Герой

Глава 1

ГЕРОЙ

Он сидит напротив, улыбается едва, поглядывает на меня коротко, словно ощупью изучает мое лицо. Я не видел его двенадцать лет и, конечно же, изменился. И он изменился, раздобрел, словно надули изнутри лицо, потрепали по ветру, смяли кожу короткими редкими морщинами, и я сам посматриваю на него бережно, украдкой, как смотришь в зеркало, осознав однажды, что постарел.

Мы встретились сегодня неожиданно на рынке. Он подошел, пытливо вглядываясь, остановился, и глаза его показались знакомыми.

— Юрка?

В ответ он протянул сухую жесткую ладонь.

Он — герой. Самый настоящий.

В своем первом и последнем бою, согласно наградному представлению на орден он “…в условиях окружения, под плотным огнем противника проявил мужество и инициативу, в одиночку обошел позиции противника и отвлек на себя огонь, чем обеспечил выход подразделения из засады, лично уничтожил в бою свыше десяти боевиков”.

…Мы тогда ничего не умели и еще не стреляли в людей. По улице мертвых серых многоэтажек, словно в каньоне, двигались колонной на вибрирующей броне, вглядываясь чутко в провалы немых окон, высматривая лица и страшась их увидеть.

У пожарного депо поперек дороги уступом застыли два красно-белых грузовика. Едва колонна встала, грохнула взрывом последняя БМП, отрезая путь назад, и ожили мгновенно выстрелами верхние этажи огненного мешка…

Пьем водку. Юркин сын, семилетний, смышленый, крутится рядом, заглядывает в глаза:

— А у вас, дядя, орден есть?

— Не-а, нету.

— Ну, а медаль?

— Не-а…

— А чего так плохо воевали?

Мы хохочем. Юрка шлепает сына по заду:

— Иди отсель, не мешай…

…Воздух дрожал и рвался горячим. Не глядя, не поднимая голов, палили в небо, прижимались к звенящей от попаданий броне. Мат, стоны, выстрелы, хлопающие по ушам разрывы, и некуда деться — сверху, почти отвесно, бьют безнаказанно, бьют открыто. БМП Сашки Дикого, плюнув выхлопом, вышла юзом на тротуар, вдоль стеночки, в пляшущих по броне языках пламени, бросилась на таран пожарных машин и встала, не добежав, расстрелянная несколькими ударами гранатометов. Взмахнула люками, выплюнула разрыв и запечатала теперь выход намертво.

И отхлынули разом от брони, понимая, что и родная “коробочка” здесь — мишень, не спасение. Ухнет боекомплект — не соберут. И попадали, прижатые ураганным огнем к земле, переползая на четвереньках, сумасшедшие, мечущиеся…

Выходим покурить на балкон. В колодце двора гогочет молодежь, позвякивает пивными бутылками. Томно грустит летний вечер.

— Как там у тебя было-то? — спрашиваю, улыбаясь лету.

— Да как, — он морщится, отворачивается, прикуривая. — Как кинулись россыпью, меня понесло к девятиэтажке на углу, до нее метров сто было, все по сторонам, а я туда, черт знает почему. И добежал, пока “звери” ребят отсекали, добежал. Оглядываюсь — бегут за мной два бородатых от пятиэтажки, живьем, наверное, хотели взять, поняли, что отбился. Я птичкой по лестнице, ног не чую, как от сторожа в детском саду, ей-богу. Бегу, слышу — топают внизу, кричат, у меня еще быстрее ноги, через ступеньку, через две. На седьмом-восьмом этажах — дыры в стенах, явно от танковых снарядов. Лестница — ну почти вдребезги, ступеньки на тоненькой арматуре держатся, а сзади-то нагоняют, я сходу, как летел, так и по этим висячим камешкам — чирик-чирик, за перила на девятом уцепился, а лестница подо мной тут вниз ухнула. Грохоту, пылищи… Вишу, слышу — матерятся бородатые, что за мной бежали, по-нашему, по-честному матерятся. И уходят. Ну, я подтянулся, на площадку выбрался. Отдышался, осмотрелся — лестница до самого седьмого этажа провалилась и подъезд запечатала, не пройти. Повезло, думаю. Выхожу на этаж и падаю сразу на пол — стен у этажа нет. Ну, почти нет, как на ладошке я — видать, сидели там “звери”, а наши их снарядами, все стены разнесли. Мебели битой, хламу всякого горами, как не сгорело все — непонятно. Помню, ковер висит, на ветру треплется, верх на куске стены прицеплен, а низ в пустоте болтается… И прямо подо мной вы ползаете. 322-я “коробочка” горит, 323-я… 316-я — вдребезги, из нее торчит кто-то черный и из-под него огонь, жуть… К домам вас не пускают, поливают пулеметами, а снайпера по одному точно бьют. Вижу — один упал, как в кино, второй упал, ротного вижу, ползает, всех вижу… А бьют вас из дома напротив, из пятиэтажки, там “зверей” — как тараканов под плиткой, по крыше, по верхнему этажу, поналипли на окна и лупят от души… Каюк вам, короче, видно, что каюк… Лежу и думаю. Стоит мне только выстрелить — меня сразу накроют. Пару гранат — и куда я с этого пятачка денусь? Каюк мне. Сразу каюк, как заметят. А вы умираете, ребята, я лежу, думаю, а вы умираете. И решил я: помогу вам, только тихо помогу, как смогу, в общем… Отполз к куче хлама потихоньку. Так, чтобы за этой кучей только крайнюю комнату пятиэтажки видно было, и ствол мой далеко не торчал. Там, в окне, двое “зверей”: один с пулеметом в окошко поливает, второй у двери набивает магазины. Метров восемьдесят до них, ближе, чем на стрельбище. Я автомат — на одиночный; того, который с магазинами возится — на прицел. И, как учили, плавно спуск на себя… Тут меня мандраж ударил, автомат ходуном в руках, и зубы стучат — ну, черт знает почему. Он у меня на мушке улыбается, поворачивает голову к пулеметчику, кричит что-то веселое, хохочет. Ах, думаю, хохочешь?.. Прижал автомат к полу, чтобы не трястись, и — раз его. Он носом в пол. Пулеметчик к нему обернулся, я — раз пулеметчика, даже видел вроде, куда попал… Он за окошком упал, и не видать его. Подождал я маленько, не покажется ли, и чуть в сторону сдвинулся — тут второе окно. Там трое, и один с гранатометом свесился вниз, чтобы своих струей не зацепить, по всему видать — сейчас стрельнет. Я его сразу, в голову попал, он — кувырк вниз, только ноги мелькнули. Те, что с ним были — к окну, ловить его, что ли? Как выглянул первый — я его в голову, удачно так, чтобы второй подумал, что снизу кто-то бьет точно. Такая вот хитрость пришла. Тот, что остался — от окошка, закричал что-то своим, я и его. Тут вроде как огонь поредел, остерегаться начали они высовываться, накричал им что-то тот третий. Это я сейчас понимаю, а тогда в раж вошел, очень легко получалось, в один-два патрона, как в тире из “воздушки” по шарикам. Левее взял — еще окошко, кухня, видать, маленькое оконце, там один был. Его застрелил. Следующее окно, где двое, а там еще, где трое… В раж вошел, не поверишь, я даже смеялся в голос, как легко было… Ну, тут они сообразили, конечно, откуда огонь. Переползаю, а в следующем окне на меня уже смотрят, пальцем показывают. Успел я выстрелить, да подствольники защелкали, что тут началось, мама дорогая! Даже видел, как осколки руку мою рвут, рукав дымит, вата наружу, по башке кирпичи, по ногам кровь течет горячая, словно описался. Кинул я автомат, к двери на карачках, и сбросился с площадки в подъезд…

Вторая бутылка пусто цокает о ножку стола. Юрка поднимается, качнувшись, открывает холодильник, смотрит внутрь.

— Кончилась, зараза…

— Сбегать? — поднимаюсь бодро.

— Вместе, — кивает он.

В душной летней ночи его видно только по малиновому огоньку сигареты.

— Знаешь, я, когда лежал в подъезде том, уже после всего, думал, что помираю, и понял: зря я вот так вот, по одному стрелял, да еще втихаря… все равно ведь кончилось, чем и сразу бы кончилось. Отвлеклись они на меня, а вы к домам ушли из-под обстрела. И думаю, помереть мне там надо было. Думаю иногда я, сколько ребят они успели убить, пока я за кучей прятался… кто ж знает, сколько…

…Я в самом деле мало что помню. Ярко — вспышка БМП Дикого, опалившая мне ресницы и брови. Нависшие над головой дома в дымных вспышках выстрелов. Разлетающийся разрывами гранатометов верх полуразрушенной девятиэтажки на углу, кто-то кричит:

— Там свои! Вперед!.. Вперед!

И помню лежащего на животе Юрку, его ноги, спина, руки уже перемотаны бинтами, он весь словно снеговик в алых пятнах ран. Он в сознании, лица его я не вижу, слышу только, как спрашивает слабо:

— А Евтюшин? Евтюшин как?

— Жив, жив, — отвечает кто-то.

— Аристархов?

— Нет его…

— Мелешко? Мишка жив?

— Жив, ранен только…

Я думал тогда, что он меряет свой подвиг живыми, нами, спасенными.

А он мертвыми мерил свой грех.

И для меня он — герой.