Гербарий

Глава 1

— Сонечка, милая, здравствуй. Как ты? Совсем не звонишь, что мне думать-то о тебе? Жива аль нет?

— Привет. Пап, ну чего ты? Куда я денусь, работаю, дел уйма! Как белка в колесе, толку от Андрея никакого, — раздался родной голос в трубке старенького телефона. Небольшие помехи ничуть не волновали старика, который на протяжении четырех попыток дозвониться слышал лишь ровные гудки, — Ты хотел чего? Я деньги завтра пришлю, сегодня допоздна, у Вани попроси, если срочно что-то нужно.

— Ну, что ты, что ты! — Николай Владимирович взволнованно положил ладонь на сердце, — Я не за этим, брось, дочка! Тут, понимаешь ли как, мне бы вас с внучкой увидеть, говорили, летом приедете, а не было… — в ответ – что-то про работу, вздох до слабого слуха не донесся, — Понимаю, понимаю! Ну, осенью хоть будете? Тут бы и по хозяйству помощь пригодилась. У сарая дверь совсем покосилась да в окна поддувает. Может, Андрюша похлопочет? Погостите на выходных, мне Нина, соседка наша, помнишь ее? Нина помогла соленьев наделать, вас угощу.

— Не сейчас, пап, правда некогда, я… — голос Сони стал глуше, она отодвинула телефон от уха и прикрыла ладонью.

— Что, что ты говоришь?.. Не слышу.

— Я на работе, потом позвоню. Целую, люблю, пока!

Голос по ту сторону трубки замолк, затихли и офисные звуки, вновь комната погрузилась в полную тишину. Николай Владимирович и проститься не успел, лишь вобрать воздух в легкие, который тяжело выпустил. Счастье, что хоть со здоровьем младшенькой все хорошо, а вот где пропадает старший сынок Ванюша? Уже два дня не дозвониться, нужно бы спросить о нем, как дочурка закончит с делами.

Телефон, используемый лишь для редких звонков, откладывается на кухонный стол, рядом с белой чашечкой с потертыми от времени синими узорами. Ароматный напиток уже почти остыл, как и кипяток в электрическом чайнике.

— Ненадежные эти ваши машины… Вот в самоварах-то сколько вода стояла, — старик закряхтел, поднимаясь со стула. Надо бы плеснуть еще воды, — Вечер весь, бывало, просидишь, чайку соберешься налить, а вода горячая, вот хорошо было!.. Для души все делали, для души, что б посидеть подольше всем вместе, поговорить.

Кнопка с тихим щелчком опускается, огоньки на подставке загораются синим. Николай Владимирович закладывает руки за спину и неуверенной поступью выходит из кухни. Коридор со старыми цветочными обоями и полосатым рукодельным половичком встречают хозяина дома в своем неизменном виде. На поверхности шкафа для верхней одежды с каждым годом появляется все больше белых пузырей, это постепенно слезает лак. Удивительно, как время может менять все вокруг: и вещи, и людей. А ведь, кажется, только вчера этот сельский домишко был полон жизни. С рассветом уже шипели сковородки и бурлили кастрюли, во дворе раздавалось ласкающее слух кудахтанье кур и лай собаки. Николай, еще совсем молодой мужчина, в свои двадцать девять обзавёдшийся хозяйством и семьей, стоял перед зеркалом, ныне разбитом и выброшенном. Крепкие руки его резкими движениями одергивали ворот накрахмаленной рубашки, криво затягивали галстук, а в глубине дома раздавались голоса и шаги:

— Вставай, Соня, золотце… На учебу пора.

— Не хочу… — капризно стонала девочка, а на губах Николая от этого вырастала счастливая улыбка.

— Сонечка…

— Да что ты с ней, как с маленькой? — еще не сломавшимся голосом коварно проговаривал Ваня, — Опа!

А дальше визг разбуженной рывком с кровати девочки и угрозы матери рассказать обо всем отцу, ведь с сестрой так нельзя. Улыбку приходилось спрятать и даже напустить на себя гневное выражение лица. Мальчикам, все-таки, как бы они ни были любимы, нужна крепкая отцовская рука. А потом перед детьми ставили завтрак – пышные блинчики с домашней сметаной. Румяные, жирные, просто загляденье! А мать во время их трапезы уходила к «Коленьке», на работу проводить. Молча поворачивала его к себе, сдувала выбившуюся из пучка русую прядь волос и ловкими движениями полностью перевязывала неумелому мужу галстук.

— Ну вот, теперь и в люди не стыдно выйти, — шутила Валя, улыбаясь и поблескивая веселыми темными глазами.

— И вот как бы я без тебя был?

Николай приглаживал волосы, принимал портфель из рук жены и громко прощался с детьми. Наклонялся, целовал ее в губы и уходил. Рабочие дни никогда не были такими же запоминающимися, как время дома, особенно – вечером. Стоило открыть дверь, как дочка тут же бежала бросаться отцу на шею, а сын скромно выглядывал из гостиной с коротким приветствием. Никогда не был Ваня нежным и откровенным на людях, но все же запомнились Николаю случаи, когда, оставшись наедине, они говорили обо всем на свете, больше никого в это не посвящая. Валя, с фартуком и полотенцем в руке, звала детей на кухню, ждать, когда переоденется и подойдет отец, а сама с ним отходила в спальню.

— Ты принес? — взволнованно спрашивала она, словно маленькая девочка, кружа вокруг мужа, не умеющего сдержать улыбки, — Ну, принес же! Давай!

— И чем тебе только это нравится? — смеясь спрашивал Николай, раскрывая портфель и вытаскивая из него сложенный газетный лист, из которого разноцветными пятнами выглядывали лепестки разномастных полевых цветов и травок, — Знаешь, на меня иногда мужики смотрят, как на дурного.

— А ты не обращай внимания! — Валя почти подбежала к подоконнику, аккуратно сняла с него одну из многочисленных газет, на место которой уложила новую, — Зато какие гербарии получаются красивые! Повезло тебе, работаешь на окраине. Ну, судьба твоя такая, растения собирать! Так и ботаником стать недолго.

— И ученую степень получить?

— А-то как же!

Всю жизнь, сколько себя помнил, во дворе и на огороде Николай высаживал цветы, кусты и деревья, в основном фруктовые. Вместе с Ванькой они делали клумбы из кирпича и камней, а после оставляли основной уход на Вале. Любила она подобное. Работать не работала, была домохозяйкой и воспитателем для детей, развлекала себя уходом за растительностью и сбором гербариев. Всегда в доме пахло травой, будто только скошенной, все из-за этого. Был у нее толстый альбом, где каждая страничка была с любовью оформлена ее рукой. Долго не доставал его Николай после смерти жены лет семь назад, тоска брала, но однажды как-то случайно наткнулся на знакомую красную обложку, и теперь всегда Валина работа лежала на видном месте, на столике в гостиной.

— Вот так вот, Валечка, дети наши уже совсем взрослые, занятые люди. Бурное время нынче, ни минуты покоя, — отчетливо проговорил старик, останавливаясь возле книжного шкафа, на одной из полок которого стояла фотография покойницы. Последняя, сделанная перед смертью, — А там тебе, наверное, хорошо.

Николай Владимирович бережно взял фотографию в руки, ласково проведя морщинистым, дрожащим пальцем по ее краю. Губы его осторожно коснулись спрятанного за стеклом лица Вали. От улыбки, в уголках ее глаз и возле носа, морщины становились выраженнее, заметнее. Как же любил Николай эту улыбку и никакие годы не могли сделать ее менее красивой, чем в восемнадцать или двадцать пять.

— Ну, ничего, вот освободятся и заедут. А я недавно клумбочку засадил, это под окнами которая. Помнишь, наверное, — Николай поставил фотографию на стол и через минуту сам опустился на диванчик возле него, укладывая перед собой газетный лист, сложенный надвое, — Вот что делать потом с альбомом этим? Помру, кто ж о нем позаботится? Как закончу, внучке, наверное, Алинке отдам… Она девочка умненькая, хорошая, пусть память будет. Тут немного осталось.

Старик медленным движением открыл чистый лист и поднял с газеты один из немногочисленных цветочков. Ромашка с белоснежными лепестками поворачивалась в его пальцах, рассматриваемая со всех сторон.

— Ну, подходит… Вот ты же, помнишь, хотела его доделать? Говорила, на полочку поставишь, гордость твоя. Ну, ты с неба на него посматривай, хорошо? Я альбомчик доделаю. Нельзя помирать мне, пока не закончу, пускай хоть немножко постоит… Криво у меня выходит, правда, — Николай смущенно улыбнулся, — Ты уж не серчай… Стар стал, руки трясутся. Ох, побереги меня, Господи, дай еще немного пожить. А ежели выбросят или сожгут альбомчик, — он повернулся к фотографии, — Так он, значится, тоже умрет? Ну, вот вместе его на небесах и посмотрим. А если на небесах свои цветы есть, так мы еще один сделаем, а этим пусть живые любуются.

Николай осторожно убрал руки от приклеенного на лист цветка и еще раз поцеловал фотографию Валечки.