«Герма-фррррру-диты»

Глава 1

Дождь шёл не как ливень, а как тихая музыка: капля за каплей, будто кто-то осторожно перебирал струны над лесом. Листья ловили звук и отдавали его вниз, на влажную тропу, где две улитки встретились, будто случайно, но, может, и не случайно вовсе.

Их панцири поблёскивали, как маленькие спирали времени — один чуть темнее, другой светлее, будто один привык к теням, а другой хоть и жил в тени, всё равно тянулся к свету. Они не спешили. В мире улиток спешка — это ошибка, а ошибка — это конец.

— Ты любишь скамейки? — вдруг спросила та, что была светлее. Вопрос прозвучал странно, будто она пыталась найти что-то простое, чтобы не говорить о главном.

— Скамейки? — переспросила тёмная, будто пробовала слово на вкус, как пробуют каплю росы. — Да. Бетонные.

— Бетонные? — удивилась светлая. — Почему не деревянные? Дерево тёплое.

— В дереве живёт плесень, — спокойно ответила тёмная. — И муравьи. А бетон… он пустой. В нём нет чужой жизни. И ржавчины нет. Ржавчина — это вкус железа, а железо мне не нравится.

Светлая помолчала. Ей хотелось сказать: «А мне нравится, когда дерево пахнет дождём и старым садом», но она не сказала. Вместо этого спросила:

— А цветы? Какие ты любишь?

— Одуванчики, — тут же отозвалась тёмная, и в этом ответе было что-то твёрдое, как сама бетонная скамья. — Они растут по одному, но каждый — как маленькое солнце. И вкус у них чуть горьковатый, будто пробуешь воздух.

— Я люблю клевер, — тихо сказала светлая. — Он растёт стайками. Как будто боится быть один.

Тёмная чуть наклонила панцирь — не то кивнула, не то прислушалась к дождю.

— Клевер… — повторила она. — Его много, но каждый цветок сам по себе.

— Может, поэтому он и собирается в стайки, — сказала светлая. — Чтобы не чувствовать, что ты один.

Они ещё немного проползли в тишине. Дождь почти стих, только редкие капли срывались с листьев. Потом светлая спросила — тихо, будто боялась, что её услышит кто-то ещё:

— А кого ты боишься больше всего?

Тёмная остановилась. Панцирь чуть качнулся.

— Асфальта, — сказала она. — Велодорожки. Той, что в парке. По выходным там велосипеды. Они не видят нас. Они быстрые, как ветер, только ветер не убивает.

— Я тоже, — прошептала светлая. — Я однажды переползала. Это было долго. Солнце уже село, а я всё ползла. И каждый раз, когда слышала гул, я вжималась в асфальт и думала: вот сейчас.

— Но ты переползла, — сказала тёмная.

— Да. Но я помню этот звук до сих пор.

Тёмная чуть наклонила панцирь.

— Звук — это ещё не смерть. Смерть — это когда звук обрывается.

— Или когда его не слышишь, — добавила светлая.

Они поползли дальше. Их следы на мокрой земле тянулись параллельно, как две линии, которые никогда не пересекутся, но могут звучать в унисон.

— Знаешь, — сказала светлая, — иногда мне кажется, что мы пытаемся стать ближе, просто называя вещи. Скамейки. Цветы. Как будто, если мы назовём одно и то же, наши миры станут одним миром.

— Но они не станут, — спокойно сказала тёмная. — У меня свой панцирь. И у тебя свой.

— Да, — прошептала светлая. — Мы можем только созвучать. Не сливаться.

Тёмная чуть сместилась — не касаясь, но ближе. И тихо сказала:

— Интересно. Мы можем обойтись без другого. Но всё равно ищем.

Светлая не ответила. Она смотрела, как капля повисла на травинке и дрожала, будто решала: упасть или остаться.

— Герма… — вдруг начала тёмная, но из куста с шумом взлетела перепёлка, и её крылья ударили по воздуху, как маленький барабан: фррррру!

Светлая проследила за ней взглядом, подождала, пока стихнет шорох, и тихо спросила:

— …и ты?

Тёмная замерла. Потом панцирь её чуть дрогнул — улитки не умеют смеяться, но иногда им кажется, что они умеют.

— И я, — сказала она. — Но не сегодня.

Они ещё немного проползли рядом. Потом светлая остановилась у развилки тропы. Один путь уходил в папоротник, другой — к поляне, где сквозь листву пробивался бледный свет.

— Мне туда, — показала она щупальцем на папоротник.

Тёмная посмотрела на поляну.

— А мне — туда.

Они постояли рядом — две спирали на мокрой земле. Светлая чуть развернула панцирь, будто хотела сказать что-то ещё, но не сказала. Тёмная чуть сдвинулась с места — медленно, как двигаются улитки, когда не хотят уходить.

— Ты будешь переползать дорожку? — спросила тёмная.

— Нет. Я пойду через мох. Там дольше, но тише.

— Хорошо.

— Хорошо.

И они разошлись. Не резко, не с обидой, а так, как расходятся две спирали, которые долго кружились рядом, но не могли стать одной.

На том месте, где они только что были вместе, осталась маленькая лужица в форме спирали. Капля упала в неё — и разошлась кругами. На мокрой земле остались два следа. Они тянулись в разные стороны, но ещё долго шли почти параллельно — будто даже на расстоянии хотели звучать в унисон.

А дождь тихо шептал что-то про время, про панцири, про то, что близость — это не обязательно слияние. Иногда это просто умение слышать чужой ритм под одной и той же музыкой дождя.