Генерал

Глава 1

Он пришёл, когда надежда угасла, и даже самые стойкие забыли зачем и за что мы сражаемся.

Он пришёл за час до рассвета.

Часовые не окликнули его. Они даже не усомнились в том, что этот человек имеет право идти по границе. Никто бы не усомнился.

Лагерь спал. Только дежурный повар мучился над отсыревшими дровами. Он обрадовался, когда незнакомец помог ему разжечь огонь, и немедленно забыл о странном человеке, занятый другими делами. В утренних сумерках силуэты обманчивы.

А тот, кто пришёл до рассвета, шёл по лагерю дальше. Отнёс на склад забытую на плацу кобуру и вышел оттуда через полчаса с пальцами, почерневшими от пороха и масла. Заглянул в палатку к спящим. Починил давно не работающий умывальник. Он обошёл всю территорию, а перед подъёмом исчез, чтобы появиться во время завтрака, когда всё население лагеря собралось под дырявым навесом, ожидая своей порции подгоревшей кашей и жидкого чая. На него снова не обратили внимания. Боёв не было целую вечность и мы непростительно расслабились.

Меня не было там. В тот день я дежурила в палатке командира.

Он никогда не садился за один стол с солдатами. И хорошо. От ежедневного созерцания его завтраков мы сошли бы с ума.

В тот день на командирском столе лежали два куска хлеба с маслом - настоящим деревенским жёлтым сливочным маслом - и два сваренных вкрутую яйца. Рядом стояла кружка кофе с жирными сливками. Не знаю, где он умудрялся всё это раздобыть в наших условиях, но простым солдатам не доставалось ничего, кроме каш и жидких похлёбок.

Командир оглядел лежащее перед ним удовольствие, вздохнул, не торопясь очистил первое яйцо, круто посолил, широко открыл рот и проглотил почти не жуя, после чего шумно отхлебнул кофе и откинулся на стул. Очевидно, столько действий, совершённых без передышки, его утомили - он тяжело вздохнул и прикрыл глаза.

Затем наступил черёд бутербродов. Командир взял толстый ломоть белого хлеба - араматного рыхлого хлеба - и вонзил в него жёлтые от непрерывного курения зубы. В жёстких усах застряли хлебные крошки, а сами усы заблестели от масла. Мне стало дурно.

Жевал он долго, потому что всегда откусывал больше, чем следовало, а когда, наконец, откусил ещё раз, в палатку вошёл человек, который появился в лагере до рассвета. На нём не было никаких знаков отличия: ни погон, ни эполет, но командир подскочил, чтобы отдать честь и согнулся от кашля.

- Я от генерала Райнера, - сказал этот странный человек, когда командир откашлялся. - Через полчаса соберите всех, от часовых до поваров на плацу. Без исключений. Вот приказ с подписью генерала.

Он положил бумагу на стол и вышел, не дожидаясь ответа, не удостоверившись даже, что этот странный приказ - снять часовых с границы - будет выполнен.

Рассудив, что теперь командиру не до завтрака, я выскользнула из палатки. Мне необходимо было увидеть этого человека и я почему-то точно знала, где его искать.

Наш лагерь стоял на краю леса. Причина этого была проста, хотя и не очень понятна — наши противники питали к лесу странную, почти первобытную неприязнь и никогда не воевали среди деревьев. Было бы глупо избегать этого естественного убежища только потому, что и наши солдаты, в основном городские ребята, не доверяли деревьям. Они натянули между деревьями ленты и старались не выходить за них.

Недалеко от палатки командира, сразу за одной из таких полинявших лент, стоял дуб. Он был большой, древний как мир, и куда более прочный. Одна из его ветвей спускалась так низко, что листья почти касались травы, образуя надёжное убежище. Я пряталась там иногда, когда желание убежать становилось нестерпимым.

Тот, кого я искала, тоже счёл это место удобным. Он сидел, прислонившись спиной к толстому стволу, закрыв глаза, держа во рту только что сорванную травинку. Он посмотрел на меня, только когда я подошла совсем близко, но узнал о моём приходе гораздо раньше. Такие люди слышат шаги издалека.

- Доброе утро, - сказал он мне.

- Доброе, - выдохнула я. Мы тут совсем забыли о правилах вежливости. - вы и есть генерал Райнер, верно?

Он не удивился, не вздрогнул, не разозлился. Только кивнул на траву, рядом с собой. Я осталась стоять.

- Садись, - сказал он. - До сбора на плацу ещё долго.

Я села. Была весна — почему-то я не замечала её раньше, а заметила только теперь, рядом с этим странным человеком. Будто я смотрела чёрно-белый фильм, а потом кто-то включил цвет. И звук. И запах. Я, в своём грязном, пыльном обмундировании чувствовала себя неуместно посреди этих ярких красок, а вот генерал был в своей стихии. Он смотрел куда-то вверх, будто видел не только листву, но и небо, и солнце, и что-то ещё, невидимое для других. Он улыбался и казался похожим на этот дуб — большим сильным, и более прочным, чем весь остальной мир.

- Как тебя зовут?

- Сержант Ир, - привычно отозвалась я.

Он поморщился.

- А по-настоящему?

Я не сразу поняла, что он имеет ввиду. А когда поняла, - у меня перехватило дыхание. Мы здесь не пользовались настоящими именами. Мы забывали их.

- Мирра, - мой голос дрогнул.

- Откуда ты?

- Из города N.

- N…,- он снова улыбнулся чему-то. - Хороший город. Красивый.

Я кивнула. Мой город действительно был красивым. Когда-то. До прихода этих. До войны. В другой жизни.

- Города отстроить несложно, - сказал генерал негромко, отвечая на мои мысли. - Сложно вернуться. Сложно продолжить жить.

Он смотрел наверх, сквозь листву, и по лицу его пробегали зелёные тени, а мне казалось, что разрушенный мир, мир растерзанный, сломанный, разломанный на кусочки - наш потерянный мир собирается вокруг него.

Почти о том же, он говорил на плацу, через полчаса, перед лицом полусотни уставших, голодных людей.

- Я знаю, - он говорил негромко, но слышно было каждое слово. Даже лес задержал дыхание. - Я знаю, что вы шли сюда с разными мыслями, с разными целями. Но сейчас все вы чувствуете одно. Разочарование. Отчаяние. Безнадёжность. Всем вам хочется домой, но стоит ли ещё ваш дом? Есть ли он ещё на свете? Цел ли? Вы уже поняли, что в подвигах слишком мало героизма и слишком много грязи, а наше знамя не сияющая звезда, а пыльное полотнище. Я знаю это. Но именно сейчас начинается для вас, таких юных и таких уставших, настоящая борьба. Настоящая возможность очистить ваше знамя от подлостей и гордится им, потому что именно под ним вы сражаетесь сейчас за жизнь. И ещё… всё-таки не забывайте о том, что война когда-нибудь кончится.

Договорив, он снял с плеч вещмешок и достал из него пять буханок хлеба.

- Помимо этих слов, генерал Райнер велел передать вам ещё и это. Небольшое утешение, я понимаю, но вместе с маслом, которое, как мне известно, есть у вашего командира…

Остаток его речи потонул в приветственных криках.

Во время этого внезапного пира — каждому по куску восхитительно мягкого хлеба, щедро смазанного ароматным маслом, генерал ушёл. Не знаю, понял ли кто-нибудь ещё, кроме меня, кто он на самом деле. Но вернувшись к дубу, я обнаружила под ним маленький острый нож и сложенный лист бумаги, на котором размашистым почерком было написано: «чтобы жить нужно выжить».

Кто знает, выдержали бы мы ту бесконечную череду сражений, обрушившуюся на нас через два дня, если бы не та встреча с генералом. Весна смешалась с летом, лето пролетело мимо пушечным снарядом, осень рассыпалась горячим дождём — а на нашей границе продолжали греметь бои. В одном из них меня тяжело ранили, и я была отправлена с фронта со справкой о списании в одном кармане, и ножом генерала в другом.

Меня направили в госпиталь, находившийся в том самом городе, где я родилась и провела семнадцать лет довоенной жизни. Город был пуст и разрушен. Чудом уцелевший трёхэтажный госпиталь великаном возвышался над развалинами, в которых прятались истощённые, измождённые местные жители, а врачи и медсёстры спали прямо в кабинетах. Им не хватало ни времени, ни сил, на то, чтобы помочь всем, и едва кто-то из больных начинал вставать на ноги, ему тут же поручали несложные дела, облегчавшие жизнь врачам.

Здесь тоже шла война. С голодом, болезнями, грязью. С самой смертью. И я осталась здесь. Тем более, что в декабре наступил мир. Не тот, которого мы ждали — всем хотелось победы, а не унизительного перемирия, но всё лучше, чем бессмысленная война.

В города начали возвращаться люди. Начали возвращаться солдаты. Чтобы встретить их, мы три ночи делали из бумаги цветы — откуда бы нам взять настоящие зимой? Они возвращались - и мы грели воду, устраивали концерты, пели песни, делали всё, чтобы хоть ненадолго отвлечь их от мыслей о разрухе и нищите. Мы жили - и выжили в ту голодную послевоенную зиму.

О генерале Райнере я слышала лишь из газет, которые доходили до нас с большим опозданием. Он много сделал для этого мира, однако его постоянно обвиняли во всех неудачах и в конце концов лишили звания. Он не писал, подобно другим военным, оправданий и интервью. Он просто растворился в истории, неинтересный для жадных к сенсациям газетчиков.

Его нож, так пригодившийся мне на войне, в мирной жизни оказался просто незаменим. Им, острым и прочным, я разрезала на бинты ткань, чистила картошку, вырезала из дерева посуду и игрушки для детей. Ножей не хватало и мне не раз предлагали неплохие деньги, но я отказывалась и, в конце-концов, от меня отстали.

Я встретила генерала ещё один раз, спустя три года после первой встречи. Тогда меня отправили в столицу, за мукой и сахаром — приближался праздник и нам очень хотелось испечь для детей хотя бы немного печенья.

Он стоял возле книжной лавки, с девочкой-подростком, в которой его собственные мужественные черты приобрели женское, нежное воплощение. Они о чём-то спорили — беззлобно и весело, по-очереди листая толстую книгу с пожелтевшими страницами.

Я застыла, разглядывая их. Он обернулся. Такие люди умеют чувствовать чужие взгляды. У меня перехватило дыхание.

Я боялась, что он не узнает меня, посмотрит мимо и отвернётся.

Я боялась, что он меня узнает, и скажет что-то не то, что-то совершенно лишнее и ненужное.

Он посмотрел на меня. И улыбнулся.

А мне захотелось плакать.

2017 год.