Глаза гнева

Глава 1

— Теперь всё будет так, как надо, — говорил Макс сам себе.

Он хотел вложить в эти слова священный смысл. Хотел наделить их такой силой, чтобы мир изумился, услышав их. Только голос его был едва различим. В тесной комнате, запертой от мира чёрными шторами, эти слова были подобны песчинке в космосе. Среди множества эскизов, рисунков, забытых и законченных холстов, голого матраса и небольшого комода затеряются любые слова. Но именно эти он хотел высечь в собственном мозгу.

— Теперь всё будет как надо.

Макс повторял это всё твёрже. Мантра сопровождала каждый новый мазок, каждый поворот кисти, впитывалась в ткань холста вместе с цветом и тенью, растворялась в нём и становилась самой сутью искусства.

— Будет как надо.

Он сам уже давно не мог ответить на вопрос — а как именно надо?

Откуда в творчестве взялось «надо», и почему обязательно ему соответствовать? Свобода мысли и духа, безграничная кладезь прекрасного — не это ли главная ценность истинного художника?

Такие вопросы мучили парня с юных лет и становились предметом горячейших дискуссий. Педагоги, сокурсники, друзья — ни с кем из них Макс не мог примириться или достичь малейшего согласия. А может, и не хотел. Возможно, этими спорами он поддерживал важность и живость своей душевной истомы. Искать ответ всегда приятнее, чем найти.

С годами становилось всё меньше людей, способных вынести его экспрессивную озадаченность. Нет, Макса нельзя было назвать злым человеком. Но его мышление и взгляды казались другим такими радикальными и колючими, что многие принимали его за нелюдимого и ядовитого мизантропа. Впрочем, не сказать, чтобы он был против такого отношения к себе.

Слишком многих он обидел, нарочно или нет. Другие просто перестали его понимать.

И вот буквально полчаса назад хлопнул дверью последний приятель и коллега, не совладав с нравом Макса.

Их спор был так горяч в слепом накале, что оба уже и не вспомнят, с чего он начался. Тот самый спор, выстроенный по схеме «глобальное — творческое — личное». В конце концов остался лишь намагниченный яростью воздух в душной тёмной комнате, едва уловимый звук хлопнувшей двери и строгий тихий ответ на всё это:

— Теперь будет так, как надо.

На холсте всё меньше свободного места, всё больше цвета. Заполняя пространство, Макс словно убаюкивал бушующую душу, насыщал её чувством гармонии и наслаждением работой.

Через час картина была завершена. Он успел точно в срок.

Уже утром, после привычных двух чашек крепкого кофе, парень бережно сложил новое творение в футляр, неспешно собрался и вышел из дома. Его ждала выставка.

Макс был спокоен и уверен в себе, как никогда. Это чувство было настолько ему непривычно, что даже приводило в замешательство. Ему казалось, что он вот-вот проснётся и снова опустится в пучину самобичевания и творческих сомнений. Но утренняя городская суета и тёплый майский ветер настраивали на нужный лад и не сулили никаких неприятностей.

Но вчерашняя ссора всё же проползла в безмятежный разум Макса и стала привлекать на себя всё больше внимания. Как он ни пытался отогнать этот неприятный разговор, эхо его никуда не исчезало. Некогда друг и коллега что-то кричал про новые веяния, про гибкость в угоду публике. Что таланта в Максе больше, чем человечности. Что искусству такие персонажи чужды и всем будет лучше, если шестерёнки индустрии сотрут его. Наверняка он сказал это специально. Муза — дама капризная, и слово ранит её сильнее пули. Оба они знали это. Художники, только делающие первые самостоятельные шаги в хаотичном творческом мире, борются за известность своего имени как могут.

Макс крутил эти мысли весь оставшийся путь и сам не заметил, как уже оказался в фойе центра искусств.

Здесь ему пришлось пережить новое душевное потрясение — столпотворение людей. Гул шумящих снобов, псевдоинтеллектуальное словоблудие, торжество невежества. То, что поистине чуждо искусству. И Макс окунулся в эту массу, как астронавт в открытый космос. Только он этот космос ненавидел.

Он протискивался между людьми к своему залу, изо всех сил пытаясь не слушать их бессмысленные разговоры. Парень уже стоял на пороге, заприметив отличное место для своей картины, как его снова окликнули:

— Наш новый Матисс!

Макс обернулся. Это был его педагог, немолодой мужчина в крайне нелепом строгом костюме. Широко улыбаясь, он бодро шёл ему навстречу, и даже толстые очки не могли скрыть искры радости в его глазах. Он крепко пожал ученику руку, и в этот момент их окружило несколько человек.

Мужчина начал представлять их Максу, но все их имена и должности казались бессмысленной кашей. Он даже не пытался запомнить их лица — они были настолько отталкивающими, что сами собой отпечатывались в памяти.

— Вот и он, коллеги, надежда искусства, — продолжал педагог, — гордость всего моего курса.

Макс дежурно улыбался, хоть от похвалы его всегда едва не тошнило. Критики пытались разглядеть его как можно подробнее и всей сворой пялились, как на экзотическую зверушку.

— Это тот, о ком упомянуто в вашем труде? — спросил один.

— Ох, наверное, вы тот самый юноша, что написал цикл натюрмортов, — заговорила другая. — В наше время это... необычно. — И тут же искусственно захохотала.

— А это не вы, молодой человек, всех сразили наповал своей игрой полутеней, в духе голландцев? — услышал Макс откуда-то.

Педагог ответил за него:

— Да-да, выставка в прошлом октябре.

Парень потупил взгляд, ладони тут же вспотели. Ему страшно хотелось скукожиться, провалиться под землю, просто раствориться в воздухе. Хуже всего сейчас выслушивать о себе мнения высокомерных экспертов, скалящих свои улыбки — будто отлитые на одном станке — по любому поводу.

— Ну что ж, мы скоро начнём, — сказал учитель и похлопал Макса по плечу. — Готовься снова нас покорить.

Парень кивнул. Уши горели, а к горлу подступил ком. В голове мелькнула мысль, как счастлив, наверное, был Поль Гоген, который ушёл от мирского, добровольно послал всё и вся подальше и просто творил. Бездомный и нищий, зато никакого бездарного снобья вокруг.

Выставив новое творение, парень стал ждать. Он бегло скользил взглядом по работам коллег и развлекал себя поиском ошибок в них. Здесь тон не тот, тут грязные мазки, а там с горизонтом беда. Такая шальная игра его успокоила. Прежняя уверенность вновь воодушевила его.

Свита критиков, коллекционеров и обычных зевак внимательно прошлась по галерее, одарив вниманием каждого художника. В этом облаке людей так и слышались шёпоты и смешки, но общая реакция была спокойной. Особенно выделялись те персонажи, которых Максу представил педагог. Они живо обсуждали между собой каждую картину, от некоторых воротили нос и пытались доказать друг другу, что что-то понимают.

— Вот же клоуны.

Макс только подумал об этом, но кто-то рядом сказал это вслух. Он обернулся и увидел старика — вроде бы самого заурядного, но взгляд от него не отлипал. От растерянности Макс застыл, а старик кивнул на толпу:

— Вот эти, так называемые эксперты. Видишь?

Парень кивнул, хотя сам неотрывно рассматривал морщинистое лицо. Что-то в этом человеке было не так. Или наоборот, всё будто слишком идеально. Почему взгляд вцепляется в него, как рыба на крючок? С надменным прищуром он смотрел на зрителей. Только начавшие седеть волосы были забраны в хвост — как Макс обычно забирал свои. Странный поклонник? Или давний знакомый?

— Очень давний, — вдруг ответил старик на его мысли и заулыбался, пронзая холодом чёрных глаз.

— Вы... Вы кто?

— Они делают вид, что что-то понимают. Эти идиоты. Самый низменный мусор их крошечные головы принимают за шедевр. Фальшь — их бог. Искусство, насыщенное истиной, велико и объёмно. Оно настолько честно и непоколебимо в своей абсолютной правоте, что просто не может уместиться в худых умах этих бездарностей. Они не хотят расширить свой разум. Им проще найти новые смыслы в одноразовых мелочах. Канализация бытия приводит их в экстаз, а подлинные шедевры... эти кретины считают себя слишком умными для них. Паршивое снобьё.

— Да, — Макс внимал, открыв рот.

Этот человек слово в слово рассказал его последние мысли.

— Да, вы правы, но...

— Посмотри на них. Они все друг друга ненавидят. Стремятся перещеголять один другого в своей напускной изысканности. Я, мол, понял автора больше тебя. Нет, дескать, я поняла суть нашей современности. Скоты. Не разговор, а конкурс нечистот. Запри всех в одной комнате — через час сожрут друг друга, даже не поморщатся. И эти нелюди что-то требуют от нас? Диктуют свои правила искусству, как им удобнее? Кто вообще сказал, что должно быть какое-то «надо», и что нужно ему соответствовать? Как, наверное, счастлив был Гоген, когда ушёл от мирского и отдался чистому искусству. Не так ли?

Макс почувствовал, как по спине пробежал морозл. Почему-то он ни слова не мог сказать. Не говоря уже о том, что он был абсолютно со всем согласен.

Чёрт возьми, это были его, Макса, мысли. Слово в слово.

— Кто вы? — спросил парень чуть громче.

Старик посмотрел прямо сквозь него. Всё так же таинственно улыбаясь, он вдруг крикнул:

— Бред!

Голос раздался из толпы зевак. Макс обернулся. Свита критиков окружила его картину.

— Ну что это за бред?!

Мака зашагал к своему мольберту, ноги словно были ватными. Он будто отходил от нескольких похмелий разом, но сумел взять себя в руки:

— Я вас слушаю.

Эти лица, кривившие улыбки меньше часа назад, сейчас разом скисли.

— Где вы в последний раз видели такую технику? — спросила одна.

— Я не могу понять, что это за материал, — вторил другой.

— Что за нагромождение сюжетов?! — не унимался третий.

Макс выдохнул:

— Здесь ровно один сюжет, неужели вы не видите?

— Мы видим старомодную посредственность! И этим вы хотели нас удивить?

— Нам обещали новое слово в искусстве. Так, по-вашему, выглядит новое слово?

Макс начал закипать. Более строгим голосом он вдруг выпалил:

— Вы разве в состоянии усвоить новое слово?!

Эксперты разом ахнули. В толпе воцарилась тишина. К парню подбежал педагог:

— Макс, ты что? Ты представляешь, с кем ты говоришь?

— Даже знать не хочу! Новое слово. Ваши куриные мозги даже букву переварить не смогут, какое к чёрту слово!

Пёстрые ценители ошарашенно переглядывались. Видно было, что они хотят многое сказать, но не знают, с чего начать.

— Впрочем, верно, — махнул Макс на своё творение. — Я виноват. Писать такой сюжет в наши дни. Я...

Тут в толпе он снова увидел загадочного старика. Не отводя от него взгляд, он продолжал:

— Я слишком хорошо думаю о людях. Слишком переоценил публику. Моя вина только в этом.

Старик кивал. Это придало парню уверенности. Он точно знал, что должен сделать, и нисколько не сомневался в этом. На глазах шокированной толпы он обеими руками схватил холст и поднял над головой.

— Хотите новое слово?

Тут он с силой ударил картиной о мольберт — холст громко разорвался. Люди отступили, кто-то закричал.

Макс в беспокойном потоке людей снова увидел старика. Тот стоял неподвижно, и улыбка не сходила с его бледного лица. Вдруг он заговорил, но голос раздался из уст Макса:

— Через неделю на этом самом месте я представлю свою эксклюзивную коллекцию работ. Я вам покажу, что такое новое слово! Такое слово вы точно не забудете!

Он опешил, сам не поверив тому, что сказал.

— Прекрасно, через неделю, — педагог похлопывал юношу по плечу, надеясь хоть как-то успокоить. — Мы все обязательно придём, мой мальчик, посмотрим и обсудим. Я уверен, ты нас покоришь. Через неделю, м-да. А сегодня, наверное, завершим нашу встречу. Да, так будет лучше.

После этих слов мужчина растворился в суетной толпе, пытаясь уладить скандал. А Макс растерянно оглядел помещение, только сейчас по-настоящему осознав, что натворил. Дрожащими руками он коснулся разрушенного холста. Будто просил прощения. Глазами он стал искать странного старика, но было напрасно — он исчез.

Вечер выдался мучительным и тягучим. Макс не мог выбраться из мыслей, добровольно утопая в их воронке. Он словно был обязан сам себе обуздать этот буйный шторм, обратить его в нечто глубокое, нечто грандиозное. Душа его сейчас была подобна высохшему источнику, и Максу необходимо было наполнить его. Но кроме кипящего гнева не находилось ничего.

Перед ним стоял чистый новый холст. Проблема чистого листа — когда всё, что так тревожило, вдруг кажется настолько бессмысленным, что тебе неловко и даже стыдно выводить это на бумаге, и самое твоё нутро кажется недостойным этого мира.

Впервые в жизни Макс это ощутил. И это разозлило его ещё больше.

— К чёрту!

Он швырнул перед собой краску, чёрную, как смоль. Она раскинулась на холсте подобно реке и стала растекаться, как если бы парень полоснул клинком по чему-то живому.

Снова бросок, новый цвет, новые линии. Будто в прострации Макс начал рисовать прямо голыми руками, выводя дороги своего разъярённого подсознания, населяя новое творение всей тьмой, что питала его.

В конце концов это стало похоже на одержимость. Парень уже не рисовал, а просто мазал. Каждое касание к картине сопровождалось криком, а потом он вовсе кинул её на пол.

Он уже не осознавал, когда ел, когда спал, а просто целиком погрузился в свой манифест.

На картине узнавались глаза. Беспокойные, полные слёз и ужаса. Полные поглощающей тьмы. Но Максу было мало. Он считал их недостаточно честными. Они не пугали его. Они не выражали до конца всю его ненависть.

Вновь и вновь он возвращался к глазам, перерисовывал, менял и добавлял штрихи. В какой-то момент уже казалось, что это они — глаза гнева — рисуют его, а не наоборот.

Измотанный и обессиленный, он вдруг осознал, что уже стоит в выставочном зале. Перед ним накрытый чёрной тканью мольберт. Неделя прошла незаметно для бедного юноши, унеся с собой тонны его сил и рассудка.

Он чувствовал, как душно в зале. Чувствовал буквально спиной эту проклятую публику. Ведь это им он хотел что-то доказать. Их он хотел поразить — бездарей, неспособных создать даже пустяковую мелочь.

— Я готов.

Макс сам удивился, насколько хриплым стал его голос.

— Я готов представить вам то, чего вы так жаждали. Алчущие нового слова. Смотрите же!

Он резко стянул чёрную ткань и обнажил «Глаза гнева» перед миром. Мир был безмолвен. Об эту тишину можно было порезаться. Все вокруг словно перестали дышать.

Бездонно чёрные глаза смотрели с холста и словно излучали ярость. Безумие и ненависть сочились из них и были направлены смертельной стрелой на каждого, кто рискнул бы в них заглянуть.

— Что? — горько ухмыльнулся Макс. — Снова не нравится? Снова не то?!

Он обернулся и увидел безразличные серые лица. В них не было ни эмоции, ни жизни. Всепоглощающая тьма его новой картины прошла сквозь них, не задев ни одной мышцы.

— Теперь вам совсем нечего сказать, да?!

Макс сорвался на истерический смех. Он вглядывался в каждого человека, пытаясь заставить их хоть что-то почувствовать. Но все они были будто не здесь. Их равнодушие снова его зажгло.

В яростном порыве он накинулся на первого же критика, которого увидел, — тот свалился на пол без сопротивления, даже не вскрикнув.

Макс только сейчас осознал: его окружают копии людей. В своём отстранённом трансе он сам их создал. Множество портретов в человеческий рост, максимально детальных и чётких. Это был триумф его мастерства. Технически идеально воссозданная аудитория, и при этом — абсолютно пустая.

Не поверив своим глазам, Макс подошёл к другому портрету. Такой же искусственный, как и десятки рядом. Словно желая оживить, парень толкнул его. Тонкая модель человека рухнула на пол с противным пластиковым грохотом.

— Нет. Нет-нет... Как это может быть?

Снова и снова он обходил рукотворные фигуры и горевал об их безмолвии. Мысленно он молил увидеть хоть что-то живое в этом абсурдном зале. И увидел...

Позади всех стоял тот самый странный старец и всё так же загадочно улыбался.

Макс даже на секунду обрадовался, ведь это была хоть какая-то эмоция. Он поспешил навстречу:

— Ну хоть вы скажете, что происходит?

— Вы скажете, что происходит?

Старик повторил это голосом Макса, смотря прямо на него. Парень вдруг осознал, чьи глаза так мучительно рисовал — чёрные и хищные.

— Да кто ты такой?!

— Кто ты такой?!

Макс окончательно разозлился и крикнул:

— Хватит!

— Хватит! — крикнуло нечто в ответ.

Руки сами сжались в кулаки, и вот парень замахнулся:

— Я сказал — ХВАТИТ!

Кулак прошёл сквозь тёмный силуэт старика и разбил его на множество мелких осколков.

От боли Макс вскрикнул и даже будто пришёл в себя. Он оглядел окровавленную руку и понял, что разбил зеркало. В голове гудело, дыхание прерывалось.

— Ты доволен? — раздался грохот сотен голосов.

Казалось, сами стены это говорили. Макс в страхе оглянулся — вокруг лишь бездвижные портреты.

— Ты всем доказал, что хотел?

Всё так же озираясь, он ответил:

— Я ничего не обязан доказывать!

— Верно. Только ты это забыл.

Тут парень понял, что голос исходит из его картины. «Глаза гнева» обратились к создателю.

— Ты предал сам себя. Погнался за признанием тех, кто не способен созидать. А значит, и понять тебя.

— Я не хотел их признания, — Макс подошёл ближе. — Я хотел честности.

— Ты ведь понимаешь, что среди них её не найдёшь. Ты всегда это знал. И тебе это не мешало.

Его картина была с ним откровеннее, чем он сам с собой.

— Я не пустое место.

— Пустое место не создало бы меня. Но почему ты хотел услышать это от глупцов?

Макс не мог ответить на этот вопрос, сколько бы вариантов ни придумывал. Глаза на картине начали моргать. Чернота зрачков стала ещё глубже, ещё ужаснее. Голос продолжал:

— Свиньям не нужен родник. Им нужна грязь. Эти прихвостни суеты, возомнившие себя хозяевами вечного, никогда не смогут понять твою боль. Твои страхи. Твой гнев.

— А кто поймёт?

— Никто!

Это слово эхом разлетелось по всему помещению.

— Ты всегда будешь наедине со своими страстями. И только тебе решать, как ты их обуздаешь. Или поддашься. В этом твоя сила. Только сила эта заперта.

Макс смотрел прямо во тьму глаз, что сам создал.

— Она заперта в этих рамках. Ты ведь чувствуешь?

Парень кивнул. Раздался инфернальный шёпот:

— Освободи...

Истошные крики отчаяния наполнили зал. В слепом безумии Макс схватил осколок зеркала с пола и стал со злостью изрезать свой холст. Гневные вопли бедного юноши и неземного духа сплетались в жуткий воющий хор. Макс, одурманенный яростью, потерял оставшийся рассудок. Он хотел оставить в своём творении как можно больше ран, как можно больше своей боли. Ведь кроме неё он больше ничего не чувствовал, и никто в мире не смог бы его по-настоящему понять...

Утреннее солнце озарило выставочный зал. Уже скоро должны будут прийти посетители. Охранник буднично обходил помещение и тщательно проверял его готовность. Кругом царила чистота, несколько мольбертов стояли рядом друг с другом, готовые к будущим шедеврам. Только на месте зеркала висела новая картина. Пронзительные чёрные глаза смотрели с неё прямо сквозь зрителя, отравляя окружающую реальность гневом и ужасом. Говорят, они до сих пор изредка моргают.