Главный вопрос Вселенной

Глава 1

— А если представить, что у тебя есть возможность задать один вопрос Вселенной…

— Опять ты за своё!

— Да дослушай! Так вот, Вселенная…

Лестничная площадка заходится хохотом. Под самым чердаком физфака, подальше от бдительных деканатских ушей, проводит свои заседания «интеллигенция».

— Допустим, Вселенная согласна ответить на любой твой вопрос, и мы априори считаем, что ответ будет верным, — раскрасневшийся Философ активно машет руками, его от таких разговоров за уши не оттащишь. — Какой бы вопрос ты задал?

Из всей компании жертвой философских изысканий почему-то становится именно Женя, который после отработок не то что над «вселенскими», а вообще ни над какими вопросами думать не хочет.

— Отстань, а? Нашёл до чего докопаться. Ты же у нас главный астрофизик, нет? Вот и спрашивай своё: «откуда пошла Вселенная», зачем тебе ещё что-то?

— Да брось, это скучно!

— Тоже мне, научный подход!

Они сидят уже долго. За мутным стеклом небо начинает ржаветь. По-хорошему надо уйти до того, как Галина Степановна пойдёт проверять кабинеты — заканчивать вечер пятницы её нотациями довольно уныло.

Интеллигенция начинает рассасываться по коридорам, пряча бутылки в сумках и рюкзаках. Женя собирается одним из последних. И вовсе не для того, чтобы спровадить подальше Философа — просто так получилось, что тот ушёл раньше. Случайно.

Тремя пролётами ниже эхом звучат голоса.

Главный вопрос Вселенной? Бредятина же, разве нет? Они учёные, у них этих вопросов за столетия накопилось — задавай не хочу.

Рюкзак за спиной тихо позвякивает, ещё предстоит придумать, как его пронести незамеченным. Хотя, пожалуй, спрашивать «с чего всё началось» довольно бессмысленно: вроде договорились, что со взрыва.

На первом этаже хлопает дверь, и лестница погружается в тишину. Вечерами факультет кажется спящим, а то и вовсе вымершим. Кто-нибудь засидевшийся допоздна сдаёт ключи, да Галина Степановна слоняется словно призрак, запертый в этих стенах. Больше обычно никого нет. Разве что интеллигенция иногда крадучись сбегает, потеряв счёт времени из-за дебатов Философа.

Взгляд цепляется за приглашение на конференцию со стенда объявлений. Что-то про робототехнику. Женя, не вчитываясь, проходит мимо.

Нет, а всё-таки, если не брать в расчёт непосредственно момент образования, может, спросить, что было до? Вот уж куда длинные руки теоретиков ещё не дотянулись!

И сформулировать поконкретнее: мол, какой была материя в радиусе условного километра за секунду… нет, близковато. За год до Большого взрыва?

Шаги гулко стучат по лестнице. На подоконнике третьего этажа с упорством камикадзе неназванный фикус пытается отдать душу богу. Уже лет пять, наверное. Но добрая женщина из учебной части ему не даёт, поливая по понедельникам чётных недель.

Женя останавливается у несчастного растения.

С другой стороны, если ответом на все эти вопросы о материи будет какая-нибудь кварк-глюонная плазма, сильно лучше тоже не станет. Ну плазма и плазма, что с неё взять?

Фикус кивает, соглашаясь с бессмысленностью таких изысканий, и слегка пушит полумёртвые листья на сквозняке. Створка окна бьётся об стену — Череп опять курил в форточку. Завтра всем прилетит выговор, если Степановна заметит запах.

На втором этаже у теоретиков висит какой-то цветастый плакат киновечера. Классика французской комедии на языке оригинала. Вот их бы посадить с Философом о высоком судачить. Женя-то тут при чём?

Ладно. Если отбросить вопросы о сотворении как «неинформативные», что ещё остаётся? Допустим, пределы Вселенной существующей. Там тоже спорить и спорить: сколько, какого радиуса, что за пределами разлетающегося после Большого взрыва вещества? Хотя про это, кажется, Герцог рассказывал недавно. Не то чтобы его кто-то слушал, но спрашивать у всезнающего разума то, что людям уже известно, — достаточно глупо.

У самого выхода догоняет Баклан, улыбаясь во все тридцать один, и предлагает вместе дойти до метро. Им, конечно, в разные стороны, но Баклан он и есть Баклан. Долетит.

Размышления о причинах и следствиях откладываются на неопределённый срок.

Солнце садится. Под низкими кучевыми облаками кружат мусорные чайки в поисках новой жертвы для разорения. Баклан что-то вещает про ценность французского кинематографа.

Хорошо ему — посмотрел фильм и доволен, никаких тебе препирательств с Философом.

Под грохот колёс вопрос возвращается как-то сам собой. Тесный вагончик метро распахивает дверцы, мигает жёлтой лампочкой, развозит уставшие толпы домой.

Вопрос «зачем» отметается как-то сразу и сам собой. Будущим светилам науки ещё на первом курсе привили привычку такими бреднями не задаваться: это человек всему причины придумывает, а у мира в отрыве от субъекта можно только прослеживать цепочки закономерностей.

Другое дело — «из-за чего».

Из-за чего Вселенная расширяется?

Нет, глупость. Из-за начавшегося расширения самого пространства — это даже дурак знает.

И «из-за чего произошёл Большой взрыв» тоже спрашивать бесполезно — ответ наверняка будет про какие-нибудь ранние состояния материи, про которых потом всё равно придётся спрашивать ещё раз.

С происхождением жизни та же история. Случайные химические реакции, самовоспроизводящиеся системы — а дальше миллиарды лет эволюции, и вот уже она, жизнь, бродит по факультету, задаёт идиотские вопросы в духе: «что бы ты спросил у Вселенной?»

За закрытыми дверями вагона Женя узнаёт свою станцию.

Чёрт с ним, с Большим взрывом. На улице уже совсем стемнело, зажглись фонари. Если рыть не вдаль, а вглубь, можно докопаться до элементарных частиц.

Из чего состоит кварк?

Под ботинок попадается галька из клумбы, Женя отпинывает её с тротуара.

Ну скажет Вселенная: «из субкварка», — и что потом? Спросишь про одно — вылезет другое. Так возиться можно до бесконечности. Делить и делить эти частицы. Только кому оно надо?

Вот светофор, например. Почему зелёный? Так договорились. Почему?Потому что длины волн человек воспринимает по-разному. А из-за чего по-разному? Глаза так устроены, наверное. И дальше по накатанной: из-за чего, да как, концов не найти.

В пустом дворе матери гонят загулявшихся детей по домам, их отцы возвращаются с работы. Деревья шумят опадающей жёлтой листвой.

Интересно, почему именно жёлтой?

Вот смешно было бы потратить вопрос на это. Хотя ответ, наверное, всё равно будет заумным.

Женя долго стоит у подъезда, ища по карманам ключи. Находится всё, что угодно, кроме них. Забытая бутылка радостно звенит в рюкзаке.

Про это тоже, кстати, можно спросить. А ещё прав ли был Мёрфи со своим «законом подлости»? Ключи находятся на самом дне.

Съёмная квартира пахнет пылью и лекарствами бабушки, что жила здесь до него. Чайник с накипью долго пыхтит на газовой плитке. Вода нехотя начинает бурлить.

Эй, Вселенная, как правильно: «долго закипает» или «долго не закипает»?

Хотя это скорее к лингвистам. Но тогда надо идти в другой корпус спрашивать, а он ещё непонятно где.

За серыми облачками пробиваются звёзды.

В тот день Женя не спит.

---

— Ну что? — Философ догоняет у самого кабинета, наверняка ждал все выходные, чтобы спросить. — Придумал?

Народ в коридоре шумит, подтягиваясь к началу пары. Фикус на окне радуется долгожданной воде.

Женя молчит. Прокручивает в голове сотни зачёркнутых за два дня формулировок. Он обдумал всё. От Вселенной до чайника и обратно.

Философ затаив дыхание ждёт.

— Знаешь, — в голове звенит пустота, — мне, кажется, нечего спрашивать.