Гимн ремесленника

Глава 1

Гусей Гунгуну не очень любил, но другого мяса в его доме не было – ел что было. Выходить за чем-то ещё не хотелось, особенно если помнить о странности атмосферы его дома: всё, что в нём оказывалось, моментально становилось блеклым в цвете, запахе и вкусе. За пределами жилища светило солнце и зеленели ивы, именно на этом месте они должны были быть.

Давцина в светло-сером платье, запачканном тестом для лепёшек, пробиралась к его окну, постоянно повторяя что-то про себя. Заглянула в миниатюрное окно и, не услышав согласия на беседу, начала вещать:

- Гимн ремесленника, вот что тебе нужно! Гунгуну, послушай же, - она постучала по стене.

- Хочешь поговорить – заходи, милости прошу.

- Раньше я ещё могла найти дверь к тебе, а теперь она будто совсем исчезла. Ты заклеил её, да?

- Ничего я с дверью не делал.

- А, впрочем, тебе это всё равно нужно больше, чем мне. Слушай. Сегодня я была на прекрасной лекции с ужасной акустикой. Если я что-то и поняла, то теперь я точно уверена: всё, что тебе нужно – это Гимн ремесленника! Ты только и делаешь, что лепишь однотипные статуэтки - сколько лет? Сто?

- Ну, прямо-таки сто, прекращай. Сколько надо.

- Ремесленник – а в данном случае это именно ты – властен над материей. Ты можешь создавать сколько угодно статуэток, но, как бы ты ни старался, идеальными они не будут никогда. А знаешь, почему? Потому что тебе необходим Гимн ремесленника, он вдохнёт жизнь и сознание в тебя и твои статуэтки, сделает их такими же уникальными, как и ты сам, что скажешь?

- Мясо чересчур мягкое, - прожевав кусочек, сказал он.

- Ты совсем не слушал.

- Слушал. Не нравится моя продукция – книга жалоб на двери.

Он раздавил две печёные ягоды и принялся размазывать их по тарелке, время от времени посматривая на рабочий стол, забрызганный глиной. Всё, что приходило ему на ум – это грязные руки, которые в течение работы придётся мыть раз за разом, а потом выслушивать жалобы на то, что он тратит слишком много воды.

Давцина уже исчезла. Бестолковая, наверняка побежала искать себе новый род занятий. На той неделе пыталась приручить выхухоль, выдумать полноценный язык и приготовить самую большую в мире лепёшку. Бросила каждое из занятий на полпути, но это даже к лучшему: выхухоль живёт и здравствует до сих пор, все разговаривают на понятном языке, а мир не лишился муки. Как бы Гунгуну не пренебрегал её предложениями, про Гимн ремесленника ему на миг показалось, что вещь дельная. Тем не менее, нужно было заканчивать с трапезой, приниматься за работу и по возможности не думать.

Вдруг стену резко пробил луч солнечного света.

- Я же говорил, что дверь есть, - Гунгуну горько усмехнулся.

Только это была не дверь: мощная женская фигура в переливающихся на солнце одеждах выбросила на улицу кусок стены.

- Ламашту? – пробормотал он и застыл, как своя же статуэтка. На эту женщину дом влияния не оказывал. Та прошла дальше, к рабочему столу, опустила пальцы в горшочек с глиной и. достав немного, рассмотрела на свету. Затем задумчивым, томным голосом сказала:

- У тебя что, вся глина одинаковая?

- Когда-то она была более разнообразной. Почему ты здесь?

- Краски для глины тебе раздобыла. Бери скорее, а то другие раскупят.

- Ты смеёшься надо мною, - Гунгуну отмахнулся и побрёл к огромной куче посуды в углу, чтобы сделать вид, что как раз собрался всё это мыть. Но Ламашту схватила его за рукав:

- Взгляни же сюда! Какой прекрасный винный цвет, такого нет ни у кого. Последний пузырёк остался здесь специально для тебя, - на краски, похоже, действие дома тоже не распространялось. Однако оно распространялось на статуэтки, которые должны быть ими покрашены.

- Не хочу портить эту чудесную краску, продай её другому.

- Тогда что насчёт этой? Будто золотой самородок из самых недр Земли, смотри.

- О, как я люблю мыть посуду… - вздохнул Гунгуну.

- У меня есть скребок для тарелок.

- Мне это не нужно.

- Тогда что нужно? – она сцапала его за волосы и пристально посмотрела в глаза.

- Гимн ремесленника, - непроизвольно выдал он, не успев задуматься. Ламашту тут же выпустила его и схватилась уже свободными руками за свою голову:

- Какое совпадение, он наверняка у меня есть! Напомни, что он из себя представляет?

- Давцина не говорила.

- Неужели прямо-таки совсем не говорила? – сочувствующе покачала головой Ламашту.

- Да, возможно, она всё-таки сказала, - Гунгуну смотрел на зияющую дыру в стене и пытался себя убедить, что это нормально, - По крайней мере, я представляю себе предмет, пригодный для работы и употребления в пищу одновременно.

- Кажется, я поняла тебя, - Ламашту улыбнулась во весь рот, - И я принесу его завтра, так что стену не заделывай.

- Что насчёт оплаты?

- Я бы на твоём месте поискала свою лучшую статуэтку, ей бы и заплатила. До завтра.

Она удалилась на цыпочках, оставив прекрасный вид на закатное солнце из разбитой стены, а Гунгуну, моментально забыв о посуде, принялся пересматривать свои статуэтки. Думал, что у каждой из них есть свой недостаток, и лучшей была бы та, у которой недостатков меньше всего. Но благодаря не то мастерству, не то дыре в доме, не то самой Ламашту, статуэтки были безупречными, и к тому же абсолютно одинаковыми. Долго думал Гунгуну, просидел в раздумьях чуть ли не до рассвета, в конце концов просто выставил на обеденный стол все статуэтки, что у него были – пусть сама выбирает лучшую – и отправился спать.

Когда дело близилось к полудню, его разбудил жуткий грохот. Открыв глаза, он обнаружил на полу целое море глиняных лодыжек, голов, предплечий и женских грудей. Посреди этой груды сидела Ламашту и слепляла между собой разбитые статуэтки в одну непонятную конструкцию.

- Что это значит? – Гунгуну вздрогнул.

- Это лучшая наша работа, Гунгуну.

Она бросила в него пузырёк и начала рассказывать, не прекращая слеплять ноги и плечи между собой:

- Сами Создатели Мира перед работой написали Гимн на неизвестном теперь языке, и пели его, пели так усердно и долго, что испарения их речи осели в этом пузырьке и были названы Гимном ремесленника. Пей это по маленькому глоточку перед работой и смачивай этим руки, и к тебе придёт настолько сильное озарение, что твои творения запомнят на века.

Она сгребла последние остатки статуэток, посыпала этим своё «творение», расплескала на него по одной краски: винную, шафрановую, белую, даже пурпурную, после чего торжественно заявила о том, что ей пора в Мохенджо-Даро и выпорхнула из дома, оставив Гунгуну в крайне неблагоприятной обстановке для работы. У него невольно потекли слёзы при взгляде на осколки, но нужно было работать.

Он отпил из пузырька совсем капельку и примерно такой же капелькой сполоснул руки, после чего взял в руки как можно больше глины и направился к дыре в стене. Надеялся при помощи Гимна ремесленника на обновлённой стене что-нибудь нарисовать.

- Привет, а чего это у тебя дом разбился?

До сегодняшнего дня Гунгуну устраивал голос Давцины, что опять прискакала к нему. Именно сейчас её слова казались до невозможности писклявыми, хоть затыкай уши прямо такими грязными пальцами в глине.

- Это неважно. Главное – я получил Гимн ремесленника.

- Какой ещё гимн? Ты его нашёл?

- Ты так удивлена этому, даже подозрительно.

- Да, я просто пообщалась с другими слушателями лекции, и оказалось, что мне послышалось. Нет никакого Гимна ремесленника. Есть гений – духовный творец, и ремесленник – материальный, и им нужно быть вместе.

- Вот как.

Давцина – не гений и не ремесленник, а круглая дура. Но, возможно, её неадаптированный взгляд приближает её к гениальности. Гунгуну не был до конца в этом уверен и посмотрел в её широко распахнутые глаза.

- Что-то не так? – спросила она.

- Тебя это не касается.

- Ну ладно, удачи с баррикадами, - Давцина помахала ему на прощание и убежала.

В его памяти пронеслись разбитые статуэтки, а затем заурчало в животе. Оставалось надеяться, что на кухне есть хотя бы лепёшки.