Герберы

Глава 1

Сколько же его не было?

Раиса сверилась с формуляром. Так и есть — месяц. Совсем на него не похоже.

Раньше Христофор Иванович заглядывал чуть ли не каждый день. Он здоровался, приподнимая шляпу — гладковыбритый, опрятный, в двубортном пиджаке с галстуком и бутоньеркой, в роговых очках. Разгуливая по пустому читальному залу, шутил, что даже он, единственный завсегдатай, приходит в библиотеку только потому, что у него сломался телевизор.

Христофор Иванович быстро, будто боялся чего-то не успеть, оглядывал стеллаж за стеллажом. От химических наук бежал к сельскохозяйственным, спешил к трудам по военному делу, кидался к остросюжетным детективам. Гладил корешки. И всегда набирал кучу книг, разных-разных. Всё его увлекало, от геоботаники до радиотехники, от свежих номеров «Шахматного обозрения» до плутовских романов.

Потом они разговаривали. Христофор Иванович часто рассказывал удивительные истории, вычитанные из книг. О заводных механических куклах, собранных ещё в восемнадцатом веке одним швейцарским часовщиком. О весе пчелиного роя в разгар медосбора, об участи отнерестившейся горбуши, о коже бушменов, испещрённой морщинами. А Раиса слушала, вертела в пальцах шариковую ручку и кивала, как отличница за первой партой.

«Жаль, что забросили Кольскую сверхглубокую. Мы об иных галактиках знаем больше, чем о родной планете». «Разве можно верить в столоверчение всерьёз?». «Пишут, Раиса Павловна, что водоросли продлевают жизнь. Японцы поэтому их и едят».

Раиса хмыкала в знак удивления и восторга. Она восхищалась Христофором Ивановичем: учтивость, бодрость, тонкое сочувствие. Неудержимая, заразительная тяга к новому, не утраченная с годами. Молодые глаза.

А когда он откланивался наконец, с кипой книг под мышкой, из читального зала ещё долго не выветривался запах французского одеколона — старомодный, но донельзя родной.

Христофор Иванович почему-то избегал говорить о себе. На расспросы отмахивался — да ну, давайте лучше про социологию, ханты-мансийские мифы, бронепоезда. Раиса знала о нём не так уж и много. Работал учителем биологии, недавно на пенсии. Старше её на девять лет, к чаю любит конфеты «Птичье молоко». Живёт один, в паре кварталов от библиотеки. Дети уже взрослые, перебрались в Москву и отца не навещают. «Как так можно», — цокала Раиса. «Они со мной помрут, — отвечал он весело. — Не все такие терпеливые слушатели, как вы». Жену упоминал с ещё большей неохотой. Только однажды проронил, что она умерла. От рака.

Про алкоголика своего Раиса тоже старалась не говорить. Христофор Иванович, к счастью, не расспрашивал.

Аркаша не дал ей ничего, даже ребёнка. Вечно забирал, это да. Раиса не оплакивала мужа, когда он по пьяному делу попал под электричку, а вздохнула свободно. Никто теперь не колотил её, не выклянчивал деньги, не тащил последнее из дома. Никто не бегал за ней с топором. Нет, Христофору Ивановичу незачем это выслушивать. Раиса сказала лишь, что три года как вдова.

Вскоре после того, как он стал захаживать в библиотеку, Раиса поймала себя на мысли, что всякий раз, когда его нет хотя бы день или два, она делается сама не своя. Её разбирало жадное нетерпение, которое немедленно рассеивалось, стоило Христофору Ивановичу возникнуть в дверях и галантно поднять шляпу. Раиса принялась ярче подкрашивать глаза и губы, в кои-то веки купила новое платье. Как-то утром она стояла перед зеркалом, расчёсывалась, и вдруг рассмеялась.

«Мне шестой десяток, а я влюбилась».

Втайне Раиса надеялась, что Христофор Иванович приходит такой нарядный хотя бы чуть-чуть ради неё, и одеколоном пшикается не просто так. Месяц назад, в конце лета, они третий час болтали про ботанику, и он спросил:

— А есть у вас любимые цветы?

Вроде как невзначай.

— Герберы, — ответила она.

Раиса и не догадывалась, как сильно её разволнует этот невинный, в общем-то, вопрос.

Ей не придётся доживать в одиночестве. Надо будет ловить каждый миг. Говорить все дни напролёт. О литературе, электромагнитном поле, англо-бурской войне, кишечнополостных животных… Говорить, говорить, говорить. Пить, есть и спать вместе. Раздеваться в густом полумраке спальни — сперва стыдливо, потом второпях.

Ещё ведь не поздно.

Она встретит старость с мужчиной. Он — мужчина. Не горький пьяница, стонущий на изгаженном матрасе, а культурный, начитанный пенсионер в роговых очках. Всё, о чём она боялась мечтать, ликующе продиралось из небытия.

— А вы знали, что в природе нет синих гербер? — спросил он. — Селекционеры бьются, бьются, а всё без толку.

Христофор Иванович выбрал три книги, Раиса записала их в формуляр. Он взвесил книжки на ладони. Сказал, что за вечер осилит, будто на вес прикинул, сколько времени они займут.

На следующий день Раиса надела колье из бирюзовых бусин. Он не пришёл.

На выходных минуты ползли со скрежетом, как вагоны поезда, прибывающего на перрон. В понедельник и вторник работала сменщица. Всю среду Раиса сидела, облокотившись на стол, пила чай, поливала комнатные растения. Какой-то чудик с грязными волосами искал учебники по акушерству, скромная девочка вернула сказки Андерсена.

Поезд времени без конца замедлял ход. В четверг нахлынули школьники: начался учебный год. Может, кого-то из них Христофор Иванович даже учил. Раиса смотрела на беспрестанно хлопающую дверь, как пассажир сквозь вагонное стекло.

Раиса знала, где он живёт. Христофор Иванович диктовал адрес, когда она заполняла учётную карточку. И телефон знала. Но что ему сказать, как объяснить свой звонок? Спросить, почему он задерживает книги? Чушь, срок выдачи — календарный месяц. Признаться, что переживает, всё ли у него хорошо? Не стряслось ли чего? Ещё, не дай бог, не так поймёт, рассердится, засмеёт.

Один раз он уже выставил её дурочкой, даже если сам этого не понял. Речь шла о паранормальных явлениях, и Раиса ляпнула, что верит гаданиям, спиритическим сеансам, сверхъестественным силам… Христофор Иванович переменился в лице, заговорил яростно, без прежней почтительности.

— Разве можно в наши дни верить в столоверчение всерьёз? Ещё Фарадей писал про это. Самообман, Раиса Павловна. А все эти экстрасенсы, гадалки, ясновидцы, как ни назови — обычные шарлатаны. Набивают кошельки за счёт доверчивых, глупых людей!

Он выглядел огорчённым, такая злоба мелькнула в голосе, что Раиса поспешила переменить разговор. Она вспомнила, как была у магистра белой магии, жаловалась на пьянки мужа. Тот считал с фотографии биополе, за тысячу рублей снял алкогольную порчу, а через полгода загулявшего супруга переехал электропоезд.

Христофор Иванович всё не показывался. Раиса подозревала что-то неладное, но гнала тревогу прочь. Что с ним могло случиться? К нему, наверное, приехали дети, или он сам решил их проведать. Никак не дочитает взятые книги. Починил телевизор, в конце концов. А если заболел? Лежит сейчас в пустой квартире, не в силах даже вызвать врача, в бреду бормочет что-то про лирику Древнего Рима или защиту от радиоактивного заражения, и никто его не слышит.

Раиса набрала его номер. Трубку не взяли.

В тот же вечер, после работы, она пошла к Христофору Ивановичу. Потопталась возле подъезда, помёрзла на сентябрьском воздухе. Он всего лишь спросил про любимые цветы, а она, дура, напредставляла себе любовь. Ну кто она ему? Библиотекарша. У него, поди, ещё и продавщица есть, и почтальонша. Красивее, моложе. Бывшая ученица какая-нибудь.

Раиса отдёрнула руку от домофона и побрела домой.

Сам придёт.

Он пришёл.

Вернее, приковылял, бережно шевеля ногами, в трико и мешковатой серой ветровке. Тощий, растрёпанный, как больной воробей. Лицо в серых пятнах, подбородок зарос щетиной. Запахло знакомым и ненавистным — немытым телом, табаком, килькой в томате, водочным смрадом.

— Здрасьте, Раиса Павловна.

Сколько же его не было? Месяц? Всё равно, что десять лет. Очень, очень изменился. Перед Раисой стоял чахлый, похмельный старик в роговых очках.

Она уткнулась взглядом в помятый формуляр. Что-то со зрением, не получается разобрать собственный почерк, буквы размываются. Надо проморгаться.

— Вы… у вас задолженность библиотечных материалов, — сказала Раиса, не поднимая головы. — «Генетические основы», «Радиолюбителю о транзисторных телевизорах» и «Портрет Дориана Грея».

Старик схватился рукой за лоб.

— Вот дура-а-ак! Книги-то я и забыл принести. Вы уж не серчайте.

— Могу продлить ещё на месяц, — сказала Раиса.

Она ждала ответа, но старик молчал. Он отводил блеклые глаза, пошатывался, рассматривал полку с журналами за её спиной. Глянул на тюлевые занавески, перевёл взгляд на батарею, затем снова уставился на полки с периодикой.

— Вас не узнать, — сказала Раиса. — Вообще на себя не похожи.

Он пробормотал что-то нечленораздельное горшку с бегонией. Что-то вроде «рыспална».

Раиса услышала свой голос издалека:

— Прям сильно изменились. Давно не заходили что-то.

Старик обратился к радиатору:

— Прохладно тут у вас. Не мёрзнете? Ну ничего. Тепло, говорят, на следующей неделе пустят.

За Раису продолжил говорить незнакомый далёкий голос. Она сама удивилась своим словам, неприятным и неостановимым, как ночной шум за окном.

— Пропали вы куда-то. Посмотрите-ка, всегда были такой аккуратный, подтянутый. А сейчас не сразу вас узнала. Интеллигентный были. Изменились вы. Выпивать начали. Выпивать начали, да? По вам видно, что начали. Вот честно, расстроили вы меня. Куда, думаю, Христофор Иванович запропастился? Не случилось ли с ним чего? Места себе не находила. А вы? А вы — вот. Изменились вы сильно. И не в лучшую сторону, скажу я вам. Как старик, честное слово. А я-то думаю, куда вы подевались. Пьёте, я же вижу. Вы это бросайте. Очень поменялись прям. Разочаровали. Недовольна я вами. Приведите-ка себя в порядок. Обещаете? Обещайте. Детям позвоните. Как так можно, это же дети ваши. Пускай приедут, ухаживают. Им же ваша квартира нужна? Нужна. И мастера вызовите, пусть он вам телевизор починит.

Всё время, пока она говорила, старик вглядывался в тёмные проходы между стеллажами. И вдруг, ни с того ни с сего, отшатнулся в испуге, словно плёлся в сумерках, смотря под ноги, и краем глаза заметил мелькнувшую тень.

— Ох, зря я пришёл, Раиса Павловна, — сказал он. — Книги-то я и забыл. В другой раз принесу. Вы простите, пожалуйста.

Он развернулся, зашуршал подошвами по полу. Когда за ним закрылась дверь, Раиса всхлипнула. В ноздри врезалась кислая перегарная вонь. Она встала из-за стола, подошла к отделу с дамскими романами. Провела пальцем по книжному корешку, как это делал Христофор Иванович. Почудилось, будто кто-то коснулся её плеча. Мерзко пахнуло гнилью. Обернулась — никого.

Как же тут холодно! Зябнут и ноги, и руки. Поскорее бы отопление дали.

В воздухе висел затхлый библиотечный дух. За годы работы в кожу Раисы въелась эта сладковатая смесь: запах жёлтых страниц, пыли, сальных пальцев, паркетной мастики, переплётного клея. Зловоние времени. «Это, Раиса Павловна, целлюлоза разлагается».

Раиса присела на корточки. Некрасиво, по-старушечьи, разрыдалась.

* * *

Христофор шёл домой так быстро, насколько позволяли больные суставы и спина. Перед глазами плыли лысеющие деревья и тёмные от дождя пятиэтажки, но видел он не осенний, готовящийся ко сну город, а потёки грязи на окнах в читальном зале, прохудившиеся шторы, ржавчину, лезущую сквозь белую краску батареи. Хищные зенки во тьме книгохранилища.

«Дурак я, дурак, — ругал он себя. — Не стоило мне, Раечка, приходить. Увидеть вас хотел, вы уж простите, пожалуйста. Нельзя было по вам скучать. Глупо очень. Оно следило, оно пришло со мной».

Христофор провернул ключ в замочной скважине и зашёл в квартиру. Оглядел прихожую. Обои в рыжих разводах, линолеум вздулся, потолок шелушится и облезает на глазах, по зеркалу расползаются струпья. Из гостиной долетает смрад гниющей плоти.

Это здесь.

Может, оно и не выходило никуда, а сидело взаперти, точно собака, ждущая хозяина? Может, там, в библиотеке, просто воображение разыгралось?

Он направился в комнату, к источнику тошнотворного запаха. Войдя, вздрогнул от омерзения. Пора бы уже перестать брезгливо морщиться при виде этого, но разве к такому привыкнешь?

Чудовище разлеглось в углу, возле телевизора. Толстое, бесформенное и чёрное, как переполненный мусорный пакет. Оно воняло всеми свалками и склепами мира, таращилось на Христофора всеми своими глазами, облизывалось всеми языками: наконец-то еда вернулась.

Он заметил, что одно из окон распахнуто, и сразу всё понял. Окна и двери для этого — не преграда, оно, подобно призраку, легко просачивается сквозь стены. Вряд ли оно решило проветрить помещение. Зверюга нарочно отворила окно, чтобы поиздеваться над ним, высмеять его робкую надежду. Даёт понять, что ему не привиделось. Он и впрямь сделал непоправимое: привёл к Раисе Павловне эту ненасытную тварь.

Впервые Христофор услышал про это от Даши, в один из дней её неспешного и жуткого ухода. Он только-только получил пенсионное и круглые сутки ухаживал за женой. Из Москвы приехали дети. Володька тогда работал спортивным журналистом, Петька заканчивал биолого-почвенный.

К тому времени Даша уже не могла ходить, много спала, редко узнавала близких, путала имена. Старшего сына иногда звала Серёжей, а младшего — Женей.

Даша неподвижно лежала, укрытая тремя одеялами. Христофор присел на кровать, проверить, не мёрзнут ли у неё ступни с ладонями, и она вдруг пожаловалась, что её едят. Она смотрела куда-то вбок, в пустоту, и прошептала, что над ней нависла огромная зубастая тень.

— У неё много ртов, — сказала она слабым голосом. — Из каждого воняет. Разве ты не чуешь? Она уже долго тут крутится… как акула.

Каждое слово давалось Даше с трудом, и Христофор велел не тратить силы. Даша виновато улыбнулась и извинилась, что не говорила об этой тени раньше.

— Думала, ты мне не поверишь. Ты ведь веришь?

Христофор кивнул. Врачи предупреждали, что будут галлюцинации.

Перед тем, как заснуть, Даша самым будничным тоном сказала:

— Боюсь, когда она меня совсем сожрёт, за тебя примется. А потом и Серёженьку с Женечкой…

Пару дней спустя Даша заявила, что на неё навели порчу. «Как по-твоему, почему у нас то и дело телевизор ломается? Чини ты его не чини. Лампочки почему перегорают постоянно? А эти пятна на обоях как объяснишь?».

Она убеждала Христофора, что у них поселилась какая-то вечно голодная тварь, которая грызёт всё подряд, без разбора. Поэтому так быстро изнашивается обувь, портится еда, трещит и пузырится шпон на дверях. Поэтому Даша, прикованная к постели, так стремительно стареет.

Она попросила привести хорошего целителя, который сможет изгнать эту дрянь. Мол, пожирающая её тень — это негативное магическое воздействие, врачи тут не помогут. Даша не верила диагнозу и твердила, что рак и прочие болячки пройдут сами собой, стоит только прогнать существо, насланное злыми людьми.

И откуда она этого набралась? Известно же, что сглазы, привороты, родовые проклятья, всё это — полная чепуха, а люди, оказывающие всякого рода оккультные услуги — самые настоящие мошенники.

Но Даша умирала, и Христофор не смог ей отказать. Он нашёл в газете объявление: Виталий, сильный потомственный маг, исцеление тяжёлых недугов, когда медицина бессильна.

Виталий приехал, поводил над Дашей руками и подтвердил её худшие опасения: действительно, есть некая тёмная сущность. Он отвёл Христофора и детей в кухню, поджал губы и признался, что за всю свою практику ни разу не встречал такой мощной порчи. Но заверил, что справится. Правда, случай исключительный, нужно как можно скорее собрать симпозиум магов.

Христофор внимательно выслушал и, узнав цену вопроса — пятнадцать тысяч рублей — вышвырнул проходимца взашей, хоть Володька и заикнулся, что у него есть такие деньги. Жене Христофор соврал, что маг проведёт все необходимые ритуалы.

Ей на время полегчало, она даже смогла привстать с постели. Даша сидела и вовсю нахваливала магистра белой магии Виталия. «Он сотворил чудо, — без конца повторяла она, — выгнал отсюда эту чёртову мразь». Горячая улыбка на её бледном лице напоминала сгусток крови на вате. «Теперь я выздоровею, милый мой Толенька, — приговаривала она и гладила Христофора по голове, — теперь всё будет хорошо».

Похороны прошли тихо, без прощальных речей. Володька с Петькой не отрываясь смотрели на фотографию матери. Влагостойкая табличка на кованом кресте. Старый снимок, ей там лет тридцать. Красивая. Дашины сослуживицы изредка поглядывали на Христофора и перешёптывались.

Даше бы понравилось, как он выглядел. Христофор отыскал в платяном шкафу двубортный твидовый пиджак и брюки, всё почти как новое. В последний раз он надевал этот костюм в тот день, когда они расписывались. Христофор воткнул в петлицу цветок, её любимую орхидею, нацепил широкополую шляпу. Даша всегда смеялась, если видела его в ней, и называла Боярским. Он прыснулся одеколоном, коробочка с которым несколько лет пылилась на трюмо. Даша как-то подарила на двадцать третье февраля.

Сыновья сказали, что им нужно прогуляться, подышать воздухом, и Христофор вернулся с кладбища один. Закашлялся ещё на лестничной клетке, чуть не задохнулся. Вонь на этаже стояла немыслимая, как если бы все до единого жильцы выставили мусор за двери и целую неделю потом не относили его на помойку.

Одной рукой Христофор зажал нос, другой потянулся к выключателю. Прихожую заполнил яркий свет, и Христофор беспомощно оцепенел. Перед ним, обмотавшись вокруг напольной вешалки, валялось нечто невообразимое. Отвратительная мешанина из непроницаемой тьмы и гнилого мяса. В ней тонули тысячи тупых немигающих глаз. Чёрное месиво безостановочно пульсировало и меняло очертания, усеянное неисчислимыми дырами, точно глыба вулканической пемзы.

С молниеносной быстротой тварь ринулась к объятому ужасом Христофору. Из бездонных дыр на теле вылезли треугольные зубы и липкие, извивающиеся языки. Завоняло, как из сырого деревянного чулана с сундуками, набитыми заплесневелым барахлом. Христофор ничего и подумать не успел — чудовище лизнуло его, оставив на щеке вязкую жёлтую слизь, недовольно рявкнуло и исчезло. Прямо сквозь бетонную стену прошло.

Когда пришли сыновья, хмурые и немного поддатые, Христофор смотрел в зеркало и трясся. Губы неслышно двигались. Орхидея в петлице завяла, седых волос прибавилось. Вокруг глаз сплелась мелкая сеть морщин. Дети усадили его на диван, поднесли ко рту столовую ложку корвалола. Володька ходил из угла в угол и настаивал на вызове скорой. «Вот ещё, не хватало теперь и тебя потерять». Петька сидел рядом с отцом, всхлипывал и без умолку повторял, что ему тоже очень, очень плохо. «Такая хорошая она у нас была».

Христофор проворочался всю ночь, но так и не уснул, всё лежал в темноте и беззвучно шевелил губами. «Боюсь, когда она меня совсем сожрёт, за тебя примется, за тебя, а потом и детей, детей, всех сожрёт». Даша была права. Нет, конечно, вся эта история с порчей — бредятина, дичь, Даша была уже не в себе. Но что это за тварь, являвшаяся ей? Он сам её видел, чуял удушливый запах из бесчисленных чёрных пастей. Чуть не помер со страха. Если верить Даше, это жило у них в квартире довольно долго, но почему он не замечал его раньше? Почему оно… питалось, да, питалось только ей, а его не трогало? Наконец, не свихнулся ли он?

Бессонной ночью очень просто признать, что неизвестный ранее биологический вид, умеющий ходить сквозь стены и высасывать из людей жизненные силы, имеет сверхъестественную природу. Ещё проще увериться, что ты сходишь с ума от горя и скорби по умершей жене. Всякие мысли лезут. Тут главное — не терять голову, не объяснять неведомое какими-то мистическими выдумками и помнить, что вот-вот рассветёт.

Наутро Христофор приказал сыновьям ближайшим же поездом отправляться в Москву. Они сперва упирались, но отец заявил, что с ним всё в порядке, а их ждёт работа и учёба. Было что-то в его взгляде такое, что дети не решились ослушаться.

Некоторое время спустя ужас, сковывавший его с той самой ночи, ушёл, уступив место любопытству, граничащему с помешательством. Христофор записался в библиотеку и чуть ли не каждый день тратил на поиски любых сведений о напугавшем его тогда существе. Изредка звонил Володька, справлялся о здоровье, хотел приехать, но Христофор неизменно отвечал, что всё хорошо и навещать его не надо.

При людях он был бодр, весел и никому не рассказывал об увиденном. Никто бы и не поверил. Все, даже дети, решили бы, что он сбрендил. Особенно Володька. Наблюдательные соседи могли заметить за Христофором только одну странность: он всегда ходил в той же одежде, что и в день Дашиных похорон. Своеобразная дань памяти женщине, которую он любил и которой не верил в те страшные минуты, когда она так нуждалась в доверии. Впрочем, вряд ли кто-то обращал внимание на скудость его гардероба — откуда же у пенсионера, бывшего учителя, деньги на новое тряпьё?

Христофор брался за любую книгу в надежде отыскать хоть намёк на ту кошмарную тварь. Он не сомневался, что она существует на самом деле, и не верил в её паранормальное происхождение. Всякой чертовщине должно быть разумное объяснение. Христофор изучал труды по геронтологии, психологии, биологии и прочим «логиям», штудировал мифы и легенды народов мира, просматривал мемуары, энциклопедии и справочники, подшивки газет и журналов, листал прозу, сборники стихов… Но нигде не нашёл ни слова о вонючем, злобном чудовище, которое приносит с собой немощность и старость.

Зато следы его жизнедеятельности Христофор видел повсюду. В очередях на почте он встречал дряхлых, обглоданных временем стариков и старух, от которых несло точь-в-точь как от той чёрной дряни. Идя по улице, видел тёмные, заброшенные дома с зияющими окнами без стёкол, ржавые остовы автомобилей, трухлявые деревья, изрытый трещинами асфальт. «Это всё для неё еда, — обречённо думал Христофор. — Всё, что есть на этом свете».

Однажды он возвращался из магазина и увидел на тротуаре мёртвого голубя. Голова у птицы была вывернута набок, розоватые внутренности вывалились из раздавленного тельца и уже начали подгнивать. Ветер раздувал торчащие во все стороны перья. Христофор сел возле трупика и, еле сдерживая слёзы, принялся ласково поглаживать поломанные крылья. Если бы кто-то из прохожих спросил его: «Дядя, вы что, ку-ку?» — он бы немедленно ответил «да». В глубине души Христофор понимал, что обезумел.

Времени у него было в обрез. Тогда, в прихожей, это притронулось к нему лишь слегка: скользнуло языком по щеке, как бы пробуя на вкус, и скрылось прочь. Так фермер щупает незрелый овощ. Рано или поздно, знал Христофор, оно вернётся. Оно вернётся в свой сад и вонзит в него острые зубы. Прямо так, не срывая с куста.

Он оказался прав.

Тварь объявилась в один из последних дней лета. Христофор был дома, читал руководство по ремонту телевизоров. Гиблое дело — старенький «Электрон», похоже, не подлежал починке — но Христофору надо было чем-то заняться. К тому времени он уже отчаялся найти упоминания о мерзкой гадине с бездонными ртами, и в библиотеку наведывался главным образом для того, чтобы поболтать часок-другой с Раисой Павловной. Она была единственной, с кем он общался, если не считать редких телефонных разговоров с сыновьями. Библиотекарша нравилась Христофору. Да что там, он был в неё влюблён.

Даша была бы не против.

Христофор даже купил букет гербер и поставил цветы в вазу, намереваясь в следующий свой визит в библиотеку подарить их Раисе Павловне. Не вышло. Это вернулось. И больше не собиралось никуда уходить.

Это сожрало Дашу, а теперь возникло снова и медленно, день за днём, вот уже месяц, отгрызает от Христофора куски. Облизывает его, когда он спит. Смакует.

Месяц? Всё равно, что вечность.

«Господи, что я наделал! — подумал Христофор. — Раечка».

Он подошёл к журнальному столику, оглядел вазу с герберами. Лепестки стали мягкими и вялыми, листья сморщились.

«Что я наделал».

Взвыв от бессильной злобы, Христофор схватил увядшие цветы и швырнул их в сырой, погружённый во тьму угол, где сидело это.

— Не смей её трогать! — крикнул он. — Жри меня! Хоть до костей обглодай, но её не трожь!

Из угла раздалось противное жадное чавканье. Мням. Мням. А затем тварь выплюнула ему под ноги серую цветочную гниль и заурчала от удовольствия.

Христофор устало сел в кресло. По крайней мере, он точно знает, от чего умрёт, но пока… Пока у него ещё есть время. Несколько месяцев. Может быть, год.

Ещё можно успеть что-нибудь сделать. Вывести, скажем, синий сорт гербер.

Назвать его «Раиса».

* * *

Ещё никогда Раисе не было так стыдно.

Она целый месяц ждала дня, когда сможет снова повидать Христофора Ивановича и послушать, что он ей расскажет на этот раз. О войне в Колумбии или о трясущихся квакерах? Про взаимодействие атомов или размножение кораллов? Это ей было неважно. Главное, чтобы он опять сидел рядом и смотрел на неё мягкими, как у породистого пса, глазами.

«И что же ты, тупица, сделала, когда он пришёл? Отчитала его, как маленького мальчика. Ну, загулял мужик, но это же не Аркаша, царствие ему небесное. Христофору Ивановичу помощь нужна».

Раиса стояла у магазинной кассы и в который уже раз за этот вечер кляла себя за то, что пристыдила Христофора Ивановича. Продавщица, пухленькая девушка с жидкими кудрями, тщетно пыталась пробить шоколадные конфеты. Бедняжка вертела коробку и так и сяк, ежесекундно подставляла штрих-код под красные лучи, но сканер отказывался ей подчиняться. К её блузке был приколот бейджик с именем «Юля». Лицо кассирши показалось Раисе знакомым.

— А я вас помню, — сказала Раиса.

Девушка поставила «Птичье молоко» на прилавок, сдула прядь волос, упавшую на лицо, и недоумённо уставилась на библиотекаршу.

Раиса вежливо улыбнулась.

— Вы тогда в школе учились. Приходили ко мне за книжками в библиотеку.

Бессмысленный взгляд продавщицы сменился смущённой радостью.

— То-о-чно, — протянула она. — Мы с девчонками часто там домашку делали. Вы энциклопедии на дом не давали.

Сканер пискнул, продавщица положила коробку с конфетами в набитый продуктами пакет.

— Слушайте, девушка, не знаю даже, как спросить. К вам в магазин не заглядывает один мужчина в шляпе… пожилой такой, импозантный… — Раиса запнулась, подбирая слова, но продавщица поняла.

— Христофор Иваныч.

— Да-да, он. Вы его знаете?

— Он у нас классным был. Заходит иногда.

— И как он?

Девушка поёрзала на стуле и нахмурилась.

— Раньше спрашивал, как дела, как семья. А теперь не всегда и узнаёт меня. Берёт водку и консервы. В запой ушёл.

«Так и знала», — подумала Раиса.

— Теперь — это как давно?

— С месяц, может. Говорят, у него жена умерла.

Раиса сделала глубокий вдох.

— Юленька, вы ему водку не продавайте, ладно? — она покачала головой для пущей убедительности и добавила: — Нельзя ему пить.

Продавщица тоненько хихикнула и протянула ей чек, вылезший из кассового аппарата.

Два, пять, вызов.

Домофон запиликал, словно хриплая птичка, поверещал в промозглом осеннем воздухе и затих.

Может, его дома нет? А что, если… Нет, об этом и думать нельзя. Раиса снова набрала номер квартиры Христофора Ивановича. Два, пять… Металлическая дверь отворилась, и на улицу вышел мужчина с зажжённой сигаретой во рту. Недолго думая, Раиса прошмыгнула в полутьму подъезда, поднялась на нужный этаж. Вот она, двадцать пятая квартира. Звонок не работает, из двери торчит рекламная листовка.

Раиса осторожно постучала, подождала. Никто не ответил. Подёргала дверь. Надо же, не заперто. Почему не заперто?

— Христофор Иванович! — позвала она, зайдя в прихожую.

Поморщилась — запах в квартире стоял неприятный. Вязкая, удушливая вонь.

— Это я, Раиса! Библиотекарша.

Она разулась, хоть пол и был грязный, как в сарае. Прошла в зал. Ахнула, выронила из рук пластиковый пакет. По выцветшему пыльному ковру покатились апельсины.

Он лежал посреди комнаты. Глаза зажмурены, руки-ноги врастопырку, как у витрувианского человека, рот распахнут в безмолвном крике. Раиса кинулась к Христофору Ивановичу, принялась трясти его за плечи и лупить по щекам.

Он разлепил тяжёлые веки. Скользнул мутным взглядом по напуганному Раисиному лицу. Раиса почему-то рассмеялась. Живой, живой. Главное, что живой.

— Это я, — повторила она. — Раиса.

— Уходите, — прохрипел он. — Пожалуйста, уходите.

— Я вам гостинцев принесла, колбасу, хлеб, фруктов, — лопотала Раиса. — «Птичье молоко», как вы любите.

— Тут… опасно.

— Нельзя же так, Христофор Иванович. Запускать так себя нельзя.

Старик выглядел измученным и обессиленным. Он со стоном приподнял голову, бледное лицо скривилось.

— Мне больно, — сказал он.

— Я знаю, знаю, — сказала она. — Терять близких всегда больно. Но жизнь продолжается. Продолжается, понимаете?

Раиса оглядела комнату. Заметила на полу бурую, скользкую кучку — какие-то листья, стебли, гниль, чёрт пойми что.

— Я вам помогу, — сказала она. — Приберусь у вас, хотите? Чайку попьём. Хотите, жить у вас останусь? Вдвоём веселее.

Старик мрачно молчал.

— Будем с вами говорить. Я тут недавно прочитала, что выдры спят, взявшись за руки, чтобы течение их не разлучало. Вы знали? Конечно, знали. Вы всё знаете. Вы вон какой умный.

— Меня едят, Раиса Павловна, — прошептал Христофор Иванович. — Эта мерзкая тварь меня жрёт. Она у вас за спиной.

Раиса обернулась. Ничего, только дверной проём и облезлые стены.

— Вам нельзя здесь быть, — сказал он. — Она и вас сожрёт. Всё для неё еда, понимаете? Пожалуйста, поверьте.

И вдруг вскочил на ноги и, тыча в пустоту заскорузлым пальцем, гаркнул:

— Не смей! Отойди от неё, сука! Не прикасайся!

Библиотекарша изумлённо смотрела, как Христофор Иванович скачет по комнате с безумным взглядом, кричит и в панике размахивает руками, словно отбиваясь от роя невидимых пчёл.

— Я верю вам, верю!

Старик замер.

— Правда?

Раиса кивнула. Она прекрасно знала, что такое белая горячка. Аркаше, царствие ему небесное, тоже мерещились всякие ужасы.