Героин

Глава 1

Я - героин. Я долго спал, как вдруг почувствовал тепло человеческих рук, бережно сжимающих шприц со мной. Это было первое светлое ощущение в моей жизни. Сквозь тонкое стекло я почувствовал неуверенное прикосновение его пальцев. Он был так близко, нас разделяла лишь хрупкая прозрачная стенка. Я услышал взволнованный шум крови в кончиках его пальцев. В этот момент я понял, что люблю его.

Этот светлый человек разбудил меня своим теплом. Я ещё ничего не знал о нём, но был уверен, что он прекрасен. И я поклялся, что сделаю его самым счастливым в мире.

- Миша, что ты там делаешь? Иди обедать! – откуда-то издалека раздался нетерпеливый женский крик.

Миша. Его зовут Миша. М-И-Ш-А… Я коснулся сознанием каждого звука в этом имени. Оно показалось мне самым мелодичным и чудесным. Теперь я знал, как его зовут.

Он испуганно вскочил и заметался со мной по комнате. Он хотел меня спрятать. Это было верное решение. Другие люди могли помешать нашей любви.

Я очень хотел ему помочь, но не мог. Мне стало очень больно от одной мысли, что нас разлучат. Но вот он схватил какой-то платок, трепетно обернул меня им и положил шприц со мной в какой-то ящик. Я возликовал! Миша, мой гений, я знал, что он нас спасёт!..

Он со стуком задвинул ящик и прокричал в ответ:

- Мам, иду! – Голос его был мягок и добр. Я не ошибся: в нём всё было прекрасно.

Раздались шаги, хлопнула дверь. Он ушёл. Я остался один в тёмном ящике. Внутри у меня всё пело от счастья и любви, но я решил вести себя тихо-тихо, чтобы не обмануть доверия моего Миши. Теперь мы были заодно.

***

Прошло много времени, прежде чем он вернулся. Я ждал, я с нетерпением ждал его.

Вокруг стояла тишина. Должно быть, наступила ночь, и все спали. Он снова взял в руки шприц со мной и принялся нерешительно вертеть его в пальцах. Я не торопил его. Мне было хорошо уже от того, что он рядом.

Наконец он вздохнул и включил телевизор. Послышались какие-то бессмысленные голоса, комната озарилась голубоватым мерцающим светом. Миша замер, как в трансе.

Вдруг раздалась тревожная, неприятная музыка и экран окрасился в чёрный цвет. Замелькал пугающий видеоряд: грязные полусумасшедшие люди с выпученными глазами, заброшенные комнаты с разбросанным в беспорядке вещами… Потом показали могилы, много могил, музыка стихла, и грубый мужской голос гаркнул с экрана:

-ГЕРОИН УБИВАЕТ!

Меня охватили изумление и негодование. Я не убиваю, я никого не могу убить! Убивают болезни, старость, люди, но не я!..

Миша зашипел и со злостью сдавил шприц. Сквозь готовое лопнуть стекло я почувствовал его холодные влажные ладони. Миша, не верь им! Я не причиню тебе зла, ведь я люблю тебя!..

Но он не услышал мой отчаянный немой крик. Он схватил со стола тот же платок и грубо замотал в него шприц со мной. На этот раз он положил меня не в ящик. Он долго выискивал место, чтобы схоронить меня и наконец, засунул на самое дно какого-то комода. Там затхло пахло пылью, и я сразу понял, что сюда никто никогда не заглядывает. Со всех сторон меня окружило какое-то старое тряпьё. Миша со злостью захлопнул комод.

Я остался лежать на дне. Мне было больно, очень больно. В чём я провинился перед моим Мишей? Что я сделал не так? Во всём виноват тот голос. Миша испугался, что я убью его. Как он мог поверить в такую чушь?!. Почему он не боится, что его убьют родители или друзья? Ведь я люблю его больше их всех вместе взятых.

Он был несправедлив ко мне, но я не держал на него зла и обиды. Кто я такой, чтобы осуждать Мишу? Он прекрасен, и даже ярость его прекрасна. Она лишь знак того, что я небезразличен ему.

***

Проходили дни, никто не заглядывал в комод. Я потерял счёт времени. Но не потерял надежды.

Воспоминание о первом прикосновении Миши согревало меня. Сквозь кучу тряпья мне не удавалось расслышать его голос. Но иногда я чувствовал лёгкое дрожание пола от его шагов, когда он проходил рядом с комодом. Несколько раз он подходил вплотную и надолго застывал подле моей темницы. Внутри меня всё замирало. Но проходили томительные минуты, и он уходил, так и не открыв крышки комода, не взглянув на меня. Тогда мне казалось, что он ненавидит меня и никогда за мной не вернётся. Но миновали дни, и он приходил опять, и я чувствовал его волнение даже через толстые стены моей узницы. Во мне зарождалась надежда, что чувство моё не безответно.

Сегодня я так же лежал на дне комода, как и во все предыдущие дни. Все мысли мои были о Мише. Я тысячи раз произнёс про себя это заветное имя. Мне до боли хотелось ощутить хотя бы его лёгкую поступь, но не было и этого. Я тосковал.

Вдруг пол сотрясся от оглушительного топота, кто-то ворвался в комнату и с такой силой хлопнул дверью, что мой комод наполнился дребезжащим гулом. В комнате раздался надрывный плач, такой громкий, что он достиг моего слуха даже через толщу тряпья. Я мигом узнал голос Миши.

Внутри у меня всё оборвалось. Что стряслось с Мишей?! Кто посмел обидеть такого волшебного человека, как он?!. Мне требовалось узнать, что произошло, но моя проклятая темница пропускала лишь его душераздирающий плач. Его боль тысячекратно отозвалась во мне. Кто кроме меня любил его настолько, чтобы так страдать от его слёз?? Но он не хотел понять этого. Он не хотел принять мою помощь, мою бескорыстную, самоотверженную помощь. А я готов был сделать для него всё.

Я сходил с ума во мраке треклятого комода, не в силах помочь моему Мише, а он надрывался от горя недосягаемо далеко от меня. Внезапно раздался щелчок, и крышка комода отворилась. Тусклый свет пробился ко мне на самое дно. Дрожащая рука, словно с небес протянулась за мной. Я тут же узнал это чудесное прикосновение, сказочное тепло, которого я так ждал.

Миша развернул платок. Розово-золотое сияние лилось из окна. Я сразу понял, что мы в доме одни. Решительное, но вместе с тем какое-то жалобное выражение застыло на Мишином лице. Он будто всё ещё ждал, что кто-то его остановит. Он до сих пор не верил в нашу любовь.

-Она… Как она могла… Я ведь любил!.. А она с ним…- бессвязно бормотал он, словно оправдываясь перед кем-то в том, что собирался совершить. Я понял его без всяких разъяснений. Его хрупкое сердце разбила чья-то измена. Как можно изменить такому прекрасному человеку? Как вообще можно изменить тому, кто тебя любит? Я не знаю измены, я не умею предавать. Когда же Миша, наконец, это поймёт и позволит мне сделать его самым счастливым на свете?

Он рыдал долго, очень долго, но единственное, чем я пока что мог ему помочь, это тем, что был рядом и беззвучно клялся, что никогда не оставлю его. Но вот слёзы на его глазах высохли, и он посмотрел на меня остекленевшим взглядом. Его тревожные серые глаза пристально изучали меня сквозь прозрачное стекло. Он всё ещё не доверял мне, но я был единственным, кто не бросил его в этот трудный час, и ледяная стена между нами постепенно таяла от тепла моей любви.

Ожидание было мучительно. Я боялся спугнуть моего Мишу единым неосторожным шорохом мысли. Он продолжал наблюдать за мной, а я был счастлив любоваться его светлой нежной красотой. Наконец в его лучистых серых глазах показалось доверие, и он робко улыбнулся мне. Всё во мне взорвалось счастьем и ликованием. В этом мире не могло быть ничего прекрасней этой небесной улыбки! И она досталась мне! Вся, от подрагивающих уголков до мягкого изгиба, досталась одному мне!

Продолжая улыбаться, Миша поднёс шприц к руке. Острая игла упёрлась в лазурно-голубую пульсирующую вену. Я ощутил, как податливо отступила под напором иглы тонкая кожа. Меня охватило небывалое волнение.

Ещё секунду Миша колебался, а затем пронзил свою белоснежную кожу и надавил на поршень.

Я стремительно ринулся прочь из своего стеклянного обиталища, по стальной игле прямиком в сияющую голубизной вену моего Миши. Как долго я ждал этого мгновения! Всё во мне кипело от предвкушения того удовольствия, которое я вот-вот доставлю Мише. Я излечу все его раны, бальзамом лягу на сердце и сделаю самым счастливым на свете, как и обещал!

Я подарил ему всю свою любовь. Я сделал его лёгким, как пёрышко, и он отправился в разноцветный, радужный космос, наполненный цветами, каких нет на Земле. Пролетающие мимо кометы пели ему о том, как он прекрасен, о том, что он вечен. И всё неслось вокруг него с умопомрачительной скоростью, но специально замирало рядом с ним, чтобы он успел разглядеть малейшие детали. Ему было тепло, и лишь когда невесомые метеоры безболезненно прошивали его тело, его покалывал лёгкий мороз.

Эту сказку я сотворил для него и только для него. Я сделал его счастливым, как поклялся себе много дней назад, когда его руки пробудили меня ото сна. И лучшей наградой мне стал его смех, раздававшийся и там, в космосе, и в комнате, залитой розовым закатным светом.

Теперь мы были неразлучны.

***

Мы и впрямь стали неразлучны.

Мой Миша изменился, он стал прекрасней, чем был прежде. Чудесные сказки, которые я для него изобретал, исцелили его разбитое сердце. Он больше не плакал, стал часто улыбаться и надолго уходить в себя.

Правда, я заметил и другую перемену в нём. Его глаза не покидало какое-то нервозное выражение, оно таилось на самом дне его зрачков, но не могло ускользнуть от моей чуткой наблюдательности. Но стоило его взгляду наткнуться на призывно поблёскивающий шприц со мной, как в них поселялись покой и умиротворение.

Ещё он стал рассеян. Иногда он забывал о начатом минутой раньше деле и подолгу сидел, глядя в пустоту. Но в этом не было ничего страшного: мои сказки подарили ему вдохновение, и окружающая серость почти не занимала его. Странными были и частые перемены в его настроении. Порой он бросался из крайности в крайность: от светлой безотчётной радости к тяжёлой свинцовой тоске, от поэтического умиротворения к беспричинной ярости. Но моё присутствие неизменно радовало его, и это было главным. Когда по-настоящему любишь кого-то, не может быть иначе.

Единственное, что меня действительно тревожило, так это то, что мой Миша стал очень требователен ко мне. В последнее время он хотел от меня всё больше чудесных видений, всё больше фантастических снов, которые я ему дарил. Мне было не жалко, нет, но я видел, что в нём просыпается какая-то алчность. Я жил для того, чтобы давать, и никогда не брал, потому мне было непонятно и чуждо это чувство. Но оно вселяло в меня тревогу, я чуял в нём какую-то затаённую опасность.

Но разве я мог отказать моему Мише?

В этот день с Мишей что-то было не в порядке. Дома была его мать, но, судя по всему, собиралась уходить. Миша был сам не свой. Он не мог усидеть на месте, поминутно вскакивал и бросался к двери, нервно прижимался к ней ухом и, ещё более разочарованный, возвращался на место. Уже трижды он подходил к окну и раздражённо курил.

Я лежал в приоткрытом ящике стола и следил за каждым его движением. Мишины пальцы судорожно барабанили по столешнице. Он беспрестанно озирался и часто моргал. Я заметил, что его глаза стали какими-то водянистыми и покраснели от полопавшихся капилляров. Я знал, чего он ждёт.

Но мать никак не уходила, и у меня было время подумать.

Во мне зарождалось страшное подозрение. Я старательно отгонял ужасную для меня мысль, но она навязчиво возвращалась обратно. Мне начинало казаться, что я причиняю Мише вред.

Это звучало абсурдно, но в последнее время всё говорило об обратном. Его алчность стала приобретать пугающие размеры. Всё чаще на него находило раздражение, быстро сменяющееся психозом. Он заметно ослаб физически. Я не мог понять причины такой метаморфозы, но чувствовал, что она кроется во мне.

Меня охватил ужас. Я готов был возненавидеть себя самого за то зло, которое невольно причинял моему Мише. Но я не мог понять, что я делал не так, а потому не мог придумать, как исправить происходящее.

Он шумно всхлипнул. Его губы болезненно сжались в тонкую нитку. Миша дрожал крупной частой дрожью. На щеках проступили бурые лихорадочные пятна.

-Уходи, уходи, что же ты не уходишь?! – бормотал он, оглядываясь на дверь. Мой Миша принялся бессмысленно раскачиваться на стуле, словно молитву, талдыча эти слова.

Неужели любовью можно навредить?..

Я же хотел, чтобы ему было хорошо! Что я сделал не так? Я подарил ему столько прекрасных сказок, но что они сделали с ним? С моим прекрасным Мишей…

Я, наконец, понял, что губит его. Причиной беды была та самая алчность, которая насторожила меня с самого начала. Я был обязан спасти моего прекрасного Мишу.

Мои мысли были прерваны неожиданным криком:

- Я поехала! Ужин в холодильнике, разогреешь сам… Меня не жди, я, может быть, сегодня не приеду… Пока, Миш! – послышался торопливый цокот каблуков, и хлопнула дверь.

Миша только этого и ждал. Он порывисто выхватил из ящика шприц со мной, подкатал рукав и жадно вонзил иглу в исколотую вену. Из его груди вырвался глухой стон. Он расслабленно повалился в кресло в предвкушении долгожданных видений.

На секунду мной овладела слабость. Я знал, чего он хочет, и мне непреодолимо захотелось дать ему желаемое. Но я был твёрд. Я принял решение спасти его. Я должен был остановить моего Мишу ради его же блага.

В этот раз он не получил заветную сказку. Мне было тяжело, очень тяжело, но я ведь любил его. Разве тот, кто любит, не должен страдать за свою любовь?

Я справился и превозмог себя. Но Миша не смог. Он был обескуражен моим обманом. Я почувствовал, как его бросает то в жар, то в холод. Миша, это всё только ради тебя!

Но Миша меня не слушал. В ярости он вскочил из кресла, но споткнулся о ковёр. Он упал. Попытался подняться, но у него не получилось. Тогда он дико закричал и принялся кататься по полу, в бессильном бешенстве заламывая и грызя собственные руки.

Мой Миша!

Я пытался его успокоить, но тщетно. Он бился в страшном припадке, а я не мог ему помочь. У него носом пошла кровь. Вдруг он дико закатил глаза, так, что остались видны одни белки, и начал извиваться, будто червь, то подтягивая колени к самому подбородку, то распрямляясь, как струна. Мною овладели отчаяние и ужас.

Так продолжалось больше часа. Я всё время был рядом, я не покидал его ни на минуту. Вся его боль была и моей болью тоже. Наконец он затих.

Это произошло неестественно резко. Достигнув какого-то жуткого пика агонии, он выгнулся дугой, истошно закричал и вдруг опал и смолк. Опустошённый, он остался валяться на ковре. Комнату накрыла гробовая тишина. Миша лежал абсолютно неподвижно и дышал так слабо, что нельзя было различить, как поднимается и опадает его грудь.

Я утешал и баюкал его. Миша, мой чудесный Миша, как же тебе помочь?..

***

С того дня становилось только хуже.

Миша перестал есть, плохо спал, всё чаще впадал в какой-то транс. Он начал бредить. Маниакально сверкая глазами и выламывая пальцы, он то испугано, то злобно шептал про каких-то людей, которые идут за ним. Иногда он плакал и просил невидимого собеседника не отдавать его им. Но чаще впадал в бешенство и, грозя стене кулаком, кричал, что им его не заполучить.

Приходил в себя Миша редко и ненадолго. В такие периоды он, потерянный и разбитый, бесцельно слонялся по квартире.

Мне было очень плохо. Я не справлялся. Поначалу я надеялся на помощь Мишиной матери. Но она, будто слепая, не замечала кошмара, творившегося с ним. Она вечно куда-то уходила, иногда днями не появлялась дома. Мишино состояние она оправдывала болезнью, совала ему градусник и, не обнаружив температуры, сваливала всё на переутомление в школе. Хотя Миша не появлялся там второй месяц, до чего ей, собственно, не было никакого дела.

Я возненавидел эту женщину. Единственной заслугой её было то, что Миша вышел из её утробы.

Мишины друзья тоже не проявляли интереса к его судьбе. Его исчезновение они восприняли как должное. Никто не звонил и не заходил к нему, когда он в горячке катался по полу.

У него остался только я. Я один знал, что творится с моим Мишей, я один пытался его спасти. Но и мои силы были на исходе.

Я часто ломался, не в силах выносить его страданий, и показывал ему сказки, которых он так алкал. Но после этого становилось ещё хуже.

Но я не собирался отдавать моего Мишу. Я в одиночку боролся за него и за его жизнь, но мой неведомый противник с каждым днём становился всё сильней. Миша таял на глазах.

Однажды вечером Миша, пребывая в относительно сносном состоянии, таращился в телевизор. Я был тут же, поблизости. Открытый для всеобщего обозрения, лежал прямо на прикроватной тумбочке. По застывшему взгляду мутно-серых глаз я понял, что Миша снова впал в транс.

Я был погружён в собственные мысли и не обращал внимания на бессмысленный поток чуши, лившийся с экрана. Вдруг громовой голос рявкнул до боли знакомую фразу:

- ГЕРОИН УБИВАЕТ!

Мне показалось, что голос смеётся надо мной. Я не убиваю, я единственный пытаюсь спасти!

Внезапно Миша залился истерическим визжащим смехом и принялся метаться по кровати. Героин убивает… Я не мог поверить, что я убийца.

***

Страдал ли кто-то так, как страдал я? Люди имеют свойство остывать в своей любви. Моя же любовь неугасима.

Я предчувствовал трагедию, но гнал свои опасения прочь. Грядущая беда жгла меня раскалённым прутом. Миша, прости, я сделал всё, что мог!..

Сегодняшний день мало чем отличался от череды уже миновавших кошмаров. Мишина мать ушла в неизвестном направлении три дня назад и за прошедшее время лишь раз удосужилась позвонить и спросить, есть ли у него продукты. Миша вяло проблеял в трубку, что не голоден, и, посчитав свой материнский долг исполненным, она отключилась.

Мишина комната пришла в небывалое запустение. В неубранной кровати прямо на несвежей простыне топорщилась бычками грязная пепельница. Куча одежды была свалена здесь же. На столе в сиротливом беспорядке громоздились книги и диски, к которым Миша не притрагивался уже не один месяц. Монитор компьютера навязчиво гудел, покрытый толстым слоем пыли.

Шприц со мной был небрежно завёрнут в грязный платок и оставлен на прикроватной тумбочке. Сквозь просветы в своём саване я видел разметавшегося на кровати Мишу. Он спал, но этот лихорадочный сон давно не приносил ему облегчения. Через неплотно задёрнутые занавески в комнату густо струился бордовый свет заходящего Солнца.

Сегодня он уже добился от меня одной сказки. Но я был настолько подавлен, что не смог сотворить для него ничего красивого. Помимо воли я стал показывать ему тревожные, пугающие образы, которыми было наполнено моё собственное сознание. Мой Миша впал в очередной припадок.

В этот раз он бился дольше обычного. Он раздирал лицо и грудь ногтями и истошно вопил. Временами в его вой вкраплялись проклятия, угрозы, жалобы и мольбы. Он кричал, что ему страшно, и звал маму. Но она была далеко и не слышала стенаний своего сына.

Он проклинал своих друзей и с особым жаром какую-то Вику. Но, что самое страшное, он проклинал меня. Меня, который безмолвно оплакивал каждую его слезу. Меня, который проклинал его мать, за то, что её не было рядом, когда он звал её. Меня, единственного, кто с болью следил за его угасанием и ненавидел себя за это.

И я заслужил каждое его проклятие. Потому что я один во всём мире был обязан и виноват перед ним. Я любил и не мог спасти его. Тот, кто по-настоящему любит, не имеет на это права.

Припадок закончился так же внезапно, как и начался. Неестественно раскидав руки и ноги, мой Миша забылся душным, свинцово-тяжёлым сном. Краткая передышка.

Я смотрел на пурпурные полосы света, протянувшиеся по полу. Я чувствовал, что совсем скоро потеряю моего Мишу. И я знал, что этого уже не предотвратить.

Единственное, чего мне сейчас хотелось, чтобы он подольше поспал. Я догадывался, какие чудовищные сны снятся ему, но и это было лучше, чем то, что происходило с ним, когда он бодрствовал.

Но что-то злое в этом мире будто подслушало мои сокровенные мысли и нарочно разбудило его. Он открыл красные кровяные глаза и сумасшедшим взглядом зашарил по комнате. Миша, спи, пожалуйста, спи!

Его взгляд тупо наткнулся на меня, и он жадно нечленораздельно замычал, протягивая ко мне трясущуюся грязную ладонь. Его пальцы неуклюже толкнули шприц со мной, он упал на пол и покатился. Комната завращалась передо мной.

Миша страдальчески выпучил глаза. Он потянулся за мной снова и неловко свалился с кровати. Его тело беспомощно растянулось в луже кроваво-красного света.

Молящим взглядом пытался он притянуть шприц со мной к себе. Он пополз навстречу мне, но вдруг руки и ноги престали его слушаться, тело сотрясли конвульсии. Миша, нет, ползи!

Я рвался к нему навстречу, в его последние прощальные объятия. Но я не мог сдвинуться с места, не мог приблизиться к нему. Шприц дразняще золотился в закатных лучах. Мой Миша судорожно протянул скрюченные пальцы. Его лицо обезобразила страшная мука. Он попытался закричать, но из надорванного горла вырвался лишь сухой хрип. На растрескавшихся лиловых губах выступила пена.

Мой Миша!!

Его выгнуло жутким колесом, руки и ноги забарабанили по полу, но это уже был не он. Миша не владел собственным телом. В него словно вселился демон. Но обезумевший слепой взгляд был также прикован ко мне. Миша, я не брошу тебя, я с тобой!!

Мой прекрасный Миша!!!

Я проклинал свою немощь. Мне нет оправдания, ведь я люблю его!

Моего Мишу накрыла последняя волна. Пена на губах смешалась с кровью и порозовела. Щёки окостенели, и всё лицо будто съехало на бок. Он громко всхлипнул, и всё его тело мигом расслабилось, застыв в переломанной демонической позе. Он медленно моргнул и с трудом, но очень широко разлепил дрожащие веки. Глаза его застлала поволока, они остекленели и закатились. Из его груди вырвался ещё один свистящий выдох, и он затих. Миша умер.

Мой Миша!! Мой прекрасный Миша!!!

Лютая боль сковала и разорвала меня. Бездыханное тело моего волшебного Миши тонуло в океане алого света. Косые лучи размывали его силуэт. Есть ли страдание сильнее моего? За что такая боль? Невозможно терпеть. Невозможно.

Боль была так сильна, что на меня навалилось сонное оцепенение. Я не хотел засыпать. Я был виновен, я обрёк моего Мишу на такую зверскую смерть и не сумел спасти. Мне не было оправдания и прощения. Я должен был страдать, глядя на его изуродованное тело. Ведь я любил его.

Но боль была сильней меня. Я бросил последний, исполненный любви взгляд на моего Мишу. И заснул.