родни, на автобусе! – чтобы исправить глупый поступок, который пошёл не так много лет назад. Именно она, хотя именно она была меньше всех виновата в произошедшем. Именно она сама себя назначила ответственной за несусветную кашу, которую заварили её чёртовы полуродственники, и именно ей теперь придётся пожертвовать… очень много чем, чтобы вернуть единственного достойного человека из всей этой шумной, глупой, скандальной семейки.

Нет!

Она суеверно одёрнула себя – нет, нельзя сейчас пока о таком думать. Всё ещё неточно. У неё нет в руках ни Предмета, ни точной информации. Справочная могла ввести её в заблуждение. И сама она могла что-то перепутать, шутка ли – больше двенадцати лет прошло, почти тринадцать… Она поёжилась. Даже Лев Геннадьевич мог ошибаться…

«…не сестра…»

«Почему я даже мысленно не говорю «папа»? – подумала она вдруг. – Он ведь мой отец. Хотя бы это я должна признавать… Иначе какой смысл во всём…»

Микроавтобус, гремя разболтанным кузовом, подпрыгивал на ухабах, мартовский день разгорелся вовсю, и дорога убегала назад сверкающими от воды и солнца полосами.

Глава 6. Дискотека.

Подростком Аня стала невыносимой. Папа по-прежнему привозил её в начале июня, последней, когда все остальные Обрядины уже успевали разместиться и обжиться в домах. Каждый год Таня невольно надеялась, что вот в этом году Аня решит, что лето в деревне – для малышни, и откажется ехать. Надеялась… и боялась. Без Ани лето было бы не тем.

Кто рисует на обычном бумажном листе игру со сложными правилами, пишет к ней карточки-задания и в лицах изображает чудовищ и монстров?

Кто хороводит малышню, увлекая даже самых мелких и противных братьев играть в слова, в «Съедобное-несъедобное», в городки, в поиски клада? Уже взрослая, Таня как-то со скуки в поезде прочитала «Историю Лизи» Кинга и поразилась. Аня, оказывается, делала для Обрядиных отличные булы – просто супербулы. Бул, конец! Победитель получает вафли «Куку-руку»!

Кто вечером на крыльце рассказывает жуткие истории, от которых младшие визжат и прячутся, а у старших невольно пробирает холодок между лопаток?

Аня стала властительницей дум и повелительницей хоббитов. Таня этого стерпеть не могла, и со свойственной ей практичностью задумала побить несестру на том поле, где была неоспоримо сильнее.

На поле внешней привлекательности.

Впервые их отпустили на дискотеку в клуб, когда Ане было пятнадцать, а Тане тринадцать. Люди, не знающие их лично, могли бы решить, что старшая – Таня. Она была на полголовы выше, у неё уже наметилась небольшая грудь, а фигура явно стремилась к идеальным «песочным часам». Добавим длинные вьющиеся рыжие волосы и голубые глазищи, и станет ясно, что среди местных подростков Таня мгновенно стала «намба уан». Аня рядом с ней выглядела… никак. Её со спины, а то и с лица, частенько принимали за мальчика, и одевалась она соответствующе. Несколько местных и пара приезжих подростков их возраста постоянно болтались «у Обрядиных», и расклад был такой: мальчики тянулись к Тане, девочки приходили с мальчиками, а Аня всю эту толпу развлекала. Толпа благосклонно принимала игры, страшные истории и прочие придумки, потому что это всё позволяло крутиться вокруг Тани, строить ей глазки и бороться за её благосклонность.

Аня в клуб не хотела. Изначально договорённость была чёткая: Таня идёт с местной девочкой, Катей, и её старшей сестрой – обе были вхожи в дом, считались неглупыми и воспитанными, и клятвенно заверяли старших, что дискотека в клубе Далёкого это вполне приличное мероприятие без спиртного и безобразий. Лёв Геннадьевич, видимо, дополнительно навёл справки по знакомым, потому что идти Тане разрешил, оговорив непозднее возвращение.

В субботу, когда должны были состояться пляски, выяснилось, что девочка Катя лежит дома с пищевым отравлением, а её сестра без неё идти не очень хочет. Таня было начала скандалить, но её папа тут же придумал выход.

- Анют, может, ты с ней сходишь? – Лев Геннадьевич не мог не понимать, что его старшая дочь думает о дискотеках, но, возможно, потому и спросил. Время от времени ему приходило в голову, что старшей дочери не стоит позволять совсем уж отлетать от реальности.

Аня, у которой были вполне конкретные планы на вечер в виде очередной книжки, несколько секунд мучительно размышляла, что ужаснее: отказать Ему или угробить вечер на бессмысленное пребывание среди скучных людей и дурацкой музыки.

Но это же Он просит… Аня бросила взгляд на несестру – та стояла, набычившись, и исподлобья зыркала то на отца, то на неё саму. Лицо у Тани было мрачное, но в душе она ликовала. Одним выстрелом двух зайцев! Папа, небось, думает, что помогает им с Аней найти общие интересы. Но она, Таня, понимает истинную ценность ситуации. Ситуации, в которой она, как рыба в воде, поплывёт королевским вуалехвостом, оттенённая неуклюжей корягой Аней.

Аня это тоже, несомненно, понимала. Она отложила книгу, сказала «Я сейчас» и скрылась в их комнатушке. Зачем – Таня не могла даже предположить, потому что нарядных шмоток у Ани сроду не было, причёсывать четыре сантиметра её стрижки не имело смысла, и ногти у неё всегда были объедены до мяса.

Тем не менее, она переоделась. Из глубины «летней» сумки были извлечены белые бриджи в обтяжку с заниженной талией и широким ремнём, розовый топик с пайетками и розовая бандана – всё то, что в порыве ненужной заботы ей всучила мама, пытаясь в очередной раз «наладить отношения». Аня порылась по карманам сумки, бормоча «да где же, где…», и наконец извлекла со дна цилиндрик блеска для губ и пару заколок с розовыми бабочками. Заколками она прихватила чёлку (ещё вполне приличной длины, это к концу лета пряди начнут падать на глаза и щекотать нос), а блеском торопливо намазала рот.

Обувь у неё была одна – лёгкие сандалии из тонких коричневых ремешков. Но на несоответствие обуви никто из членов семьи даже не обратил внимания, когда Аня вышла на крыльцо.

Кто-то из женщин закхекал, скрывая смех. Тёмка, который, по обыкновению, крутился рядом, присвистнул. Таня, оглядев несестру с головы до ног, снисходительно сказала:

- Розового многовато, конечно, но, в принципе, сейчас так носят. Ладно, мы пошли!

- В десять тридцать дома, - сказал вслед им папа. Таня обернулась и показала оба больших пальца. Аня не обернулась. Она шла, глядя под ноги, отчаянно сожалея, что в модных бриджах нет даже карманов, куда можно было бы спрятать поцарапанные руки с обгрызенными ногтями.

Деревенский клуб стоял в середине деревни, напротив магазина. Небольшая пыльная площадь была здесь образована перекрёстком дорог – асфальтовой, пронизывающей Далёкое с юга на север, к Птичкино, и грунтовки, которая на востоке упиралась в лес и сходила на нет, а на западе шла через мост и поля к одной из соседних деревенек. Уже на подходе к площади девочки услышали хит «Дискотеки аварии», который колыхал остывающий вечерний воздух: «Пей пиво! Ешь мясо!». У магазина толклись подростки. Магазин, конечно, был уже закрыт, но на длинных деревянных ступеньках его крыльца, идущих вдоль всего фасада, было удобно сидеть, покуривая, тянуть пиво (у кого оно было) или просто болтать. Где-то в проулке между магазином и забором старухи Калиновой слышались характерные звуки разливаемого – туда отходили ребята постарше, чтобы не смущать умы малолеток. Приближение несестёр встретили стройными возгласами радости. Девчонки бросились чмокаться на сериальный манер, поэтому Аня отстала, ненавязчиво избежав контакта.

- Дивчооонкиии! – пылко затянула одна из «городских», Маша, - Сегодня у нас настоящий диииджей! – она сделала глазками в сторону клуба. – Алёшкин брат старший приехал!

- Прикинь, он ваще крутой! – торопливо зачастила другая, Настя. – Прикинь! У него мелирование! Как у Агасси!

- Да ты дура вообще, - Маша отмахнулась. – Агасси бритый! Не слушайте её, - она повернулась к несёстрам. – Он, короче, на солиста «Бэкстрит бойз» похож, который такой беленький! И он весёлую музыку ставит. Медляков мало, зато попрыгать можно дофига! А ещё он обещал полчаса по заявкам, мы договорились, чтобы сразу всем кричать «Иванушки»!

- А у него есть? – засомневалась Таня. – Если он взрослый типа.

- У него всё есть! – выдала Маша так гордо, как будто богатая фонотека приезжего ваще крутого парня была её личной заслугой.

Аня стояла, не слушая всю эту несуразную девчоночью болтовню, заранее мысленно скрежеща зубами от перспективы терпеть ещё и «Иванушек». В какой-то момент она осознала, что тесный девичий кружок, из которого она постепенно почти отползла в сторону, весь развернулся и смотрит на неё. От неожиданности она ляпнула:

- Че нада?

Девочки прыснули, а Таня всё тем же снисходительным тоном, которым выносила суждение о её наряде, сказала:

- Тебя спрашивают, какую музыку ты любишь.

Вот попала. Аня за пару секунд успела откинуть первые десять наименований, чётко осознавая, что за классику её возненавидят, за «Битлз» засмеют, а за «Аквариум» назовут дурой.

- Есть такая группа, - сказала она медленно, - Называется «Флёр». Это… типа… для девочек.

- А-а-а, - протянула Маша, - Дааа, я слышала. У меня сеструха чё-то такое слушает всё время. Это типа для ботанов.

Девочки захихикали.

- Ну, а я, типа, ботан, и чё, - сказала Аня нарочито громко и грубо, пытаясь в энный раз сунуть руки в несуществующие карманы.

- Да ничё, мы добрые, у нас всем можно, - сказал кто-то у неё за спиной. Тут Аня осознала, что долбивший по ушам ритмичный шум стих. Она обернулась: у двери клуба стоял ваще крутой настоящий взрослый диджей с мелированием как у Агасси. Девочки только что не запищали хором. Маша тут же оказалась рядом, и пока мегасуперстар деревенского масштаба закуривал, успела вытащить свою пачку сигарет.

- Огоньком поделишься? – спросила она как бы игриво, держа незажжённую сигарету на отлёте.

Мегасуперстар оглядел её с головы до ног, затянулся, выдохнул дым и сказал мрачно:

- Чёт вы, соски, совсем ох*ели. Тебе по возрасту полагается мороженое кушать, а не эту х*йню сосать, - и отвернулся, разглядывая остальных. Маша попятилась, покрываясь пятнами. Остальные девочки заворожённо пялились. Суперстар ещё раз пару затянулся, поднял ногу, раздавил сигарету о подошву «найков» и мрачно сказал:

- Поставлю я вам ваших *баных «Иванушек», не ссыте, - и канул в полумрак клубной двери.

- Ваще крутой, - выдохнула Маша. Потом решительно протянула перед собой пачку сигарет:

- Кому надо? Я всё, бросила!

Через несколько минут вся толпа девиц уже отжигала на танцполе.

Аня в кои-то веки решила влиться в компанию и отжигала тоже. Ей хватило пары минут, чтобы понять общие принципы, по которым импровизировало большинство танцующих. Она добавила немного своей ушуистской пластичности (к этому году она уже занималась во вполне реальной студии со вполне осиянным восточной мудростью сенсеем), так что на общем фоне её движения выглядели не лучше и не хуже прочих.

Физическая активность поднимает настроение и сближает людей. После получаса быстрых композиций, перемежаемых «медляками, во время которых основная масса присутствующих жалась к стенкам, запыхавшиеся девчонки вывалились на улицу «подышать», хихикая, обсуждая мальчиков и обмахиваясь чем попало. Остались внутри только две девочки, которых «их парни» позвали на очередной медляк. Аня тоже вышла, отпыхиваясь, улыбаясь и поправляя вспотевший и съехавший топик. Прислушалась к обсуждению.

-…да ладно, - отмахивалась её несестра от перемежаемого вспышками хохота шёпота подружек. – Реально, отстаньте! Он в натуре взрослый совсем, вы чо!

- Я тебе точно говорю, он на тебя смотрел всё время! – шептала Маша.

- Это всё из-за волос, - говорила другая девочка сдавленным «заговорщическим» голосом. – У Таньки волосы как у Ариэль!

- Ну спасибо, сравнила, - поморщилась Таня, - У меня, может, другая любимая принцесса!

- Неважно, - возразила девочка. – Главное, что ему понравилось! Особенно когда ты так головой делала – хыщщ! Хыщщ! – и она принялась резко кивать вправо и влево, заставляя своё лёгенькое каре взлетать и рассыпаться в воздухе.

- Хыщщ, хыщщ! – подхватили другие девочки, и пару минут вокруг Ани метались потоки волос и рассыпался девчачий хохот. Наконец, угомонились, опустились на ступеньки магазина, выдыхая и блестя глазами. Аня отошла чуть в сторону, прислонилась к квадратному столбу-подпорке, одному из держащих навес над крыльцом.

- Думаете, я правда ему нравлюсь? – спросила Таня, оглядывая подруг быстрыми, смущёнными взглядами.

- Да стопудово!

- Ты старше нас выглядишь.

- Потому что самая красивая!

- Точно!

И девочки снова расхохотались.

Аня почувствовала, что выпала из недолгого единения эмоций. Ей было уже скучно, она напрыгалась, она предпочла бы вернуться в дом и почитать перед сном, но было едва девять, и скорого вызволения не предвиделось. Пропитанная потом одежда, остывая, неприятно холодила тело. Девочки, пошушукавшись, по-птичьи легко снялись со ступенек и поспешили обратно в зал. Аня качнулась было за ними, но тут же остановилась. Какой смысл? Можно посидеть здесь. Она взглянула на часы, повернув циферблат к едва дотягивавшемуся сюда свету слабого фонаря над дверью магазина. Да, пять минут десятого. Аня решила, что посидит тут, а Таня никуда не денется – других выходов из клуба нет, и, если несестра не выйдет в десять, она сходит за ней сама.

Просидела она так минут пятнадцать. В какой-то момент бодрая ун-ца-ца снова сменилась лирической балладой. Из двери клуба выскочила Таня и быстро подошла к магазинному крыльцу.

- Ну и чего ты тут расселась? – спросила она, грозно хмурясь изо всех сил. – Хорош меня позорить! Все уже спрашивают, что ты типа свалила домой без меня!

- Да душно внутри, - Аня встала и неохотно пошла к клубу. – А я вообще не умею танцевать…

- Ну так учись! – Аня аж дёрнулась – в интонациях её несестры вдруг отчётливо проскользнуло что-то от её собственной мамы. «Плохой» мамы. Той, которой снова пора «немного отдохнуть» в больнице. Аня остановилась.

- Тань, вот зачем тебе это, а? – Она попыталась посмотреть девочке в лицо, но та словно нарочно отвернулась, заправляя волнистую прядь за ухо. – Тебе нравится – ну, развлекайся. Я тут подожду, потом домой вместе пойдём. И папе я ничего не скажу…

- Не называй его папой! – Таня повернулась к ней, сверкая глазами, как большая злая белка. Рыжая, круглощёкая и очень рассерженная. – Ясно тебе, ты? Глиста позорная! – Таня сделала к ней один шаг, сжимая кулаки. Аня попятилась.

- Быстро пошла в клуб! А то я всем скажу, что ты меня бросила одну, а сама вернулась и спать легла! И тебя накажут, ясно?

Аня сжала челюсти, отвернулась и молча пошла в клуб. Она ещё надеялась уберечь остаток вечера от совсем сокрушительного поражения. Зря.

Сложно сказать, чем именно руководствовался брат диджея, смуглый тощий Алёшка, когда подошёл прямо к ней и протянул руку:

- Пошли на медляк?

Куда проще понять, почему она, несколько разобранная вспышкой Тани, безмолвно подала ему руку и пошла на танцпол. Короткий миг неловкости, куда какие руки класть и какими местами прислоняться, она пережила в почти бессознательном от ужаса состоянии. «Медляк» оказался знакомый, «Lady in red», и, мысленно пытаясь убежать от реальности, Аня твердила про себя «боже, ну и говно мамонта, ну и говно мамонта». Алёшка, перетаптываясь под музыку, чуть поворачивал по часовой стрелке, и всё плотнее притискивал Аню к себе. Она считала секунды. В какой-то момент она неосторожно повернула голову – совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы горячие мокрые губы тут же влепились ей в рот. Она дёрнулась, попыталась оттолкнуть парня, но он был и старше, и сильнее, а музыка всё тянулась, продлевая мгновения омерзения и ужаса. Наконец в наступившей тишине они оказались единственной парой, стоящей на танцполе. Вокруг засвистели и захлопали. Алёшка отодвинулся, уверенно взял её под руку и вывел с танцпола. У стены, где стояли старые подранные стулья, он небрежно стряхнул её руку и отошёл, не удостоив её ни словом. Аня постояла несколько секунд, покачиваясь и держась за стену, а потом выскочила на улицу.

До каких-то лопухов добежать она успела, а потом мир скукожился до собственного дёргающегося и извергающего ужин желудка. Когда она кое-как выпрямилась и обернулась, её встретил дружный смех девочек, которые стояли, как небольшая армия, отрезав её от улицы, жёлтого света фонарей и уханья музыки. Аня повернулась и пошла прочь, через лопухи и крапиву, через кусты в ту сторону, откуда влажно и нежно тянуло запахом реки.

На следующий день вся деревня была в курсе, что старшая Обрядина на дискотеке сосалась с Алёшкой Клязьминым.

Глава 7. Предмет.

Таня не ожидала, что Анна приедет к ней сама. В пятницу вечером, когда закончился рабочий день, она вдруг как-то спонтанно решилась и купила в «Красно-белом» бутылку вина.

Поднимаясь в квартиру, она призналась себе, что не так уж и спонтанно, конечно. Днём ей звонил Макс. Выбрал время – в обед! – когда она едва подняла голову от бесконечных наряд-заказов и переписок с клиентами. Всё ещё разгребала прогулянную половинку среды. Недолгий, но напряжённый разговор расстроил её очень сильно. Она и так-то была на нервах, и чего ей совсем уж не требовалось – так это с трудом маскируемого ласковыми уговорами раздражения, которое так и сочилось из голоса её… бывшего. Бывшего, твёрдо сказала она себе, попрощавшись, потому что любовь там или не любовь, но так на себя нажимать она не позволит. Макс, дядя, письмо и фотография. Она помнила, что отсрочки у неё до субботы, а Анна не звонила, и телефон её был большую часть дня вне зоны доступа…

Таня успела сбросить пуховик, пообниматься с котом (ему обычно хватало нескольких минут интенсивного наглаживания и начёсывания, после чего он уходил на табуретку в кухню) и поставить пакет с вином и закуской на пол. Она стаскивала промокшие насквозь ботинки, когда забрякал звонок. Таня побыстрее сунула ноги в тапки и глянула в глазок.

Ну и ну. За дверью стояла несестра, держа в одной руке рюкзак, а в другой – такой же точно пакет с эмблемой «Красного-белого». Таня повернула ключ в замке и приглашающим жестом распахнула дверь.

- А ты, я смотрю, тоже бухлом затарилась, - сказала Анна странно хриплым голосом, роняя у входа рюкзак и кое-как стаскивая с ног чудовищно измызганные кроссовки. – Хорошо, за добавкой не бежать.

Таня недовольно ответила, закрывая дверь:

- Я надираться не собираюсь!

- Я тоже не собираюсь, - Анна поставила пакет на пол к Таниному и вялыми, неловкими движениями стала стаскивать куртку, - Но надерусь. Ох. – Она с трудом повесила куртку на вешалку и обессиленно прислонилась к стене. – Больше суток не спала. Пенку где-то про*бала…

Тане стало не по себе. Она подхватила пакеты и сказала:

- На кухню пошли.

Несестра спорить не стала. Добрела за Таней на кухню, опустилась на ближайший табурет и уронила голову на руки. Что-то пробубнила неразборчиво.

- Что? – Таня, достававшая из шкафчика икеевские бокалы, повернулась к столу. – Не поняла!

Анна медленно подняла голову, села ровнее. Вид у неё был странный: вроде, чисто и даже довольно аккуратно одета, «по-походному», но свитер без дыр и пятен, джинсы только по низу зашлёпаны – оно и ясно, на улице мартовский срач, Танины штаны были не в лучшем состоянии. И в то же время у сидящей за столом женщины был такой вид, точно она как минимум пережила какие-то лишения или потрясения.

- Я говорю, - проговорила она старательно-чётко, - Что самое важное мне удалось. Предмет у нас, можно сдавать дядь-Славе фотку. Отвлечём его минимум на пару дней, а за это время, глядишь, и проблему решим.

Таня поставила бокалы на стол и села напротив несестры. Спросила, чувствуя, как внутри снова что-то проваливается и холодит:

- Какую проблему?

И тут же испугалась. Сейчас эта странная худая женщина обругает её, или посмеётся над ней, или…

Анна вздохнула, выпрямилась и впервые за много лет взглянула Тане в глаза. Спросила негромко:

- Скажи, ты бы хотела, чтобы папа вернулся?

Таню заколотило как от холода. Или правда от холода? Она, не глядя, протянула руку влево, взялась пальцами за радиатор отопления: холодный.

- Б-батареи вык… ключили, - кое как выговорила она онемевшими губами.

- То-то, я чувствую, дубак какой, - проворчала Анна, снова сгорбившись над столом. – Ну чего ты остолбенела? Давай, открывай вино. Я тебе сейчас всё объясню… что знаю.

Таня встала и тут же невольно засуетилась: прянула к рабочей поверхности, куда сгрузила пакеты с выпивкой и снедью, сунулась в один, второй, отвлеклась, чтобы вынуть штопор из стойки на холодильнике, снова сунулась в пакет…

- Тань, да успокойся ты, - сказала за спиной Анна. – Фу, лучше бы я ничего не говорила сразу, - грохнула табуретка и бесцеремонные руки взяли за плечи, отодвинули. Таня бочком отошла, плюхнулась на табуретку. По ноге что-то мягко скользнуло, Таня покосилась вниз – из-под табуретки торчало пушистое перо хвоста с подрагивающим белым кончиком.

- Кося, - она наклонилась, почесала коту спину у основания хвоста, и он тут же быстро развернулся и принялся тереться мордочкой о её руку. Кот – лучшая таблетка, мельком подумала Таня и выпрямилась уже чуть успокоившись.

- Красивый котяра, -Анна ставила на стол открытую бутылку, упаковку мелко битого пармезана с сорванной верхней плёнкой, рылась уже сама на полках, отыскивая тарелку под колбасную нарезку. – Небось, дорогущий?

- Нет, - Таня вспомнила, что сказала по поводу кота мама. – Я его… в общем, сейчас считается правильным брать из приюта.

- Ммм? – Анна повернулась с открытой банкой оливок в руках. – Надо же. Я думала, у нас с тобой вообще ничего общего, кроме некоторой генетики, нет. – Сарказм в её голосе моментально отправил Таню в те далёкие времена, когда несестра могла целый день молча сносить подколки и насмешки Тани и Алисы, а потом выбирала удачный момент и смачно, наотмашь влепляла что-нибудь… Мда.

- Правильно дядя Слава про тебя сказал, - мрачно ответила она. – Мелкая, но вредная, как клещ.

- Правильно сказал, - миролюбиво согласилась Анна, садясь за стол. – Кому знать, как не ему.

Прозвучало нехорошо, и Таня зацепилась:

- В каком смысле?

Анна разлила по бокалам красное, в багрянец уходящее вино, придвинула Тане бокал и сказала:

- Давай. От стресса, усталости, недоверия и злого глаза, работает на всех – отвечаю. Потом объясню.

Таня взяла бокал, подержала его за тонкую ножку, посмотрела насквозь (в дешёвом стекле кое-где были видны отдельные пузырьки и длинные изогнутые линзочки дефектов), отпила немного. Поставила бокал – оказывается, Анна свою порцию уже выпила и наливала себе ещё. Та перехватила её взгляд, криво усмехнулась:

- Ты не представляешь, как мне сейчас не хочется разговаривать. Особенно о прошлом. Но у нас времени не очень много. Я не знаю, как это работает, но с Предметом всегда так: как только о нём вспоминают, события начинают развиваться… я бы сказала, стремительно, но это как-то очень пафосно звучит. А главное, пока Предмет в очередной раз не сработает, события будут усугубляться. А сейчас у нас ещё и дядя Слава на хвосте.

- Ну и не надо о прошлом, - Таня сделала ещё один маленький глоток. Вино было вкусное, оно слегка обжигало, окутывало ароматом и обнимало вкусовые сосочки лёгким терпким вяжущим привкусом. – Расскажи о настоящем. Что за предмет? Зачем он дяде Славе? И тебе?

- Не получится, - Аня покачала головой. – Будет непонятно. Ну ладно, - она с неприятным скрипом отодвинула бокал в центр стола и полезла куда-то себе под свитер. Поковырялась там, неудобно поворачивая кисть руки, и извлекла на свет небольшой мешочек, похожий на те, в каких Танина мама хранила свои украшения. Только мамины мешочки были все бархатные, красные или синие, а этот был сшит из странной голубой ткани с яркими розовыми и золотистыми пятнами. Анна положила мешочек на стол, и Таня сообразила, что это кривовато сшитый кусочек китайского шёлка с хризантемами. У неё замерло на секунду дыхание: это была ровно та же ткань, что много лет назад она видела на маме. Невероятно красивое «китайское» платье, которое папа привёз… когда? Откуда? Не вспомнить… Привёз из какой-то командировки, мама ахала и ругалась, потому что красота несусветная, но куда такое наденешь? «Куда-то же она его надевала, - подумала Таня. – Я же помню…»

- Смотреть будешь, или так и будешь на мешок пялиться? – нарочито грубо спросила Анна, и Таня вдруг с несвойственной ей проницательностью поняла, что той тоже не по себе. «Смотреть…» Таня протянула руку, придвинула мешочек к себе, осторожно растащила горловину, затянутую голубым витым шнуром (он был пришит по горловине платья и застёжке, вспомнила Таня). Внутри что-то блеснуло – что-то неровное, но с гладкой поверхностью. Таня наклонила мешочек горловиной вниз, и на кухонный стол медленно вынырнул небольшой флакончик с притёртой крышкой. Он был синий, основной объем – гранёный шарик едва ли больше грецкого ореха, выше короткое цилиндрическое горлышко, закрытое пробкой с навершием тоже в виде маленького гранёного шарика. Флакончик перевернулся с боку на бок и застыл, а внутри него удивительным образом всё стекали потревоженные песчинки. Невероятно яркие песчинки, чьи внезапные просверки почти делали больно глазам – а ведь они были за довольно толстыми ультрамариновыми стенками…

- Кх…расивый, зараза, - хриплый голос Анны заставил Таню вздрогнуть и отвести глаза от Предмета. – Я в первый раз с полчаса не могла глаза оторвать. Как приворожил, - Анна сидела, уставясь в свой бокал и старательно не глядя на флакончик.

- А что… - Таня тоже чувствовала сильное желание снова посмотреть на него. – Это вредно?

- Да нет, - Анна подлила вина себе, несестре, ткнула вилкой в кусок колбасы. – Просто чувствуешь себя глупо. Как Голлум, типа «моя прелесссть». Ну и, наверное, он тянет к себе немного. Ему же надо оставаться при людях, понимаешь? – она коротко взглянула на Таню. – Он же артефакт. Ему для работы… ну, чтобы действовать! – люди нужны. Без людей это просто стекляшка.

- А этот песок внутри? – Тане стало любопытно, ощущение надвигающейся беды и опасности почти утихло.

- А это… - Анна отпила вина, поморщилась. – Блин. Ты… Нет, давай с начала всё-таки, ладно?

- Ну… давай, - Таня осторожно, кончиками пальцев затолкала Предмет в шёлковый мешочек, затянула шнурки и отодвинула от себя. Анна поводила пальцем по верху бокала, поправила вилку, лежащую вниз зубцами на краю тарелки, сдвинула банку с оливками. Вздохнула.

- Ну, вот, значит… Много лет назад, когда папа был ребёнком… - она сделала паузу, метнула на Таню быстрый осторожный взгляд, но Таня молчала. Не до детских разборок тут, это ощущалось. – В общем, он эту штуку нашёл в нашем старом деревенском доме. Ну, в смысле, у бабы Кати. Точнее, тогда это был дом прадедушки и прабабушки, а дед и баба к ним приезжали иногда. Маленького Лёву привозили…

- Он рассказывал, - покивала Таня. Его, потом его и брата Славку, потом его, Славку и Ленку, потом ещё и Юрку – только папа тогда уже школу кончал и в институт поступал, так что все вместе Обрядины того поколения отдыхали в Далёком всего три года подряд.

- Ну вот. Нашёл он это – Анна показала на голубой мешочек подбородком, - Ещё когда был совсем малышом, лет в пять или шесть. Он точно не мог вспомнить год, но помнил, что тогда ещё не умел читать, а ещё в тот год у его бабушки, прабабки Насти, последний раз цвели георгины.

- Георгины? – изумилась Таня, - В Далёком-то? Там и огурцы под плёнкой не всегда выживают!

- Прабабка была исключительная женщина, как я смогла понять, - Анна вздохнула. – У неё всё, так сказать, колосилось и пёрло… Но в тот год прадед заболел, пришлось им ехать в город в больницу, ну и выстыла изба. Клубни промёрзли… Слушай! Чего ты привязалась к этим георгинам? – Анна выпрямилась и возмущённо уставилась на Таню, словно та её заставляла выкладывать все эти подробности. - Главное то, что папа нашёл Предмет. Но был ещё слишком маленький, и не понял ничего. Не почувствовал. Просто любовался, прятал, как сокровище. А потом, значит, дед его, прадед Федя, перед смертью ему всё и рассказал.

- А откуда ты всё это так подробно знаешь? – Таня вдруг словно толчком окончательно оттаяла из своего удивлённо-напуганного состояния и первым делом ощутила приступ ревности.

Анна сжала губы в линию, глядя в сторону и перекатывая ножку бокала в бледных пальцах с удивительно ровными короткими ногтями. На её щеках проступили розовые пятна – от вина или от неловкости? Она наконец решилась, и всё так же не глядя на Таню сказала:

- Началось всё в две тысячи пятом. Помнишь то лето? Последний… приезд.

Глава 8. Шалава

Две тысячи пятый год с самого начала выдался хмурым и сырым. Аня сдавала выпускные школьные экзамены заранее, в марте и апреле, и в её голове эта сырость была точно бесконечный день сурка. Когда она писала тест по математике (вместе с тремя такими же счастливцами, обладателями олимпиадных грамот и прочих достижений), шёл дождь, все три часа – и не прекратился, когда подростки, точно зомби, поплелись к выходу, моргая покрасневшими от напряжения глазами.

Русский язык письменно и литературу в виде комплексного экзамена (эссе плюс устный) она сдавала под таким же точно дождём, а потом и историю, и английский язык. Дни слились, и в какой-то момент Аня стала бояться, что перепутает, что сдаёт. На английском ей выпала удачная тема, и на нервах её понесло – она цитировала Шекспира, упоминала актёров современного британского театра, по аналогии перескочила на экранизации БиБиСи… Председательница комиссии кое-как заткнула ей фонтан и выставила из аудитории со словами «Дайте ей воды кто-нибудь».

Аня просто пошла вон из школы, но на крыльце остановилась: некуда было идти. Мама снова «отдыхала» в стационаре, и за Аней по окончании экзамена должен был заехать дядя Лёва. Отвезти к тёте Юле – перекантоваться неделю-две до отъезда в деревню. Аня искренне считала, что справилась бы пожить неделю дома одна, и даже озвучила эту идею дяде Лёве. Он выслушал, покивал и рассеянно сказал: «Да, конечно… в другой раз». Что-то его беспокоило, чем-то он был встревожен.

Больше всего Аня боялась, что у тёти пересечётся с Таней, которая иногда просто жила у той неделями, как будто своего дома не было. Летом в деревне она более или менее справлялась с Таниным характером, но здесь, да ещё в присутствии любвеобильной тётечки, которая носила бы Таню на ручках, если бы могла… Но нет: дядя Лёва месяц назад вернулся из очередной поездки, и Таня предпочитала лишний раз прокатиться через полгорода между школой и своими многочисленными кружками ради очередного воссоединения семьи.

Некуда идти. Аня побрякала в кармане ключами, размышляя, не стоит ли всё-таки дойти до квартиры, а потом вернуться к школе, но интуитивно чувствовалось, что, оказавшись в привычных стенах, будет тяжело снова выйти. Последние пару лет Аня всё меньше выходила из дома, всё реже общалась с людьми, всё больше предпочитала «пялиться в экран» или «сидеть носом в нижке», по выражению матери.

Аня спустилась со ступенек, натягивая на голову капюшон ветровки, прошла по центральной аллее небольшого школьного скверика до пересечения с кольцевой дорожкой, которая обегала всю территорию школы вдоль решетчатого забора. Ворота были открыты, между ними морщилась под слабым дождём здоровенная лужа. Аня прислонилась к мокрой стойке ворот, которая сквозь тонкую ткань куртки ощущалась почти как шкура сказочного ящера, топорщась и слоясь хлопьями масляной краски, застывшей неровными многолетними наслоениями.

Пялиться в экран… Аня тяжело вздохнула и коротко, сильно вздрогнула. Тело начало приходить в себя после того «амока», в который она впала на экзамене, и отходняк теперь бежал по венам холодом. Пялиться в экран… В деревне с экраном будет сложнее. Именно поэтому Он не разрешил ей остаться одной в городе, а вовсе не потому, что она бы не справилась. Отлично она справлялась зимой, когда мать отъехала полечиться почти на месяц! Он приезжал раз в неделю, привозил продукты (сперва уточнив по телефону, что нужно), пил с ней чай, рассказывал о своей работе, подробно выспрашивал, как дела с учёбой и нет ли каких-то бытовых сложностей. Отлично она тогда справлялась.

А теперь… Аня знала, что Он повезёт её в деревню и сам останется там ненадолго, чтобы потом снова укатить в экспедицию. Зря, думала она мрачно. Она вспоминала, как зимой впервые внимательно вгляделась и увидела: Он старый. Это происходило, как и со всеми, постепенно: росла складка на животе, редели и седели волосы, шея начинала тянуться вперед, как у черепахи. На кистях рук появились мелкие рыжие пятнышки, а когда-то широкие плечи поникли, повернулись вперёд усталой сутулостью. По отдельности мелкие изменения можно было долго не замечать. У Него было почти всё то же скульптурное, выразительное лицо, тонкий нос с загнутым вниз кончиком, густые изломанные брови, резкие складки в углах рта от привычки часто и широко улыбаться. Но однажды все мелочи встают в строй, складываются, как паззл, и ты вместо Него прежнего – яркого, сильного, красивого – видишь пожилого уставшего мужчину.

Момент мелькнул и ушёл, Он снова улыбался, казался таким, как всегда, доливал чай, придерживая крышечку заварника одним пальцем…

«Лучше бы пожил с нами, - мрачно думала Аня, чувствуя, как сырость со стойки проникает сквозь ткань к телу, холодит, пускает щупальца во все стороны. – Танька вот тоже почти выросла… На будущий год, небось, потребует поездку куда-нибудь в Европу, а мать её с радостью поддержит…»

Её снова пробила короткая, крепкая дрожь. Слева, в мрачном туннеле нависших надо улицей деревьев, показалась машина. Аня сунула руки в карманы и вышла за ворота школы, к парковке. Через пару минут Он уже вышел ей навстречу из машины:

- Привет, Анют, - подошёл, приобнял. – Ну что, как справилась?

- Ну, так, - она немного пожала плечами, то ли выражая неуверенность, то ли высвобождаясь из объятия.

- Ладно, садись, - Он чуть подтолкнул её к пассажирскому месту. – Сумка твоя в багажнике. Есть хочешь?

«Есть?!» - она, кое-как забираясь на переднее сиденье и закрывая дверцу, пыталась понять смысл этого простого вопроса. Очень сильно её накрыло после сошедшего возбуждения экзамена.

- Можем за шаурмой заехать, - заговорщически понизив голос, сказал Он. – Никому не скажем.

- А! Да, - хорошо, когда вопрос предполагает простой ответ. Шаурма, да что угодно.

- План изменился, едем сразу в Далёкое. На этот раз мы с тобой будем первыми ласточками, — говорил Он, трогая машину. – У Танюшки ещё почти месяц школа, ну и Наташа с ней, конечно. Из остальных будет только тётя Лена с младшим, он на домашнем у них. А! Дядя Слава ещё приедет через недельку. Он из рейса вернулся и отпуск взял.

Дядя Слава в тот период вроде бы остепенился, нашёл постоянную работу проводником на железной дороге (вся семья гадала, как его – ЕГО! – вообще взяли), и теперь появлялся в Далёком урывками, на пару дней. Отпуск взял, ты подумай. Аня невольно поёжилась: прошлое лето было для неё не очень приятным. С одной стороны, Танька с Алиской чуть подросли и перестали на ней висеть постоянно, лишь иногда донимая перепадами настроения, то с требованиями дружбы навек, то с оскорблениями и насмешками. С другой стороны… Да. Дядя Слава. Ничего, вроде, нехорошего не делал. Неприличных слов не говорил, рук не распускал, но всё лето Аня жила в постоянном ощущении липкой паутины, сплетённой внимательными взглядами, которые не то расстёгивали на ней любые пуговицы и застёжки, не то просвечивали насквозь все слои одежды.

После того случая пару лет назад Аня больше на дискотеки и прочие вечерние подростковые тусовки не ходила. Днём она по-прежнему была не против провести часть времени «в компании», как они все выражались. Но только не вечером. Купаться ночью? Без неё. Гулять всей толпой после заката? Спасибо, не надо. Даже метеоритный дождь она ходила наблюдать одна, разведав заранее подходы к стоящей на отшибе от деревни пожарной вышке и возможность на неё залезть. Вышка была не рабочая и довольно ветхая, но Аня на неё таки залезла и насладилась падающими звёздами.

Казалось бы, совершенно целомудренное поведение. Но во время очередной разборки в конце лета, когда «сестры-подруги» чего-то от неё хотели, а она отказывалась, Алиска, нехорошо улыбаясь, сказала:

- Ладно, Тань, ну её. Мама говорит, что нам не надо с ней тусить вообще.

- Почему? – удивилась Таня. Она-то считала, что Аня принадлежит ей по праву. Раз заведясь от мелкого несогласия, она была готова скандалить до бесконечности, потому что странным образом ощущала своё право помыкать «несестрой», используя любые средства – уговоры, посулы, шантаж и унижение. Аня с годами стала почти невосприимчива, и очень жалела, что не могла быть такой уверенной раньше.

- Потому что она шалава, - с удовольствием выговорила Алиска. – Помнишь, она ещё когда с парнем целовалась? Все видели. И всё время одна где-то ходит. Дядя Слава говорил, что у неё парень есть, взрослый! Он их видел! – и она, стрельнув быстрым насмешливым взглядом, потащила Таню прочь, приговаривая – да пойдём, пойдём! Ну её, она дура, сама прибежит, вот увидишь!

Аня медленно опустилась на ступеньку крыльца – они всегда ругались, болтали, ели ягоды и играли в настолки на крыльце. Правда это была или нет, но упоминание дяди Славы напугало и расстроило её. Значит, он сказал тёте Свете… Её бросило в холод: а кому ещё он сказал? Вот же бред, он что, с ума сошёл? Какой парень?..

Сейчас, в машине, везущей её через холодный апрельский дождь, она снова, как тогда, замерла, чувствуя, как в животе сжимается страх и отвращение. Она как раз собиралась откусить от шаурмы. «Ну нет. Сначала спрошу…»

Она откашлялась и сказала нерешительно:

- Я… спросить хотела.

Он глянул на неё, на секунду отвлекаясь от дороги. Ане показалось, что Он смотрит как-то встревоженно:

- Да, в чём дело?

- А… Ну… - она не могла сказать: «Говорил ли тебе дядя Слава вот такое». Она всё ещё старалась избегать личных местоимений в общении. Сделав над собой усилие, она всё-таки начала:

- В прошлом году Алиса говорила мне… всякие неприятные вещи. Что, типа… ну, родственники… Они… Ну, считают меня, типа… - она выдохлась и замолчала.

- Анют, я на тебя изумляюсь, - Он смотрел в лобовое стекло, иногда коротко взглядывая вправо, на неё. – Ты всегда в нашем семействе имела самый свободно подвешенный язык и самую светлую голову. Что с тобой такое?

- Тема… неприятная, - призналась она.

- Ты хочешь меня спросить, не обсуждали ли наши с тобой родственники между собой твой моральный облик, - в лобовое стекло ударил шквал дождевых капель, и Он что-то переключил, так что дворники принялись смахивать воду с удвоенным усилием.

- Алиса сказала…

- Алиса, к сожалению, очень легкомысленная девочка, - спокойно ответил Он. – Она могла услышать что-то, недопонять или понять превратно. К тому же, она много лет с тобой соперничает за Танину дружбу, а ты, уж прости, я буду резок – никаких усилий не сделала, чтобы ей было полегче. Ну да мы об этом уже беседовали, - Он отмахнулся, словно отодвигал сложную тему прочь, «на потом».

- Но сама она такое придумать не могла! – воскликнула Аня.

- Не могла, верно. – Он снизил скорость и аккуратно припарковал машину на обочине. Выключил двигатель, повернулся всем телом к Ане, опершись локтем о водительское сиденье.

- Ладно. Давай поговорим. Дождь такой, что ехать опасно, постоим тут пока.

Дождь и правда поливал, как из ведра, дворники не справлялись, по асфальту текли реки воды, а над капотом поднялось облачко отскакивающих от металла капель.

- Итак, ты меня спрашиваешь, могли ли наши с тобой родственники придумать про тебя какую-то оскорбительную вещь и обсуждать её между собой? – Он прямо смотрела на Аню, а вот она ответить на взгляд не могла. Ей было неизвестно отчего стыдно, хотя она точно знала, что ни в чём не виновата. – Я тебе отвечу – могли. Не со зла, ты сама знаешь, у нас в семье злых людей нет. Но есть не очень умные и зараженные стереотипами. Наташа… - он вздохнул. – Пыталась аккуратно мне намекнуть. Что, мол, «Аня изменилась». Знаешь, что тебе в вину вменялось?

Аня подняла взгляд – Он усмехался.

- Ты слишком много времени проводишь одна. Часто уходишь куда-то, тебя видят соседи гуляющей там и тут. Бросаешь девчонок, хотя раньше вы всё лето гуляли вместе, практически не разлипаясь. Что я на это мог сказать? Ты взрослеешь. У тебя такой характер. Ты хорошая девочка, ты пишешь стихи и истории, ты хорошо учишься, с чего бы тебя в чём-то подозревать?

- А она? – спросила Аня.

- А она на словах согласилась, а в душе – кто знает. Со Славкой я уже тоже поговорил, он клялся и божился, что видел тебя с мальчиком.

- Да блин, какой мальчик, нафиг! – вспылила Аня и едва не раздавила свою несчастную шаурму, которую так и не откусила.

- Чшшш, - Он поморщился. – Не вопи, как ошпаренная. Ох, - он откинулся на сиденье, потёр руками лицо. – Я не умею быть отцом юным девицам, - голос у него был сердитый, но и немного жалобный. – Когда у вас проблемы были масштаба «тамагочи», с вами всеми было как-то попроще! Славка и обознаться мог. В любом случае, все эти вещи в прошлом. Что бы они там себе ни думали, доставать тебя этим не будут. Хотя бы из уважения ко мне! – и он взялся за ключ зажигания. Дождь затихал, грохот переходил в барабанную дробь, потом стих до ровного шума, ореолы отскакивающих капель гасли, а лобовое стекло перестало быть похоже на матовую вставку в двери кухни.

- Я не шалава, - буркнула Аня, сползая по сиденью.

- Жуй давай, - буркнул в ответ Он и повёл машину дальше.

Глава 9. Зависть.

Зависть - страшное чувство. Завистника на какую только глупость не совратишь. Таня знала, что Алиса завидует старшим сёстрам. В отличие от Ани, которую в семье со скрипом признали «умной», и Тани, которую «красивой» без всякого скрипа считали чуть не с рождения, Алиса была никакой. Она училась хорошо, как основная масса её ровесниц в городе. Она увлекалась традиционно девочковыми занятиями: плела из бисера, шила одёжки своим «барби», играла в несложные компьютерные игрушки типа «собери карамельки по цвету». Одно время увлекалась вселенной Волшебных Пони и всерьёз пыталась приохотить старших подружек, но Тане милые яркие мультики показались скучноватыми, а Аня сказала:

- Извини, Алис, я больше люблю аниме, - невольно оскорбив Алису в лучших чувствах. Алиса не знала, что такое «аниме». В словах Ани она закономерно услышала «мне не интересна малышовая ерунда», хотя Аня точно этой идеи туда не вкладывала. Просто – ну, на вкус и цвет все фломастеры разные, верно? Алиса до этой мудрой идеи тогда ещё не доросла. Чтобы получить какое-нибудь оружие в борьбе, она пошла с вопросами к старшим, и удачно попала на дядю Славу, который предсказуемо сказал:

- Аниме-е-е? Это кто тебя такому научил? Фу. Это китайские мультики про секс! – и гаденько захихикал. Алиса, красная от смущения, с готовностью сдала источник информации.

- Алис, ну ты чо, - попеняла ей потом Таня. – Дядя Слава же старый! Он не знает ничего. Аниме это просто мультики такие японские.

- Он сказал, китайские, - упрямо пробубнила Алиса, которая ещё была не готова признаться в промахе.

- Ну я же говорю, он ничего не понимает. Мы же с тобой смотрели, помнишь? «Унесённые призраками».

- Это чё, тоже «аниме»? – возмутилась Алиса.

- Ну. Японский.

- Блин… - Алиса надулась. – Ну и пофиг. Всё равно Анька с нами не хочет тусить. Типа, она взрослая такая, а мы дети.

Кто бы знал, из каких нелепых недопониманий могут родиться слухи и превратные суждения.

Таня только много позже поняла, как всё выглядело для Алисы. Двумя годами младше самой Тани и четырьмя годами младше Ани, Алиса сперва старшей «несестры» боялась, потом – восхищалась ею, и наконец возненавидела, когда поняла, что та никогда толком не обратит на неё внимание.

Аня, справедливости ради, никогда никого из малышни не обижала. Даже занудный надоедный Тёмка, который таскался за ними, мешая приключаться, всегда знал, что главное – успеть поймать девчонок до того, как они сбегут из дома. Скорее всего, подождав, пока Таня и Алиса закончат вопить «да ты надоел, клещ, отвяжись уже!», Аня скажет что-то вроде:

- Ну, ладно, девочки, чем он помешает? Всё равно на конюшню собрались, это ж близко!

К моменту, когда девочки стали подростками, Тёмка наконец освоился в компании, состоявшей пополам из местных и приезжих «среднешкольников», и оставил девочек в покое. Тогда-то Алиса прозрела. Она поняла, что Аня относится к ней примерно как к Тёмке и остальным младшим братьям и сёстрам, из соображения «да ладно, пусть будет». С этого момента всё, чего она хотела – это рассорить несестёр и получить Таню в своё личное пользование.

Но когда Аня вдруг сама начала отдаляться и избегать общения, Алиса почувствовала себя обманутой. Без несестры Таня куксилась, торчала дома, если в деревне была её мама, или бесконечно резалась в приставку. Алису она милостиво пускала поиграть вместе, но у той не хватало умения соответствовать, так что чаще всего через час-полтора она бросала джойстик и начинала ныть, что это глупо – тут лето, речка, а они сидят в доме…

Одним словом, Алиса ощущала себя обманутой, преданной и покинутой, и, конечно – несправедливо недооценённой. Услышав разговор про «шалаву», она была почти счастлива. И уже осознанно выбрала время, чтобы сообщить маме, что видела Аньку с каким-то парнем «на комбайнах». Там время от времени и правда зависали парочки, ища уединения.

Таня обо всём этом не думала. Она видела, что несестра вдруг из всехней заводилы превратилась в мрачную тень, по утрам ускользающую из дома чуть не на рассвете, и охотнее идущую полоть грядку по бабушкиной просьбе, чем с сёстрами на речку. Её это обижало. Пару раз она пыталась прижать Аню к стенке и выяснить отношения, но не на ту напала: Аня с некоторых пор словно носорожью кожу нарастила, и равнодушно выслушивала угрозы, которыми раньше Таня могла заставить её подчиниться. О, этот шантаж! Великий день, когда рассыпалась эта стыдная привязь. Девочки и примкнувшая к ним соседская Катя спорили насчёт игры в настолку. Аня непробиваемо стояла на буквальном соблюдении правил, которые остальные девочки не дочитали толком, и теперь втроём должны были пропустить по два хода каждая.

- Я всё скажу папе, - как обычно заявила Таня. – Ты думаешь, если ты старшая, значит, самая умная тут! А это просто нечестно. Там вообще сказано, что игроков должно быть шесть! А нас четверо, и это вообще бессмысленно, если ты будешь одна ходить шесть ходов!

- От четырёх до шести игроков, - невозмутимо поправила Аня. Таня ушам не поверила:

- Ты что, глухая? Мы все против! И папа…

Аня встала (они как обычно сидели на крыльце), потянулась, откинув голову назад, потом посмотрела на Таню и сказала:

- Ну давай, беги жаловаться. Порадуй папу, - и пошла прочь, бросив игру и ошеломлённых подружек.

Алиса очнулась первая:

- Да ну и фиг с ней, Тань! Давайте пойдём, позовём Лизу Ванееву, у них и играть удобнее на веранде!

И они пошли к Лизе, конечно.

Много позже, когда случилось то, что случилось, на одной из семейных встреч Таня как-то случайно ввязалась в разговор с Алисой. Они ведь всё детство дружили – но только в деревне, потому что в городе жили в разных районах, учились в разных школах и только к середине двухтысячных стали как-то общаться в сети. А тут на чьём-то дне рождения совпали.

Алиса пожимала плечами, улыбалась и с честными глазами говорила, что совершенно не помнит никакой вражды. «Ну, Тань, сама посуди – Анька же старше всех была. Мы все тогда на неё снизу вверх смотрели. Наверное, были какие-то конфликты, но дети всё время так. До дерутся, то обнимаются…» Ничего Таня от неё не добилась, хотя уже и не хотела особо.

Алису Таня не видела после этого, хотя они иногда переписывались в разных соцсетях, поддерживая видимость «родственной связи». А с Аней – нет…

Вся их дружба-не-дружба, сестринство-не-сестринство, всё развалилось в том году, в «последний приезд». Ничего тогда особенного не случилось, или Таня не могла вспомнить – но всё-так, что-то ведь должно было случиться. Ведь не просто так мать потом так страшно ругалась с отцом, и не просто так запретила ей любые контакты с Аней, и не просто так не пускала ту к отцу – потом, когда всё стало плохо…

Думать об этом не хотелось совершенно, но Таня сидела и послушно внимала тому, как Аня излагает свою версию событий, довольно сильно отличающуюся от того, что помнилось самой Тане.

Как минимум, что касается роли Алисы и дяди Славы.

Весь май две тысячи пятого года Аня провела в каморке-светлице старого Обрядинского дома. Было довольно холодно. Дожди шли днями и ночами, редкие просветления длились несколько часов, так что можно было натянуть поверх свитера штормовку или дождевик и быстрым шагом пройтись до магазина. На огороде кое-как росли хилые побеги укропа и салата, перерастающую огуречную рассаду баба Катя держала в избе, не решаясь высадить на высокую гряду под плёнку. Единственная низкорослая яблонька, посаженная когда-то давно прадедом у калитки, отцвела едка десятком цветов, которые опали, не дав завязи – ведь в знобком влажном воздухе не вилось ни шмеля, ни мухи.

Ане было плевать. Она привезла с собой несколько новых книг и самую главную свою ценность – ноутбук. В деревенском доме тогда ещё не было интернета, но это было неважно: Аня взяла комп не для того, чтобы серфить по сети. Она писала.

В том, что станет писательницей, она была уверена с детства. Рассказывать самой себе истории она начала тогда же, когда научилась читать, а вскоре поняла, что эти истории вполне годятся и для окружающих. В каком-то смысле ей повезло: она сумела сделать из умения придумывать и рассказывать мощный инструмент, заставляющий людей тянуться к ней даже против своей воли. Вне своих историй она общаться не очень умела, и никто не назвал бы её душой компании, но, когда у неё возникал Сюжет, приходили в действие «очень свободно подвешенный язык» и «светлая голова». Аня могла рассказывать долго и увлекательно; могла рассказать стремительную смешную историю или медленную и жуткую; могла делить сюжет на небольшие части, растягивая «сериал» на несколько вечеров, или сжимать до головокружительного «пыщ-пыщь», которое успевала выдать за полчаса, пока компашка сидела на берегу речки, выгнанная из воды «на прогрев».

Другое дело, что до недавнего времени она ничего не пыталась записывать. Ей казалось, что в её развлекательных историях нет никакой особой ценности, потому что она всегда беззастенчиво пользовалась малой начитанностью остальных младших Обрядиных, смело тыря сюжетные линии, персонажей, эффектные выражения и антураж из самых разнообразных источников. Сама того не понимая, она пользовалась старинным и почтенным приёмом – копировала мастеров.

И однажды количество перешло в качество. Повод начать писать что-то своё был печальный – тот самый внесезонный отъезд мамы в стационар среди зимы. С мамой порой было сложно, но без неё в пустой квартире было просто тошно и жутко. В голове крутились километры унылых мыслей, «а что, если» одно другого ужаснее всплывали по сто раз на дню. Аня, уставшая от себя, зимы и ожидания, села и начала писать фантастическую историю про девочку, чью маму увели духи.

Так себе получилась история, конечно, Аня это понимала. Но записывая, вычёркивая, переписывая, она на время вываливалась из тревожного пространства реальности куда-то «туда». Среди слов было легко; слова росли, как трава, свивались в жгуты, уплотнялись, точно ветви деревьев, раскидывались веерами листьев. Можно было бесконечно их умножать, заставляя резную прохладную зелень в воображении лететь косыми пологами, наслаиваться тенистыми шатрами, пластами, слоями, отгораживать тебя от жизни, точно пёстрая шёлковая ширма…

Как-то раз пришёл Он, увидел беспорядочные пачки листов с Аниным косым почерком и спросил, почему она не пользуется компьютером. Комп в доме был, но он стоял у мамы в комнате и был запаролен. Когда мама была относительно в норме, Ане доставалось довольно много компьютерного времени. Иногда она сидела в интернете до глубокой ночи. Когда же мама была не в норме, она начинала считать, что дочери незачем совать нос в мамины секреты. Даже защищённые отдельным сеансом операционки, эти секреты явно не были в безопасности, и копьютер переходил в статус «не трогать»…

Он покивал, перебрал листочки, выхватывая там и тут пару фраз (Аня застыла столбом, боясь, что он что-то скажет), а через пару дней привёз чуть потрёпанный, но совершенно рабочий ноутбук с системой и всем необходимым.

С этого-то ноутбука Анины проблемы и начались.

Обрядины начали прибывать, как запоздавшее половодье, в последние недели мая. Сначала прикатил дядя Слава с Тёмкой, они тут же собрали какую-то несусветную толпу местных подростков и уехали на рыбалку с ночевой куда-то «за каменное поле». Баба Катя по этому поводу философски сказала «охота машину по грунту бить», но, кажется, особо не огорчилась. На Аню дядя Слава внимания особого не обратил, кивнул при встрече индифферентно, Аня и выдохнула.

Ещё через несколько дней, вернувшись с рыбалки, дядя Слава ударно сгонял в город и привёз жену и младшую дочь, Машу. Маша была много младше Ани, поэтому они друг другу, скажем так, не мешали. Но потом из города приехал дядя Юра с полной машиной народа – тётя Света, Алиска, Вова (старший сын тётки Елены) и его приятель, которого Аня и по имени-то не запомнила. Алиска тут же сделала вид, что прошлогодних конфликтов не было, и принялась активно подмазываться. Аня честно терпела: ходила с Алиской на речку, слушала её болтовню про Мэрайю Кэрри, «Дестинис чайлд» и прочих популярных исполнителей, и даже сплела ей «обменную» фенечку из ниток. Алиска совершенно помешалась на этом фенечковом обмене и ходила, чуть не до локтей обвешавшись разноцветной лабудой. Бисер, ремешки, нитяные тесёмочки, проволочки, полоски джинсы с заклёпками… В сочетании с «модными тенденциями», срисованными с ви-джеев Мтв, это выглядело диковато. Вот так идёшь по обычной тихой деревенской улочке, а тебе вдруг навстречу загорелая до шоколадного цвета герла в ободранных джинсовых микрошортах и футболочке в облипку с какими-то английскими буквами на груди. В волосах фирменного Обрядинского «ни рыба, ни мясо» оттенка кое-где странно торчат прядки мелирования, надо лбом сияют огромные солнечные очки, а руки до локтей в феньках и браслетиках. Отпад, как сказала баба Катя.

Это они вышли встречать машину, и Алиска, точно королевишна, вышла с переднего сиденья, подняла на лоб очки и сказала бабушке:

- Привет, баб.

- Здравствуй, Алиса, - баба Катя было шагнула обнять, но, не дошла, остановилась, сложив руки под грудью, оглядывая наряд девочки.

- Ну как, нравится? – спросила Алиса, встряхивая мелированной гривкой и поднимая руки в фенечках. Бабушка помолчала, ища слов, а потом ответила:

- Не знаю, как у вас сейчас правильно выражаются. Вроде, «круто»? Или нет, - она покосилась на Аню, стоящую рядом, и в тёмных глазах бабушки мелькнули опасные огоньки. – Кажется, это называется «полный отпад».

- Ну ба-аб, - протянула Алиска, моментально розовея щеками и теряя всю королевскую спесь. Аня не выдержала и захихикала.

- Девки, ну чего вы там толчётесь? – от машины позвал дядя Юра. – Давайте, полный багажник же. Идите, Алиса, Аня! Пакеты берите…

Одним словом, Отпад преследовал Аню по пятам. В виде бисерной фенечки, под которой потело и чесалось запястье. В виде необходимости выслушивать трескотню про «гламур» и как-то реагировать на глянцевые журнальчики Cool и Oops!, которых Алиска приволокла на дачу штук двадцать. А также в виде тынь-тынь-музыки, которую Алиска приносила на новеньких компакт-дисках и уговаривала включить на ноуте. Вообще, у неё был проигрыватель – сиди плейер с наушниками, но слушать свои любимые тынь-тынь-хиты в одиночку она почему-то не хотела. Основной тынь-тынь Алиски назывался «Backstreet boys», и одна из композиций, особенно въедливая, могла потом часами крутиться в голове, вызывая желание залезть головой в ведро и поорать.

Аня терпела. Аня терпела почти две недели. Отчасти из-за Него: Аня представляла, как Он снова приедет в деревню и удивится, как Аня хорошо ладит с мелкой липучкой. Отчасти из-за бабы Кати, которая питала к Алиске необъяснимую слабость, несмотря на её явную никчёмность, и явно огорчалась, когда девочки ссорились.

(Впрочем, баба Катя, кажется, вообще любила всех и терпела всех – максимум её неодобрения выглядел как слабое покачивание головой и негромко сказанное «эх-аяй». Младшие Обрядины, заслужив такое, немедленно начинали реветь, хотя кто-то, а баба Катя никогда никого пальцем не тронула.)

Кроме того, пока Алиска тёрлась поблизости, кое-кто другой отчётливо держался подальше.

К первым числам июня у неё стало кончаться терпение. Алиска мало того, что сама по себе была ужасно скучной (как была бы почти любая тринадцатилетняя девочка на её месте), так ещё и не давала Ане заниматься тем, чем ей сильнее всего хотелось: писать истории.

С зимы Аня очень сильно продвинулась. После толком не завершённой волшебной истории она осторожно повыведывала у приятельниц, как у них с сочинением всякого. Близко она в школе ни с кем не дружила, потому что не могла даже в страшном сне представить, что кто-то придёт к ней домой и встретится с её матерью. Однако, старалась ни с кем заметно не конфликтовать, а с несколькими девочками сохраняла ровные приятельские отношения. Одна из них оказалась постоянной посетительницей самиздатовского сайта, так что вскоре Аня уже плотно сидела в интернет-тусовке фанфикерш. Первый заход в эту среду её огорошил. Нет, ошеломил. Короче, пройдясь по каталогу и сунув нос в десяток самых популярных фанфиков, она отпала от компа с красными ушами, выпучив глаза, как рыба и примерно так же хватая ртом воздух.

Она и предположить не могла, что можно писать ТАК и про ТАКОЕ.

Не то чтобы Аня была недоразвита по возрасту. Она в общем примерно представляла себе и процесс развития отношений, и механику телесной любви, но именно что примерно. Как типичный «маугли, выращенный книжным шкафом», она не слишком интересовалась сверстниками и не особенно торопилась с кем-то «встречаться», хотя у неё как-то недолго был парень. Дело не дошло даже до неловких поцелуйчиков в подъезде – ей было скучновато, парню сложно, и они как-то постепенно отдалились.

А тут… Рейтинговые фанфики как будто отодвинули с глаз многочисленные вуали недомолвок, умолчаний и медицинских иносказаний, вывалив перед ней буквально всё – и отношения, и секс – во всех возможных комбинациях, вариантах и на всех уровнях художественного качества текста.

У неё захватило дух от открывшихся возможностей.

Писать фанфики ей было неинтересно. Она понимала чужое желание снова и снова оживлять чужих героев, дарить им иные шансы и новые жизни, но ей самой такое желание было чуждо. У неё в голове было полно своих собственных существ, и, хотя не все они были антропоморфными, им точно так же было свойственно жить, чувствовать и совершать поступки.

В деревню вместе с ноутбуком приехали зачатки головокружительных приключений человека-саламандры и его подружки-дриады, чья невозможная любовь разворачивалась на фоне человеческой повседневности.

Алиска со своими поп-звёздами, фенечками и модным загаром не имела ровно никаких шансов рядом с этими воображаемыми героями. Одним прекрасным дождливым днём Аня просто закрылась в комнатке и на жалобные повизгивания Алиски за дверью ответила честно:

- Отстань, мне некогда, я книгу пишу!

Глава 10. Умная, красивая, подлая

Наконец приехали Таня с мамой. Алиска встретила двоюродную сестру радостным визгом и восторженными воплями. Аня – молчанием и оторопью. Этот год то и дело влеплял Ане крепкие оплеухи, и пятнадцатилетняя Таня стала одной из них.

Таня стала очень красивой. Нет, слова вообще никак не выражают впечатление, которое эта девочка в свои пятнадцать начала производить на окружающих.

Она словно достигла пика девичьего расцвета. Окончательно сформировалась фигура в виде идеальных «песочных часов». Медные волны волос с золотым проблеском окружали львиной гривой нежное овальное личико с идеальным румянцем и стайкой золотых веснушек на маленьком правильном носике. Глаза, по цвету «мамины», голубого глубокого льда, по форме были «папины» - едва заметно навыкате, с тонким и нежным верхним веком и слабыми голубыми тенями под нижним, они затенялись длинными тёмно-медными ресницами. Губы, которые с младенчества у Тани были точно сочные малинки, сейчас были чуть обветрены, и от этого выглядели ещё красивее. Точно малинки, покрытые едва заметным пушком, на котором высыхает утренняя роса.

Мама Таню традиционно баловала, поэтому на Тане были супермодные «тёртые» джинсы с низкой талией и дырками, майка с принтом в виде губ и нашитыми пайетками и босоножки на платформе. Это всё сидело на ней, как на корове седло, но даже это её не портило нисколько.

Таня вылезла из машины, вытащила за собой рюкзачок (тоже весь ощетинившийся пайетками, как сумасшедший гламурный ёжик) и принялась обниматься с Алиской. Аня стояла, сунув руки в карманы своих карго-штанов. Она в общем не ждала особого восторга по поводу своей персоны, поэтому, когда девчонки разлепились и шагнули в её сторону, она ничего не успела сделать. Таня вдруг оказалась рядом и раз! – обняла её так же, как Алиску, прижавшись тёплым мягким телом и обхватив за спину. Её рыжая пушистая макушка оказалась у Ани перед глазами, а в шею и ключицу толкнулся тёплый воздух выдоха с ласковым и чуть смущённым хихиканьем. Аня машинально обняла несестру в ответ, а та уже высвободилась и быстро пошла к крыльцу, на котором стояла, держась за резной столбик, баба Катя. Баба Катя в тот год уже начинала приболевать, и больше даже не физически, а так – тосковала. Дед помер за несколько лет до этого, но вот настоящая, тяжёлая и тёмная тоска начала одолевать бабушку только теперь, когда все её многочисленные внуки (и особенно внучки) стремительно стали вырастать.

С запозданием на пару секунд Аня осознала, что наконец переросла несестру – все прошлые годы Таня стабильно была выше на сантиметр-другой.

Из машины неспешно вышла Наталья. Огляделась, лениво и грациозно потянулась, остановила холодный взгляд на Ане. Сказала недовольно:

- Ну что же ты стоишь? Иди, помоги с вещами! – и, махнув рукой в сторону багажника, сама неспешно пошла к крыльцу, на котором баба Катя охала и смеялась, обнимая Таню.

Аня вздохнула и обошла машину. Над багажником наклонялся Он, вытаскивая сумки и пакеты – вещи жены и дочери, «городская» еда, мелкая ерунда на подарки местным детишкам и прочее.

- Анютка, - Он улыбался, вытягивая из недр багажника очередную сумку. – Наконец-то нормальные каникулы, а?

Аня кивнула, взялась за ближайшую сумку и потащила в дом.

- А при чём тут Алиска? – Таня допила очередной бокал, и её, кажется, начинало забирать. Вместе с этим объяснения Анны с каждой минутой казались всё путанее, всё меньше связи виделось с фотографией каменного поля, с папой, с Предметом. Вообще со смыслом происходящего.

- Я до этого дойду, – Анна взяла бутылку, посмотрела на свет. – Ну вот, первую уговорили. Знаешь, что? Давай перекурим. – Она встала, потянулась к форточке, и на подоконник тут же тёмной тенью метнулся Коська. Таня встала (её самую малость повело, но она тут же собралась), сняла кота с подоконника и закрыла форточку. Сказала строго:

- На балкон!

Анна молча подняла одну бровь. Эту великолепную гримасу презрения и насмешки Таня помнила чуть ли не с первого лета, проведённого несестрой в Далёком. Уже тогда эта коза вредная мало говорила, но виртуозно умела показать лицом всю глубину отторжения и неприязни. Таня сдержалась и по возможности мирно объяснила:

- Во-первых, обрати внимание, что на окне стоят сортовые фиалки. Которые не любят сквозняка и сигаретного дыма. Во-вторых, сейчас Костик полезет на форточку, а потом мне придётся его оттуда со скандалом снимать. – Кот и правда уже налаживался прыгнуть, и теперь повернулся к хозяйке с возмущённо-обиженным выражением мордочки.

- У тебя кота Костиком зовут? – Аннины брови поднялись симметрично в обычном удивлении.

- По паспорту он Константин, - Таня вдруг смутилась. Не будешь же объяснять этой, что кот был найден в совершенно печальном состоянии, но даже грязный, больной и оголодавший, он лежал на своей картонке в гордой позе льва и умудрялся смотреть на наклонившихся над ним людей сверху вниз. Не поймёт.

- Ладно, - Анна подхватила со стола зажигалку, - Пошли на балкон.

На балконе было мерзко. Солнечная ещё с утра погода во второй половине дня испортилась. Поднялся сильный мокрый ветер, пару раз принимался идти то мокрый снег, то дождь. Сейчас с неба ничего не валилось и не лилось, но сырой порывистый ветер по-прежнему норовил внезапно рвануть за волосы или ударить в лицо тяжёлой холодной ладонью. Таня прислонилась к стене, предоставив несестре сомнительную возможность пройти дальше, туда, где у кирпичной стены стояла простенькая скамеечка. Анна села, даже не проверив сухость досок, и тут же закурила, хмурясь, прикрываясь от ветра обеими ладонями. Передала зажигалку Тане. Сказала, в паузах выдыхая дым:

- Алиса… очень была на меня… зла. Ты этого не помнишь, но…

- По-моему, в том году у нас наоборот тишь и гладь была всё лето, - возразила Таня. – Ты, правда, больше в ноутбуке своём торчала, чем отдыхала, но нам тогда папа сказал, что ты на журфак готовишься, и чтобы мы тебя не трогали. Мы и не трогали!

- Угу, - Анна смотрела в сторону, - Это всё мимо тебя прошло. Я ведь в Алиске ошибалась. Думала, что она курица пустоголовая, жертва «Эм-тиви», а вместо мозгов у неё «дирол» с ксилитом и карбамидом. А оказалось, что она хитрая жопа и интриганка.

- И что она такого наинтриговала? – недоверчиво спросила Таня, отставляя руку с сигаретой подальше – с кончика посыпались искры.

- А вспомни, когда мы на пруды ездили, - ответила Анна. – В июле, помнишь? Папа приехал на пару дней, и мы всем табором поехали на пруды с ночёвкой. Карасей ловили, всё такое.

- В июле, да, - Таня затянулась, на мгновение почувствовав, как отодвигается от реального мира в заполненный волшебным дымом туннель.

- То есть, обиделась она на меня в конце мая, когда вы ещё не приехали. И весь июнь продумывала, как отомстить.

- И как?

Замысловато, вот как, могла бы сказать Анна. Это была ещё не самая неприятная часть истории, но лично для неё – самая стыдная.

Алиска ни словом не обмолвилась Тане о том, что последние дни вынуждена была страдать от скуки, пока Аня, запершись в комнатке, лихорадочно колотила по клавиатуре ноута. Порой она забывалась до того, что в себя её приводил только мощный императивный позыв мочевого пузыря, заставлявший со сдавленным писком нестись через сени и дровяник в «скворечник», устроенный над бывшим скотным двором, превращённым в выгребную яму.

Видимо, в один из таких забегов она и забыла заблокировать экран. А может, и не в один – в конце концов, Аня знала, что Алиска, поныв под дверью с утра, обычно уходила к себе или шла искать компании местных девочек-подростков. В этом году из-за плохой погоды они обычно собирались или в «курилке» у дороги, или на веранде в одном из домов и развлекались, как могли, настолками, болтовнёй и курением украдкой. Для Алиски это было отчётливое понижение статуса. Девочки, которых она почти игнорировала, пока Аня не начала её гонять, нисколько не обманывались причинами, по которым в их компании появилась новая участница, и частенько давали Алиске понять, что не так-то её и ждали.

Видимо, поэтому она время от времени приходила под закрытую дверь – ждала шанса, и дождалась.

Обида и жажда мести отвергнутой души творят нехорошие чудеса. Легкомысленная, нетерпеливая, не склонная к дальним планам девочка сумела не только узнать, о чём пишет в своём компьютере обидчица, но и до времени придержать информацию. Пока Лев Геннадьевич был в доме, не имело смысла жаловаться. Этот человек обладал невероятным талантом улаживать что угодно. Любые страшные тайны в его присутствии съеживались и оказывались либо ошибками, либо вымыслом; любые ссоры он прекращал, любые споры – судил спокойно и разумно, любые недоразумения аккуратно и доброжелательно разрешал. Нет, Алиске не нужен был мелкий кипеш; она собиралась устроить большой, сочный заговор с перспективой унизить Аню как можно сильнее. Макнуть с головой, отдать на растерзание толпе родни, которую некому будет урезонить и остановить. Аня и представить не могла, какой простой, но безотказный план созрел в этой барби-головушке, пока барби-личико улыбалось кукольной улыбкой, сияющей вишнёвым блеском для губ.

Он уехал в понедельник, а во вторник Алиска пришла к дяде Славе и рассказала о содержимом ноутбука Ани.

Кое-что она, впрочем, не рассчитала. Ей-то представлялся скандал, начинающийся с дяди Славы и разрастающийся по мере вовлечения других членов семьи, которые смеются, негодуют, гримасничают от отвращения и презрения, а посреди всего этого стоит несчастная «извращенка» Аня и униженно рыдает.

Вышло не так.

Дядя Слава тоже не стал никуда спешить. Он, конечно, изобразил возмущение и живо поблагодарил Алиску за сведения. Он, разумеется, заверил, что выведет негодную полуродственницу на чистую воду и раскроет глаза всей родне – с тем, чтобы даже Лев Геннадьевич был вынужден признать, что испорченной девице в семье не место.

- Наконец поймёт, что мы были правы, - негромким, но очень грозным голосом сказал дядя. – Яблоко от яблони недалёко яб… в смысле, падает. Наконец он поймёт, что девка выросла вся в мать!

Алиска была счастлива ровно полдня, но… за этим ничего не последовало, а вскоре дядин отпуск кончился, и он уехал работать.

В общем, понятно, почему через пару дней она устала притворяться и начала огрызаться на Аню по любому поводу. Ане было, в общем, уже всё равно. С одной стороны, приезд Тани и воссоединение всей их подростковой летней компании Алиску отвлекали, да и погода стала лучше – девочки исчезали из дома прямо после завтрака и не мешали Ане сидеть, скрючившись над ноутбуком. С другой стороны, когда они трое всё-таки были рядом – Аня проваливалась в прострацию.

Она не смогла бы толком объяснить, что это было. Наверное, самым простым (и неверным) объяснением было то, что она стесняется внезапно повзрослевшей и ослепительно похорошевшей несестры. Сама Аня, хотя и переросла самый мерзкий период «руки-ноги-прыщи-грудь растёт», была вполовину не так красива, как Таня. «Вполовину не так красива», - мысленно говорила она себе, глядя, как плавно покачиваются бёдра идущей впереди девушки, как ленивыми спиралями свиваются рыжие пряди между лопаток, как липнет к пока светлым незагорелым икрам трава. Только это ничего общего с правдой не имело. Аня не завидовала красоте несестры, а невнятные мантры о собственном несовершенстве крутила в голове только для того, чтобы никто не понял (по выражению лица, по взгляду, как угодно!) её истинных чувств.

Она смотрела на невероятное существо, в которое превратилась Таня, с тем же чувством, с которым смотрят на расцветающие лилии, на закат, на морскую волну. Если бы у неё был фотоаппарат, она бы фотографировала Таню каждые пять секунд. Если бы она посмела, она бы хотела потрогать и эти рыжие кудри, и эти бледные, чуть розовеющие под июньским солнцем икры, и плечи, припорошенные золотой пылью веснушек, и нежным пушком покрытые щёки. Короче говоря, она в неё совершенно безумно влюбилась.

(Нет, об этом она не стала рассказывать Тане, и никому бы не стала. Она обошла это всё аккуратными умолчаниями, прошла по кромке, обошлась осторожными фразами, обозначающими, как сложно было, в самом деле, разобраться со всем этим девочковым общением – ревнивая Алиска на пике своей подростковой вредности, Таня, ставшая тогда наоборот невероятно доброй и открытой, все эти знакомые девочки с их невнятной иерархией дружб и неприязней… Это было как бы не очень важно для сути произошедшего, но на самом деле отчасти это и было сутью. Это тоже)

- В общем, если коротко говорить, то как раз в том году дядя Слава узнал, где папа держит Предмет. Я точно не знаю, папа ему сказал, или бабушка, или, может, кто-то ещё из родни был в курсе. В общем, он узнал и захотел воспользоваться. Сначала просил по-хорошему… но папа ему отказал. – Анна погасила почти до фильтра докуренную сигарету и оглянулась – Татьяна уже протягивала ей банку из-под кофе. Сунув туда окурок, Анна продолжила, глядя вдаль, стараясь, чтобы голос не дрогнул и выражение лица не изменилось:

- Ему нужен был кто-то, кто сможет найти и выкрасть Предмет у папы. Кто-то «свой», но… не совсем «свой». Алиска со своей детской обидой пришлась очень кстати. Дядя Слава с её помощью полазил в моём ноуте и узнал, что я пишу «энцу».

— Это что? – удивилась Таня, далёкая от мира фанфиков, и не ведавшая вообще понятия «рейтинг».

- Текстовая порнушка. – Анна криво усмехнулась. – Мне было семнадцать, я собиралась стать настоящей писательницей, и я писала очень много всего, но вот конкретно тогда я писала именно рейтинговый текст, и дядя Слава об этом узнал. И, разумеется, тут же понял, как это использовать.

Таня тоже погасила сигарету, кинула в банку, которую Анна всё ещё держала в руке, и негромко спросила:

- Так он тебя шантажировал, что ли?

Глава 11. Шантаж.

Глупее не придумать, конечно. Случись такое спустя пару лет, Анна знала бы, куда послать дядю с его разговорами. Прямо сразу, на подлёте, так сказать, когда он ещё только начинал намекать на Анины писательские попытки. Шутить про то, что девочка почти срослась с ноутбуком. Советовать бабушке отобрать компьютер и заставить наконец внучку отдыхать как все нормальные дети – на улице, со сверстниками и сёстрами.

Алиска крутилась рядом и поддакивала. Жаловалась, что Аня совсем их с Таней бросила, что перестала ходить тусоваться «в компанию», что без неё совсем не весело играть в «уно» и «шляпу»… Алиска воспряла и исполнилась надежды после того, как, приехав на очередные выходные, дядя Слава отловил её вечером по дороге домой и сказал без своих обычных смешков и ужимок:

- Мне нужен пароль от её компа.

Алиска сразу поняла, о чём речь, и быстро сказала:

- Она закрывается, когда пишет. – И тут же, заметив, как помрачнело лицо дяди, быстро добавила:

- Я попробую!

Она удивилась, насколько быстро представился случай. Аня явно расслабилась и не ждала подвоха, а может, просто привыкла к тому, что никто не интересуется особо её писаниной и вообще не лезет в их с Таней каморку. Буквально через пару дней она оставила включённый ноут, когда шла на обед. Алиска, разумеется, сама не слишком разбиралась в компьютерах: её грамотность начиналась и заканчивалась на умении открыть браузер, загрузить игру или набрать сочинение в офисной программе. Но дядя дал ей достаточно понятные инструкции, что нажимать и где смотреть. После обеда она сунула дяде в руку бумажку с буквами и цифрами, написанными Таниным карандашом для глаз – уж что первое под руку попало, когда Алиска поняла, что по дядиным инструкциям всё получается. Это уже само по себе было удивительно, потому что Алиска привыкла, как и прочие члены семьи, считать дядю Славу субъектом незлым, но глуповатым и в современных делах несведущим.

Умел он дурачка сыграть, чем и занимался с успехом в этот свой приезд так же, как и все предыдущие. Родственники, приезжавшие и уезжавшие в деревню, привозившие детей, проводившие с ними выходные, привычно возводили глаза к небу и время от времени говорили «ну, дядя Слава!» или «ну, Славка!», обозначая этим, что «дядя Слава как всегда», и при этом ощущая что-то вроде небольшого удовлетворения – дядя Слава как всегда, значит, всё идёт как надо, и всё в порядке в этом мире.

Дядя Слава дождался вечера воскресенья перед свои отъездом, чтобы поймать Аню на крыльце одну и сказать прямо, без намёка на веселье:

- Дело есть, Аня.

Ах, случись это года через два… Сказала бы она ему, куда ему засунуть все свои дела. Свернув трубочкой, да. Но тогда она не могла себе этого позволить. Она была как никогда одинока и уязвима, и она боялась его тогда – очень сильно боялась. Он смотрел тем самым рентгеновским взглядом, перед которым были бессильны и карго-штаны, и бесформенная футболка, и рубашка в клетку. Взглядом, который беззвучно транслировал: «шалава». Под этим взглядом хотелось скорчиться и загородиться руками. Аня, преодолевая страх и отвращение, спросила:

- Какое дело?

- А ты присядь, - сказал дядя Слава, опускаясь на ступеньку и похлопывая по тёплой доске рядом с собой. – Присядь, не бойся. Я ничего дурного тебе не сделаю. – И не выдержал, ухмыльнулся-таки, выпустил мерзенькую быструю усмешку. Аня дёрнулась, но послушно опустилась на ступеньку, сжав колени и взяв себя за локти.

- Папа твой ещё не скоро приедет, - начал дядя Слава неспешно. – Дела у него в городе, правильно?

- В командировке… - растерянно ответила Аня, уставившись на носки своих видавших виды кед.

- Вот я и говорю, важные дела, - поддакнул дядя. – Не стоило бы его дёргать, да?

Ане стало совсем жутко от непонимания. Что ещё? Что она сделала? Что ему надо? Девушка подняла взгляд и уперлась прямо в холодные мутновато-серые дядины глазки в окружении коротких серых ресниц.

- Понимаешь, Аня, - сказал он. – Я ведь сам был молодым, помню, какой это возраст опасный. Мечты все эти, фантазии. Сегодня ты в компьютере пишешь невесть что, а завтра свяжешься с нехорошими людьми.

Аня окаменела. Мутный взгляд держал её, точно магнит, а в голове металось – пишешь? Невесть что? Нехорошие люди? Опасный возраст?

- С другой стороны, - монотонно продолжал бубнить дядя, - Ты девочка умная, может, у тебя всё гадостями текстовыми и ограничится. Вот так обожгёшься разок стыдом – да и возьмёшься за ум, - он снова коротко, резко усмехнулся, и Аня быстро отвела взгляд – точно нитка порвалась. Стало чуть легче, но сил на то, чтобы встать и уйти, не было. Дядя сказал:

- Я тебе ведь добра желаю. Помочь хочу. Договоримся по-хорошему: ты мне поможешь, я тебе, и никто ничего не узнает. А?

- А не понимаю, - сказала Аня так тихо, что сама себя едва услышала.

- А ничего, - дядя усмехался уже довольно, расслабленно, ощущая, что дело в шляпе и осталась сущая ерунда – обговорить подробности. – Ничего. Я объясню, что сделать.

- И ты из-за этого согласилась у папы украсть? – Таня, которая держала в руке бокал с очередной порцией вина, возмущённо опустила его на стол. Бокал крепко крякнул, но испытание выдержал.

- Мне семнадцать было, - сказала Анна устало. – Мать снова в стационаре лежала, причём, в тот раз её крепко заложили, на полгода сразу, и прогнозы были скверные. Мне надо было куда-то поступить, а я даже не представляла – куда. То, что папа про журфак сказал… Это он так решил. Просто оценки мои посмотрел и сказал: если ничего не придумаешь, пойдём подавать в универ на журналистику. А мне похер было вообще, я бы по его слову пошла хоть к чёрту в пекло! Ты хоть представляешь, вот он бы узнал, что я такое пишу… – Анна замолчала. Таня смотрела на неё растерянно.

- Извини, - буркнула Анна. – Постараюсь больше не орать.

- Да ладно, - Таня протянула руку, придвинула к себе бокал. – Я просто думаю – ну, узнал бы. Папа, он… ну, он понял бы. Ты же знаешь, он такой был… Он кого угодно мог понять.

- Тем более, - Анна поморщилась. – Такая ерунда были эти тексты! Тошнотина. Подростковое дрочилово. Он бы разве что посмеялся. Но…

- Тебе было семнадцать, я поняла, - Таня одним глотком отправила в себя вино и, прикрыв глаза, проследила ощущения – как этот глоток спускается вниз, в желудок. «Напилася я пьяна», - подумала она. Нет, всё-таки ещё не вовсе пьяна.

- И ты, значит, согласилась Предмет украсть.

И она согласилась украсть. Согласилась сразу и без сомнений, тем более что дядя Слава сказал: это ерундовая вещица. Сентиментальный предмет, никакой денежной ценности не имеющий.

- Мы пятнадцать лет назад за одной и той же девицей ухаживали, - сказал он. – Я оказался успешнее, потому что Лёвка хоть и старший, а я был красивее и веселее. Умел за девушкой приударить. Тогда подарил ей духи одни, очень модные были. Сейчас таких уже нет. А потом у нас с ней дела разладились, и я уехал. А Лёвка тут как тут, значит, утешил барышню. Долго рассказывать, но, в общем, флакончик у него оказался.

- А вам он зачем? – спросила Аня, ковыряя пальцем глубокую царапину на доске ступени. Края царапины были ребристые, потому что старое дерево частично вытерлось, и на поверхности выступали древесные жилки.

- А занадом! – повысил голос дядя. – Ладно, слушай. Ну, встретил я её недавно, столько лет прошло, а она всё об Лёвке вспоминает. Досада взяла! Я же говорю, исключительно, значит, личные причины. Ему эта фигулька всё равно без надобности, она у него в сумке болтается столько лет, что он уж и сам забыл. И пропадёт – не заметит!

Где тут заподозрить, что это враньё? Ну, звучит странно, но на общем фоне всей дяди Славиной фигуры – вполне «в русле». Аня больше удивилась, что дядя потребовал от неё такой явной ерунды, такой – к облегчению её – мелочи, не требовавшей больших усилий и не сулившей, в общем, никаких особенных последствий. Ей бы спросить себя, почему эту мелочь дядя не сделает сам. Почему он давно сам это не сделал – папа, приезжая в деревню, свою квадратную кожаную сумку на длинном ремне вешал всегда в спальне на гвоздь, и вспоминал о ней только перед отъездом.

Аня попыталась привести последний аргумент:

- Я же не знаю, когда Он приедет…

- Скоро, - дядя словно забыл, как пару минут назад убеждал Аню, что занятого Льва Геннадьевича нельзя никак дёргать от его важных дел. – Наташка сказала, что на этой неделе у него командировка заканчивается, так что в следующие выходные он уже тут будет. Тогда и я точно подъеду, я себе уже до сентября график подогнал. – дядя вдруг встал и, глядя сверху вниз, сказал почти дружелюбно:

- Ну, не дуйся. Сделаешь дело, отдашь мне вещицу, а я тебе дискетку с твоими сочинениями отдам, и забудем. К сентябрю и не вспомнишь.

И он ушёл в дом, а Аня осталась сидеть на остывающих ступеньках, обняв себя за колени и глядя на собственное бледное запястье, показавшееся из-под обшлага рубашки. Погода тогда медленно наладилась к июлю, но загореть Ане было некогда.

- Самое смешное, что среди всего этого вранья дядя Слава зачем-то рассказал мне небольшой кусочек правды, - сказала Анна, глядя в свой опустевший бокал.

Таня мельком подумала, что всё-таки как-то очень быстро они надираются, а её руки как-то сами уже вынимали пробку из бутылки, наклоняли бутылку над бокалом, заставляя тёмную душистую струю литься из горлышка. Слова Анны она осознала с задержкой, и когда несестра уже собиралась продолжить, Таня спросила:

- Что за правда?

Анна словно очнулась – вздрогнула, выпрямилась, посмотрела на Таню почти испуганно. Сказала:

- Да это неважно сейчас. Ну, они и правда когда-то ухаживали за одной девушкой.

- А-а-а, - Таня вздохнула, чувствуя, как хочется то ли прислониться к чему-то, то ли вовсе прилечь. – Ладно, дальше-то что случилось? Спёрла ты эту фигульку? – она протянула руку к мешочку, что так и лежал на столе между банкой с остатками оливок и тарелкой с подсыхающими кусочками сервелата.

- Спёрла, - ответила Анна глухо, снова уставившись в бокал. – На пруды мы тогда поехали всем кагалом, даже Елена с сыновьями поехали, ну, ты помнишь. Папа взял сумку с собой, потому что у него там были права, паспорт… всё такое. Я в тот же вечер выбрала время и залезла. И сразу его нашла… Предмет, в смысле. Никто не заметил, и папа не заметил, потому что… Ну, ты помнишь, наверное, как это было. Три машины, полные багажники жратвы и прочего, палатки, костер, мангал раскладной… Чего там ещё? Ну да, дядя Юра матрас надувной притаранил, все младшие с ним по Большому пруду на этом матрасе плюхались. Папа и дядя Слава сразу свалили на Долгий пруд, а… про вас с Алиской я в тот момент вообще забыла, вы у стола болтались, кажется.

- Нам разрешили шашлыки нанизывать, - Таня усмехнулась. – Я прямо вспоминаю и изумляюсь – чего ж мы такие тупые-то были? Все, значит, развлекаются, а мы с Алиской и Машка мелкая сидим, шампуры заполняем. С сознанием собственной важности! – Таня фыркнула, чудом не пролив вино. Анна тоже слабо улыбнулась:

- Ну вот, такие мы все были… Только это не тупость, это…

- Другое, да, - Таня вздохнула. – Ну вот, ты, значит, вытащила Предмет, и…

- И ничего. Сначала просто ничего не случилось.

Сначала она, вздрагивая всем телом, оглядываясь каждые несколько секунд и покрываясь холодным потом, копалась в сумке отца. Сумка лежала в палатке, и Аня скорчилась в полутьме, наклонившись почти к собственным коленкам.

Портмоне, очешник, записная книжка, один из футляров сотового телефона (тот, что для сумки, ещё один висел у Него на поясе); в другом отделении прозрачная пластиковая папка с какими-то схемами, носовой платок, ещё одна записная книжка, шариковая ручка. Аня увидела застёжку-«молнию» внутри на задней стенке сумки, открыла – там лежала пачка жевательной резинки, маленькая круглая лупа в пластиковом футляре и… Предмет. Аня сразу поняла, что это именно он, крошечный пузырёк, выглядящий как раз так, как обычно выглядят очень дорогие пузырьки редких и особенных духов. Аня осторожно вытянула его за невысокое горлышко, но рассмотреть не успела – от Большого пруда раздались вопли, компания младших во главе с дядей Юрой возвращалась в «стойбище» с купания.

Аня сунула пузырёк в боковой карман на штанине (он был достаточно свободным, чтобы не выдать содержимое, но не слишком болтался, чтобы обо что-то задеть и разбить ценную вещь).

Тогда Предмет ещё не имел защитного мешочка из китайского шёлка, и Аня понимала, что надо или перепрятать его, или поскорее отдать шантажисту, чтобы случайно не потерять и не кокнуть.

Ничего из этого в тот вечер не произошло.

Глава 12. Всё ближе.

С Таней творилось что-то странное. Можно было отмахнуться от себя же, приписать происходящее алкоголю, усталости, чему угодно. Но Таня вдруг необычным для себя образом выбрала поверить интуиции: с ней именно что-то творилось, что-то, не имевшее отношения ни к опьянению, ни к усталости, ни к общему растрёпанному состоянию души. Анна рассказывала о событиях двенадцатилетней давности, и Тане становилось всё тревожнее по мере того, как нить повествования вилась ближе и ближе к какому-то моменту. Какому? Что такое тогда случилось нехорошее, чего она не помнит (а она была уверена, что не помнит ничего особенного ни о том лете вообще, ни о поездке на пруды в частности), что такое тогда происходило, от чего у неё сейчас встают дыбом крошечные волоски вдоль позвоночника, награждая её чувством бегущих по спине мурашек?

Они допили вторую бутылку, и Анна сначала было потянулась за третьей, сиротливо жавшейся в опустевшем пакете на рабочей поверхности. Но потом отвернулась обратно к столу и сказала:

- Нет, давай я сначала всё тебе доскажу. Это будет самый сложный кусок… шматок! – она закрыла лицо обеими ладонями и захихикала истерично, мелко стукаясь локтями о край стола. Таня успела испугаться, но несестра, кажется, совладала с собой: убрала руки от лица, выпрямилась, вздохнула. Нашла Танин взгляд своим.

- Весь вечер я пыталась остаться наедине с дядей, чтобы отдать ему эту чёртову хрень и забыть обо всём. Но хрен там, он как будто нарочно меня избегал. Я тогда ещё подумала – может, вся идея была вовсе не в том, чтобы я отдала ему Предмет, а в том, чтобы меня разоблачить, как воришку? – Анна покачала головой. – Но только это было не так. Дядя потом орал на меня страшно, он ведь, в свою очередь, был уверен, что я решила ничего не красть, а его избегаю и за нос вожу!

- Как так? – Таня положила локти на стол, подалась вперёд.

Анна пожала плечами:

- Как! А вот так. Предмет… Он как-то может такие вещи. Понимаешь, так вышло, что папа… Он нарушил кое-что. Это всё очень примерно, потому что Справочная обычно на запросы отвечает… - Анна увидела, как меняется выражение лица несестры и быстро заговорила:

- Знаю, это похоже на бред, но просто послушай. Справочная – это условно, это я для себя придумала, чтобы как-то объяснить… Есть номер телефона… Он неправильный. То есть… Блин. – Она снова схватилась руками за лицо, посидела так немного, потом с силой потёрла щёки и опустила руки на колени. Начала снова, уже медленнее:

- Я думаю, никакой реальной Справочной на самом деле не существует. Но мы, наша семья – мы как-то отличаемся. Предмет – это наш предмет, для своих. И с ним есть какая-то легенда, что ли… Массив информации. Он… где-то есть, понимаешь?

Нет, Таня ни хрена не понимала.

Анна вздохнула и попыталась ещё раз:

- Представь себе, что где-то лежит информация. Как в интернете. Если у тебя есть компьютер и модем, то ты можешь в принципе до неё добраться.

- Так это в интернете? – Таня зацепилась за понятное, но Анна тут же замотала головой – короткие темные волосы взлетели и опустились.

- Это мы сами и комп, и модем, и роутер, - сказала она, - А информация – где-то… там. А Справочная – это номер телефона, ты ведь видела на фотке сзади, да?

- Да, - ответила ошалевшая Таня.

- Ну вот. Это вроде как код, или ключ, или я не знаю, что. Можно позвонить, и там… Ну, ответят. Только отвечают не на твой вопрос, а как бы… на ситуацию.

Таня понимала, что должна что-то спросить, но не понимала, что. Анна не стала дожидаться просветления:

- Так, давай дальше. Значит, папа был в своём поколении тот, кто воспользовался Предметом. И он должен был его передать в следующее поколение так, как это всегда происходило. Положить где найдут. Или выкинуть вообще, неважно, его всё равно каждый раз находят. До него была тётка Юля, сестра деда. До неё был прадед. До него ещё кто-то. И всегда был один порядок: попользовался и положил… куда-то. А папа не положил, понимаешь? Он держал его при себе.

- А почему? – Таня смотрела на сестру нахмурившись, потому что тревога и предчувствие уже грязли её в полную силу. Те строчки из папиного письма…

И Анна, кажется, с удовольствием плеснула в этот тлеющий костерок бензина:

- Из-за тебя.

Таня открыла рот. Закрыла. Встала и принялась открывать последнюю бутылку вина. Закуски у них почти не осталось, и слабая задняя мысль пищала про неизбежное завтра чудовищное похмелье, но пусть уж так – есть шанс, что, проспавшись, несестра скажет, что всё это выдумка, пьяный бред, не было ничего. А фотография и телефон объясняются именно так, как сказал ей дядя Слава…

Пока она возилась с бутылкой, к Анне на колени вскочил Костик. Анна позволила коту обнюхать своё лицо, потереться головой о свитер, и зверь тут же решил, что пришёл в правильное место. Таня, ставя наполненные бокалы на стол, обнаружила, что её кот – предатель мохнатый! – свернулся и сладко задрых на коленях у её чёртовой родственницы. Этой вот, ядовитой, полуродной, ставшей почти чужой за те годы, когда они едва виделись на семейных сборищах, и приносящей Тане, как она сейчас осознала, вечно одни проблемы…

Анна словно прочитала на лице всю гамму обуревавших её чувств. Осторожно взяла кота и переложила на соседнюю табуретку. Кот встал, потянулся, укоризненно посмотрел на неблагодарную двуногую, не оценившую царское внимание, и неспешно удалился в сторону комнаты. Анна не стала ждать, пока Таня отреагирует, и продолжила как ни в чём ни бывало:

- Предмет всё время был с папой, поэтому никто из нас не мог его найти. Тут ещё проблема в том, что до деда Гены ни у кого из Обрядиных стольких детей и внуков не было. Обрядины сами с восемнадцатого века жили сперва в Заволжье, потом ушли ещё дальше на север. Они были старообрядцы и зажиточные, но потом после революции часть семьи вообще сгинула – ну, сама понимаешь. Но Предмет всегда был у кого-то из них. В семье. Переходил от поколения к поколению. – Анна сама понимала, что объясняет с пятого на десятое, перескакивая целые куски и нелогично подтыкая одно к другому.

- А как же… Ведь тётечка Юлечка… Она же бездетная? – Таня наконец села на своё место.

- Неважно. У неё племянники и племянницы были, и потом… Это ведь не наследство. Ну, не такое, как юристы определяют. Это просто такое правило, что кто-то из следующего поколения принимает Предмет и один раз им пользуется.

- Значит, дядя Слава не мог бы использовать, даже если бы получил? – Таня снова сопоставила услышанное с тем, что писал в письме папа. – А он сам это знал?

- Он сам это знал, - кивнула Анна. – За этим ему я и была нужна, по большому счёту.

План у дяди Славы был что надо. Заставить девочку Аню найти и взять в руки Предмет, а потом – через пару дней, когда она почувствует его действие – взять девочку тёпленькой и заставить использовать как надо. Как ему надо, разумеется.

Дядя Слава не учёл того, что учесть в принципе невозможно – силы случайностей. А может, это и не случайности были, может, это действовал сам Предмет, которому нужно было оказаться в определённых руках. Это были вовсе не руки дяди Славы, и даже – на тот момент – не руки девочки Ани. Но кто об этом тогда мог подозревать!

Аня таскала синий флакончик в кармане на штанине весь вечер. Дядя Слава то и дело оказывался занят: мангалом, костром, ужином; вокруг толклись дети, то и дело кому-то что-то было нужно; потом вернулись с первого рыбачьего захода Лев и Юрий, принесли полведра карасей, и вся толпа Обрядинских детей вопила от удивления, глядя, как трепещут и плещутся золотистые и серебристые рыбки. Потом варили уху, потом разогнали детей по палаткам, а взрослые сели выпивать… Аня лежала в палатке под расстёгнутым в плоское одеяло спальником и перекатывала в пальцах маленькую гранёную стекляшку. Рядом сопела уставшая Таня, с другой стороны спали Алиска и Маша, у самой стенки палатки осталось место для Машиной мамы. Лев и Наталья должны были спать в машине – там кресла раскладывались в довольно комфортное и широкое спальное место. Во второй палатке планировали устроиться остальные, хотя было понятно, что мужчины будут сидеть почти всю ночь у костра.

Аня дождалась, когда болтовня и смех у костра стали стихать. Дядя Юра достал гитару, взрослые немного попели, хотя все они уже были очень навеселе, и их разбредающиеся нестройные голоса звучали скорее смешно, чем душевно. Пришла и осторожно легла тетя Оля. Наконец, снаружи стало тихо.

Аня осторожно выползла из-под спальника, вытащила из общей кучи свои кеды и бесшумно выбралась из палатки – как была, в футболке и трусах. Костёр догорел, на кострище едва светились остывающие угли. На их фоне видны были две мужских фигуры: сидели рядом и как будто что-то негромко обсуждали. Аня медленно и аккуратно пробралась за их спинами к беседке со столом и там, за угловым столбом, натянула кеды, положив Предмет возле себя. Схватила его тут же, боясь потерять в темноте, и посидела на корточках, прислушиваясь – она никак не могла понять, кто из братьев сидит там, у остывающего кострища. Лев был выше и крупнее всех, дядя Слава самый худой, но тоже довольно высокий, а дядя Юра пониже ростом, но крепкий, как гном. По тёмным теням в ореолах слабого свечения было не разобрать. Аня медленно приподнялась, придерживаясь за столб, огляделась: можно было обойти костёр справа, сперва за беседкой, потом – за хилыми кустами, у которых стояла припаркованная машина дяди Юры. Так она оказалась бы совсем близко к сидящим у костра мужчинам и смогла бы понять, кто там. Она уж совсем было решилась идти, как из палатки появилась очень светлая в темноте детская фигура и сонный голосок позвал:

- Па-ап!

Двое у костра встрепенулись, обернулись на голос. Один медленно поднялся, упираясь в колени – Юрий. Спросил негромко:

- Что такое, Машка?

- А где папа? – характерным ноющим «сейчас зареву» голосом спросила Маша.

- Папа по делу отошёл. Ты что, тебе в кустики надо? – Юрий беспокойно оглянулся на собеседника, тот тоже поднялся – да, Лев.

«Где же дядя Слава-то», - подумала Аня, снова опускаясь на корточки и стараясь даже дышать потише.

- Что тут такое? – из палатки за Машиной спиной послушалась возня и наружу вылезла тётя Оля:

- Маш, ну чего опять?

Маша что-то неразборчиво захныкала, мать принялась откапывать в куче девчоночьей обувки Машкины кроссовки, а потом они вдвоём побрели куда-то в кусты за палатками.

Аня сидела, прислонившись к столбу, и со странной смесью досады и облегчения думала, что, кажется, надо возвращаться и спать. Тупая была идея искать дядю по ночной стоянке.

Но тут она услышала какое-то восклицание от костра. Снова высунулась из-за беседки – а, была не была! – и быстро прошмыгнула между кустами и машиной. Присела прямо у переднего бампера, прислонилась – машина была ещё тёплая и слабо пахла чем-то специфически «техническим». Аня выглянула из-за выпирающего «носа» машины: мужчины снова сидели, склонив головы друг к другу.

- …всё-таки, не годится, - говорил Лев. – Отец… ещё когда был жив… - он понизил голос, и Аня какое-то время слышала только невнятное бормотание. Вдруг Юрий воскликнул:

- Ну, это тоже, знаешь!

- Ш-ш-ш, не ори, - голос отца вдруг показался Ане совсем чужим и нехорошим. – Мы не знаем, что будет, если никого не выбрать. Зато я точно знаю, что будет, если Славка дорвётся…

Аня облилась холодным потом. Дядя Слава! Гранёный кусочек стекла в её руке вдруг словно разогрелся и жёг ей ладонь. Она на мгновение подумала: а что, если вот сейчас встать, выйти к костру и во всём признаться? Её облило волной стыда и ужаса. Она понимала, что это было бы правильно, но… как после такого вообще жить?

- …к тому же, ещё ребёнок, - снова говорил Лев. – Скорее всего, будет как со мной: я много лет ничего не подозревал. У нас хотя бы будет время, понимаешь?

Аня поняла, что сил сидеть и подслушивать больше нет совсем. Говорили о непонятном и неинтересном, явно о чём-то «родственном», а у неё затекли ноги и устала шея, она мёрзла и её начали есть комары. Она сдалась своему стыду и страху и потихоньку стала отползать назад, назад, за машину, за кусты, за беседку. Там она выпрямилась и мелкой рысцой побежала в обход палаток, стараясь держаться за высокой травой. У самой «девочковой» палатки она столкнулась с Машей и Ольгой.

- Анька, ты, что ли! – охнула Ольга.

- Ой… простите, - тихо сказала Аня. – Я это… того…

- Да мы тоже «того», - Ольга махнула рукой. – Лимонадом все обпились, арбуз ели, всю ночь беготня будет теперь.

Она оказалась права: когда все трое подошли к палатке, из неё вывалилась сонная Таня в разных босоножках (своей и Алискиной) и побрела в те же кустики. Аня невольно захихикала, зажимая себе рот. Ей едва удалось справиться: больше всего хотелось упасть навзничь и ржать, ржать громовым освобождающим хохотом.

Не сегодня, нет, не сегодня.

Аня вслед за Ольгой и Машей забралась в палатку, сняла кеды. Украдкой сунула флакончик в боковой карман уложенных в ноги штанов и заползла под спальник.

«Папа что-то знает». Она вдруг подумала – а ну и пусть. Пусть он полезет проверить, не найдёт свой драгоценный флакончик и объявит во всеуслышание, что кто-то из родственников шарил в его сумке. Это будет позорно, мерзко и вообще ужасно, будет скандал, зато на этом фоне всем уже будет плевать на неё и её мелкие проступки. А потом она выберет время и подкинет вещицу назад.

Она лежала, закрыв глаза, свернувшись клубочком и обхватив себя руками, и думала, что ни за что не заснёт. Потом вдруг оказалось, что онемела неудобно лежащая рука, и Аня вздрогнула всем телом, просыпаясь: было раннее утро. Она неловко зашевелилась, вытягивая и растирая онемевшее предплечье, пытаясь пошевелить затёкшими пальцами. Через пару минут стала возвращаться чувствительность, по руке побежали болезненные мурашки, так что девушка едва не заскулила. В палатке было тихо и душновато; поднявшись, Аня обнаружила, что девочки и Ольга ещё спят.

Она подхватила штаны и кеды, выползла наружу и тут же съежилась: по всей низине вокруг прудов стоял глубокий молочно-белый туман, он заливал и берег с палатками, и кусты, его волокнистые щупальца проникали в молодой сосняк вокруг поляны. Стуча зубами не то от холода, не то от волнения, Аня натянула штаны (шарик флакончика круглился в кармане по-прежнему), потом надела, суетливо дёргая задники, свои порядком извазюканные и влажные кеды. Выпрямилась, обняв себя, огляделась.

Холодное чёрное кострище и брёвна вокруг, спуск к воде, машины, тёмными призраками маячившие в тумане – и ни души. Аня, не таясь, подошла к ближайшей машине – пусто. Ах, да, это же дяди Юры. Она обошла беседку, нашла взглядом машину Льва и Натальи и её обошла тоже. За стёклами неотчётливо были видны складки спальников, рука поверх, рыжие волосы, рассыпавшиеся по тёмной ткани. Аня смущённо отвернулась. Вторая палатка стояла чуть дальше от воды. Аня подошла ближе, наклонилась к внешнему клапану – он был расстёгнут. Аня постояла так, нерешительно теребя застёжку, потом тихо позвала:

- Дядьслав!

Тишина. Внутри, если прислушаться, шелестели вздохи, чуть попискивал чей-то отёкший нос, потом началась и оборвалась визгливая нота храпа. Аня невольно вздохнула и поняла, что всё это время стояла, затаив дыхание.

- Дядьслав! – она сделала ещё попытку. Если он не выйдет…

В палатке вроде бы началась тихая возня, минута, другая – и наружу вывалился дядя. Вид его был, честно сказать, страшен, но это была очень бытовая и понятная жуть. Жуткий похмельный мужик средних лет, небритый, с красными отёкшими глазами, с потной всклокоченной головой. На нём была клетчатая рубашка и плавки. Не утруждая себя приветствиями, он схватил Аню за локоть и поволок в лес.

Глава 13. Не та девочка.

Таня слушала несестру так, словно это было приключенческое фэнтези. С того времени, когда они были подростками, ничего не изменилось: Анна рассказывала, Таня слушала. Разве что старшая довела своё мастерство повествования до профессионального уровня. Таня на какое-то время даже забыла, что речь идёт о реально произошедших событиях. Дойдя до момента, когда девочка Аня оказалась в утреннем лесу наедине с похмельным и очень злым дядей, Анна остановилась.

Несколько минут они сидели в тишине, нарушаемой только тихим мурлыканьем холодильника. Потом и холодильник замолчал, и Тане стало страшно от этого безмолвия, в которое они, казалось, медленно погружались, как будто тонули в холодной воде. Она зашевелилась, подвинула свой бокал, банку из-под оливок, бутылку, заставив предметы сталкиваться и издавать звуки. Спросила, стараясь, чтобы голос звучал безразлично (не вышло, конечно):

- Ну а потом что? Отдала ты ему эту вещь?

- Потом появилась ты. – Анна сидела, уперев локти в стол и опустив подбородок на сплетённые пальцы. – Ты этого не помнишь, и не должна помнить, поэтому можешь не вопить «Не было такого». Для тебя не было, а для меня было. Из-за этого всё случилось так, как случилось, из-за этого папа заболел, из-за этого он потом поехал в Далёкое и… погиб, - у неё заметно «поплыл» голос, но она только на несколько секунд сжала губы и тут же продолжила:

- Ты, скорее всего, проснулась, когда я вышла. Может, правда, услышала, как дядя Слава орёт, хотя мы довольно далеко отошли, обошли почти всё Долгое. Я не знаю, потому что он реально орал на меня, как ненормальный, и даже замахивался, а я… - Анна усмехнулась невесело. – Я там чуть не обоссалась, честно говоря. Пыталась было оправдываться, но где там. И вдруг ты из-за кустов вылазишь и спрашиваешь, что случилось. Дядя остолбенел и заткнулся.

- Да уж представляю, - Таня тоже попыталась ухмыльнуться понимающе, но не выходило: что-то сжимало горло, леденило внутри, сводило щёки. Она подняла руку, провела по лбу – как чужая была эта рука. «Всё-таки надралась», - отметила она безучастно. Спросила:

- Как же так вышло, что я ничего не помню?

- Это всё версии событий, - ответила Анна. – О том, что произошло, помнит только ключевой участник. Тот, кто в итоге выбрал версию. Я тоже не должна была помнить, потому что в итоге выбрал папа…

Таню бросило в жар. Она оперлась обеими руками о край стола, уставилась на несестру:

- Как так? Ты же говорила, что он один раз только мог… это самое. С Предметом…

Анна пожала плечами:

- По правилам так. Но оказалось, что можно поступить иначе. Кто-то один начинает действие, а другой типа перехватывает. На это дядя Слава и надеялся, понимаешь? Заставить меня начать углубляться. Начать движение назад, в прошлое, туда, где надо сменить вариант. А он бы потом подхватил и сам выбрал.

Таня отодвинулась, повела плечами – затекли. Сколько они уже сидели за этим бредовым, нереальным разговором – час? Два? Она нашла взглядом часы и не поверила глазам: было уже заполночь. Она повернулась к Анне и сказала:

- Это ведь всё выдумка, да? Просто ты решила меня обдурить зачем-то. Напоила, задурила. Чего тебе надо на самом деле?

На лицо несестры медленно наползло безмерное изумление. Она открыла рот, попыталась было что-то сказать, но Таня вскочила и заговорила быстро, не давая себя перебить:

- Хватит, хватит уже, всё это бред и выдумки, пошутили и хватит! Всё, уходи, я не хочу больше, ясно? Не хочу. Уходи! – она шагнула к ошеломлённой женщине, хватила её за свитер на плече и дёрнула. Чего она не ждала, так это того, что та встанет и даст ей сочную полновесную оплеуху. Таня где стояла, там и села. Хорошо, что не мимо табуретки. Анна тоже села, сказала строго, тихим неприятным голосом:

- Сиди и слушай.

И ей пришлось сидеть и слушать, сидеть, вцепившись немеющими пальцами в край стола и сглатывая от напряжения пересохшим горлом.

Аня никогда не слышала, чтобы кто-то так орал. Дядя за несколько минут успел обвинить её во всех смертных грехах и пообещать все кары небесные. В какой-то момент Аня осознала, что рано или поздно этот ор кто-то услышит, и что тогда будет – не вообразить. Она запустила руку в боковой карман, вытащила синий флакончик и, зажав его двумя пальцами, протянула дяде. Тот моментально заткнулся, и Аня едва успела порадоваться наступившей тишине, как у неё за спиной раздался голос:

- А чего это вы тут делаете?

Она подпрыгнула от неожиданности и шарахнулась в сторону. Под ногу попала сухая коряга – тут в леске полно было небольших сухих сосенок, обломанных до пенька, верхушки от которых валялись, скрытые травой или папоротниками. Молча и не успев даже подставить руки, Аня плашмя грохнулась на землю под Танин удивлённый возглас.

Удар вышиб дыхание, рука разжалась и крошечный стеклянный сосуд прыгнул куда-то в траву. Над Аней наклонилась Таня, спросила:

- Эй, ты нормально? – её взгляд словно случайно перескочил куда-то в сторону, зацепился за синий блик, и девушка протянула руку.

- Не тронь! – визгливо заорал дядя Слава откуда-то сбоку. Затрещали ветки, Аню хлестнуло мокрой от росы травой – а она всё лежала, судорожно пытаясь вздохнуть. Рядом завязалась какая-то возня, взвизгнула Таня, дядя Слава издал невнятный возглас боли. Аня наконец сумела вздохнуть и приподнялась, упираясь в опавшие иглы и травяные кочки (ободранная при падении рука тут же засаднила). Увиденное не поддавалось осмыслению.

Дядя Слава полулежал в метре от неё, схватившись обеими руками за ствол молодой сосны, рубашка на нём задралась чуть не до лопаток, а по спине алели длинные ссадины. Чуть дальше на небольшой полянке между соснами стояла Таня, стояла, держа в руках проклятый пузырёк, а вокруг неё туман свивался и заворачивался невероятной воронкой, словно всасывался, спрессовывался в плотный белёсый вихрь, в котором тут и там просверкивали ослепительные искры.

Аня попыталась встать, и её тут же швырнуло прочь, потащило по земле, по веткам, по сосновым шишкам, обдирая и набивая синяки. Аня завопила и схватилась за что попало – попал очередной обломанный сухостой, так что Аня тут же набрала под ногти шелушащейся коры.

- Что это? – закричала она, - Дядь Слав! Что это!

Дядя ничего не ответил, только зарычал и, оттолкнувшись от дерева, пополз, преодолевая невероятный упругий поток воздуха, который удивительным образом бесшумно раскручивался вокруг Тани в противоположную от спирали тумана сторону.

Аня не выдержала. Она закрыла глаза и заголосила изо всех сил:

- Помогиииитееее! Паааапаааа! На по-о-о-омощь!

Позже она узнала, что орать было необязательно: Лев Геннадьевич уже был поблизости. Он шёл за Таней, или, может, за Предметом, или за тем, что почувствовал, когда его дочь взяла Предмет в руки. Пока Аня валялась, обняв обломок сосны, и орала, Лев Геннадьевич подошёл к полянке и сказал громким, спокойным голосом:

- Танюша, отдай эту вещь мне. Тебе не надо, нельзя. Прошу тебя, отдай!

Что последовало за этим, что там случилось между отцом и дочерью в эти несколько секунд – Аня не видела. Кажется, Лев Геннадьевич что-то ещё сказал, что-то убедительное и понятное, или это так только показалось, но Аня вдруг поняла, что её больше никуда не тащит, и заткнулась. Она кое-как поднялась на колени и увидела, что Таня стоит, растерянно озираясь, и больше нет никакого туманного кольца, никаких вихрей и вспышек. Их окружал обычный утренний лес: солнце светит между стволов, серебрится роса на траве, вот затенькала какая-то птичка высоко в кронах деревьев...

Лев Геннадьевич стоял на краю полянки, сжав одну руку в кулак. Смотрел на своего брата, который тяжело возился у корней сосны, безуспешно пытаясь одёрнуть мятую и грязную рубашку.

- Гнида ты, - сквозь зубы проворчал дядя Слава. – Ни себе, ни людям!

- Брось это, Слава, - сказал Лев Геннадьевич, и голос его уже не звучал ни убедительно, ни спокойно. Он словно боль терпел – сильную, резкую, такую, от которой на глаза наплывает сверху черное пульсирующее марево и гудит в ушах.

- Папа! – Таня шагнула к отцу, глазищи у неё были что плошки, а руки она прижала к груди.

- Нет, Танюша, - Он пытался справиться с голосом, пытался, но не мог, голос срывался и плыл. – Ты иди к палаткам, доченька. Иди. Ничего страшного, это наши взрослые дела. Иди, я потом всё объясню.

Таня попятилась, хлопая глазами. Зацепилась за ветку, едва не грохнулась, но устояла, и повернувшись, бросилась бежать к Большому пруду, едва уворачиваясь от сосен.

- Ну что, Слава, - Лев Геннадьевич, придерживаясь рукой за ближайшее дерево, медленно опустился на землю, на корточки. – Ну что, братец ты мой тупой, непонятливый, - мужчина качнулся, но кое-как сумел выровняться, - Жадная ты скотина, - Аня, слушая его, зажмурилась в ужасе – Он ещё никогда при ней не говорил таких слов, и ей от этого стало страшнее, чем от всех предшествовавших спецэффектов. – Исправлять-то как будем мы это говно, а?

- Сам решай, - проскрипел дядя Слава. – Вон, сучку свою мелкую попроси, она, небось, не хуже Таньки может качнуть. Качни на недельку да перепрячь свою хуёвину, чтобы точно не нашли! – и, проведя дрожащими пальцами по красным слезящимся глазам, добавил тихо:

- Гандон поганый…

- Хер тебе, - отчётливо ответил Лев Геннадьевич. – Аня! Иди тоже к палаткам. Ничего. Это ничего, я сам виноват, слышишь! Ты ни при чём. Таня ни при чём. Просто несчастный случай, ясно? Это всё наш, взрослых проёб…

Аня дёрнулась, как от удара. Он не мог, не смел! И матом ещё… Она бросилась вперед, грохнулась перед Ним на колени и, срываясь на слёзы, забормотала:

- Пожалуйста! Что надо сделать? Я помочь… я что угодно! Я… что сделать?

- Вот балда, - сказал Он тихо, поднял руку и погладил её, как обычно, по голове, убрал за ухо отросшие волосы. – Ничего ты уже…

Махнуло ослепительно белым светом. Аня успела только протянуть руку и коснуться – кажется, Его локтя.

Таня сидела молча, забыв моргать. Её вредная несестра выдавливала из себя слова, сжав руки в кулаки, согнувшись над столешницей, трясясь. Её лицо было мокрым от слёз – она начала плакать, когда описывала голос отца. Как он стоял, едва держась, страдая от какой-то непонятной боли, готовясь собой закрыть непонятную дыру в порядке вещей, принять на себя ответственность за всё произошедшее и, по всей видимости, проститься с жизнью.

Что он планировал выбрать? Какую картину реальности должны были получить его родные и близкие? Что они должны были запомнить – что он утонул, купаясь в Долгом? Что он заплутал в лесу, упал в яму и свернул шею, или вошёл в трясину и пропал? Что должно было случиться с Предметом?

Этого уже никому никогда не узнать.

- Одним словом, - Анна продолжала говорить, несмотря на поток слёз из глаз, - Одним словом, я думаю, он хотел поменять линию событий так, чтобы уйти и забрать этот чёртов артефакт с собой.

- И почему не вышло? – Таня вдруг поняла, что с неё сошла и алкогольная муть, и давешний истеричный всплеск страха. Она слушала Анну и не сомневалась в том, что всё – правда.

- Из-за меня, - сказала та, и вдруг начала вытирать щёки и всхлипывать. – Ты раскачала Предмет… Но папа… Он перехватил… - женщина вдруг длинно, судорожно вздохнула, выпрямилась и сказала:

- Прости. Я, наверное, умоюсь. Я… почти всё уже. Почти рассказала.

- Ванная налево, - растерянно отозвалась Таня и осталась ждать.

Там и тогда, в этом проклятом прошлом, вроде бы ничего не произошло. Погас странный свет, рука мужчины разжалась и из неё выкатился маленький тёмно-синий гранёный пузырёк. Пересыпались внутри сияющие крупинки. Девушка, упавшая на колени, заморгала, подняла взгляд – её отец уже наклонился к ней, поддерживая её за плечи.

- Что теперь будет? – спросила она хриплым голосом – не иначе, связки сели, пока орала.

- Ничего, - ответил Он. Наклонился, подобрал Предмет, сунул его буднично в карман. – Ничего не было. Вчера ты не решилась залезть ко мне в сумку. Сегодня утром тебе не спалось, ты пошла в лес, запнулась за ветку и упала. Я услышал твои крики и помог дойти обратно к палаткам. Давай, пошли, - и он поднялся – бодро, без признаков утомления или боли, - Давай аккуратно, у тебя нога подвёрнута. Скорее всего, подвывих в щиколотке.

Аня попыталась встать – и действительно, правую ногу прорезала сильная боль. Видимо, когда она грохнулась в первый раз, напуганная Танькиным голосом. Она едва не осела обратно в мятую траву и сосновые иглы, но Он уже подхватил её за талию, подставил свой крепкий локоть и осторожно повёл между сосновыми стволами туда, где маячили верхушки палаток и крыша беседки.

Краем ошарашенного сознания Аня понимала, что рядом нет никакого дяди Славы – он ведь сидел на земле в двух шагах и не мог бы так быстро уйти! И Тани не было видно, а она ведь должна была ещё идти где-то впереди, на полпути к палаткам.

- Не думай, - тихо сказал Он, чуть сжимая её руку, - Не думай ни о чём. Всё прошло. Тебя это больше не коснётся. Ты не подходишь, ты эту дрянь полсуток в руках таскала, а ты ведь взрослая уже. Забудь, поняла? – и она послушно сказала себе, что надо забыть и не думать. Но в голове тут же завертелось: «Не подхожу» - для чего? Что такое с этим небольшим предметом, что произошло? Что это было? Кто кого качал, что надо было исправлять, чего хотел дядя Слава?

Словно прочитав её мысли, Он сказал сквозь зубы:

- Славка хотел одно событие откатить. Это касается нас и Натальи… Он дурак, он забыл, что сопливых вовремя целуют, да и нельзя туда лезть, потому что Танькина линия уже один раз подправлена. А ему на Таньку плевать, на меня плевать, он только об одном думает… - Он замолчал, тяжело дыша, и Аня невпопад подумала, что Ему, наверное, тяжело – почти на себе её волочёт.

- Да к чёрту, - прошипел Он и подхватил девушку на руки. – Тихо! – прикрикнул, едва она попыталась сопротивляться. – Сказал же – ты ногу травмировала! Тут двести метров, не перетружусь! – и попёр через траву и кочки точно носорог – напролом.

Глава 14. Ради прежней дружбы.

Утро пришло со слабой головной болью, сухостью во рту и ломотой во всём теле. Таня полежала немного, с тоской думая о том, что надо открыть глаза, встать, сварить кофе, принять душ… Тут на кухне завопил чайник и она вскочила, сбросив одеяло. Пара мгновений ужаса и недоумения – и она вспомнила, что вчера ночью, обессилев от алкоголя и объяснений, Анна просто сняла со своего рюкзака «пенку» и спальник и наладилась улечься прямо в коридоре. Разумеется, Таня ей не позволила. Она разложила гостевое кресло-кровать, на котором у неё время от времени ночевали подруги, вытащила свежее бельё и запасное одеяло. Она устала бояться и злиться, и после Анниных рыданий сама испытывала невыносимую тягу поплакать, но не смогла – а просто уснула, едва донеся голову до подушки. Сейчас гостевое место было ещё разложено, но постельные принадлежности несестра аккуратно сложила возле спинки кресла-кровати.

«Везёт ей, - подумала Таня, медленно натягивая домашние леггинсы и футболку, - Чуть что – слёзы рекой, порыдала – и всё отлично. С детства плакса была…»

Где-то между комнатой и кухней она осознала, что не мёрзнет. Видимо, опять включили отопление. А ещё за окнами было неожиданно светло – сколько же она спала?

Анна встретила её кружкой свежезаваренного чая и тарелкой гренок.

- Видела, какой снегопад снаружи? – она кивнула на окно. – Поздравляем с «восмомартом»! Желаем не утонуть в сугробах!

Таня, держа кружку обеими руками, подошла ближе – и правда, снаружи было белым-бело.

- Вовремя ты вернулась, - сказала она, покачав головой. – Сейчас бы застряла где-нибудь в лесу… - она села на табуретку, прислонилась привычно к подоконнику. Анна устроилась напротив, тоже придвинула себе чашку. Сказала:

- Сегодня надо сдать фотографию дяде Славе. Он должен от тебя отстать хоть временно, нам его слежка сейчас ни к чему.

Таня чуть чаем не подавилась:

- К… какая слежка?!

- Вон, глянь – на той стороне двора, возле трансформаторной будки, - спокойно ответила Анна. Таня, едва не расплескав чай, плюхнула кружку на стол и почти влепилась носом в оконное стекло, выглядывая, что там, возле будки.

Там стояла машина дяди Славы. Ну конечно.

- Так что звони ему, или пиши там, назначай встречу. Нам надо от него избавиться во что бы то ни стало.

Таня ещё посидела, навалившись грудью на подоконник и прижимая нос к холодному оконному стеклу, потом повернулась к столу, взялась за кружку и сказала:

- Может, ты мне сначала объяснишь, что ты задумала? Эта штука, - Таня поискала взглядом,- Где он, кстати? Предмет твой?

Анна встала, сняла с холодильника шёлковый мешочек, положила на стол:

- Вот он.

- Вот он, - Таня отгородилась кружкой, отпила чаю, невольно пытаясь потянуть время. Утро пришло, а ясности не прибавилось. Придётся делать ясность из бардака.

- Ты вчера тут наговорила всякого. Чуть ли не магия волшебная, путешествия во времени и прочее. А чем докажешь? - Таня отставила кружку и решительно взялась за мешочек. Анна молча ждала. Таня растянула горловину, выудила синий флакончик с песчинками, покрутила у несестры перед носом:

- Вот! И ничего не происходит. Никаких спецэффектов. И ты сама его, небось, трогала!

- Нет, - Анна поёжилась. – Я… не могу. То есть, - она шагнула к столу, села, потёрла руки, словно мёрзла, и сказала нерешительно:

- То-есть, наверное, могу, но…

- Извини, - Таня положила пузырёк поверх мешочка и снова отпила чаю. – На трезвую голову, при свете дня я просто не способна верить во всю эту чухню.

- Ты же читала письмо, - тихо сказала Анна.

- Письмо, - Таня скривилась. Мягко толкнулась внутри горечь – как обычно, как всегда. – Папа это письмо писал, когда уже был болен. Ты, может, не в курсе, от чего он умер, тебе ведь не сказали… Наверное?

- Нет.

- У него была опухоль. Долго не могли диагностировать, сложный случай. Планировали операцию, он уже начал подготовительную терапию проходить, но потом он вдруг сбежал… С тобой, - Таня опустила кружку на стол. Как же тяжело это всё обсуждать без завесы фантазий, без всего этого надуманного волшебства. Смотреть прямо на серую, как потрескавшийся асфальт, правду жизни, не отрицая, не завешивая вымыслом…

- Это неважно, - сказала Анна ровно. – Всё можно было исправить. Мы совсем немного не успели. Если бы я сразу узнала про Справочную…

- Ой, ну хватит, - поморщилась Таня. Анна подняла на неё какой-то очень странный, прозрачный взгляд и сказала всё тем же ровным, спокойным голосом:

- Раз ты ни во что не веришь, значит, ничем не рискуешь. Я хотела тебе рассказать, что именно тогда произошло, в тот день, когда мы пытались… Но раз ты не веришь – не буду. Я просто тебя прошу, сделай так, как я скажу. Один раз. Если получится – ты не пожалеешь. Если не получится – я уйду, и мы больше не увидимся, обещаю. В конце концов, - она с усилием сглотнула, качнула головой, снова подняла взгляд. – Мы ведь когда-то подругами были. До всего. Ради нашей прежней дружбы…

Таня отвела взгляд. Всё это было так абсурдно, так тягостно. Кто бы знал, что её ненормальная сестрица настолько не в себе… Она опять отпивала остывающий чай крошечными глотками, а мысли её метались: как бы отделаться… Что сказать? Пообещать… Выставить, а там… Что же сказать?

Анна чувствовала себя так, словно все последние сутки висела на гнилой верёвке над пропастью, а потом верёвка начала ползти под пальцами. И вот она хватается за осыпающиеся, распадающиеся волокна, и ничего больше нет, никого не осталось, не у кого просить помощи… Таня молчала, тянула время, и Анна физически ощущала, как капают секунды, сливаясь в ручейки минут, грозя вскоре просто смыть её с её эфемерной надеждой потоком прибывающего времени. Она сделала последнюю попытку, понимая, что это уже почти безнадёжно:

- От тебя же почти ничего и не требуется. Это ведь не какие-то там ведьмины ритуалы. Нужно просто соединить наши стремления. А перед этим отвлечь дядю, чтобы не вмешался. Понимаешь, мы все, кто в том эпизоде участвовали, оказались как бы соединены. Папа… он на себя взял основную массу отдачи, поэтому… Неважно. Но вам с дядькой тоже кое-что досталось. Это не ощущается особо, но это есть, и нам оно должно помочь.

- Ладно, - Таня встала, отнесла кружку в раковину и взяла телефон, который со вчера лежал, уже почти разряженный, на кофейной полочке. Пошарила вокруг, нашла на холодильнике зарядник, воткнула в ближайшую розетку, и, убедившись, что моментально телефон не выключится, полезла в телефонную книжку.

Дядя ответил с первого гудка.

- Танька! Какая пунктуальность, ты подумай. – бодренько завёл он. – Ну что, расковыряла свою антресоль?

- Да, дядь Слав, я нашла ту фотку, - ответила Таня и неожиданно зевнула – нервно, с оттяжкой, что дядя тут же услышал и спросил удивлённо:

- Ты что же, только встала? Время белый день!

- Засиделась вчера, - Таня прижала телефон плечом к уху и вынула из-за банок конверт с письмом. Протянула Анне. – Ты приезжай ко мне через часик, я не завтракала ещё…

- Да чего часик! – дядя чуть не кипятком писал. – Я рядом тут! Прям щас могу заскочить. Я чего, туда-сюда, заберу фотку и уйду. Лады?

Анна показала ей большой палец.

- Ну… Лады, - вяло согласилась Таня.

- Класс! Ща буду, - и дядя сбросил звонок.

Таня положила телефон на стол и спросила:

- А как ты…

- Сейчас, - Анна внимательно смотрела на номер, написанный на обороте фотографии.

- Можно же переписать, - удивилась Таня.

- Бесполезно, - Анна положила карточку на стол, прикрыла глаза и принялась повторять про себя цифры. – Нельзя писать. Нельзя вбить в память мобильника. Они всё равно всё время меняются. Ты смотришь, запоминаешь, звонишь – всё. Один раз. В прошлый раз я звонила в две тысячи седьмом, я тогда этот номер почти случайно увидела и звонила больше от отчаяния… Но немного не успела. Потом я эту карточку видела ещё несколько раз, и номер всё время другой, понимаешь?

- Погоди, - Таня протянула руку, взяла плотный кусочек бумаги за краешек, - Я, конечно, наизусть не помню, но… - Анна наклонилась и перехватила её руку. – Что?

- Нет времени.

Таня не выдержала этот безумный, жёсткий и в то же время отсутствующий взгляд и убрала руку. Сказала, недовольным тоном пряча страх:

- Шмотки свои прибери и свали хоть вон на балкон, что ли. Незачем ему знать, что ты здесь.

Словно в ответ зазвонил звонок входной двери. Анна быстро встала и пошла в комнату, по пути легко подхватив одной рукой рюкзак, другой – кроссовки с пола. Таня прошла за ней, перевесила свой пуховик поверх Анниной куртки и взялась за замок.

Дядя ввалился, натурально, с мороза – краснощёкий, с влажными волосами, с мокрым снегом на клочковатом воротнике парки. Торопливо поздоровался и тут же затребовал:

- Ну! Где фотка?

Таня медленно сунула руку в задний карман джинсов, вытащила и без слов протянула дяде прямоугольничек фотографии. Тот прямо затрясся, схватил, перевернул – и расплылся в улыбке:

- Да ты ж моя-та! – перевёл замаслившийся, потеплевший взгляд на племянницу:

- Танюша! Вот по гроб жизни буду благодарен! Ты погоди ещё, вот увидишь, как я доберусь до этого… - он замялся, - Ну, словом, вот увидишь, всем нам лучше будет. Всем! Обещаю! – и вот он уже торопливо сует фотографию куда-то во внутренний карман, поспешно, дергая замок, застегивает молнию и с удивительным проворством выкатывается из Таниной прихожей, продолжая бормотать какие-то невнятные благодарности и обещания.

Таня аккуратно притворила за ним дверь, повернула внутреннюю задвижку замка. Прислонилась к двери и постояла так, спрашивая себя, кончилось ли, наконец, всё это – бредовое, дикое, невнятное?

Из комнаты вышел кот, подошёл, начал по своему обыкновению тереться об ноги. Таня опустилась на корточки, взяла кота в обнимку, погладила тёплое пушистое пузо с просвечивающей сквозь белую шерсть розовой кожей. Кот развалился у неё на руках и немедленно замурлыкал.

- Ань, - позвала она негромко.

- Тут, - несестра уже стояла в дверях комнаты, сунув руки в карманы джинсов и глядя сверху вниз.

- А как моя линия была подправлена? – спросила вдруг Таня, уткнувшись лицом в кота и снова чувствуя этот холод, это замирание в животе.

- Ты правда хочешь знать? – Анна вдруг опустилась прямо на пол напротив Тани. – Это для тебя может не очень приятно оказаться.

- Какая разница, - Таня почувствовала, что кот напрягся, пресытившись лаской, и позволила зверю вывернуться из рук. – Я же всё равно не верю ни во что. Просто интересно, что ты там ещё выдумала про нас.

Анна вздохнула. Потёрла пальцами воспалённый от недосыпа и похмелья глаз и предложила:

- Давай тогда по дороге, а? Нам всё одно надо ехать. Сейчас дадим дяде фору небольшую, чтобы нигде случайно не пересечься, и поедем. А?

Таня со вздохом поднялась на ноги (в голове опасно зашумело, колени затрещали, как у бабки старой), прислонилась к стене и ответила:

- Ладно.

Потом спохватилась:

- А телефон этот! Дядька же тоже его увидел?

- Неважно, - несестра отмахнулась, влезая в кроссовки. – Я успела набрать.

- А… и что? – Таня вдруг осознала, что не может оставаться равнодушной, даже умом понимая, что всё это бред сумасшедшего.

- Я ошибалась, до Далёкого мы не доедем. Нам нужно на место последнего Действия, - Анна выпрямилась и прямо посмотрела на Таню. – Туда, на пруды, где мы были в прошлый раз. Вдвоём должно получиться. И на этот раз мы должны далеко откатить, очень далеко, а это… - она сглотнула нервно, - Это непредсказуемо. Это… - она взялась рукой за лоб, точно от боли, - Потом. Надо идти.

Таня засуетилась – переодеться в уличное… Кинуть сухого корма коту, проверить воду… Фиалки! Она побежала в комнату, принялась трогать землю, и тут Анна взяла её сзади за плечо и попросила почти с жалостью:

- Успокойся.

Таня было вырвалась, обернулась, готовая гневно высказать… Что-то. Не высказалось. Несестра смотрела без насмешки – участливо. Сказала с явным сочувствием:

- Меня тоже аж трясёт, поверь. Ты, может, головой не веришь ни одному моему слову, но кроме головы у тебя в организме полно других частей. И некоторые из них сейчас чуют, что дело реальное и опасное.

Таня слабо усмехнулась:

- Это ты так вежливо переформулировала «Жопой чую жопу»?

- Примерно, - Анна улыбнулась короткой, болезненной улыбкой, снова на мгновение взялась за лоб. – Ну, давай, собирайся, только спокойно. Мы не торопимся, мы действуем по плану.

«Оказывается, у нас есть план», - подумала Таня, натягивая поверх водолазки тёплый свитер.

Анна тем временем орудовала на кухне – заливала в свой термос остатки чая, доливала кипяток доверху, сооружала бутерброды из того, что в холодильнике нашлось, упаковывала всё в пакет. Когда через десять минут они выходили из квартиры, она протянула этот пакет Тане:

- На заднее сиденье положишь.

- Ты же говорила, у тебя машина в ремонте?

- Наврала, - с лёгкостью призналась Анна, - Не бери в голову. Перестраховалась на случай, если ты всё дядьке рассказываешь.

Таня промолчала, хотя ей тут же невероятно сильно захотелось послать эту козу вредную теми словами, которых в газетах не печатают. Но Анна уже бодрым шагом шла за угол, где и обнаружилась её обшарпанная «нексия».

Они спустились в заречную часть, преодолели пару длиннющих проспектов и неспешно двигались в общем потоке на выезд из города, когда Таня наконец не выдержала:

- Ну, ты рассказывать будешь?

- Надо заправиться, - Анна, кажется, искала повод оттянуть неизбежное, - А то назад не доедем. – Она мельком кинула взгляд на Таню. – Сейчас заправимся, выберемся на трассу – и расскажу.

Глава 15. Гроза.

В седьмом году это произошло, а началось задолго до того. Сложно сказать, когда именно. Сам Лев Геннадьевич был уверен, что после того знаменательного выезда на пруды, и Аня ему верила, тем более после звонка в Справочную… Хотя позже начала сомневаться.

Тогда, в две тысячи пятом, они вернулись из деревни раньше обычного. Заболела баба Катя, её положили усилиями её детей в хорошую областную больницу. Спешно вызвали на работу дядю Юру, а потом в течение следующих двух недель родственники разобрали в город всех младших.

Аня осталась последней. Погрузив в машину сумки, дождавшись, когда сядут Наталья и Таня, Он поднялся на крыльцо, где Аня стояла, держась за балясину обеими руками и стараясь не показать, как ей тревожно.

- Ну вот, Анют, как ты и мечтала, - Он остановился ступенькой ниже, так что их глаза оказались на одном уровне, нашёл её взгляд. – Сегодня воскресенье, в четверг я приеду, так что четыре дня ты тут живёшь совершенно самостоятельно. – Он улыбнулся. – Держи телефон заряженным, хорошо?

- Да… ясно, - она кивнула, стараясь сохранять спокойное выражение лица.

- Если не забудешь – поливай огород. – Он вздохнул, опустил голову, уныло глядя на траву, пробивающуюся по бокам крыльца. – Засохнет всё, конечно, да и чёрт бы с ним, но бабушка наша очень уж за свои посадки трясётся. – Он снова вздохнул.

- Я буду поливать, - пообещала Аня, и даже выполнила обещание. Почти – полила один раз, а потом погода всё одно испортилась.

Попрощались, машина развернулась в тесном пространстве между домами и укатила. Аня постояла ещё, чувствуя, как в макушку горячо упираются солнечные лучи, а под пальцами чуть свербит рельефный рисунок старого дерева.

Это было так странно! Она в деревне – одна…

Нет, чисто формально в доме дяди Юры всё ещё оставалась тётя Света, она должна была уехать на другой день на попутке с деревенскими знакомыми. Но это, конечно – «не считается». Аня сомневалась, что тётка соизволит хотя бы из окна ей помахать на прощание.

Она бездумно спустилась с крыльца, обошла дом, встала спиной к солнцу и лицом к пустой дороге, уходящей на север, в леса. Прямо перед ней золотилось поле каких-то зерновых, по колосьям то и дело проходили небольшие волны от ветра. Аня подумала, что сейчас может взять и пойти пешком куда глаза глядят, и гулять хоть до ночи, и ничего ей за это не будет. Может дойти хоть до Синебор. Может спуститься к Пряси, залезть в воду и купаться, пока зубы не застучат. Может пойти на конюшню, или в другую сторону – в соседнее Птичково, где есть пекарня и маленькая церковь.

Аня повернулась на сто восемьдесят градусов, дошла до крыльца и зашла в дом.

В понедельник утром она спала очень долго. Никто не будил, не топотал, не болтал над ухом. Не бренчала посуда, не хлопали двери, не вопили бешеные малыши с улицы.

Аня встала, чувствуя себя немного в мистическом триллере: пустой дом, последняя, почти натужная летняя жара и полное непонимание, куда себя прислонить. К ноутбуку не хотелось даже притрагиваться. Умом она понимала, что история с шантажом закончилась, забыта и не вернётся, но… Нет, никак не хотелось.

Чтобы себя занять, она надела бабушкину «огородную» шляпу и пошла поливать, как и обещала. Бочка для полива стояла полная, вода в ней прогрелась и пахла болотом. Аня зачерпывала полную лейку (лейка была что надо, здоровенная тяжёлая дура из оцинковки) и тащила к очередной грядке. Хватило почти на всё. Одурев от жары и нагрузки, Аня выпила холодного чаю и легла в каморке отдохнуть – да и вырубилась намертво на несколько часов.

Когда она проснулась, за окном было сумрачно. Девушка, зевая и потирая лицо, вышла на крыльцо и увидела, что большую часть неба закрыли серовато-лиловые тучи, а над северным краем леса наливается, тяжелеет и нависает совсем уже феерический фиолетовый «синяк».

Она огляделась. Ничего, что могло бы пострадать от дождя, вокруг не было. Вернувшись в дом, она закрыла окна на задвижки, потом поднялась проверить чердачное окошко. Идя обратно по полутёмным сеням, она невольно старалась ступать осторожно: вокруг сгущалась и давила неестественная предгрозовая тишина. Дверь она тоже закрыла на задвижку. Зачем? От кого? Само как-то вышло.

Вернувшись на кухню, она включила свет, поставила нагреваться электрочайник, полезла на полку за заваркой. Жара ощутимо спадала, но Ане даже не столько хотелось тепла, сколько отвлечься понятными и простыми действиями. Ей было жутковато, тревожно – и в то же время самую малость ощущался какой-то внутренний ажиотаж, какое-то невнятное возбуждение.

Чайник начал посвистывать, но всё никак не закипал. Аня прошла по пустому дому туда-сюда, вышла в сени (там вдруг коротко мигнула голая лампочка на шнуре), вспомнив, что оставила ноутбук в комнатке, и решив занести его в «теплую» избу. На обратном пути она замешкалась, подбирая упавший к ногам длинный провод блока питания, и её взгляд упал на висящую на вешалке куртку.

Это была Его куртка. Но почему? Он ведь должен был забрать её вчера с собой? Аня поплотнее прижала ноут подбородком, освобождая руку, и решительно открыла дверь в «тёплую». К чёрту там – куртка, шапка, да хоть сумка. Хватит, один раз я уже полазила, где не следовало, сказала она себе и покрепче притворила за собой дверь.

Её благоразумия хватило на пару часов. Она села у стола в «зале», посмотрела на ноуте подборку тупых, но смешных роликов с падающими людьми и выпила чаю, то и дело поглядывая в окно. Неожиданно поднялся сильный ветер, где-то захлопали какие-то доски, зашумели с почти пугающей силой старые тополя, один из которых возвышался прямо над Обрядинским домом, а второй рос чуть подальше, за колодцем. Потемнело ещё сильнее. Аня оставила недопитый чай и встала коленями на стул как в детстве, приникла к окну, высматривая начало дождя. Ветер упал так же неожиданно, как начался. Несколько томительных минут было тихо, а потом по листьям тополя, по крыше и крыльцу, по дороге и траве у дома зашлёпали первые капли дождя. Аня вдруг осознала, что затаила дыхание и сжимает спинку стула почти до боли в пальцах. Неловко засмеялась сама над собой, сползла на сиденье, прислонившись к твёрдым перекладинам спинки боком. Шум дождя нарастал, капли колотили по крыше, сливая свои отдельные удары в ровный сильный гул. От этого стало как будто легче, но одновременно пришло чувство небольшого разочарования: слишком спокойно начался дождь.

Словно в ответ на невысказанный укор за окном вспыхнуло совсем близко развесистое изломанное дерево молнии и тут же раздался оглушительный треск, переходящий в грохот взрыва. Аня молча отшатнулась от окна, поскользнулась на тряпичной «дорожке», разложенной по полу, и плашмя хлопнулась об пол.

Повезло – ничего не подвернула и сильно не отшибла, но ей пришлось полежать немного, чтобы отдышаться и пересчитать пострадавшие места. Крепко приложилась ягодицей, локтем и плечом, так что на локте, наверное, ссадина. Или синяк? Она, всё ещё лежа, осторожно вывернула руку, пытаясь понять масштаб бедствия. В этот момент гром загрохотал снова - очень громко, но всё-таки не так, как в первый раз. Аня дёрнулась, но умудрилась ни обо что на этот раз не удариться. Ссадины на локте не было, плечо тоже, вроде, сильно не пострадало. Она полежала ещё немного, глядя на комнату снизу вверх и отмечая грязноватые ножки стола, никем не замеченную паутину в одном углу, упавшую за тумбочку и забытую кем-то из мальчишек фигурку супергероя в чёрном трико. Гром теперь гремел часто, но далеко, и от его звуков уже не хотелось подпрыгивать или падать на пол. Аня мельком подумала, что, наверное, с точки зрения нормального человека она ненормальная. С другой стороны, что такое нормальность?

Она вздохнула и поднялась, морщась от слабых отзвуков боли в боку и руке. Ничего страшного. Так же слабо и отдалённо отзывалась подвёрнутая на прудах нога – видимо, зацепилась она именно ею. Аня сходила на кухню, налила себе ещё чаю, села за стол и призналась себе, что ей скучно, и что её занимает вопрос, почему Он уехал без своей куртки, и… что у него там в карманах.

«Ведь эту штуку он наверное уже перепрятал, - подумала она. – И вообще, по карманам лазить – фу…».

Но она была одна, и будет одна ещё несколько дней, и потом, она же просто посмотрит. Просто посмотрит, и ничего не возьмёт. Удовлетворит своё любопытство, и только.

Нет. Нет, это всегда плохо кончается. Аня снова оживила засыпающий компьютер, решительно открыла файл со своей писаниной и сказала себе: никто меня не заставит от этого отказаться.

Через полчаса она отпихнула ноут от себя по столу, легла головой на скрещенные руки и издала длинный заунывный вой. Очень старательно. Одновременно радуясь, что её никто не слышит и досадуя, что некому пожаловаться, потому что никак у неё не шёл её текст. Да и вообще после произошедшего всё казалось каким-то негодным, бессмысленным и как будто обесцветилось. Детские сказочки. Если бы у неё был интернет, она бы стукнулась в скайп к одной из приятельниц, поныть и потрындеть, но уж чего не было – того не было.

Аня закрыла файл, захлопнула довольно небрежно крышку ноута и пошла в сени.

- В первый раз я влипла в неприятности из-за своей легкомысленности и чужого злого умысла, - Анна опустила стекло и курила на ходу. – А второй раз – исключительно по собственной глупости. – Она рассказывала, как могла, коротко, стараясь не поддаваться эмоциям, но это было сложно. Психологи утверждают, что, если о болезненных событиях рассказать, они перестанут иметь над вами такую большую власть, но Анна в это не верила. Она пробовала – психотерапию, дружескую задушевную болтовню, как-то раз даже сходила к священнику. Не потому, что в бога вдруг поверила, а потому, что сетевая знакомая посоветовала. Он, мол, всех выслушать согласен, тебе, мол, непременно полегчает. Ага, щазз. Держи карман. Анна понимала, что никому чужому она не сможет рассказать всё, а рассказанная не до конца, не вполне откровенно, эта история и не подумает её покинуть. Так и вышло.

- Так ты, значит, залезла в карман?

- Залезла. – Анна докурила и сунула окурок в пепельницу у лобового стекла. – Во все карманы залезла. Сейчас понимаю, что мне было, в общем, плевать на сами карманы и их содержимое, просто хотелось ощутить какую-то близость, что ли… - она махнула рукой, не решаясь глянуть в сторону Тани. Та промолчала, очевидно, дожидаясь продолжения.

- Во внутреннем кармане я нашла фотографию. Сначала просто рассматривала – сразу поняла, где это, узнала… папу и других. Потом перевернула.

- А там телефон.

- А там телефон, да. – пока они выбирались из города, посветлевшее было небо снова затянуло тучами, и теперь начинало сыпать редкими снежинками.

- Вот же сволочная погода, - сказала Анна тихо, чувствуя досаду и бессильную злость. Как они будут шарахаться по низине в снегу? Как она вообще узнает место, где пятнадцать лет не была? Не дай бог, снегопад усилится, они же там вообще сгинут…. Она сцепила зубы прибавила скорость.

- Послушай, ты не слишком гонишь? – спросила Таня.

- Сиди, молчи и слушай, - огрызнулась Анна и продолжила рассказывать.

Сам телефон её поначалу не заинтересовал. Она вернулась в «тёплую», прислонила карточку к сахарнице, стоящей на столе. Он, дядя Слава и дядя Юра на фотографии были невероятно молодые и красивые. А сама фотография – реальная, бумажная, очень чёткая чёрно-белая фотография – казалась немного волшебной из-за своей необычности в привычном современном мире.

У Ани не было своих чёрно-белых фотографий. У неё вообще было относительно немного детских снимков: пара выцветающих «парадных» из детского садика, пачка мутноватых, уходящих в розовый или зелёный квадратиков «полароида», которые снимал когда-то Он на совместных прогулках. Маленький альбом с хорошими цветными кадрами, снятыми мамой, когда Аня училась в младшей школе – мама тогда несколько лет была молодцом, купила «мыльницу» и делала невероятное количество фотографий по любому поводу. От них осталось только то, что мама успела распечатать. Всё оставшееся на карточке фотоаппарата или перелитое на компьютер мама уничтожила перед очередным своим отъездом на «отдых» в стационаре. Она бы добралась и до этих бумажных фоток, но Аня, уже наученная горьким опытом, хорошо прятала то, что было ей ценно.

Фотоаппарат мама тогда же разбила. Аня пыталась её уговорить. Потом она даже сбегала на улицу и нашла изуродованную «тушку» камеры на отмостке перед домом – годно только в помойку. После выхода из больницы мама об этом даже не вспомнила. У неё было уже новое увлечение, она принялась много и старательно шить невероятно яркие и необычные вещи, и Ане, которая пошла в седьмой класс и в душе была готом, примерно полгода приходилось носить красные бархатные штаны, зелёные рубашки с узором из глаз, индейские жилетки с бахромой… и так далее. Это был сложный год: Аня пыталась любить маму по-прежнему, но взросление приходит безжалостно и неизбежно, и теперь она просто разрывалась между жалостью и ненавистью.

Дела прошлые! Аня поняла, что, глядя на фотку отца и дядьёв, провалилась в воспоминания, а это было плохо. Она встала было налить себе ещё чаю, но чайник изрядно остыл, пришлось взвести похожий на курок пластиковый рычажок, заставив загореться тусклый оранжевый индикатор на крышке пластиковой колбы. Аня вернулась к столу, снова взяла фотографию в руки. Чем-то она её неодолимо притягивала. Аня перевернула картонку и снова посмотрела на номер телефона на обороте. Почему она подумала, что это именно номер телефона? Просто по инерции: он начинался с девятки и состоял из семи цифр, правда, не разделённых чёрточками. «Интересно, чей это», - подумала она. За её спиной забурчал, зашипел чайник и выключился с громким щелчком. Аня положила фотку на стол и пошла налить чаю.

- Представь себе, в тот день ничего не произошло, - они уже преодолели две трети пути до Балахны. Снег сначала усилился, потом стал слабее, потом прекратился. – Я ещё потупила в ноут, дождь всё шёл, готовить было лень, так что я чего-то там подъела из холодильника и пошла спать. Вообрази мою досаду, - Анна усмехалась. – Три дня самостоятельности, а на улице непролазная хлябь. До магазина дойти – три раза подумаешь, а мне и в магазин было не нужно, папа перед отъездом оставил еды на пятерых.

- Да, в тот год поганая была погода, - задумчиво ответила Таня, глядя вперёд, на набегающую дорогу. – Папа нас тогда и забрал пораньше из-за прогноза. Мать сказала, что лучше в городе… Мда. Слушай! – она оживилась, обернулась к Анне. – А как же ты тогда поступала? Приёмная комиссия только до тридцатого июля работает, кажется. А мы только двадцать пятого выехали в город.

- Нормально я поступала, - Анна сделала нервное движение плечом, как будто хотела отмахнуться, но в последний момент удержала руку на руле. – Вы уехали на самом деле двадцать третьего. Двадцать седьмого папа приехал днём, и мы тут же отправились в город. Приехали в одиннадцатом часу… А на следующий день он меня, как и обещал, «за ручку» отвёл. Экзамены были в августе, но я толком сдавала только сочинение. Историю мне зачли из аттестата, и с английским… короче, так получилось, что английский мне на халяву выставили. Неважно! Это к делу не относится! – она нахмурилась. Её страшно раздражала Танина неспособность просто молчать и слушать, её любовь задавать дурацкие вопросы и уводить от темы в какие-то незначительные подробности. «И я сама хороша, могла не объяснять».

- Ладно, ладно, - пробормотала Таня, отводя взгляд. Она уже не в первый раз спросила себя, не слишком ли она легкомысленно поступила, доверив свою безопасность явно не очень нормальному человеку. В голове неумолимо всплывали все родственные слухи, сплетни и оговорки, связанные с матерью Анны.

«Матери, - подумала Таня вдруг, - Почему это у всех матери нормальные, а у нас в семействе все какие-то…» - она не смогла сходу сформулировать – какие. Они были все разные, эти Обрядинские женщины среднего поколения. Ни одна из них не была похожа на тётечку Юлечку или бабу Катю, и друг на друга они не были похожи, хотя и общались, и дружили вполне (кроме одной, по понятным причинам). Но их всех объединяла какая-то общая черта, которую трудно было выделить сразу и назвать одним словом.

Все они были какие-то не от мира сего. Всех их словно отгораживало что-то он номральной реальной жизни. У кого-то этот забор был понятным и видимым, как у сильно верующей тёти Светы. У кого-то это был сияющий перламутровый покров эгоизма, как у Таниной мамы. У кого-то глухой кокон депрессии, как у тётки Лены, которая с годами словно совсем перестала радоваться, а только волоклась по жизни, уставя взгляд себе под ноги.

Ну или вот – как Аннина мать. Была.

- Короче, - Анна достала из пачки ещё одну сигарету и снова опустила стекло. Таня проглотила протест и просто стала слушать.

- …короче, на следующий день опять дождь шёл. Я от нефиг делать залезла на чердак, потому что там когда-то стояла старая мебель ещё от прадеда – стол какой-то старый, горка для посуды. Думала, вдруг там что-нибудь интересное найду. У меня была идея, что я найду какой-нибудь старинный предмет и придумаю про него историю – как Андерсен.

- Андерсен? – Таня уставилась непонимающе.

- Ну да, Андерсен, Ганс Кристиан, ты что не читала? «Бутылочное горлышко», или про шкатулку с иглами… Чёрт, ты меня опять сбиваешь! – она буквально хлестнула несестру разъярённым взглядом. – Это что, обязательно, всё время задавать тупые вопросы не по делу?

Таня невольно вжалась в кресло, не находя, что ответить. Впрочем, Анна тут же остыла (или заставила себя сделать вид) и ровным голосом продолжила:

- Ничего интересного я на чердаке не нашла, старый хлам кто-то вывез. Полдня я как-то провела, бездарно тратя время, перечитывая старые журналы, потом дошла до того, что включила телевизор. Эм-ти-ви там, понятное дело, никогда не ловилось, зато какой-то наш, нижегородский канал был. Залипла было на сериал, но даже смотреть не смогла. Меня как будто что-то изводило.

- Фотография? – почти шёпотом спросила Таня.

- Она самая, - Анна затянулась, выдохнула дым за окно, прищурилась на низкие рваные облака, кое-где открывающие бледные лужицы мартовского неба. – Ох и неудачно же мы едем, блинский нафиг… Ладно. Я всё время ходила мимо стола, где фотка стояла, и каждый раз думала про цифры на обороте. Мне было скучно, но тревожно, отвратительное сочетание. А когда я за фотографию взялась, то мне стало ещё тревожнее. Точнее говоря, мне стало прямо страшно.

- Потому что… цифры поменялись?

- Да. – впереди была развязка, Анна перестроилась направо, к Балахне. – Смотри-ка, уже и Балахна. За трепотнёй-то… Так вот, я совершенно не была уверена, что правильно запомнила номер, но мне казалось, что в нём не было семёрок. А в этот раз после девятки сразу шла семёрка. Я сразу подумала, что, может, это я вчера об пол так хорошо приложилась, что мне кажется всякое? Одним словом, уговорила себя, что ничего не происходит. Снова села телевизор смотреть, но меня хватило буквально на полчаса, и вот я уже опять взялась за фотку. И на этот раз я уже точно знала, что цифры другие.

- Ого, - Таня косилась на неё опасливо. – Я бы решила, что у меня крыша едет.

- Я и решила! – повысила голос несестра. – Я сразу же подумала, что у меня началось… как у матери. Не представляешь, как дико испугалась. Просто в глазах потемнело. Взяла эту фотку, пошла в сени и сунула обратно в карман. Только эти вещи обычным испугом не останавливаются. Это же что-то вроде судьбы…

Было так странно слышать слово «судьба» от Анны. Она, сколько Таня помнила, всегда была невозможно трезвомыслящей и даже циничной не по годам, и при этом совершенной оторвой. Когда им было по девять-десять лет, одиннадцатилетняя Аня с очень серьёзным лицом рассказала, что знает, где находится «посадочная полоса» НЛО. Объяснила, зачитывая цитаты из Крапивина, что искать нужно возле болота, и что в окрестностях точно одно такое место есть, ровно как описано: болото, потом пески, потом опять болото. И когда взрослые после обеда прилегли отдохнуть, увела двух девчонок и мелкого Тёмку в «экспедицию».

Хватились их в пятом часу, а в десять, когда родня уже бегала по окрестностям, опрашивая знакомых, их привёз на тракторе дед из не очень соседней деревни – по краю болота и пустошью дети успели уйти почти на пятнадцать километров на юго-запад, дойдя до просеки, ведущей в большой и глухой лесной массив. На просеке их дедок и отловил случайно. Когда Аню, как старшую, припёрли к стенке (Таня и Алиска дулись, а Тёмка рыдал), она честно ответила, что в инопланетян не верит, а просто хотела узнать, что в той стороне. Папа тогда едва не потерял самообладание, а, успокоившись, усадил Аню за стол и раскатал перед ней карту области, чтобы она могла самостоятельно оценить степень своей легкомысленности. Она оценила.

Одним словом, всегда она была такая: придумает и сделает, и чаще всего получается ровно так, как ей и было нужно. Было как-то странно думать, что из той девочки выросла нервная, склонная к мистике женщина. Невозможно, невероятно.

Таня поняла, что отвлеклась в свои размышления, когда несестра её окликнула.

- А… извини. Ты говоришь, убрала фотку на место?

- Убрала, но это не помогло.

Глава 16. Звонок.

Убрала, но это не помогло.

Аня ходила по пустой, тихой «зале» туда-сюда, время от времени спотыкаясь о половик. Наконец, споткнувшись посильнее и испугавшись, что снова растянется, она скатала «дорожку» в аккуратный свёрток и запихнула под стол. За окном стемнело, дождь всё шёл, хотя и превратился из сильного ливня в обычный зятяжной дождик средней силы. Аня сходила в сени, проверила задвижку на главной двери, потом – на двери, ведущей на крытый двор. Потом – крючок на откидной двери на чердак.

Вернувшись в «тёплую», она взяла ноутбук и забралась с ним на бабушкину кровать, устроившись поверх покрывала. Попыталась что-то сочинять, но тут же снова вскочила и пошла накинуть крючок уже на внутреннюю дверь.

Вернувшись на кровать, она призналась себе, что боится.

Казалось бы, что такого-то? Просто ночь, просто дождь. Просто что-то показалось, почудилось, например – от усталости… Аня прислушалась. Совершенно иррационально ей сейчас мерещилось, что в сенях кто-то ходит. Она замерла, прислушиваясь, пытаясь различить за равномерным шорохом дождя что-то… Шаги? Нет. Она осторожно перевела дух, осознавая, что сидит, прижав к себе ноут и уставившись на цветастую занавеску, отделяющую бабушкину спаленку от «зала».

- Ну хватит уже! – сказала она громко, стараясь, чтобы голос звучал сердито. Она уже знала по собственному опыту, что гнев отлично помогает от страха. Ненадолго это и правда помогло. Она посмотрела на часы и с удивлением узнала, что время едва подошло к восьми. Спать совершенно не хотелось, и она, со вздохом отложив ноут, снова потащилась в «зал», правда, прихватив большое стёганное покрывало с бабушкиной кровати. Включила телевизор и устроилась в бабушкином «рукодельном» кресле, завернувшись в покрывало поплотнее. По первому каналу шло что-то сериальное про ментов. По второму заканчивался старый советский фильм. Местный канал показывал передачу с подборками «смешных» видео, присланных телезрителями, и Аня некоторое время вполне успешно залипала на падающих в бассейны людей, малышей, роняющих мороженое, и собачек, бегающих за своим хвостом. Но в девять на всех каналах начались выпуски новостей, которые Аня терпеть не могла, а на местном такой выпуск ещё и начался с «дорожной хроники» - она едва успела выключить, чтобы не трястись от вида покорёженных машин. Трусихой она не была, но вот конкретно таких вещей избегала.

Телевизор замолчал, и тут же оказалось, что вокруг очень тихо. Дождь кончился, ветра больше не было, только изредка из-за окна слышались отдельные плотные «плямы» падающих с тополя капель. Аня посидела, прислушиваясь. Она привыкла, что по ночам в деревенской тишине время от времени слышны далёкие, но отчётливые звуки: где-то взревёт мотоцикл, где-то забрешет пёс, ему ответит другой, и так они переругиваются несколько минут через полдеревни. Ближе к утру иногда орут петухи, некоторые особо рьяные могут и в три ночи завопить.

Но это была какая-то рекордно глухая ночь. Собаки молчали, мотоциклисты сидели дома, петухи спали. Даже удары капель становились всё реже, всё тише.

Аня не выдержала и взялась за телефон. Если бы она знала, к чему это приведёт, она бы тут же отложила его подальше, легла в кровать и накрыла голову одеялом, но кто же может знать заранее, куда тебя ведёт на невидимом поводке та самая судьба?

Телефон убил её наповал надписью «Только SOS». И ни одной палочки не светилось там, где обычно был индикатор приёма. Позже она узнала, что во время грозы пострадала ближайшая сотовая вышка, что стояла в Птичкине на колокольне. А в тот момент она просто в голос застонала и вслух сказала Очень Неприличное Слово, которое до этого ни разу не использовала.

«Только SOS. А у меня что? У меня и есть экстренный случай, - думала она в тоске, положив локти на стол, а голову – на скрещенные запястья. – Бред какой, я одна – а связи нет… А если что-то случится?!»

Она посидела так, встала, походила кругами по «зале». Потом подошла к двери и решительно скинула крючок. Какого чёрта! Ей не пять лет. Она сама закрывала внешние двери, нет там никого, надо просто открыть двери и убедиться.

Она вдохнула, сцепила зубы и толкнула тяжёлую, обитую ватином и старой обивочной тканью дверь…

Пусто. Лампочка висит, больше не мигая, освещая жёлтым светом г-образное помещение с отгороженной «комнаткой». На вешалке висят три куртки: Анина ветровка зелёного цвета, огородная штормовка бабушки из сурового брезента и Его синяя куртка из плотного материала «в рубчик». Аня выдохнула, отпустила железную ручку, в которую вцепилась изо всех сил, и подошла к вешалке. Она знала, что никого нет, но всё равно воровато оглянулась, прежде чем приблизить лицо к подкладке и втянуть воздух. Слабо пахло потом и Его туалетной водой. Аня погладила воротник, взялась за рукав и уткнулась носом в ворсистые «рубчики» на манжете. Стало спокойнее. Оставалась сущая мелочь – достать карточку и убедиться, что все метаморфозы цифр ей привиделись.

Она сунула руку во внутренний карман и вытащила фотографию.

Цифры снова были другие.

В этот момент как будто что-то сломалось или переключилось у неё в голове. Она устала бояться и осознала, что необъяснимое с ней УЖЕ случилось. Незачем убегать, спорить или отворачиваться. Необъяснимое началось там, в утреннем сосновом бору, и – она это сейчас поняла совершенно ясно! – ещё совсем не собиралось заканчиваться.

Она повернулась и пошла в «тёплую», за телефоном.

Индикатор уровня сигнала по-прежнему показывал ничего, и надпись «Только SOS» горела, но это было уже неважно. Аня села за стол, положила перед собой карточку и набрала номер. Помедлила, прежде чем нажать на «вызов». Ей хотелось какого-то знака, хоть чего-то. Пусть бы какой шальной петух заорал – она бы, наверное, выкинула карточку в окошко и забралась в кровать, но петухи молчали, им не было дела до выморочных терзаний одинокой девочки в пустом доме.

Аня нажала на «вызов».

- И что, неужели кто-то ответил? – Таня смотрела на несестру с неподдельным любопытством. Она очень даже хорошо представляла себе психологическое состояние подростка, который впервые остался один в чужом доме. А тут гроза, а тут недавние не вполне понятные переживания… Таня предполагала, что какой-то скандал тогда, на прудах, видимо был на самом деле, но взрослые очень постарались его замять, сделать так, чтобы остальные дети ничего не услышали и не поняли. Правда ли дело касалось мелкой кражи, или вопрос стоял серьёзнее? Теперь никто не расскажет. Папы нет, а дядя Слава и в лучшие времена был враль тот ещё. Таня смотрела на Анну выжидающе – пауза затягивалась. Они уже въезжали в Балахну, поток машин тут был плотнее, а качество покрытия хуже, и им, втиснувшимся между бетономешалкой и джипом, поневоле приходилось держать постоянную и не очень высокую скорость. Анна то и дело поглядывала в зеркало заднего вида – чувак на джипе притирался опасно близко. Наконец она уронила сквозь зубы:

- Привал, - и свернула на небольшую замусоренную парковку возле супермаркета.

Машина, переваливаясь на ямах в асфальте, доползла до свободного места, мотор замолчал. Несколько минут женщины сидели молча, глядя перед собой и слыша только дыхание друг друга. Наконец Анна отстегнула ремень и сказала уже более миролюбиво:

- Давай, достань термос. Чаю выпьем, и я доскажу эту часть.

- Эту? – Таня тоже отстегнулась и повернулась назад, между креслами, нашаривая пакет с припасами. – А что, потом будет ещё одна? – она выпрямилась, поставила пакет себе на колени. – Да ты прямо Шахерезада!

- А что ты удивляешься? – Анна усмехнулась, потянулась за сигаретами. – Я же всегда ею была, вспомни-ка.

И то верно. Таня вытащила термос, открутила крышечку, аккуратно нажала на кнопку и налила полкрышечки крепкого чаю – он ещё был изрядно горячим. Протянула Анне, та приняла и выпила чуть ли не залпом. Подставила ей:

- Давай-ка ещё. Извини, но у меня совершенно в горле пересохло.

«Курить надо меньше», - мысленно съязвила Таня, но налила.

- Курить надо бы поменьше, - задумчиво сказала Анна, точно эхом повторив, - Но как тут бросишь с этим всем… - она допила вторую порцию и протянула крышку обратно:

- Сама попей, – и, глядя, как Таня цедит себе тёмный чай с чаинками, продолжила рассказывать. Таня слушала – и забывала про чай, про озябшие ноги, про уставшую спину, про всё.

Она набрала номер, глядя на карточку и понимая, что цифры под её взглядом ведут себя странно. Ей пришлось набирать очень быстро, потому что слева как будто наползало «слепое поле» - взгляд соскальзывал и не мог вернуться к предыдущей цифре. Это было мучительно: как будто к её глазам привязана верёвочка, за которую медленно тянут в одну сторону.

Наконец, она коснулась кнопки вызова, отводя взгляд от картонки с ощутимым облегчением. Несколько мгновений она ждала прерывистого сигнала или записи, оповещающей о том, что телефон вне зоны приёма сети. Тишина, тишина, пауза длилась, кажется, вечность… а потом пошёл длинный гудок. Она едва не выронила телефон. Два гудка. Три. Щелчок.

- Справочная слушает.

Голос был спокойный, сухой и… никакой. Он прозвучал, но не оставил по себе никакого образа – мужчина? Женщина? Молодой, старый? Звонкий, хриплый? Никакой.

Некогда было думать. Аня сказала:

- Мне страшно.

- В сложившейся ситуации это нормально, - ответил голос. – Вокруг тебя сформирована крупная нестабильность. Существующие варианты неудовлетворительны. Оператор Предмета недоступен. Требуется глубокая корректировка.

- Я не понимаю! – выпалила она. На том конце стало очень тихо, и она испугалась, что звонок «сбросился», но когда она отняла телефон от уха, то увидела индикатор продолжающегося разговора. Она вернула трубку к уху, и поняла, что что-то изменилось. Всё тот же голос, но неуловимо изменившийся, сказал:

- Лично ты в безопасности. Нестабильность угрожает другому человеку. Надо найти того, кого тянет к Предмету, чтобы выбрать заново, иначе предыдущий Оператор может погибнуть.

- Папа! – она почувствовала, как слабеют в коленках ноги и села, не глядя, на ближайшую табуретку, - Что с ним?

- Пребывание одновременно в двух потоках возможности пагубно воздействует на разум Оператора. Требуется глубокая корректировка. Требуется спуск в неразделённый слой.

- А я могу помочь?

Пауза. Долгая, долгая пауза, за время которой у Ани успели совершенно заледенеть руки. Наконец, раздалось непонятное и пугающее:

- Возможность резонанса минимальная, но не нулевая. Возможность погружения высокая. Нет варианта устойчивого выхода.

И потом совсем тихо, словно из колодца, словно из удаляющегося поезда:

- Не суйся…

Тут телефон «сдох»: загорелась красным цветом перечёркнутая батареечка, и экран погас.

- Ну-ну, - Таня старалась на усмехаться. – Вроде, у нас тут было фэнтези, а не научная фантастика.

- У нас тут, как ты изволишь выражаться, была и есть неведомая ебанина, - грубо сказала Анна. – Фэнтези! Фантастика! Конечно. Если бы это была фэнтези, я бы, наверное, получила нормальные сказочные инструкции. Пойди, мол, туда, не знаю куда. Отыщи то… Семь пар медных сапог сноси… - она махнула рукой, взялась было за пачку сигарет снова, но отложила. – Понимаешь, в чём дело. Может, лет двести назад, когда телефонов в помине не было, это как-то по-другому происходило. Ведь карточка появилась только в восьмидесятых, а Предмет был и до этого. Папа говорил, что карточку он нашёл случайно, разбирая кучу, сунутую в альбом. И сразу понял… Почуял. У тёти Юли тоже был номер телефона, но записанный на какой-то книжной закладке. Она поняла, что кто-то снова нашёл Предмет, когда номер пропал… Прадед – ну, там не очень точно, он вроде как молитву, что ли, читал. Может, двести лет назад надо было прийти к колодцу, бросить камешек и сказать волшебные слова. Или пойти в полночь на перекрёсток…

- Я поняла, - быстро перебила Таня, - Какие времена, такие и методы. И терминология такая, значит, современная. Логично. А почему карточка осталась, если уже нет папы?

- Вот тебе логично, - сказала Анна. – Я говорила, папа что-то нарушил. Это я сейчас понимаю, даже два раза – когда держал Предмет при себе и когда вмешался на прудах. А тогда я вообще мало что ничего не поняла, так ещё и перепугалась. Мама… Она тоже во время обострений… Говорила всякое. Такие, знаешь, теории… Паранойя… Следящие устройства… Ладно. – она вздохнула. – Одним словом, я из этого всего поняла две вещи: папа в опасности, помочь сложно, но можно. Это меня, как ни странно, успокоило.

- И ты что, спать легла? – спросила Таня, снова подливая себе чаю.

- Вообрази. Положила чёртову фотку опять в карман куртки, пошла и легла. И заснула почти сразу, главное – видимо, вымотали меня все эти события изрядно.

- А на другой день ты не думала, что тебе это всё приснилось? Или показалось?

- А на другой день с утра папа приехал.

Глава 17. Любимица.

Сперва разговор с Ним толком не получился. Он откуда-то знал всё: что она достала фотку, что увидела номер, что позвонила. Едва войдя в дом (Аня только успела кое-как натянуть джинсы и майку и, тыкаясь спросонья в углы, шла на кухню ставить чайник), он сказал громко:

- Аня, забери продукты от машины, я через пару часов вернусь, - и тут же входная дверь хлопнула снова.

Аня бросилась вдогонку. Он шёл быстрым шагом, держа на сгибе локтя куртку и ероша свои густые седеющие волосы на затылке. Быстро шёл, девушке удалось его догнать только через несколько домов. Она бежала молча, потому что так и не могла никак его позвать: «дядей Лёвой» он попросил его не звать уже очень давно, а «папой» она так и не привыкла.

Наконец он услышал то ли её топот по утоптанной грунтовке, то ли громкое дыхание и остановился, повернувшись вполоборота. Аня притормозила и подошла к Нему медленно.

- Не надо, Аня, - сказал Он, - я на тебя сердит и разговаривать сейчас не хочу. Вернусь – поговорим.

- Ты в опасности? – выдавила она, - Что-то будет?

По Его лицу прошли какие-то тени, чуть сдвинулись напряжённые мышцы, сжались губы. Он отвёл непривычно жёсткий взгляд, снова провёл по взъерошенной голове ладонью. Вздохнул. Сказал, глядя куда-то в сторону:

- Тебя это не касается.

Это было неожиданно больно. Не то чтобы Аня привыкла считать себя особо любимой или ценимой, с этим скорее к Тане, но прежде Он всегда был с ней добр и мягок, участлив и внимателен, и никогда, никогда так явно и отчётливо не отстранялся.

Аня заставила себя разозлиться. Она вдохнула побольше воздуха и громко – как могла! – заявила:

- Неправда! Меня касается! Ты… за меня отвечаешь! Ясно? А если с тобой что-то случится, что я буду делать?

Её голос, сначала такой резкий и громкий, вдруг утратил силу и упал, как громкость в выдернутом из розетки приёмнике. Она вдруг осознала, как эгоистично и по-детски это прозвучало.

- Ё-моё, - сказал Он. Повернулся к Ане всем телом, собрался было что-то сказать, но она снова крикнула:

- Меня касается! Ты сам говорил, что мы родные! Вот! И мне важно!.. – она снова замолчала. Совершенно невозможно было вместить в слова всё то, что крутилось и дёргалось сейчас у неё в голове. Горло сжалось, глаза защипало. Она не стала сопротивляться, в кои-то веки послала к чёрту стыд за свою плаксивость, позволила слезам литься, а всхлипам – рвать дыхание и трясти её всю.

Она плакала, а одновременно некто внутри неё – некто или нечто – смотрел на ситуацию со стороны и бесстрастно замечал абсурдность сцены на утренней деревенской улице и несоответствие антуража драме. Погода неожиданно снова была летней: утреннее солнце светило косо из-за соседних домов, кидало длинные серовато-лиловые тени от деревьев, от колодца и жердей изгороди. Рядом с дорогой по песчаной проплешине ходили куры, чуть дальше разгребал мусор большой рыжий петух с черными и белыми перьями в хвосте. В отдалении по своим делам трусила черно-белая дворняжка. Орали какие-то птицы в кроне тополя. Идиллия… «Пастораль, - вспомнила Аня, - пастораль это называется. Только овечки и пастушок уже далеко за краем деревни, в лугах…»

Лев Геннадьевич с минуту смотрел, как Аня рыдает, потом шагнул к ней. Она тут же, поперхнувшись всхлипом, замерла, напряжённо ища его взгляд. Он сжалился – посмотрел ей в глаза как обычно, поднял руку, убрал за ухо растрёпанную отросшую чёлку.

- Со мной всё будет хорошо, - смотрел и говорил – точно детсадовцу объяснял, - Я сейчас попрошу у Савельевых мотоцикл и сгоняю до каменного поля. Оставлю Предмет там, - в этот раз Аня впервые услышала, как он произносит это слово. – Раз уж такое дело с фотографией. И сегодня, - он ощутимо принажал на этом слове, - Сегодня со мной всё будет хорошо. Пару часов – да даже меньше, и я вернусь. Иди в дом, занеси пакеты, там всё стоит у колеса, поставь картошки сварить. Поедим – и в город. Поняла?

Она кивнула, шмыгнула носом, тут же осознав, что не помнит, где её носовой платок, и когда она его вообще видела в последний раз.

- Ну, иди, - Он легонько сжал и тут же отпустил её плечо. – Ну?

Аня отвернулась и побрела в сторону бабушкиного дома. Очень хотелось оглянуться, чтобы увидеть, как Он войдёт в калитку Савельевых, но она продолжала упрямо переставлять ноги, опустив голову и шмыгая, шмыгая затёкшим из-за плача носом.

Он вернулся, как и обещал, к полудню. Аня успела почистить и сварить картошку, нащипать, вымыть и порезать зелень, заварить свежий чай… Помаяться от тревоги и безделья. Становилось жарко, и Аня подумала, что, наверное, надо пойти снова полить огород. Но на месте оказалось, что земля после дождя всё ещё влажная, и Аня удивилась, как могла этого не заметить, обрывая укроп и зелёный лук получасом раньше.

Наконец, Он зашёл в дом, сбросил в сенях кроссовки и прошёл к столу в зале. Сел – уставший, покрытый пылью с песчаной грунтовки и явно огорчённый.

Аня тут же принялась ставить на стол тарелки с картошкой, с зеленью, с буженинной нарезкой, кружки с чаем… Он кивнул одобрительно, придвинул тарелку к себе и сказал ей вслед (она вернулась на кухню за солонкой и перечницей):

- Анют, глянь, там у бабушки где-то есть масло нерафинированное… Это такое тёмное и с запахом.

- Я знаю! – она принесла бутылку с маслом, полила картошку Ему и себе. Села и, разумеется, тут же уставилась на Него как на деда Мороза в предвкушении чудес.

- Лазить по чужим карманам – это плохо, - сказал он со странной интонацией. Как будто сам понимал, что объяснять такие вещи семнадцатилетней девушке поздновато, но не мог удержаться, не съязвить. Очень это было на него непохоже.

Аня опустила взгляд. Положила вилку. Ответила с совершенно настоящим раскаянием:

- Я больше никогда так не сделаю. Я… виновата. Но… Это само получилось.

- Всё у вас всегда «само», - проворчал Он, нанизывая на вилку кусок картошки, - Вот какую бы пакость вы, девочки, ни сотворили – всегда оно у вас «само»! – он жевал картошку, хмурился, но по всему было видно, что это ни в какое сравнение не идёт с тем состоянием едва сдерживаемого раздражения, в котором он был с утра.

- Просто… - она заколебалась, желая и не решаясь объяснить, что именно они чувствовала, с какого перепугу вообще взялась за его оставленную на вешалке куртку.

- Да не «просто», - Он положил вилку и посмотрел на девушку. – Я злюсь – ты не можешь вообразить даже, как, но фактически я злюсь на себя. Какого дьявола я куртку забыл? Что за помутнение на меня нашло, что я согласился тебя одну тут оставить? Как будто сразу было непонятно, что это добром не кончится. – мужчина снова взялся за прибор и поковырял картофелину, точно лишившись аппетита.

- Расскажи, - попросила Аня.

- Да что тут рассказывать, - отмахнулся Он. – Не повезло нам всем. Мне – что именно я эту дрянь нашёл. Таньке – что она… - Лев Геннадьевич осёкся, как будто едва не сказал что-то ненужное, потом продолжил:

- …Что она моя дочь. Тебе тоже досталось рикошетом и по той же причине. Славка просто идиот, у него идея фикс многолетняя, потому что наблудил… Надурил по молодости. Но и ему не повезло, был бы он старший – он бы, в отличие от меня, применил Предмет как-нибудь более… изобретательно. Хотя, кто знает… - Он говорил уже словно сам с собой, позабыв о сидящей рядом девушке. Но Аня знала, что это иллюзия: у Него была такая привычка, рассуждать как бы задумчиво, но с расчетом на аудиторию. И она понимала, что сейчас можно задавать вопросы.

- А это вещь… Предмет… Он, вообще, что такое?

- Да кто бы знал, - Лев Геннадьевич подпер ладонью висок и сидел теперь, глядя куда-то в окно, мимо Ани. – Дед не знал толком, и тётя Юля не знает. И я не узнал поэтому. Какие-то предположения можно делать, но толку мало. Предмет! Вещица. Живёт в нашей семье уже довольно давно. Обычно его после использования просто суют куда-то… Причём, заметь, специально его бережно не хранят, не передают – уже и выкидывали, и теряли, и потом всё равно он каким-то образом всплывает. Дед был уверен, что хорошо его выбросил, надёжно. В болото. В Большое Болото, понимаешь? – Он выпрямился, положил ладони на столешницу и посмотрел на Аню. Устало так посмотрел, совершенно безнадёжно. Рассказывать ему не хотелось, не хотелось объяснять, отвечать на вопросы. – Только хватило этого «надёжно» на пару десятков лет, а потом его люди нашли и приволокли обратно. И не спрашивай «как это», - добавил он, заметив, что она уже и рот открыла. – Откуда я знаю! Тётя Юля его у подружки сменяла, когда они ещё школьницами были. Потому что для той девочки это была пустая склянка, а Юля – она Обрядина. Она сразу увидела…

Аня припомнила сияющие серебристые крупинки внутри ультрамаринового гранёного шарика. Спросила:

- А для чего он?

- Вообще – для того, чтобы переиграть историю. Знаешь, как говорят – сделанного не воротишь? – их взгляды встретились, и Ане опять захотелось заплакать. Он был такой уставший, такой постаревший на вид, что это разом опрокидывало в жалость и страх.

- Значит, чтобы сделанное воротить? – спросила она почти шёпотом.

- Значит, - Он кивнул, отвернулся, придвинул к себе кружку. – Смотри-ка, чай остыл почти.

- Я налью! – подскочила было Аня, но Он поймал её мягко за руку, усадил обратно за стол.

- Ты уж дослушай, раз спросила.

Аня молча кивнула.

- Так вот, вообще и дед, и тётя сказали мне примерно одно и то же: это такой второй шанс. Возможность один раз в жизни вернуться на несчастливый перекрёсток и выбрать другую дорожку. Но если смотреть более внимательно, а я узнал истории нескольких наших предков, которые пользовались Предметом – каждый раз была спасена чья-то жизнь.

Аня посидела, переваривая услышанное. До неё очень медленно дошло. Она вскинула изумлённый взгляд – отец смотрел на неё грустно, но уже без прежней безнадёжности. Сказал мягко:

- Может, и хорошо, что это именно ты. Танька – чудесная девица, я её, ты знаешь, люблю очень, но она балда страшная. И маленькая она ещё, подросточка. А ты… другая. Ты не переломишься. – он улыбнулся. – Ей рано или поздно тоже придётся в это влезть, но я постараюсь, чтобы это как можно позже случилось.

Аня чувствовала себя так, словно ей дали знамя и посадили на коня. То есть, с одной стороны – эгегей, а с другой – ну да, свою-то Танюшу папа бережёт, значит, а меня, типа, не жалко?

Что-то такое, видимо, проглянуло у неё в заблестевших глазах, потому что Лев Геннадьевич усмехнулся:

- Обиделась…

Обиделась? Аня подумала немного и ответила:

- Не то чтобы. Просто получается, что Таню… ты… вроде как любишь, а меня… ну, скорее только уважаешь?

Он смотрел на неё несколько секунд с застывшим в маске изумления лицом, потом, сделав явно над собой усилие, не засмеялся, не возмутился, ничего такого. Провёл по волосам привычным жестом, покачал головой и ответил:

- Я вас обеих люблю. Просто, кроме этого, я вас ещё и вижу насквозь. Хотя, увы, - он развёл руками, - Мне это не то, чтобы очень помогает. Ладно. Налей ещё чаю. Надо заканчивать с этими разговорами и ехать.

Следующие полчаса Аня слушала. Главное правило. Преемственность. Справочная. Последствия выбора. Правило поколений. Процесс раскачки и сам выбор… Она сидела и слушала, и даже не кивала в ответ, просто пыталась вместить в себя всё это дикое, непонятное, обрывочное, едва связанное в систему.

- Дед едва половину этого мне объяснил. Тётка больше, она в молодости пыталась разобраться, писала дневник, записала, в частности, все те истории, которые дед помнил – от самого его прадеда. Кто-то должен всё это передавать, чтобы Предмет не оказывался у человека, не понимающего цену его использования. Это, знаешь, мне повезло… - он отмахнулся сам от себя. – Неважно. Самое главное я тебе объяснил. Дневник Юлечки кто-то из вас получит по завещанию. Осталось одно: моя история. Но не сейчас… позже.

- Почему? – спросила Аня.

- Потому что слишком уж вы с Танюшкой друг в друге видите конкуренток… А эта история – про неё. Будет время – расскажу, а ты потом решишь, передать ей, или нет. Потом. Когда из вас обеих эта дурь выйдет.

«Никогда», - подумала Аня.

- И рассказал? – они уже снова ехали по разбитой грязной дороге, приближаясь к Заволжью.

- Да, как и обещал. Позже, когда, так сказать, время пришло. Точнее, когда было «сейчас или никогда». – Анна неотрывно смотрела вперёд, держа скорость на максимуме, который позволяло состояние дороги.

Таня, которая тоже сидела, точно кол проглотив, и смотрела вперёд, покосилась на несестру:

- И что он рассказал?

- Тебе не понравится, - ответила Анна, но без насмешки, скорее, задумчиво. – Я потом очень поняла, почему он мне всё сразу не рассказал. Если бы я узнала – о, я бы тебя тогда морально уничтожила. Не от большого зла, причём, - она чуть покачнула головой, всё так же не глядя на Таню, - А исключительно из ревности и ощущения собственной ненужности. Я как Алиска, - она всё-таки коротко глянула на Таню, - Алиска завидовала мне – что я старше, умнее, интереснее. А я завидовала тебе – что папа тебя так сильно любит, что мама у тебя хорошая, что ты вроде как самая-самая из Обрядинских детей…

- Мама хорошая?! – изумлённо повторила Таня.

- Ну да, - Анна в неизвестно который раз полезла в бардачок за сигаретами. – Она же всегда тебя обожала, это было видно! Никогда грубого слова не скажет, не шлёпнет, не обзовёт. Покупает любые шмотки, поддерживает любые начинания. И всегда у неё Таня самая лучшая – самая красивая, лучше всех учится, лучше всех себя ведёт. Ты просто не представляешь, что это такое, когда твоя мама тебе говорит – боже, что ты за убожество, погляди на девочек из своего класса, ты что, не можешь быть хоть немного похожа на нормального ребёнка? И всё такое…

- Да что б ты знала! – в сердцах выпалила Таня, - Да она всю жизнь любила и любит только себя! Я у неё с детства была как красивый аксессуар! Она же всю дорогу только и делала, что самолюбие моё подогревала и подзуживала – давай, Танюша, беги быстрее всех, кричи громче всех, лезь выше всех! Чтобы мамочка могла тобой хвалиться!

Пару минут они ехали с ощущением звенящей тишины, хотя мотор продолжал хрипловато рычать, а дворники, которые Анна незадолго до того включила, немного повизгивали, ёрзая по лобовому стеклу.

Наконец, водительница сбросила скорость и аккуратно съехала к обочине. Выключила зажигание, опустила стекло и закурила. Таня сидела насупившись, чувствуя стыд за свою вспышку и привычную досаду на несестру: всегда она умела достать, вот и сейчас…

Несестра затянулсь, посмотрела на сигарету и сказала негромко:

- Давай уж расскажу всё. Только… ты уж постарайся не впадать в детство, а?

- В смысле? – Таня поёжилась, нахохлилась, втягивая голову в плечи от холодного воздуха, который тянул в окно, и от нехорошего предчувствия.

- В прямом. Когда дело касается родителей, мы все в какой-то степени на вечной привязи. Мало кто сумел отвязаться… Уж пока они живы, так точно. Стоит делу коснуться мамы-папы – и нас как будто сдёргивают за верёвочку туда, где нам три года и у нас опять штаны мокрые.

Таня оскорблённо фыркнула:

- Ещё чего! Думаешь, ты такая продвинутая и психологически грамотная, а вокруг одни дурачки, не ведающие психотерапевта?

- Тань, да я не об этом, - несестра опять смотрела сквозь лобовое стекло невидящим взглядом, точно где-то там впереди ожидалось что-то важное. – Можно быть и продвинутым, и грамотным, а от отношений с родителями всё равно страдать. Тем более, когда узнаёшь что-то такое… Не очень приятное. Что от тебя все много лет скрывали. То есть, - она быстро повернулась к Тане, - Не все, не все! Только твои родители… почти никто больше не знал. Ну… я вот ещё узнала. Тогда, перед тем как папа…

Таня уставилась на неё испуганно. Она вдруг отчётливо поняла, что не хотела ничего знать, но выбора-то не было. Было письмо, была странная вещь, была фотография – это всё ничего не доказывало, но было ведь и много других колких мелочей, которые всплывали в её жизни с самого детства. Эта малозаметная невнятность насчёт того, как и когда её родители решили пожениться, почему у них появился только один ребёнок (папа всегда хотел много детей, но…), и тот случай, когда у маленькой Тани подозревали какое-то наследственное заболевание, но пронесло, и папа говорил что-то непонятное, что-то про другую линию и везение. Маме говорил, очень тихо, а она сидела с каменным лицом и не отвечала. Всё это складывалось – Таня ведь никогда не была дурой! – складывалось в нехорошее подозрение, но разве она могла заподозрить, что она не Обрядина? Да у неё на лице было написано, все семейные черты были при ней, кроме цвета волос и глаз.

Анна погасила окурок, убрала в пепельницу и сказала:

- Папа использовал Предмет по его главному назначению – сохранил тебе жизнь. Он хотел бы сделать иначе, он сказал – хотел пойти глубже, переменить твою судьбу у самого истока, но это оказалось невозможно. Нельзя поправить то, чего ещё нет.

- Как это – сохранил жизнь? – спросила Таня, стараясь не проникаться, не давать происходящему пробраться к чувствам. Это всё игра, имитация, Анна сошла с ума, и безумие у неё такое: сложное, логичное, последовательное и очень подробное, но верить ему нельзя. Подыграть, покивать, послушать, что она наплетёт – а том, глядишь, получится уломать её вернуться домой. Главное самой кукухой не уехать следом…

- Твоя мама сомневалась, стоит ли тебя оставлять. Извини… но дело в том, что твой папа… Он не твой папа, - в голосе Анны явственно слышались виноватые нотки.

- Хочешь сказать, - Таня вызывающе повернулась к ней, - Что я не Обрядина? А как же это всё… что ты там говорила – про нашу наследственность? И что якобы меня тянуло к Предмету, только я не помню? Я же вижу внутри флакона эту блестящую крупу, так?

- Так, - Анна отвела взгляд, положила руки на руль, убрала. – Прости. Это… Блин, ужасная гадость. Короче, биологически ты дочь дяди Славы.

- Чшшш… то? – Таня поперхнулась возмущением, закашлялась, кое-как вдохнула и выдохнула, не находя слов.

- Тогда, в самом конце восьмидесятых, тётя Наташа приехала в Далёкое к родне и стала встречаться со Славой Обрядиным. Он её ровесник, и он тогда был красивый, перспективный, как выражаются. Учился на хорошую специальность, параллельно начал какой-то бизнес крутить…

- Он тогда всякую электрическую мелочь из Китая возил «челноком», - вспомнила Таня, - Папа с ним ездил раз или два как переводчик, а потом он сам как-то… навострился. Мама рассказывала.

- А папа… Он же старше, и намного. Он писал кандидатскую, ездил по экспедициям, был такой… ну…

- Ботан, - сказала Таня отрешённо. – Красивый, спортивный, но ботан.

- Типа того, - Анна покивала, вспоминая фотографии и те отрывочные вещи, которые она помнила из своего малышового детства.

- Но тебя он твоей маме заделал, - язвительно заметила Таня.

- Ну, дело в том, что она же сначала была его начальницей. Недолго… Неважно, – Анна похлопала пальцами по рулю. – Дальше-то рассказывать, или как?

- Да. Извини.

- Ну вот, никто не думал, что он тоже к Наталье присматривается. То есть, видимо, они как-то общались, и я так думаю, что он ей тоже нравился, но не так, как Слава. А этот сначала вроде как был готов жениться и клялся в вечной любви, но как это часто бывает, стоило ей залететь – смазал лыжи. И она пошла и сделала аборт сразу. Никто кроме них двоих тогда об этом не знал.

- А я? – непонимающе встряла Таня.

- Погоди, - Анна нахмурилась. – Это тебе не «Санта-Барбара», это куда хуже. Всё прояснится. Итак, в девяностом году папа приехал в Далёкое и узнал, что его брат бросил свою невесту и укатил по контракту в Уренгой… - она вздохнула. – Ты можешь не верить, конечно, но я эту историю всю, как есть, услышала от папы. И в таких обстоятельствах, что чёрта с два забудешь…

Глава 18. В никуда.

Аня заканчивала второй курс, чувствовала себя самым одиноким человеком на свете и не понимала, куда дальше двигаться. У неё уже был десяток мелких публикаций в журналах, она этим сперва ужасно гордилась, потом привыкла, потом почувствовала неловкость за свои тексты. Ей удавалось успешно сдавать экзамены, на втором курсе она даже вышла на повышенную стипендию (которая, правда, слишком сильно на её финансовом благополучии не сказалась), но одновременно с этим она всё время чувствовала, что её несёт не туда, а как выбраться – не понимала.

И главное, единственный человек, который мог бы ей помочь, был совершенно недоступен.

Лев Геннадьевич заболел осенью две тысячи шестого. До весны он ещё успел съездить в одну экспедицию и несколько командировок, написать несколько статей и устроить Анину маму в хороший психоневрологический интернат. Его самого к тому моменту уже донимали и головные боли, и «голоса», он несколько раз «терялся» посреди белого дня, но ему удавалось скрывать всё это от родных и коллег. Он не шёл к врачам и не собирался, потому что был уверен: это последствия того самого нарушения, того события возле прудов, когда он перетащил на себя раскачанную Таней силу Предмета и сбросил её вхолостую на крошечное изменение вчерашнего дня.

Но потом он упал без сознания прямо на рабочем месте, его госпитализировали и нашли на МРТ то, что и было реальной причиной всего – опухоль мозга.

Аня этого не знала. Она обычно созванивалась с ним раз в неделю, и когда его телефон в очередной раз не ответил, позвонила Тане. Таня рыдала, Таня бросила трубку. Ошеломлённая Аня приехала к Обрядиным домой – и Наталья, не говоря ни слова, как открыла перед ней дверь – так и закрыла. Обходными путями Ане удалось узнать, что Лев Геннадьевич болен, но никаких подробностей из других родственников вытрясти не удалось просто потому, что они ничего толком и не знали. С марта по июнь она пыталась и пыталась – позвонить, прийти, написать, но её неумолимо отшвыривали, отталкивали, сметали с дороги, как назойливую мушку. Таня так просто сразу заблокировала её в телефоне и соцсетях. Наталья поступила более изощрённо: она брала трубку, холодно говорила:

- Лев Геннадьевич в больнице! – или что-то вроде этого, да и сбрасывала звонок.

Каким-то чудом ей удалось поймать их однажды у подъезда всех троих. Наталья не успела увести мужа и не могла оттолкнуть девушку, поэтому Аня смогла подойти и попыталась задавать вопросы.

Он как будто её не узнал. Посмотрел пустым, мутным взглядом, сказал:

- А… ты. Я… потом тебе позвоню, - и ушёл в подъезд, увлекаемый женой и дочерью.

Аня отступилась. Будь она старше или имей более пробивной характер, она бы могла узнать больницу, где он проходил лечение. Могла бы пробиться через все эти родственные преграды, через людей, которые решили, что вот теперь, в болезни, этот человек только их – и ничей больше, но у неё просто кончились силы. Полугодом раньше она кое-как выкарабкалась из осознания факта, что её мать никогда больше не вернётся к нормальной жизни, а теперь вот она осталась и без отца. Она кое-как досдала летние экзамены и провалилась в тягучее безвременье, в бессмысленное проживание дней. У неё кончались деньги, она ушла с обеих подработок и не пыталась даже думать о том, что там впереди.

В один из бесконечных летних дней, когда Аня не знала ни числа, ни дня недели, ей принесли настоящее бумажное заказное письмо. Курьеру пришлось довольно долго давить на кнопку звонка и даже долбить в дверь, прежде чем она отлепила себя от дивана и дошла до входной двери. Курьер был уже так зол, что даже не стал ругаться, а просто грубо пихнул ей в руки конверт и планшетку с ручкой – расписаться в получении. Она вяло накарябала что-то на отмеченном галкой квадратике и закрыла дверь. Письмо сначала даже не думала распечатывать, уронила на придверную полку, но на оборотной стороне конверта красным выпрыгнули слова: «АНЯ, ОТКРОЙ. ОТ ПАПЫ».

Её бросило в жар, голова закружилась, так что ей пришлось сесть на корточки и прислониться к стене. Кое-как она стащила с полки конверт и криво, ошмётками разодрала его. Внутри была фотография и листок бумаги с несколькими неровными, дрожащими строчками.

Она прочитала и подскочила, точно ей дали пинка. Не может быть! В глазах опять потемнело, и Аня отстранённо подумала, что, кажется, давно не ела. Она помотала головой, потом добрела на кухню и напилась из-под крана. Выпрямилась, не обращая внимания на текущие по подбородку и шее капли, перечитала письмо.

У неё было очень мало времени.

Аня до последнего не верила, что увидит его в оговорённом месте. Она хорошо помнила, каким больным и истощённым он выглядел в ту последнюю встречу – буквально едва стоял на ногах. Но она всё равно пришла, взяв с собой остатки наличности, термос и телефон.

Он ждал её у билетных касс, стоял, прислонившись к стене. Когда она подошла, даже не поздоровался – сразу вцепился в её локоть и потащил на улицу, к автобусам:

- Идём, отправление через пять минут!

- Куда? – изумилась она, ощущая, как он сильно давит на её руку. Он на неё опирался. Он едва шёл, держась за Аню, но пытался тащить её за собой.

- Как ты попал на автостанцию? – спросила она в ужасе, изо всех сил напрягая свои не слишком тренированные бицепсы.

- На такси, - он покачнулся, но тут же выпрямился, - Ерунда. Главное – успеть.

- Успеть что? – они уже были у автобуса.

- Уехать, пока меня не хватились, - сказал он, судорожно шаря свободной рукой в кармане, - Ах, вот они, - он со вздохом облегчения показал Ане билеты и остановился в хвосте очереди, которая медленно втягивалась в большой белый «MAN» мимо молодой и полной краснощёкой кондукторши.

Едва они зашли, за ними закрылась дверь. Кое-как они протиснулись за свои места, и автобус тут же тронулся, покачиваясь как кораблик на мягких рессорах и поворачивая от посадочной площадки на выезд с автостанции.

Лев Геннадьевич с тяжёлым выдохом откинулся на сиденье:

- Ну вот, хорошо…

- Да чего хорошего! – у Ани от испуга и потрясения срывался на писк голос, - Ты же больной! Тебе же нельзя! Да как так-то?!

- Ти-хо, - ответил он твёрдо, по слогам, как всегда говорил, когда среди Обрядиных начинались какие-то громкие разборки или ругань. Аня сглотнула и тоже откинулась на спинку сиденья. Всё, поздно, автобус едет, город за окном убегает назад давно знакомыми привокзальными улицами. Теперь разве что получить хоть какие-то объяснения.

- Сейчас всё расскажу, - пообещал он, и несколько минут просто сидел, откинув голову на подголовник и отрывисто выдыхая через сцепленные зубы. Аня смотрела на свои руки, лежащие на коленях, потому что на сидящего рядом человека… на отца… смотреть было жутко и жалко до слёз.

- Надо вернуть Предмет, - сказал он вдруг. – Я сглупил. Думал вас всех защитить, а вышло хуже. Я застрял, понимаешь? – Аня в ответ что-то невнятное жалобно пробормотала себе под нос. – Не понимаешь. Так… - его лицо болезненно сморщилось, но потом он собрался, открыл глаза и сел прямее. – Слушай, Аня.

- Да, - она всё никак не могла посмотреть ему прямо в глаза, трусливо скользила взглядом по его волосам, почти полностью побелевшим, по его подбородку с седой щетиной.

- Ты помнишь, что было на прудах?

- Да.

- Ты помнишь, как ты звонила в Справочную?

- Да.

- Я ошибся. Надо было послушать тебя, узнать, что тебе было там сказано. Теперь уже неважно, теперь надо заново…

- А ты сам? Ты же мог позвонить? – спросила она.

- Уже нет, - глаза у него сами закрывались, как от сильной усталости. Может, от неё и закрывались. – Я теперь не вижу… Номер не вижу…

Его руки неловко и судорожно задвигались, он полез в карман, кое-как выудил оттуда прямоугольничек фотографии и сунул Ане. Она взяла, мимолётно глянула на знакомые лица и перевернула на оборот. Вот они, синим написанные десять цифр, первая девятка… Она моргнула и словно что-то сместилось перед глазами – все цифры, кроме первой, были уже другие.

- Видишь? – спросил он тихо.

- Вижу, - ответила она почти шёпотом.

- Хорошо. Доедем в Ковернино – позвонишь…

Она аккуратно убрала карточку в футляр телефона. Автобус набирал скорость, пронизывая пригороды, и ехать им было почти три часа. Включился кондиционер, пассажиры как один завздыхали с облегчением.

Три часа… Что с ним будет за это время?

- Аня, - позвал он, не открывая глаз.

- Здесь, - откликнулась она.

- Я тебе, помнишь, историю обещал?

- Помню.

- Самое время.

Это как спускаться в погреб по едва освещённым ступенькам. Настоящее время, Анна сидит за рулём остывающей машины и говорит о том, как в две тысячи седьмом году она ехала на междугороднем автобусе и слушала тихий голос отца, который рассказывал ей о произошедшем в девяносто третьем году, точнее, о том, что он сделал в девяносто третьем, чтобы изменить то, что было в восемьдесят девятом и девяностом…

- Они поженились в девяносто первом, а в девяносто третьем он узнал и о неслучившемся ребёнке, и о том, что больше у них детей, скорее всего, не будет. Он никак не мог изменить решение Натальи, но он мог изменить свои действия. Приехать раньше, успеть узнать и остановить. Это было довольно сомнительное решение, мог ведь и не уговорить…

- Ну да, - Таня говорила словно чужими губами, которые норовили расползтись в мерзкую истеричную ухмылку. Хотелось нервно хохотать над всем этим бредом. – Он всегда своего добивался, если считал, что прав.

- Ну, тебе повезло, что он сумел, - Анна вздохнула, уперлась локтями в руль и поворошила обеими руками коротко стриженные волосы. Таню передёрнуло – слишком этот жест был похож на другой, на то, как проводил по волосам её отец… Её ненастоящий отец, если всё это правда. – Он сделал ставку на своё умение убеждать, и тем спас тебе жизнь.

- Но как такое вообще возможно? – Таня подняла взгляд на несестру. – Это же невероятно. Путешествие в прошлое, да? Но это же невозможно доказать… Никто же не может знать, как было бы, если бы было по-другому!

- Строго говоря, это не путешествие в прошлое. Прошлого не существует… Не в том смысле, как в кино, – Анна сложила руки на руле и улеглась на запястья щекой, глядя на Таню устало и печально. – Существуют линии возможностей. На какой-то линии тебя нет, потому что твоя мама не забеременела. На какой-то тебя нет, потому что папа приехал поздно и ничего не узнал. А на какой-то он приехал вовремя, прижал брата Славу к стенке и исправил ситуацию, как мог.

- То есть, он просто… как бы… перепрыгнул оттуда сюда? – спросила Таня, чувствуя, что больше не может сопротивляться засасывающему её безумию.

- Я не знаю, - Анна пожала плечом. – И он сам толком не понимал. У него было предположение, что Предмет действует на всю семью. На… как бы… Род. Что он нужен именно для того, чтобы Обрядины не пропали. Это, конечно, довольно дурацкая идея, - она тихонько усмехнулась. – Но идея, что он перетаскивает в другой вариант весь существующий мир, согласись, ещё более дурацкая.

- А зачем ему понадобилось уехать? – Таню вдруг передёрнуло дрожью: машина остывала моментально.

- Замёрзла? – Анна усмехнулась, выпрямилась, внезапно широко зевнула, откинув голову назад. – Сейчас поедем. Извини уж, это всё довольно нервно… Рассказывать, вспоминать. Если бы ты водила…

- Ни за что, - буркнула Таня.

- Ладно.

Снова тянулась длинная пауза, наполенная бурчанием мотора, хлюпающим шумом покрышек по грязной сырой дороге, скрипом дворников. Время шло к трём часам дня, и Таня, пряча пальцы в рукавах, думала, вернуться засветло они ни за что не успеют.

Когда проехали плотину, удерживающую воды Волги, дорога снова стала практически пустой, и Анна втопила как следует. И, точно потеряв всякое благоразумие, снова принялась говорить.

- Отец, конечно, был не в себе. Он был болен, да, но вот вопрос: болезнь привела его к бредовым выводам, или последствия неудачного использования Предмета привели к болезни?

- Если поверить, что этот предмет и правда такой волшебный, - возразила Таня.

- У меня было как минимум два довода «за»: я единственная помнила эпизод с руганью на прудах, я проверила – дядя Слава не помнил ничего, он был уверен, что я просто отказалась тащить Предмет у отца. А второй – фотография с номером телефона. Он менялся, на самом деле, каждый раз – стоит отвести взгляд. Даже если просто долго смотреть, не отрываясь, в конце концов словно зрение плывёт, и цифры меняются. Это даже ты должна признать!

- Мало ли какие бывают глюки развесистые, - Таня упрямо смотрела в сторону, где за боковым окном мелькала обочина и плескала из-под колёс снежно-грязевая жижа.

- Откуда у тебя глюки? – Анна быстро глянула на Таню и тут же снова уставилась в лобовое стекло, - Мы же вино пили, а не ЛСД закинулись.

- А ты настояла, чтобы я карточку дяде Славе отдала, теперь уж точно ничего не проверить! – упрекнула Таня.

- Зато дядька для нас безопасен минимум на сутки. Он сейчас уже доехал, небось, в Далёкое, и сразу почешет в лес. На транспорте сейчас там не пролезть, грязища, так что ему придётся идти пешком до самого каменного поля. В лучшем случае он туда к шести доплюхает…

- А мы? – спросила Таня, - нам до прудов ещё пару часов пилить, а там, наверное, тоже не брусчаткой замощено!

- Там сейчас пипец, - согласилась Анна, - Но это, в общем, последний шанс.

- Ты, может, объяснишь уже как-то отчётливо, что за шанс? Зачем папа поехал туда? И мы зачем сейчас едем?! – Таня поняла, что опять почти кричит. Она сжала губы и шумно выдохнула. Треснуть бы по башке эту козу наглую! Которая умеет так вывести, что Таня вся, как есть, моментально начинала себя чувствовать опять ребёнком – ровно как Анна недавно про родителейговорила, с той разницей, что как раз мама-то Танина давно уже такого действия на Таню не производила.

Анна ответила ровно:

- Он хотел забрать Предмет, вернуться на место последнего использования и попытаться ещё раз. Почему это надо делать именно там – я не знаю. Справочная на этот счёт молчит, как рыба. Папа сказал только, что фактически из-за маленькой вилки во времени варианты произошедшего не разделились до конца, и он сам остался как бы в обеих ветках. Жил одновременно двумя жизнями, понимаешь?

- Нет, - честно ответила Таня.

- Ты ведь читала «Тёмную Башню» Кинга? Там мальчика сбила машина… но как бы не сбила. И он жил дальше в своём мире, но одновременно очнулся в другом, и там тоже жил. И ощущал обе жизни.

- Это звучит как бред, лишённый смысла!

- Для меня тоже, - кивнула Анна, - но допустим, в папином случае разница и правда была незначительная. Видимо, если бы у тебя таки не забрали Предмет, ты бы по незнанию не смогла ничего значительного сделать, так что в итоге всё свелось к пшику. Но всё равно, события пошли немного иначе. И вот, представь себе, ты живешь день за днём, и каждый день у тебя в голове всё дребезжит и двоится. Ты не можешь вспомнить точно – говорил вчера с этим человеком, или нет? Говорил о том или об этом? Вернулся домой этим путём или тем, купил ли нужные вещи… И чем дальше – тем сильнее расхождение, наверное.

- Вряд ли, - Таня покачала головой. – Наоборот, чем дальше, тем всё должно было сильнее сглаживаться. Событие мелкое, ни на кого из нас особо не повлияло… Чему там расходиться?

- Ну, может, у тебя от пережитого крыша уехала, - усмехнулась Анна.

- Нет, у тебя, - зло, как в детстве, ответила Таня.

- Или у меня, - неожиданно мирно согласилась та. – Но ты пойми, сейчас уж даже неважно, что именно произошло. Важно, что скоро сработает правило поколений, и мы можем потерять возможность пользоваться Предметом по своему усмотрению. У Алиски вот-вот родится ребёнок.

- Ну и что, - Таня покачала головой. – Это нелогично. Нас вон сколько в нашем поколении, ты посчитай – а папа отлично воспользовался. И ты уже была, когда он якобы менял мою судьбу!

- Я была его! А Алиска дочь дяди Юры, понимаешь? В каждом поколении срабатывает другая ветка. Поэтому я тогда и таскалась с Предметом в руках, но он на меня не реагировал, ему нужна была ты или кто-то ещё, кто-то, не имеющий отношения к папе.

- Фу, блин, ну и бред, - нахмурилась Таня, - Сначала хоть было ощущение, что во всём этом есть система, а сейчас просто бред и бардак!

- Тебе кажется, - Анна сбросила скорость и аккуратно свернула с трассы на небольшую объездную дорогу, чтобы миновать районный центр по дуге, - На самом деле отличная там система. Лучше бы её не было, на самом деле.

- А если бы у Обрядиных остался всего один потомок? – Таня ещё не готова была сдаться.

- Хороший вопрос, - Анна пожала плечами. – Ни разу ещё такого не было.

Они теперь ехали «задами», минуя какие-то гаражи и сараи, проезжая мимо убогих домиков, рядом с которыми летом паслись на привязи молодые бычки и тёлки и играли дети с замусоленной одежде, а сейчас была только грязь, клочковатые островки стерни, голые жалкие берёзки и огрызки потемневшего снега.

- Не представляю, как тут жить, - призналась Таня. Впереди, справа от дороги, вдруг поднялась с обочины огромная стая галок, оглушительно перекликаясь пронзительными голосами.

- В меру хреново, - ответила Анна, - Зато воздух хороший и овощи со своего огорода, - и она шёпотом выругалась, едва успев отвернуть машину от здоровенной вымоины в асфальте, от которой во все стороны бежали большие трещины.

Впереди их ждал ещё час езды по разбитому асфальту между пустых полей, унылых перелесков и, ещё дальше, плотных островов смешанного леса, которые становились всё больше, всё ближе теснились друг к другу, смыкаясь в почти таёжный массив у Далёкого. Впрочем, у прудов, куда сестры добирались, лес ещё был светлый, прорезанный просеками и грунтовками, а сами пруды и вовсе располагались на большой пустоши – с одной стороны дорога, с другой груды строительного мусора, оставшиеся от небольшой деревеньки.

Таня вздохнула, сползла по сиденью машины и закрыла глаза.

Глава 19. Почти.

Они ведь почти добрались тогда. Ане пришлось несладко в Ковернино, когда едва идущего мужчину пришлось почти на себе затаскивать в местный крошечный автобус, необычно полупустой к вечеру. «Своих» из Далёкого не было никого; были Каменские, были из Синебор, были из Птичкино полузнакомые лица, но на них с отцом никто не обратил внимания. Но на этом удача кончилась.

Автобус ехал, а Льву Геннадьевичу становилось хуже с каждым километром. Он сидел, навалившись на Анино плечо, схватив её за руку, и говорил, говорил – тихим, хриплым голосом, замолкая и снова начиная, путаясь и повторяясь. И снова, снова вставлял:

- Ничего, ничего, всё поправим… Поправим, поправим всё…

До Справочной Аня дозвонилась ещё в промежутке между автобусами, когда её отец сидел, почти лежал на деревянной скамейке в зале ожидания районной автостанции, а она сама вышла в жару и гомон станционной площадки: телефон в одной руке, фотокарточка в другой, в глазах темнеет от духоты и голода. После того, как она набрала ускользающий от взгляда номер, прозвучал всего один гудок, а затем Аня услышала уже знакомый сухой голос:

- Окно возможностей закрывается. Корректировка возможна с минимальной вероятностью успеха. Глубина погружения возрастает. Вариантов успешного выхода нет. Выход с локальным провалом всех линий.

И – обрыв, тишина.

Аня сунула телефон в задний карман джинсов и вернулась к отцу. Он даже не спросил ничего, просто вцепился в её руку и упрямо прошептал:

- Автобус… скоро автобус?

- Через двадцать минут.

- Хорошо, - и он снова закрыл глаза, его пальцы бессильно соскользнули с запястья дочери.

И вот в местном автобусе, на полдороги к Далёкому, прервав на полуслове лихорадочный шёпот, Лёв Геннадьевич вдруг дёрнулся, встал с сиденья и тут же упал лицом вниз, в проход. Пассажиры вскрикнули, охнули, повскакали, кто-то бросился к водителю, кто-то закричал про скорую, кто-то выхватил телефон. Водитель съехал на обочину и, поставив машину на ручник, прямо со своего места перелез в салон.

Аня сидела, прижавшись к окну, обхватив себя руками и думая только о том, что будет, если она сейчас тоже тут грохнется. Перед глазами плавали мутные сизые пятна, тошнило, всё тело покрылось холодным потом.

Кто-то её тряс и спрашивал имена – её и отца. Кто-то тащил Льва Геннадьевича вон на улицу, расстёгивал на нём одежду, совал ему под нос какие-то пузырьки. Аня тоже вышла, хватаясь за сиденья и поручни, и увидела, как Льва Геннадьевича вносят в другой автобус – удачно подошёл встречный откуда-то из Красных Баков.

Её снова трясли и пихали, хотели от неё имён и адресов, привели в тот же автобус, где она, наконец, смогла сказать то, что от неё хотели.

Через час она сидела в коридоре маленькой райцентровской больницы, и всем было на неё плевать. Она сидела долго, наконец, вышел незнакомый человек в джинсах и серой рубашке с пятнами пота, и спросил, кем она приходится больному. Она объяснила. Тогда он потребовал назвать кого-то из «взрослых родственников», и она продиктовала телефон Натальи Обрядиной.

Больше они ничего не узнала. Она не видела, как приехала Наталья, как увозили Льва Геннадьевича, только уже поздним вечером вышел тот же мужчина и сказал, не скрывая неприязни, что она должна уйти. Куда? Ему всё равно, ночевать в больнице нельзя. Что с отцом? Мужчина посмотрел на неё с брезгливым недоумением – ты что, дура? Он умирает, - и потребовал ещё раз, довольно грубо, чтобы она уходила…

Машина с двумя женщинами уже довольно давно ехала между ровными стенами деревьев, не прорезанных полями или деревнями. Перегон между Богоявлением и бывшим Белопрудным был самым длинным и неприятным, а пасмурный день понемногу снова мутнел, гас, с неба начал трусить мелкий суховатый снежок. Татьяна дотянулась до пачки сигарет, которая болталась над приборной панелью, и теперь курила, выпуская дым в узкую щель и щурясь: ветер забрасывал горсти снежной крупы в машину. Анна молча рулила, сбросив скорость и вглядываясь в увечное дорожное полотно.

- Не возражаешь, если я тебя о личном спрошу? – Таня повернулась к несестре.

- Валяй.

- Вчера ты рассказывала про то, что якобы случилось на прудах.

- Да.

- И при этом обрыдалась вся.

- Было дело.

- А сейчас ты мне рассказала, по сути, как мой отец фактически убил себя, и при этом у тебя морда тяпкой и глаза сухие. Странный парадокс?

- Это не парадокс, - ответила Анна. – Видишь ли, тогда, на прудах, я испытала огромное потрясение. Это только любители фэнтези думают, что человека можно закинуть в волшебные обстоятельства, а он отряхнётся и побежит приключаться. А на самом деле подобные вещи настолько чужды нашей психике… Это как безумие, только, в отличие от безумия, это не проходит от таблеток или бесед с психотерапевтом. Вторжение необъяснимого в реальность – это ужасно. Это… ломает.

- А когда близкий человек, значит, умирает рядом – это не ломает? – мгновенно взъелась Таня.

- Это иначе, - сказала Анна тихо. – Это больно и страшно, но это реальность. Понимаешь?

Нет, Таня опять не понимала. Она не понимала, но она всё-таки сидела в этой машине, рядом с этой совершенно ненормальной женщиной, которую вчера зачем-то впустила в свой дом вместо того, чтобы закрыть дверь на два замка и цепочку и послать несестру куда подальше. И у неё были ещё вопросы. Она сказала:

- Ладно, допустим. А почему ты ждала столько лет? Почему сразу не бросилась… Я не знаю. Забрала бы Предмет, пришла ко мне?

- Я это и попыталась сделать, - Анна ещё сильнее сбросила скорость. Впереди маячил просвет между деревьями, это уже приближались поля, идущие вдоль трассы перед Белопрудным. – Я переночевала на улице, лето же было, нашла чьё-то сено. Утром на семичасовом поехала в Далёкое. Зашла в магазин, купила поесть там чего-то, попить…

Аня медленно шла по грунтовке, с наслаждением отгрызая большие куски от свежей буханки ржаного хлеба и запивая дешёвой газировкой. До каменного поля была пара часов пути, и она решила поесть на ходу. Погода портилась, с севера ползли тучи (точь-в-точь как пару лет назад, когда она осталась в деревне одна). Было безветренно, птицы молчали. Сухое полотно крепко убитой дороги шло под ноги легко и удобно, и Ане казалось, что не она идёт, а её несёт вперед мимо замшелых стволов елей и густого кустарника подлеска. Пару раз девушка наклонялась к обочине, снимала с маленьких кустиков поздние ягодки земляники, вспоминая, как Обрядины всем табором ходили по ягоды в дальнюю просеку, возвращаясь с полными бидончиками и корзинками.

Всё было как во сне. Не было никаких чувств, не было мыслей, кроме конкретных, точечных: дойти до каменного поля. Найти нужный камень… Дойти до поля. Найти камень. Дойти…

Не дошла. Небо раскололось молнией и громом, и на девушку обрушился дождь. Она метнулась в сторону от дороги, спрятаться под густыми лапами ели, но и там вода настигала, заливала, пробивала насквозь. Аня плюнула на одежду и попыталась идти дальше, но из пелены дождя навстречу выпрыгнула, рыча мотором, незнакомая «нива», и какая-то женщина, охая и причитая, потащила её за рукав в салон.

В следующие несколько лет она сделала одну за другой три попытки добраться до каменного поля. Первая закончилась в Ковернино: из-за невероятно сильного ливня размыло трассу где-то за Каменным, и все автобусы отменили на пару дней вперёд. Был сентябрь, Во второй раз за пару часов до отъезда ей позвонили из маминого интерната, и вместо Далёкого ей пришлось ехать в Зелёный Бор. Эту поездку вспоминать было особенно тяжело.

На третий раз она, кажется, предусмотрела всё. Теперь у неё была работа, а значит – деньги; она решила, что если автобус отменится, то найдёт частника и доедет, пусть дорого, любой ценой. Она ложилась спать накануне уверенная в своём плане, спокойная и твёрдая, как камень.

Утром ей позвонила тётя Юля.

- На самом деле, она должна была позвонить мне гораздо раньше, - объясняла Анна, аккуратно объезжая чудовищные рытвины в асфальте. Снег шёл уже всерьёз, точно из раннего марта их недобрым чудом перекинуло в середину зимы, куда-то между новогодьем и февральскими ветрами. – Папа взял с неё обещание, что она обо мне позаботится. Ну, то есть, что значит – позаботится? Расскажет то, что он не успел. Возьмёт под крыло. Уговорит твою мать и вернёт меня в семью. Я же всё-таки Обрядина, что ни говори, - Анна хмыкнула. – Не то чтобы мне это было нужно…

- А на все праздники эти таскалась исправно, - заметила Таня, - Я бы ни за что не ходила, если бы не Юлечка. Но у нас с ней особые отношения, она мне… ближе всех. Теперь.

- И я бы не ходила, - кивнула Анна. – И Юлечке жутко не хотелось со мной общаться. Но, видишь ли, она решила, что меня надо держать под присмотром. А ещё ей уж очень не хотелось, чтобы папина напасть добралась до тебя, поэтому она мне предложила уговор.

- Какой же это?

- Я получу то, что мне от папы причиталось. А ты получишь спокойную жизнь и ничего не узнаешь про все эти дела.

- А… Что тебе причиталось? – с любопытством спросила Таня. Впервые она всерьёз задумалась о том, как её мать поступила с несестрой после смерти отца.

- То, на чём мы едем, - Анна похлопала по рулю. – Машина стояла в гараже у Юлечки, и знала о ней только Юлечка. Видимо, папа слишком хорошо понимал, что начнётся… ну, после…

- А ты, значит, тётечку обманула, - пробормотала Таня, снова откидываясь на сиденье. От долгой дороги ныла поясница, ломило колени. Голова тоже начинала болеть, и не стоило бы ей сегодня больше курить, да и меньше – она внутренне усмехнулась глупой шутке – и меньше не стоило.

- Нет. Уговор был: я забираю письмо, которое тебе адресовано, и фотографию, и храню, пока у кого-то из нашего поколения не родятся дети. Потом отдаю тебе. Но кое-что поменялось.

- Да ладно, - Таня не выдержала, выгнулась, упираясь макушкой в подголовник и заведя назад локти, насколько позволило кресло. Что-то хрустнуло в шее, в затылок стрельнуло болью. Таня невольно охнула.

- Почти приехали, - Анна коротко глянула на неё и снова вцепилась взглядом в раздолбанную, покрывающуюся снегом дорогу. Начинало смеркаться. Очередной поворот вывел к развилке: вперёд дорога на Далёкое, вправо – мусорные кучи на месте бывших изб. Влево с насыпи спускался разбитый грунтовый просёлок с глубокими колеями.

- Стой! – Таня выпрямилась и схватила несестру за локоть. Та от неожиданности дала по тормозам, и машина резко встала, заглохнув. Их кинуло вперёд – несильно, они и так ехали черепашьим ходом. Анна медленно выдохнула, откинула со лба упавшую чёлку и сказала:

- Таня, ты с дуба рухнула?

Таня нервно хихикнула:

- Прости. Я… там вон как разъезжено. Не выберемся потом. Лучше отгони машину вон туда, направо, за деревья, там хоть остатки асфальта…

- Ладно, - Анна завела машину и медленно отъехала «вон туда», на относительно ровный клочок асфальта, скрытый от дороги кучей брёвен и толстыми стволами старых тополей.

Мотор снова смолк. Они посидели немного, каждая по-своему переживая страх и нежелание выбираться из тёплого брюха машины на ледяной ветер. Ещё минутку, ещё немножечко… Таня вдруг осознала ровно то, о чём говорила Анна недавно: что встреча с невозможным может оказаться ужаснее, чем любые человеческие беды. Сегодня она узнала, почему её отец имел от неё такие секреты, и почему её мать мирилась с присутствием чужой девчонки в семье, и почему она так ненавидела всю жизнь дядю Славу, едва маскируя эту ненависть иронией и холодной вежливостью. Всё это было неприятно, местами даже отвратительно, но всё это было – человеческое. В отличие от идеи идти куда-то в лес в марте месяце, в шестом часу вечера, под крепнущей метелью, неизвестно что там надеясь отыскать. Таня схватилась за последнюю ниточку:

- Так что изменилось? Ты не сказала.

- А, - Анна вздохнула, тоже осторожно потянулась, хрустя спиной. – Ты рассталась со своим мужчиной… Максимом, кажется? Тётя, видишь ли, надеялась, что он тебя увезёт, и всё закончится совсем. А ты взяла и не поехала. А Юлечка слишком уж сама травмирована тем, как ей пришлось Предмет использовать…

- Ты говорила – он жизнь спасает, - напомнила Таня.

- Ага, - Анна отстегнула ремень, - Пойдём. Юлечкина история – это её дело. Сама у неё спроси, если хочешь.

От трассы до ближнего пруда – Малого – было около пятнадцати минут ходьбы… по грязи. Они шли, осторожно переставляя ноги, стараясь не поехать на снежно-грязевой каше и переходя, где это возможно, на плешивую обочину в пятнах песка и белёсой прошлогодней травы. Анна неторопливо говорила, подлаживая рассказ к ритму ходьбы:

- Я думала, что справлюсь без тебя. Юлечка-то, конечно, от обиды готова была тебя в преисподнюю загнать, очень уж ты её оскорбила своим выбором…

- Ей-то что! – возмутилась Таня и едва не поехала по мокрой глине. – Это моя жизнь!

- Ты Обрядина, - Анна в последний момент, взмахнув рукой, не шлёпнулась в промытую колею и остановилась перевести дух. Снег кидало в лицо, ближайшую рощу ещё было отчётливо видно, но вот сосняк, окаймлявший Долгое, почти терялся в пеленах метели. – Понимаешь, они все, кроме, разве что, дяди Славы, так или иначе мыслят себя кланом. Домом, родом, древом… и всё такое. Тёмка вот – он, вроде, такой молодой, такой хипстер, а занимается тем, что составляет наше генеалогическое древо.

- Это сейчас модно, - пропыхтела Таня, выбираясь из глиняного месива на кочковатую обочину. -Блин, Аньк. Мы с тобой долбанулись, честно. Мы ж щас тут заплутаем и не выберемся!

- Да негде тут плутать, - устало ответила несестра и побрела вперёд. – Ты приглядись… или прислушайся, я не знаю, что у тебя сработает, но ты просто попробуй, и увидишь – оно близко… Ну вот, значит, клан. Они все на это смотрят так, что надо жить на благо клану и во славу семье. Я-то от этого более или менее свободна, а вот тебе полагалось быть образцовой Обрядиной. Ты же с детства была королевишна!

- Да иди ты, - Таня в несколько быстрых шагов догнала Анну и поскользнулась. Несестра успела схватить её за куртку, и они вместе медленно съехали по вязкой глине в большую лужу. Постояли, убеждаясь, что не падают, а потом с удивлением посмотрели друг на друга.

Красные от усилий и холодного ветра лица, слезящиеся глаза, встрёпанные и торчащие волосы.

- Не, ну вид у нас вполне ведьминский, - захихикала Таня, снова заскользила, хватаясь за Анну, а та тоже уже едва стояла на ногах, хохоча и балансируя почти по щиколотку в снежно-грязевой каше.

Их трясло хохотом от нервного напряжения, от нелепости происходящего, от страха. Наконец, смех сошёл, оставляя после себя слабость где-то в животе и небольшую боль в замёрзших щеках. Таня отпустила рукав Анны, и тут внезапно увидела.

- Надо же, - сказала она, чувствуя, как сильнее холодеет лицо и завязывается узел в животе. – А недалеко идти-то.

- Я говорила, - кивнула Анна и опять уверенно пошла вперёд.

Глава 20. Уговор.

Таня никогда особенно не любила читать. Училась хорошо, это правда, но всегда скорее склонялась к математике, химии, физике. Потом увлеклась растениями и какое-то время совершенно серьёзно готовилась поступить на биофак. Занялась в десятом классе коллекционированием фиалок, и ухаживала за ними так же, как делала всё остальное в своей жизни: старательно, по системе, по науке. Каждый горшок был помечен наклейкой с номером, за каждым растением имелась запись в специальном файле на Танином компе: сорт, время приобретения, состояние, цветение, болезни. Она всё время искала в интернете новую информацию, подписалась на уйму сообществ, пабликов и чатов, менялась листиками и «детками», ходила на встречи и несколько раз участвовала в выставках. Мать сперва следила за этим молча, с поднятой бровью. Потом, когда коллекция перевалила за второй десяток сортов, ненавязчиво стала намекать на разорительность и докучность дочериного хобби. Но тут как раз случилась папина болезнь, и всем стало не до мелких распрей. За тот год Таня раздала почти всю коллекцию, потому что у неё просто не хватало ни на что сил. Идти на биофак она к тому времени уже передумала, и той весной (последней для папы) она готовилась на экономический. Зачем? Зачем-то. Увидела описание специальности «Управление бизнес-процессами» и решилась. Мать словно спохватилась и стала активно поддерживать – давай, мол, Танюша, отличный выбор.

Таня поступила, Таня восстановила коллекцию цветов, Таня жила дальше и держалась, держалась за свои фиалки, как за последний якорь. Ни мать, ни тётечка Юлечка не в состоянии были понять, что почувствовала Таня, когда Макс объявил о своём решении перебраться в Москву…

Так вот, читать Таня особо не любила. И несестру, которая большую часть жизни проводила носом в книжке, частенько шпыняла за любовь к эскапизму. Слов таких она, конечно, в детстве не знала и не употребляла, но интуитивно чувствовала, что большая часть семьи книгочейство не то чтобы порицает – не уважает очень-то уж. С одной стороны, был папа, который тоже с детства много читал и стал-таки настоящим учёным, уважаемым человеком. С другой стороны, были все остальные: дядя Юра, который выучился до девятого класса и ушёл в профучилище, что не помешало ему стать успешными мелким бизнесменом; дядя Слава, который бросил университет на третьем курсе, но тоже как-то вполне устраивался, а книжек сроду в руки не брал. Тётя Лена читала журналы в большом количестве, но это было, понятное дело, совсем не то чтение.

Аня поглощала книги постоянно, любые – лишь бы были. Взрослея, она стала не столь всеядной, но читала по-прежнему много, что сильно сказывалось на её словарном запасе и взглядах на жизнь. Обрядины, как взрослые, так и дети, привычно относились к ней со смешанными чувствами: она была, конечно, умной, но странной. А над странной сам бог велел глумиться в разумных семейных границах.

Папа такие вещи старался пресекать. Тогда, в детстве, Таня часто обижалась на него. Ей казалось, что он портит веселье, что выделяет «подкидыша» среди других детей, ставит её выше на ступень… Особенно по сравнению с ней самой. Почему это он молчит, когда вышучивают её, Алиску или Тёмку, но быстро вмешивается, стоит им всем навалиться на Аньку? Это казалось нечестным. Это, наверное, и было нечестным в каком-то смысле, это было, как понимала теперь Таня, просто проявлением его чувства вины и страха – страха, что «подкидыша» затравят любящие родственники.

Таня шла, тяжело дыша, по глине, и почему-то среди всего этого бреда и безобразия думала о книгах. О том, что раньше не приходило ей в голову. Что это сумасшествие, конечно, имело книжное происхождение, росло из каких-нибудь дурацких фантастических романов, необязательно какого-то конкретного – просто из всей этой массы чужих букв и слов, которые Анна и отец одинаково жадно вливали себе в голову. И вот отец в конечном итоге практически убил себя из-за этих дурацких идей, а сестра-несестра сейчас вполне способна угробить и себя, и Таню.

Таня шла, глядя под ноги, которые переставляла медленно и осторожно, и в какой-то момент вдруг поняла, что глина уже не ползёт и почти не проминается: дорога под ними быстро схватывалась холодом. Таня подняла голову, сощурившись: впереди всё так же маячила Аннина куртка, а там, за ней, среди путаницы молодых сосен светилось… что-то. И вертелась, вертелась в голове неотвязная мысль про книжки, проклятые книжки, из-за которых всё… «Да при чём тут это?!» - почти в отчаянии подумала Таня. Анна вдруг остановилась, повернулась к ней:

- Ещё кое-что.

- Что? – Таня вынула из карманов совершенно замёрзшие руки и сунула их в рукава – наподобие муфты.

- Нам надо будет спуститься очень глубоко. То есть, кому-то из нас. Я не очень поняла, но главное – это раскачка, это без тебя не выйдет. Но потом, когда начнётся, ты сможешь как бы отойти, понимаешь?

- А ты останешься? – Таня повернулась боком и подняла плечи, тщетно пытаясь заслониться от ветра, кидающего в лицо снежную крупу.

- А я нырну так глубоко, как смогу, - Анна кивнула. – Я думаю, что надо идти туда, в раньше, туда, где мы ещё маленькие. Где папа ещё здоров.

- А что там? – спросила Таня, - Ты же говорила – надо что-то поменять? Выбрать?

- Надо, чтобы меня в вашем доме не было, - сказала Анна, тоже ёжась и поднимая плечи. – В конечном итоге, тогда вся эта фигня вышла из-за меня.

- Думаешь, если тебя не будет, дядя Слава кого-то ещё не заставит? – спросила Таня скептически.

- Думаю, вряд ли. Он, понимаешь, долго собирался. Он ко мне пару лет приглядывался, ждал, прикидывал. А Предмет – он тоже имеет свою волю… Не волю, то есть, ну, я не знаю, как объяснить…

- А я всегда думала, что ты в любой ситуации способна отболтаться, - съязвила Таня. Ей было и дико холодно, и страшно, и вопреки всему здравому смыслу – любопытно.

- Короче, - оборвала Анна, - Если меня там не будет, Предмет вовремя найдёт кто-то другой. И повод его использовать будет правильный, как положено. И всё исправится.

- А где же ты будешь? – недоверчиво спросила Таня.

- Какая тебе разница, - буркнула Анна и отвернулась, - Точку выбора я нашла, она надёжная, прям с гарантией. Буду точно в другом месте, и в две тыщи пятом году, и в седьмом… и потом тоже. Главное, что не будет того случая, и папе не придётся вмешиваться, и он не заболеет, или, может, заболеет, но вовремя поймёт… Будет шанс.

Таня пожала плечами и пошла дальше. Так или иначе, странное свечение среди деревьев приближалось с каждым шагом, дорога под ногами почти совсем «встала», а дневной свет померк до серых мутных сумерек. «Интересно, что там, - думала она вяло, наклоняясь в сторону ветра, чтобы легче было идти. – Прожектор? Фонарь? Палатка чья-то?». Откуда бы взяться в мартовском лесу палатке или прожектору? Свет был несильный, чисто белый, он стоял ровным яйцевидным облаком среди деревьев, и во все стороны падали тёмно-фиолетовые тени стволов и веток. Точно театральная декорация, чуждая всей окружающей реальности.

Таня невольно постаралась догнать Анну, и та вдруг легко и уверенно взяла её за руку. Руки у неё были тоже ледяные, а пальцы худые, но сильные. Таня не стала протестовать, ей было уже просто страшно.

Шагая рядом, они сошли с дороги и вошли в сосняк, сразу провалившись почти по колено в рыхлый снег. Таня была в сапогах, а вот Анна сразу зачерпнула полные кроссовки, но словно бы и не заметила этого. Она шла вперёд уверенно и спокойно, не оглядываясь, не дрожа.

- Анька, мне что-то страшно, - почти прошептала Таня, пытаясь притормозить её неумолимое движение.

- Мне тоже, - ответила несестра, - Ну и что!

- Может, не надо…

- Ты же мне не веришь, - Анна крепче сжала её руку, - Это же всё выдумка! – она уже почти тащила Таню через буераки, горбы и впадины, засыпанные снегом. – Чего бояться-то! Сейчас дойдём, убедимся, что ничего нет, и вернёмся к машине, так?

Вот именно от этой фразы Таню вдруг прострелило окончательным пониманием и диким, животным ужасом. Не собиралась Анна возвращаться. Что она сделать хотела тут, в лесу, рядом с неведомым сиянием, по колено в снегу, среди метели?

Таня вскрикнула и попыталась вырвать руку. Анна дёрнула её изо всех сил, и они почти кубарем вывалились на прогал, где висело сияющее облако. Таня успела схватиться за ближайшую сосенку, по лицу хлестнуло хвоёй, а по онемевшим пальцам ударило грубой корой, но она не почувствовала боли. Анна отпустила её и полезла во внутренний карман. Таня выпрямилась, отпустила деревцо и дико заозиралась: она вдруг осознала, что тут, на этом прогале, совершенно тихо и нет снега. Конечно, едва они зашли в сосняк, как ветер стал тише, а снег сыпал слабее сквозь рваный полог сосновых лап, но всё-таки ветер выл, и скрипели надсадно качающиеся стволы, и всхлипывал снег, шлёпая по старому насту. Тут – тут был словно глаз бури, зона совершенного безмолвия, так что Таня услышала своё сиплое быстрое дыхание, увидела невероятно чётко проступившие из теней ближайшие золотистые стволы сосен и несестру, которая наконец освободила руку с голубым шёлковым мешочком из внутреннего кармана куртки. Таня хотела попятиться. Развернуться и убежать. Она очень хотела не быть здесь, скрыться, закрыть глаза и уши, забыть и не вспоминать.

«Вторжение необъяснимого в реальность – это ужасно. Это… ломает.»

Таня почти физически ощущала, как её корёжит от простоты и необъяснимости происходящего. Просто пустая поляна со светом. Просто глухая тишина среди шума снежной бури. Просто крошечный предмет из ультрамаринового стекла, синий шарик, сквозь который нестерпимо сверкают, пересыпаясь, крошечные крупинки…

Она не могла бы объяснить, как оказалась рядом с Анной и почему кончики её пальцев точно прикипели к проклятой стекляшке. Ей было всё так же страшно, так страшно, что орать бы в голос, но орать было невозможно, а может, она и орала, да себя не слышала, потому что звуки пропадали в этом диком круге света. Сияние раздалось, плеснуло во все стороны и накрыло женщин.

Это было как вода.

Это было как сон.

Она летела, или плыла, или лежала под мягким одеялом и смотрела в ровно светящийся белый потолок.

Кто-то сказал «глубже».

Сначала она не поняла, куда. Потом рядом оказалась сестра и показала – вон же. Сестра была рукой, которая сжимала её пальцы. Голосом, который звучал где-то внутри головы. Ощущением натяжения нити, которая крепилась прямо в груди и была горячей.

Под ними белое, текучее постепенно становилось темнее, окрашивалось – сперва в едва заметный оттенок снятого молока, потом в невинный незабудковый шёлк, потом – в бледный голубой февральского неба. Сквозь голубизну проступали неясные сероватые тени, которые сперва не удавалось прочесть, и Таня дернулась туда – быстрей! Ближе! – чтобы узнать, понять, прочитать. Тени роились и дробились, повторяя друг друга и отклоняясь друг от друга, и наконец она смогла понять – среди яркости южного моря, обещавшей ещё большую глубину – что это люди. Сестра была рядом, она тоже стремилась туда, где из сотен разрозненных волокон тени складывались образы отца, дядей, деда с бабушкой и всех остальных Обрядиных, сколько их было раньше и есть сейчас. Они двигались в темнеющей синеве, точно призраки, их контуры дрожали, дробились и сливались, они раздваивались и снова совмещались воедино.

«Папа»

Он был глубоко, и, казалось, он погружается, уходит всё дальше туда, в насыщенный синий, который уже превратился из сапфирового почти в ультрамариновый. Таня теперь видела, что туда же, в эту сходящую к чёрному глубину опускаются дед, бабушка, а ещё дальше за ними – почти неузнаваемые, неразличимые фигуры ушедших раньше. Их контуры почти не двигались, но при этом их сложнее было рассмотреть. Таня сделала усилие, но поняла, что сестра держит её на этой глубине, не даёт нырнуть глубже.

«Возвращайся»

Что? Почему? Нет, она должна достать… Она должна достигнуть…

«Назад. Уговор. Помнишь уговор? Ниже опасно. Возвращайся!»

Сестра словно швырнула её от себя, а сама рванула в темнеющий ультрамарин – теперь Таня могла видеть её таким же дрожащим, нечётким контуром. Таня попыталась потянуться за ней, но теперь воды выталкивали её, отторгали, выдавливали на поверхность, как будто и правда были лишь сном, и она неумолимо просыпалась.

«Так не честно!»

«Жизнь вообще нечестная штука»

«Папа!»

Таня безуспешно хваталась за светлеющие потоки. Сейчас всё кончится, сейчас она…

Проснётся?

В спину больно ударило твёрдое. Таня открыла глаза. Она сидела во взрытом грязном снегу, прислонившись к сосне, вокруг было тихо, а наст в нескольких шагах от неё сиял золотым светом. Таня подняла взгляд. Между стволами проглядывало оранжевое заходящее солнце, над ним закат сначала терял яркость, истончаясь от неистового расплавленного золота до нежного розового, а выше начинались уже фиолетовые оттенки. Таня огляделась. У её ног прямо в одном из следов её собственного сапога лежал маленький синий флакончик. Таня кое-как наклонилась вперёд (протестующе заныла спина), взяла вещицу в руку. Только сейчас увидела, что кожа на правой кисти ссажена в нескольких местах до крови.

Крупинки внутри флакончика пересыпались, поблескивая, но не было больше игольчатых вспышек, словно колющих глаза сквозь толстое стекло.

Таня сжала Предмет в руке и кое-как поднялась, помогая себе свободной рукой. Медленно обошла поляну, глядя на разорённый мокрый снег. Отыскала взглядом то место, где они с Анной подошли от дороги и вздрогнула всем телом: на истончившемся покрове отчётливо отпечаталась одна цепочка следов. Таня постояла, покачиваясь, потом сунула флакончик в карман и сделала шаг вперёд.

И тут зазвонил мобильник.

Таня едва не упустила телефон, выковыривая его из кармана куртки и пытаясь попасть по символу приёма на экранчике. Когда она услышала голос, зазвучавший ей в ухо, она едва не упустила его вторично:

- Танюша! Ты почему трубку не берёшь? Я тебе уже третий раз звоню…

- Папа, - сказала она, чувствуя, как схватывает судорогой горло, - Папа, я…

- Ты что, простудилась? Что у тебя с голосом, малыш?

- Я… Папа, ты знаешь, у меня Предмет, я… И ещё Анна…

В трубке стало тихо. Потом голос отца, ставший безмерно усталым, ответил:

- Кто-то тебе рассказал?

Таня сама не заметила, что идёт, проламывая наст, напрямую к дороге. Она прижимала телефон к уху ноющими пальцами, щурилась от светящего в глаза золотого закатного света и слушала. Несколько коротких фраз, которые объяснили ей, как далеко она оказалась от своей привычной жизни. Несколько простых предложений, которые навсегда оставили позади надежду, что всё как-то объяснится, разрешится, окажется понятным.

Отец помолчал немного и спросил, уже не пытаясь давить в голосе тревогу:

- Где ты?

- В Белопрудном.

На том конце раздался задавленный возглас, потом папа сказал:

- Ты на своей? Скажи мне, ты же поехала на своей машине? Ты же сумеешь оттуда выбраться?

- Я… не волнуйся. – Таня наконец вышла на хорошо укатанную и подсохшую дорогу. – Я скоро приеду. Только ты мне скажи, что же теперь делать… с Предметом?

- Ничего, - быстро ответил отец. – Ничего не надо делать, можешь кинуть его где угодно, это неважно. Если ты его уже… - он осёкся.

- Да, папа, уже, - она глянула вперёд, заслонившись от солнца – в отдалении прямо на обочине торчала одинокая машина. – Значит, просто кинуть.

- Это неважно, - повторил отец упавшим голосом.

- Ладно, папа… Потом… поговорим, - Таня отняла телефон от уха, сбросила звонок и сунула в карман.

Потом вынула из кармана пузырёк и размахнулась, но услышала за спиной:

- Эй, погоди-ка!

Не швырнула, но уронила от неожиданности. Обернулась, выхватила человеческую фигуру в нескольких шагах, потом нашла взглядом синее пятнышко на земле – недалеко откатился.

Снова подняла взгляд – в нескольких шагах от неё стояла Анна. Она была… другая.

- Ты? Ты… в порядке? – выпалила Таня.

- Что считать порядком, - усмехнулась сестра. Таня вдруг осознала, что в её голове эта язвительная приставка «не», которой она привыкла с детства обозначать Анну, сама по себе отпала и истаяла.

- У нас же получилось, да? – Таня шагнула к Анне. Та чуть наклонила голову, так что чёлка упала на лоб, улыбнулась:

- Ты же слышала, жив-здоров.

- А как же… то, что он сказал…

- Как сказал, так, видимо, тут и есть теперь, - кивнула Анна.

- Тут? – Таня вдруг (в очередной раз за этот день) осознала, о чём идёт речь, но вместо страха ощутила только безмерную скорбь.

Анна молча подошла, наклонилась, подняла Предмет.

- Я это заберу.

- А… куда?

- Туда, - Анна вздохнула. – В каком-то смысле мне повезло. Я вообще не планировала вернуться. Там такая глубина – тринадцать лет, плюс ещё почти девять… И развилка была опасная. Я думала, что умру, в общем.

- В смысле, совсем? В смысле… везде?

- Во всех вариантах, да, - Анна покачала пузырёк в пальцах, спрятала в ладони. – А оказалось, что я вроде как вышла в дамки.

- Как это? – изумилась Таня. Закат за спиной Анны уже постепенно терял яркость – солнце почти зашло.

- Да вот, - сестра подошла, приобняла за плечи, повела к трассе. – Меня теперь нет нигде, но я как бы есть. То есть, я могу быть везде, понимаешь? Но при этом нигде не могу быть мной, потому что меня… нет, - она тихо усмехнулась. – Кстати, эту штуку я совсем уберу, - она похлопала по карману. – В своё время она несколько раз спасала нас от исчезновения, но теперь не нужно это больше.

- Как уберёшь? – завороженно спросила Таня.

- Туда, где нас нет, - ответила сестра. – Есть и такие варианты, где нас нет.

Они вышли к машине, и Анна убрала руку с Таниного плеча. Таню окатило тревогой: перед ней стояла аккуратная немолодая «нексия».

- Погоди! Как же я? Я же не умею?

Сестра снова тихонько засмеялась, протянула руку и осторожно заправила Тане за ухо выбившийся золотистый локон. Сказала:

- Конечно, умеешь. Давно умеешь. Не бойся. Всё будет хорошо. Ты тут, главное, береги папу. Ему ещё жить да жить.

- А ты? – Таня невольно подалась к сестре, но та шагнула назад, встала тёмным силуэтом на фоне гаснущего неба:

- А я пойду уже. Давай, езжай. У тебя кот голодный.

Кот… Таня попятилась, нащупала дверцу машины, подцепила ручку. Медленно села на место водителя, не сводя взгляда с очерченного нежным закатным светом силуэта. Кот. У меня есть кот… И папа. И мама. И вообще жизнь…

Её руки и ноги действовали точно сами по себе: она захлопнула дверь, пристегнулась, тронула ключ, вставленный в зажигание. Одна ступня прижала сцепление, вторая тормоз, рука уже поднимала ручник. Переключить скорость, аккуратно тронуться. Она медленно проехала несколько метров вперёд, резко затормозила, дёрнула ремень. Задыхаясь, выскочила из машины, готовая броситься назад – но дорога была пуста. Никого, ничего.

- Я же не забуду? – крикнула она в эту пустоту. – Я не забуду! Я не сумасшедшая!

Неожиданно тёплый, совсем весенний ветер деликатно подтолкнул её в спину, взлохматил волосы. Таня стояла, замерев под этими мягкими прикосновениями и чувствовала, как внутри неё проносятся тени: бывшее, несбывшееся, былое...

Где-то вдали едва слышно заворчал двигатель. Таня повернулась на звук – у дальней кромки пустоши по дороге полз поздний автобус на Ковернино.

Таня медленно вернулась к машине, села. «Я не забуду», - думала она, снова уверенно заводя двигатель и выруливая на перекрёсток, чтобы развернуться в сторону города. Она больше не боялась.

Папа в порядке. У неё есть папа, и мама, и кот, и фиалки.

И ещё где-то там у неё есть сестра.