Геналькино детство. Сын юристов

Бродяга

Ах, как Геналька любил бродить.

Его первые бродилки начались еще в детском садике в городке Снежное. Садик был далеко от дома, зато близко от маминой Работы. Работа с большой буквы, потому что для мамы она была, пожалуй, важнее всего на свете. Ну, кроме папы, конечно.

Мама шла в свою юр.консультацию и заодно отводила Генальку в садик. Они поднимались куда-то на гору, по длинной-предлинной каменной лестнице. Сколько там было ступеней - сто, двести, триста? Наверное, больше трехсот, судя по шестидесяти четырем ступенями в Геналькином нынешнем доме. Они с мамой взбирались туда в несколько этапов, останавливаясь, чтобы передохнуть. И он был рад каждой остановке. Не потому, что уставал, а потому, что была возможность посмотреть, как у подножия лестницы, в овраге, толстенный чёрный паровоз с тонким свистом толкал впереди себя по блестящим рельсам красно-бурые вагоны. Как они подкатывались под какую-то решетчатую конструкцию с огромным бункером и из него сыпался в вагон уголь. Снова тонко свистнув (такой большой, а так тоненько свистит), паровоз напыживался, пыхал белыми клубами пара, по составу прокатывался перестук, и под бункер подъезжал следующий вагон. Но тут мама снова хватала малыша за руку и тащила вверх, а за спиной оставалось священнодействие паровоза. Эх, если бы не мама! Да Геналька бы вечно тут оставался.

В садике было хорошо. Там пианино было. Только на нём не играл никто, потому что музыкальная воспитательница играла на баяне. Воспитательниц было две. Обычная и музыкальная. Музыкальную звали Таня. И Таня Генальку по-настоящему любила, а он обожал её, её голос и её баян, её походку и её тонкие, воздушные платья. А обычную звали Зинаида Семеновна. Она была какая-то не гибкая, будто в спину ей вколотили огромный гвоздь. И шагала тоже - будто гвозди забивала. Её он ненавидел. Впрочем, нет. Не ненавидел, ненавидеть Геналька ещё не умел. Он её до обморока боялся. Потому, что будучи от природы страшно медлительным, после дневного сна всегда позже всех пристегивал чулочки к своему лифчику, всегда путался где левый ботиночек, а где правый, потому, что... Короче, всегда опаздывал и появлялся в зале, где была столовая и все детки кушали, позже всех. Геналька старался проскочить незамеченным к своему столику. Но, не тут-то было. Его прибивал гвоздями к полу резкий, раздражённый голос Зинаиды Семеновны: "Дети, посмотрите на Гену..." Дальше малыш ничего не слышал из-за шума крови в голове, но понимал, что вот сейчас всем из разъяснений воспитательницы станет понятно, какой он ненормальный, плохой и гадкий мальчик. Непрошеные слёзы предательски катились из глаз, он кулаками размазывал их по лицу, а гвозди её слов втыкались куда-то в голову: "Дети, посмотрите, он ещё и ревет, как маленький".

Сегодня Геналька снова опоздал на обед. Кое-как справившись с непослушными проволочными застежками на чулках и скользкими пуговичками на рубашке, побоялся идти в столовую. Вместо этого он вышел во двор садика, пересёк его и подошел к калитке. Позади был ужас, а впереди яркое осеннее солнышко, цветы, бабочки, и синее-синее небо над ним. Геналька толкнул калитку. Оказалось, она не заперта, и мир распахнулся вместе с калиткой. Малыш немного прошёл по улице, затем проскользнул между домами и оказался на зелёном склоне горы. Той самой, по которой была проложена его любимая лестница. Свалившись в траву, раскинул руки, закрыл глаза и стал смотреть сквозь закрытые веки на солнышко. Изнутри был красно-оранжевый мир, по которому плавали кружочки и точечки. Потом снова открыл глаза и стал наблюдать за облаками, стараясь узнать фигурки зверей и фантастических чудовищ, в которые они складывались. А потом... специально покатился по склону. Вращение ускорялось, ускорялось, ускорялось... Наконец стало страшно и Геналька остановился, вновь раскинув руки.

Божья коровка ползёт по травинке прямо над его лицом. Блестящая, лаковая, яркая, с чёрными точечками на полированном панцире надкрыльев. Посадил её на ладошку. Она щекотно ползёт к пальцам и взбирается на один. Останавливается на вершине, кружится на пике пальца, а он скороговоркой бормочет: "Солнышко, солнышко, полети на небко..."

Солнышко будто слышит его просящий голос, замирает, приподнимает яркие свои надкрылья, не торопясь распрямляет нижние прозрачные крылышки и... Фрррр. Полетела. А он машет ей вслед ладошкой, по которой она только что ползла.

Постепенно Геналька спустился к самому подножию горы. Перед ним лежали рельсы, блестя на солнце отполированной своей поверхностью. Ну как было не потрогать! Оказалось она тёплая-тёплая, гладкая-прегладкая. Посреди рельсов промежутки между шпалами засыпаны гравием. То тут, то там в нём рассыпаны ракушки. Белые, бежевые, коричневатые, иногда с голубизной... С зазубренными краями, с волнистыми выступающими линиями по наружной поверхности. Возьмешь в руку и ощущаешь её шершавость снаружи и гладкость внутри. Каждая новая находка все более и более прекрасна.

Зачарованный красотой ракушек, малыш совсем не слышал, что ему давно уже пронзительно свистит шахтный паровоз. Лишь почувствовав вибрацию рельсов и самой земли, обернулся и с ужасом увидел медленно надвигающееся на него, дышащее клубами пара, чудовище. Чуть не споткнувшись, Геналька перепрыгнул рельс и скатился с придорожного откоса. Рядом с грохотом прокатились огромные чёрные колеса. Отчетливо запомнился красный сектор на каждом колесе и движущиеся блестящие, отполированные штоки. Из окна паровоза высунулся дядечка машинист. Он что-то кричал и грозил малышу кулаком, но Геналька ничего сквозь шум и лязг не слышал.

Немного повалявшись под откосом, наконец пришел в себя, поднялся на четвереньки и пополз на гору. Так на четвереньках и добрался до дерева. А под деревом... Там было полно абрикос. Ужас испарился. Малыш ел абрикосы, спелую, сочную, слегка горьковатую дичку. Но очень крупную. Наконец насытился. Теперь пришёл черед косточек. Подобрав пару камней, стал их разбивать. Пальчиками аккуратно и терпеливо выбирал из обломков косточки желтовато-белые твердые кусочки ядрышка в коричневатой кожистой пленочке. Ах, как это было увлекательно и вкусно!

Подобрал обломок красного кирпича. Как это его друг Борька делал? - Начал тереть косточку острым уголком о ровную поверхность кирпича, постепенно стачивая косточку. Вот показалась белое ядрышко... Еще чуть-чуть сточить. Теперь надо выковырять это ядрышко. Вот только чем? Ага, вот подходящая острая палочка. Ну вот и готово. Поднёс к губам опустошенную косточку с отверстием и подул в нее. Не получается. Повернул косточку так, чтобы она боком прислонялась к губам, снова подул. Урррааааа! Свистит! Ну-ка, кто громче - он или паровоз? Ну конечно он!

Вот только стоять на крутом склоне неудобно. И малыш перебрался на каменную лестницу. Повиснув на перилах, понаблюдал за тем, как снует шахтный паровоз, как в загородке около чьего-то покосившегося, но чисто выбеленного дома, расположенного прямо на шахтном дворе, гордо выхаживает огромный петух, как он останавливается, поднимает голову, встряхивает крыльями и кричит свое "Ку-каре-ку-у-у!". Звуки завораживали Генальку: свисток паровоза, его пыхтение и постукивание на рельсах, потом скрип тормозов и стук, прокатывающийся по всему составу. Вот лязг какого-то железного механизма и шорох стекающей в вагон угольной струи. Чей-то голос по громкой радиосвязи и снова свисток, пыхтение, постукивание, скрип, шорох. А в промежутках - "Ку-ка-ре-ку-у-у!". Целая симфония звуков, в которую малыш вплетает свой свист абрикосовой косточкой.

Чьи-то руки хватают Генальку, отрывают от земли, горячие губы обцеловывают его лицо, и он чувствует на своих губах вкус соленых, горячих слез. Мама!

- Ты почему, бродяга этакий, из садика сбежал?!

- Бродяга? А почему Бродяга? Бродяга - это же так зовут нашу собаку!

- Тебя уже все обыскались! Даже в милицию звонили. Хорошо, я догадалась где тебя искать. Сердце чуть не выскочило! У Зинаиды Семеновны тоже чуть сердце не разорвалось.

Геналька представил, как у Зинаиды Семеновны взрывается сердце. Бум! И в разные стороны летят ошметки ее серой, противной кофточки. А в груди вместо сердца дыра, и сквозь неё видно стенку.

- Мам, а мам, а у нее не может ничего взорваться. У нее же и так там ничего нет!

От неожиданности мама вдруг застывает и смотрит на малыша как-то странно.

- Ты что болтаешь? Вот придем домой - задам я тебе!

А сама целует и плачет. Ну и Геналька на пару с мамой заплакал.

Пальто жалко

Триста четырнадцать ступеней с горы. Восемь, потом площадка, снова восемь...

Они возвращались из садика.

Борька, лучший друг, опережал Генчика почти на два пролета. Конечно, ему папа купил новые кирзовые сапоги, да еще и подковки железные набил. А потому Борька лихо съезжает по раскатанным сбоку лестницы ледяным дорожкам. А Генчик в своих валеночках отстает.

Везет же Борьке! У него папа военком, офицер, а у Генки юрист. К тому же папа болеет и уже давно не работает. Генка за ним ухаживает, потому что маме некогда. Она тоже юрист - адвокат. Мама всё время в разъездах по колхозам и шахтам. Или сидит в своей юрконсультации.

Однажды мама Белла взяла с собой Генальку на выездную сессию суда в колхоз. Генке запомнился дом культуры, выкрашенный голубым, и красный уголок, который был почему-то не красным, а желтым. Все его стены были увешаны портретами. На самом большом - страшный бородатый дядька с огромной кучерявой шевелюрой, похожий на Карабаса Барабаса. Рядом лысый дядечка, похожий на Дуремара. И еще много других.

Генка полчаса сидел тихо, пытаясь выяснить, кто из какой сказки.

Потом портреты ему надоели, и он стал разглядывать зал. В зале сидели обыкновенные тётечки и дядечки. Тётечки с сумками, в деревенских платочках. Дядечки в серых и чёрных мятых пиджаках, покуривали в рукав. Противно пахло папиросами.

На сцене сидел важный дядя в странной одежде, а сбоку стояла лавка, и там сидел грустный человек. Рядом стояли два милиционера. В Генкином садике воспитательница Анаванна* всегда ставила провинившихся детей в угол. Генке тоже доводилось там стоять. Чаще всего за то, что всегда и везде опаздывал.

Наверное, милиционеры тоже провинились. Потому что все сидели, а они стояли.

Генчику надоело сидеть. Хотелось подойти к маме, которая сидела в переднем ряду, почти рядом с грустным дядечкой. Но мама так шикнула на него, что Гена понял - нельзя. Заняться было решительно нечем, и поэтому Генка начал крутиться и мучиться. И вдруг он увидел пианино. Оно стояло за занавесом сбоку сцены, только чёрный уголок выглядывал. Генчик встал и, прижимаясь к стеночке, шажок за шажком стал продвигаться к сцене. Вот он уже рядом, поднимается по ступенькам, проходит за занавес и осторожно поднимает крышку пианино. Уф! Никто не кричит. Генка трогает клавиши пальчиком. Тихонько-тихонько. Потом ещё раз. И начинает петь любимую папину песню:

-Ах, зачем эта ночь так была хороша?

Не болела бы грудь, не страдала б душа.

И вдруг понимает, что поет во весь голос. Потому что зал грохочет. Хохот стоит вперемешку с икотой. Мама Белла выводит его со сцены за ухо. Обидно!

Слезы готовы брызнуть из глаз.

* * *

Борька уже на три пролета опережает Генчика. А ещё друг называется! Но Бориска оглядывается и понимает, что Гек, как он его называет, обиделся, а потому останавливается и возвращается к другу. Обиды забыты, они обнимаются и начинают горланить "Па далинам и па-а взго-о-рьям, шла дивизия впе-е-ред".

Ну вот и окончен спуск. Лестница уперлась в мостик, переброшенный через овраг. По дну оврага тянутся рельсы. Справа бункеры шахты 9-бис, под которыми стоит товарный поезд. Уже загружается последний вагон. Можно, конечно, безопасно перейти пути по мостику, но Бек и Гек, взявшись за руки, разгоняются и, нарочно упав на спину, съезжают к рельсам, там вскакивают и на четвереньках, как два медвежонка, вскарабкиваются по скользкому противоположному склону, оглядываясь на готовый тронуться поезд.

Дальше дорога ведет мимо шахтоуправления, но Бек предлагает:

- Гешечка, а давай мы через шахтный двор. Так короче.

Генка шмыгает замёрзшим носом, важно кивает, соглашаясь:

- Давай. Тогда пошли через бассейны. Чур, я первый проедусь!

Бассейны - это отстойники шахтной воды. Там рядом есть что-то похожее на высоченную беседку, а в ней душ из множества труб и трубочек. Зимой там фантастически красиво. Пар стоит густой, как сметана, а сквозь него то тут, то там проглядывают огромные, полуметровой толщины сосульки. Все трубы, трубки и трубочки в пушистом с виду, но колючем на ощупь, сверкающем всеми цветами радуги, инее.

- Ладно, так и быть. Только тогда будем соревноваться, кто дальше по бассейну прокатится.

Вот и бассейны. Четыре длинных, метров по двадцать, прямоугольника. Шириной метра по четыре. Один, самый горячий и никогда не замерзающий, укрыт паром. Второй и третий покрыты льдом с проталинами. Последний, как ледяное зеркало.

Генчик, как более тяжелый, осторожно спустился на лед у кромки четвертого бассейна. Постоял. Потом слегка попрыгал. Все нормально. Прыгнул изо всей силы - ничего.

- У-р-р-р-р-аааа! Давай! Как договорились, я первый.

Он выбрался на берег, разогнался и вж-ж-ж-ж. Проехал метров десять, почти до середины бассейна.

- Давай, Бек!

Теперь Борик отошел в два раза дальше, чем Генка и тоже - вз-з-з-з-з. Звук другой из-за подковок на сапогах, и Генка снова почувствовал лёгкий укол зависти.

Вдруг звук изменился, в него вмешался какой-то свист, сменившийся легким потрескиванием. Генка с ужасом увидел, как поверх льда выступила чернильного цвета вода, и Борькины новые сапоги всё глубже стали погружаться в эту черноту. Трах! Трах! Треееессь! Лёд разломался на куски, и Борька по шею оказался в воде. Его пальто вздулось пузырем и удержало детскую голову на поверхности.

Генчик хотел закричать, но горло перехватило, и он не смог выдавить из себя ни звука. Зато над шахтным двором повис Борькин крик. Сполошное а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Этот крик подхлестнул Генку, и он заметался вдоль берега бассейна. Нет, ни с одного берега он не мог достать до друга.

- Боречка, Бек, миленький! Не тони, держись! Я сейчас.

Генка оглянулся в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы дотянуться до Бориса, но вокруг расстилалась белая, будто подметенная, гладь слегка уже покрытого ледяной корочкой снега. Нет ничего!

Генка не замечал, что плачет. Только вокруг все стало расплываться перед глазами, превращаясь в дымку. И тогда он решился. От взрослых слышал, или в каком-то фильме видел, как поступают в таких случаях. Расстегнул негнущимися замерзшими пальчиками пуговицы пальто и лихорадочно, подпрыгивая от нетерпения, стал стаскивать его с себя. Пальто стягивалось с трудом, но он все же вывернулся из него и бросил на лед.

Было жутко. Сердце дико билось где-то у горла. Но рядом тонул друг, и он решительно, но осторожно лег на пальто. Оттолкнулся от берега и сдвинулся вместе с пальто на несколько сантиметров. Потом ещё. И ещё. Лед прогибался к центру, где Борькина голова то исчезала, то появлялась. Борька пытался ухватиться за край льда, но руки соскальзывали, и тогда он вновь погружался прямо с головой. Генка смотрел в его огромные от ужаса глаза, и повторял:

- Я уже, я сейчас, потерпи минуточку.

Как будто Борька действительно мог потерпеть.

Ещё сантиметр, ещё. Пальто под Генкой стало намокать, но он не замечал этого. Он видел только Борькины глаза. Уже оставалось сантиметров тридцать, сорок. Он протянул руку, но дотянуться не смог. Тогда Генка сполз с пальто немного назад, и осторожно вытянув его из-под себя, подтолкнул вперед. Борька тут же уцепился за один из рукавов. Генка отполз немного и потянул пальто на себя. Лёд возле Борьки снова проломился, но зато он стал на несколько сантиметров ближе к берегу. Генка повторил маневр. И снова Борька приблизился к берегу.

Какие-то полтора метра до берега казались километрами. Но вот Генка ногами натолкнулся на твердое. Теперь дело пошло быстрее. Ещё минута, и он на берегу.

Самым трудным оказалось вытащить Бека на берег. Он весил целую тонну. Особенно его одежда. Но они справились.

В Генке проснулись родительские чувства. Он сейчас был Борькиной мамой и Борькиным папой. Непререкаемым голосом приказал:

- Раздевайся!

Помог стащить мокрые вещи, потому что Борькины пальчики не слушались. И вот лучший друг голенький, посиневший, скорчившийся, со стучащими зубами, стоит на берегу снежной равнины, рядом с черной, проломленной его телом, дорожкой во льду. Схватив широкий шарф, связанный мамой, Генка принялся растирать это беззащитное, дрожащее тельце. Потом стащил с себя куртку от лыжного костюма, натянул её на Борьку.

- Бек! Бежим!

Схватив того за руку, потянул за собой. Сначала медленно, потом все быстрее, согреваясь от бега, две нелепые полуголые детские фигурки мчались по пустым улочкам городка Снежное.

До дома они добежали за несколько минут. Папа лежал в своей комнате, и потому не заметил как дети пробрались в ванную.Генка напустил в ванну почти кипяток. Благо у них над печкой был приварен железный бак, труба из которого проходила прямо сквозь плиту. Если печка топилась, в баке всегда была горячая вода. Они влезли вдвоем в ванну, как были, один в куртке, а другой в штанах, обнялись и так сидели по подбородок в воде.

И только сейчас Борька вдруг заговорил:

- Пальто жалко! Из-за тебя всё! Мы же оба пальто там оставили. Меня теперь папа убьет за него!

А Генка ответил:

- Не трусь. Я же сын юристов. Моя мама адвокат. Это значит защитник. Она пойдет к твоему папе и защитит нас.

--------------------------------------------------------------------------------

* Анаванна - Анна Ивановна.

Снег и фотография

Генка, Геночка, Геналька топал домой из своего 1-а класса. Падал крупный, мягкий снег. Он окутывал белой пеленой всё вокруг, приглушал звуки. Генке очень нравилось оглядываться на цепочку своих одиноких следов. Иногда он нарочно обегал круг, возвращаясь к своим же следам, а потом старался шагать след в след, воображая из себя сыщика-милиционера.

Он всегда так топал. Один. Потому что его мама Белла - юрист, всегда была занята на работе. А сегодня у неё была выездная сессия.

Генчик прекрасно знал многие слова с маминой работы. "Выездная сессия" значило, что мама может вернуться домой ночью, из какого-то далекого колхоза или с дальней шахты. Если из колхоза - это было хорошо, это значило, что мама обязательно привезёт что-то вкусненькое. Курочку, например. А летом яблоки. А если с шахты - плохо. Потому что мама тогда ругалась и рассказывала папе, что всё начальство там идиоты. Иногда они вместе смеялись "с этих идиотов".

Папа Генальки тоже был юрист. Не только был, но и работал юристом в угольном тресте, а мама была юрист, но почему-то адвокат. И ещё она была завконсультацией. Генка не понимал, как так может быть? Вот Нелькина мама, их соседка. Она же тоже завконсультацией. Но женской. И к ней на приём ходят только тёти. А его мама - адвокат, но к ней на прием приходят и тётки и дядьки. Что ли как в бане? Вот есть же женская баня, куда они с мамой иногда ходили, а есть мужская, где Генка ни разу не был. А еще он слышал, что есть общая баня. Вот, наверное, и мамина консультация была общая.

Папа работал в тресте, где на первом этаже была шикарная парикмахерская. Перед входом в парикмахерскую в палисаднике, огороженном чугунной низкой решётко, слева стоял Ленин, а справа Сталин. То есть не сами Ленин и Сталин, а их огромные скульптуры . Внутри парикмахерской тоже висели портреты Ленина и Сталина. Генка больше любил Сталина, потому что у него были большие усы и портрет был цветной. А Ленин был какой-то лысый, и его портрет был маленький и черно-белый. А еще у Сталина была красивая трубка, а у Ленина некрасивая кепка. Генка, когда был детсадовец думал, что они главные парикмахеры страны. Но теперь он большой, он школьник, и знал что они и вправду главные, но не парикмахеры. Ленин - главный дедушка страны. Вот только непонятно почему кудрявого мальчика на октябрятском значке тоже звали дедушкой Лениным. Ну какой из мальчишки дедушка!

Сталин был главнее дедушки Ленина. Он был военным, главным генералом страны. На его портрете, и на портрете в их классе Сталин был в военной форме, с погонами и огромными звёздами. Наверное, у него даже пистолет был.

Раньше, когда папа Сима еще не болел, их всегда приглашали на Новый год на елку в трест. Ах, как это было здорово! Это было красивее и веселее, чем на утреннике в их детском саду. Там была настоящая красивая Снегурочка и настоящий Дед Мороз, а не их нянечка с бородой из пакли. И огромная ёлка под потолок. Там хлопали хлопушки, сыпались конфетти, летали клубочки серпантина. Папины работницы оспаривали друг у друга право потискать Генальку, угостить его конфетой или ситро. Конфеты и ситро Генчику нравились, а вот тисканье и щипание за его щёчки - нет. А мама строго выговаривала им, дескать избалуют ей ребенка, он заболеет и у него будет желудочек.

Насколько Генка понимал, желудочек у него и так всегда был, а кроме того, конфеты были намного вкуснее, чем обычные леденцы-монпансье. Поэтому он серьёзно говорил "Мамочка, у меня не будет желудочка. Ладно, я ещё немножко съем?"

В зале гремела музыка и на красивом мраморном полу с узорами кружились пары. У всех блестели глаза, все поднимали бокалы с шампанским. И мама говорила, что всё это за счет треста. И когда-нибудь это изобилие выйдет им боком. Где и чей это бок, Генка не знал, но в этих словах ему чудилось что-то страшное. Какое-то толстенное и огромное страшилище, которое не пролазило в двери и поэтому могло выйти только боком.

Вот уже второй год папа лежал в доме больной, и больше их не приглашали на праздники в тресте. Генка знал, вот сейчас он придет домой и даст папе покушать. А потом залезет к нему под бок, и папа будет гладить его своей большой ласковой рукой и расспрашивать про геналькино житьё-бытьё. А ещё папа знал кучу сказок и разных историй. Иногда страшных, иногда смешных. Поэтому лежать с папой - это, это.... Ну, как на небо попасть!

А попозже надо было выскочить во двор и откопать из-под снега кучу угля, наковырять его в ведёрко, чтобы подсыпать в печку.

Раньше, когда папа не болел, приезжала большая машина с углем, высыпала уголь во дворе. Черный с блёстками, крупный антрацит. Приходили рабочие, мама давала им деньги и они перебрасывали уголь в большой каменный сарай. Потом из сарая легко было его набирать. Но в этом году мама долго "выбивала из управляющего" уголь и его не успели привезти до снега. Генка представлял, как мама палкой выбивает из усатого, огромного, чем-то похожего на Сталина дядьки, уголь. Она лупит его по пальто, а у того из карманов сыплется уголь.

Генка знал про этого управляющего один секрет, который мама рассказала папе. Однажды этот управляющий, которого очень не любили простые шахтёры, зашел в баню и стал там командовать голыми людьми. А один шахтёр назвал его за это дураком. Управляющий подал на него в суд. На суде мама была адвокатом этого шахтёра. Она предложила судье, что если этот шахтёр прямо в зале суда прилюдно извинится, то дело закроют. И судья послушался маму и так и постановил. Тогда рабочий то ли сказал, то ли спросил: "Вы не дурак? Я извиняюсь! Но я извиняюсь...". В этом извинении Генке ничего не было понятно. Но мама рассказала это с такими интонациями, что невозможно было удержаться от смеха, и Генка свалился на пол и долго хохотал, держась за живот.

Когда уголь, наконец, привезли, уже была зима, и его ссыпали прямо в снег. Рабочие не пришли, и он так и остался лежать смерзшейся кучей. Уголь был какой-то не такой, как всегда. Тусклый, не блестящий, слипшийся в огромные комки. Разжечь его в печке было неимоверно трудно. Он упрямо не хотел гореть, а когда всё же разжигался, дымил и через несколько минут начинал просыпаться пылью через колосники.

Конечно, выходить на улицу за углём не хотелось. И отковыривать куски из смёрзшейся кучи было тяжело. Но Генка ужасно гордился маминым поручением. Ведь мама так и сказала: "Ты теперь в доме единственный взрослый мужчина, и на тебе лежит обязанность следить чтобы печка не прогорала."

Ну вот и дом. Генка толкнул калитку и побежал погладить Бродьку. Бродька,

Бродяга был крупной, "породистой" дворнягой. Он ужасно любил Генку, всегда встречал его поскуливанием и нежно лизал в лицо. У него был коричневый, а не чёрный, мокрый нос и всегда смеющиеся глаза. Пушистый хвост скручен бубликом. Вот и сейчас он выскочил, и звеня цепью, затеял с Генкой веселую возню. Свалил его в снег, и они смеясь (а Бродька тоже умел смеяться), барахтались в нём. Раньше Генке нравилось залазить в будку к Бродьке, но сейчас он стал старше и растолстел, и к тому же, на нём было толстое зимнее пальтишко в котором он в будку точно не смог бы протиснуться.

Однако в доме лежал в одиночестве папа и ждал своего Геналика. А еще Генке уже давно хотелось писать, и потому, вывернувшись от Бродьки, он бросился к крыльцу. Подпрыгнул и попытался нащупать на дверной раме ключ. Не получилось. Он ещё раз подпрыгнул. И снова не нащупал ключа. Третий, четвертый раз... Ключа на месте не было.

Генка хотел было крикнуть папе, что он здесь и что ключа нет. Но побоялся, что папа попытается встать, и может потерять равновесие и упасть рядом с кроватью и удариться. Поэтому он зажал себе рот варежкой и промолчал. Вдруг вспомнил, что второй ключ находится у соседей. Он метнулся через двор и перелез через забор. Плюхнулся на той стороне в снег, вскочил и пулей полетел к крыльцу соседей, крича "Александра Спиридонна, Александра Спиридонна!" Однако дом молчал, темнея заледеневшими окошками. "Таня, Галя, Николай Иваныч, где вы?" Генка подпрыгивал на месте, кричал, и вдруг с ужасом почувствовал, что в штанах стало горячо.

Ой, как стыдно! Он уписался, как маленький. Господи, что теперь делать?

Понурив голову, побрёл на улицу. От стыда и страха у него будто кончились силы. Генка сел на кладку забора и прижался к тумбе из кирпича. Ему было холодно. На штанах намерзала корка льда. Он сжался в комочек, надвинул шапку поглубже, натянул шарфик на рот и попытался согреться. Тихо падал снег, становилось теплее...

Он находился в странном месте. Было темно, но всё же видно. Свет был необычный, какой-то красный. Постепенно Генка стал различать предметы вокруг. У стены стоял стол, а на нём сооружение, похожее на пузатый самоварчик. Из него вырывался узкий сноп света. Рядом с самоварчиком сидела тёмная фигура какого-то дяди, всматривающегося в освещённую поверхность под самоваром. Вдруг он помахал рукой сквозь луч света, а потом вытащил лист бумаги и сунул её в квадратную тарелочку.

Дядя был похож на доброго волшебника. Генка совсем не чувстовал страха перед этим чужим человеком. Ему захотелось подойти к нему и посмотреть, что же это он там колдует? И тут он все вспомнил. Ой! Он же уписался! Генка пощупал себя. Он лежал в кровати под тяжеленным одеялом и был совершенно без ничего. Мамочки! Где он? Где одежда?

Набравшись смелости, тихонечко позвал: "Дядя. Дядечка". Дядя оглянулся и вдруг сказал: "Аааа. Очнулся, сосулькин сын?" И громко: "Валя! Он очнулся. Подожди минутку, я бумагу спрячу". И потом зажглась большая лампа под абажуром из платка с кистями по краям. Ну, в точности как у них с мамой, только цвет другой. В комнату вбежала худенькая женщина. Она схватила Генку вместе с одеялом и принялась причитать:

- Ну вот. Живой! А то так напугал меня! Представляешь, малыш, иду я по улице и вдруг спотыкаюсь о что-то мягкое в сугробе. А во дворе собака так жутко воет. Я разгребла снег, а там ты. Я тебя и тормошила, и по щекам била, а ты не шевелишься. Думала умер. Домой мухой прилетела и мы тебя водкой стали натирать. Потом ты стал стонать и плакать, а на вопросы не отвечал. Тебя как зовут?

- Гена. А что твой дядя делает?

- Он фотографии печатает. А ты чей? Кто твоя мама, кто папа?

- Мама Белла, а папа Сима.

- Так ты сын адвокатши?

- Да, я сын юристов!

- Ну давай я тебя одену. Правда, у меня только дочкина одёжка, но ничего. Потом свою переоденешь, когда высохнет. Я её постирала.

- Фу, девчонкино! Не хочу!

- Ну не будешь же ты щеголять голышом? Давай, надевай что дают и садись кушать. А я за твоей мамой сбегаю.

Через полчаса мама Белла, рыдая, чуть не задушила в объятиях не похожего на самого себя, в девчоночьих одёжках, Генку.

- Господи! Возвращаюсь, а в доме тебя нет. Холодно, печь погасла, папа в ужасе, говорит, ты из школы не возвращался. Думала ты у соседей, а их дома нет. Я чуть с ума не сошла. Спасибо вам, Валечка! Если бы не вы...

Все говорили, что семья юристов какая-то особенная. Например, что в их семье юристов у всех имена были не настоящие. Что старшая сестра Инна на самом деле Лена, что двоюродная сестра Ляля, на самом деле Ева, что он сам на самом деле Женька. И все говорили "Ну они же юристы".

И ещё он на всю жизнь сохранил в памяти то волшебство печати фотографий в темноте, при красном фонаре. Когда на белой бумаге в ванночке с проявителем вдруг медленно-медленно появляется изображение.

И ещё белую тишину.

В их городке с красивым названием Снежное еще долго обсуждали невероятное событие, как сын юристов чуть не замерз.

Бомба

Генка, ученик то ли третьего, то ли четвертого класса, впервые ехал со своим классом в кузове грузовой автомашины. Ехали они в колхоз на уборку.

Попе было довольно неудобно и даже немного больно скакать на ухабах по жёсткой лавке, расположенной вдоль борта. Да и страшновато было, запросто можно было вылететь через борт. Но тем, кто сидел на корточках в середине машины между лавками, просто на полу довольно грязного, обитого жестью кузова, наверное, было ещё хуже. Они то и дело падали друг на друга и образовывалась куча мала. Несколько человек, находившихся сразу позади кабины, встали на ноги и оперлись на кабину, невзирая на грозные крики пионервожатого, приказывающего сесть.

Бороться со страхом помогали песни, которые орали хором. Генка, как всегда, во все горло распевал. Он считался в классе запевалой, потому что у него был очень звонкий голос, и потому, что он учился в музыкальной школе.

Впереди их грузовика ехали несколько таких-же грузовиков. Сквозь плотную завесу пыли, лезущую в горло и мешающую петь, иногда проглядывали пылящие грузовики с шевелящейся детской массой в белых рубашечках и ярких алых пионерских галстуках.

У Генки такого галстука не было. Он всё ещё был октябренком. На его рубашечке блестела красная звёздочка, вставленная в жёлтую жестяную оправу. Посредине звездочки, в белом кружке, фотография толстощекого кудрявого мальчика, которого все называли дедушка Ленин. Понять, почему мальчика называли дедушкой было мудрено, но Генка привык к этому. Дедушка, так дедушка.

Чем-то Генка провинился и наверное поэтому его не вызвали из строя, когда принимали очередной раз в пионеры. А ведь он, пожалуй, выучил лучше всех слова "Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей..."

Правда, он спросил своего будущего пионервожатого, почему клянутся перед лицом, а не просто перед товарищами. Володька, их будущий пионервожатый из 6-Б класса, не смог ему ответить, но пообещал, что спросит у старшей пионервожатой дружины...

Так и не дождавшись, что ему повяжут красный галстук, который сразу сделал бы его старше в собственных глазах и в глазах одноклассников, Генка приплёлся домой в слезах и соплях. Не приняли только двоих из класса - его и двоечника Сережку.

Он вспомнил, как мама дома сказала:

- Этого следовало ожидать! Опять пятая статья.

Она сказала вообще-то какое-то другое слово, но Генка понял, что это то же самое, что и статья. Мама работала адвокатом, и она знала сотни, а может и тысячи статей. Генка уже по-взрослому понимал, что статья - это такая штука, по которой в суде судят преступников, и от нее зависит сколько лет им сидеть в тюрьме. Но вот почему он считался преступником, и сколько лет по этой пятой статье ему не светило стать пионером, он никак не понимал. Спросил об этом у мамы, но мама вдруг на него рассердилась, стала кричать, чтобы он не совал нос куда не следует, а потом погнала его учить уроки. Генке было до слёз обидно, потому что он все уроки сделал еще в школе на продленке.

Видимо, задумавшись, он перестал петь, а когда очнулся вдруг в наступившей тишине услышал грохот колес, звон цепей, которые болтались за задним бортом кузова. А еще услышал голос пионервожатого:

- Боуден, ну ты думаешь запевать, или хочешь, чтобы тебя никогда в пионеры не приняли?

Почему-то старшие всегда звали его только по фамилии, хотя других звали по именам - Сереженька, Валечка, Наташенька, Боренька...

К счастью, страшная поездка вскоре закончилась и ребята горохом посыпались из кузовов. Генка, этаким бравым солдатиком спрыгнул через боковой борт, не удержался, и упав на коленки, до крови разодрал их о жесткую, иссохшую землю. Вокруг него раздался хохот, а Генка, которому было не очень-то и больно, вдруг почувствовал, как лицо стало мокрым. Размазывая грязным, испачканным в земле кулаком слезы, он постарался отвернуться от всех и шморгал среди жары вдруг рассопливившимся носом.

Из кабины вылезла их учительница Марья Ивановна и немедленно всех утихомирила. Марья Ивановна была их первой учительницей и, кроме того, женой директора школы, потому все побаивались её. Но Генка её любил. Она единственная, кто всегда защищала его, и даже, кажется, любила Генку. А еще она жила в том же дворе, что и они с мамой, и частенько заходила к ним в гости, или просто беседовала с мамой подолгу, встретившись во дворе.

Всех построили на краю поля, пионервожатые сдали рапорт старшему пионервожатому, а затем какая-то толстая бабуля рассказала, что они должны делать. Нужно было идти вдоль рядков и срывать только красные помидоры, складывать их в ящики, а ящики относить вдвоём или вчетвером на край поля.

Генка тут же спаровался со своим другом Борькой и они начали носить ящики. Ящики были ужасно тяжёлые, но, по крайней мере, на этой работе можно было остановиться, передохнуть. Собирать помидоры было легче, но это по их понятиям была девчачья работа. Да и ходить всё время нагнувшись под горячим осенним солнцем было неудобно и жарко. Весь класс так и разделился. Девчонки собирали помидоры, а мальчишки таскали ящики. И хотя, как говорила мама, в УК СССР была статья запрещающая эксплуатацию детского труда, почему-то считалось, что пионеров это не касается. Впрочем, сами пионеры и Генка в их числе, об этом даже не догадывались. Зато прекрасно знали пионерский марш:

С пионерским звонким маршем

В нашем солнечном краю

Мы идем на помощь старшим

Строить Родину свою!

Слово чести – крепче стали,

Будь в труде для всех пример,

Чтобы с гордостью сказали:

- Это сделал пионер!

Впрочем, сейчас им было не до маршей. Жутко хотелось пить.

На краю поля стояла бричка с бочкой воды и пить можно было сколько угодно. Но ведь до бочки ещё надо было дойти через огромное поле. И, тем не менее, друзья уже столько выпили, что в животах аж булькало.

Генке уже давно хотелось писать, но вокруг были девчонки. А ещё поле, поле, поле, и ни единого кустика. Лишь вдалеке темнела полоса то ли посадки, то ли леска. Генка предложил Борьке сбегать туда. Они оглянулись в поисках Марьи Ивановны, но она куда-то исчезла. Отпрашиваться пописать у пионервожатого они не захотели, потому что он мог высмеять их. Украдкой, оглядываясь на поле, где работали одноклассники, они побежали к леску.

С краю леска кустики были настолько редкие, что через них можно было видеть абсолютно всё. Пришлось зайти подальше.

Уфффф! Слава Б-гу дотерпели.

Было приятно и прохладно, одуряюще пахло сыростью и вроде грибами. Назад они уже не бежали, а потихоньку брели, разглядывая корявые и толстые стволы дубов, подбирая желуди в красивых пупырчатых шапочках.

- Генк, а Генк! Иди сюда, смотри, что я нашёл!

В траве лежала какая-то интересная штука, вросшая в землю. Друзья тут же нашли себе по палочке и стали откапывать её из земли. Штуковина оказалась похожей на громадный жёлудь, только вместо шапочки у неё были крылышки. Размером она была где-то чуть больше, чем половина Генкиного локтя. Штуковина была железной и довольно тяжёленькой.

- А давай её к нашим отнесём, наверное Марья Ивановна знает что это такое.

Они обтёрли штуковину листьями, и потащили на поле. Выйдя из леска, начали играть с ней. Борька сказал "лови!", раскачал и бросил ее Генке. "Тяжёлая, черт!" - Генка с трудом удержал железяку, а затем, в свою очередь, перебросил её Борьке. Так они и шли, перебрасываясь, по соседним рядкам на поле.

Марья Ивановна уже вернулась и друзья хором заорали:

- Марь Иванна! Смотрите, что мы нашли!

Учительница оглянулась и вдруг застыла в такой, скурученной винтом, позе. Тем временем Генка с Борькой приближались. Очнувшись, Марья Ивановна неожиданно тонким голосом вдруг закричала:

- Бросьте её!!! Аааааааааа! Нет, не бросайте! Замрите!

Генка и Борька сделали по инерции ещё пару шагов и, недоуменно переглядываясь, остановились. А Марья Ивановна снова закричала:

- Дети! Все! Бомба-а-а-а!!! Немедленно бегите отсюда! Гена, Борис, стойте на месте и не шевелитесь.

Подталкивая непонятливых взашей, Марья Ивановна прытко удалялась все дальше и дальше, а Генка с Борькой, как два столба, остались торчать посреди поля. Через пару секунд до Генкиного сознания добралось слово "бомба". И эту бомбу он держал в руках. И бросить её нельзя - взорвётся. Почему-то шепотом он прошептал:

- Борька, это бомба. Она рвануть может, - и они оба совершенно синхронно осели на вспушенные рядки. Генка так и сидел, держа на коленях бомбу, как ребёнка. Время остановилось, над полем повисла звенящая тишина. Лишь в вышине где-то щебетала невидимая птичка.

Генка наконец оторвал взгляд от бомбы и глянул на друга. У Борьки было побелевшее, прямо таки снежное лицо с огромными, заледеневшими глазами. Глаза не двигались и даже не моргали, они не отрывались от бомбы.

Как и раньше, шёпотом, Генка сказал:

- А я не знал, что бомбы бываю маленькие. Я думал они огромные.

Борька почему-то потряс головой и тоже шепотом ответил:

- Ага.

Машина с военными приехала минут через сорок. Потом военные долго о чем-то совещались, а затем один солдат, надев на себя несколько телогреек, медленно-медленно подошёл к ребятам и медленно-медленно взял бомбу из Генкиных рук. Он отнес её в машину и положил в ящик с песком. Потом вскочил на подножку и машина, крадучись, поползла по дороге вдоль поля.

Встать на замлевших ногах ни Генка, ни Борька не смогли. Марья Ивановна на руках отнесла их к классу. Военные пошли прочёсывать лес, а детей загнали в грузовики и решили немедленно возвращаться в Снежное.

Назад ехали молча. Почему-то было не до песен.

На ближайшие пол-года, Генка и Борька стали героями школы. Их все узнавали, останавливали, расспрашивали. Конечно Генка и Борька напропалую врали, как им было нисколечко не страшно, что они специально сели на мягкую землю, и держали эту бомбу, чтобы всех спасти. Но Генка помнил, как у него уже дома так тряслись руки, что он даже ложку в них не мог удержать. А ночью во сне ему долго виделись то оскаленные черепа, кричавшие "Счас взорвется", то они снова с Борькой шли по полю и бросали бомбу друг другу, и вдруг Генка ронял её. К счастью, он немедленно просыпался, весь в холодном поту и бомба взорваться не успевала.

10 окт, 2010

Готовальня

На нижнем этаже нашего трехэтажного дома находился книжный магазин с незатейливым названием "Книги". Прямо напротив входа - отдел школьных товаров - тетради, карандаши, ручки, перья, чернильницы... Всё это находилось на полках позади продавщицы и само по себе могло заставить Генку, тогда еще пацана-четвероклассника, простоять не менее часа в созерцании этих чудесных богатств. Но ещё больше его взгляд притягивал прилавок, под стеклом которого находились главные богатства. Если бы ему предстояло выбирать между этим прилавком и, скажем, витриной с бриллиантами, он бы несомненно выбрал именно этот. Потому что в нём...

В нём находилось некое чудо - чёрная коробочка, с ярко-красной бархатной внутренностью. Внутри бархата были углубления, а в них лежали блестящие, никелированные штучки с рифлёными головками и иголочками на концах, со всякими сменными деталями и даже с миниатюрной отвёрточкой. Собственно таких коробочек было три. Одна стоила 12 рублей, и было там только два инструмента, вторая стоила 37 рублей, и было в ней, наверное, штук семь разных инструментов. А в третьей было добрых пару десятков инструментов, и стоила она 64 рубля. Называлась такая коробочка - готовальня.

Ежедневно, возвращаясь со школы, до которой было метров 200, только площадь перейти, Генчик заходил в "Книги" и прилипал к прилавку. Ах, как хотелось подержать в руках эти волшебные, сверкающие никелем вещи, ощутить бархатную внутренность коробочек, пощелкать вытягивающимися из готовальни стерженьками-запорчиками.

Мама никогда не давала Генальке заданий делать что-то по дому. Это само собой разумелось. Подмести, сложить вещи, помыть полы, иногда вынести на улицу и вытряхнуть половики, помыть посуду... Частенько мама возвращалась с выездной сессии суда далеко за полночь, и ей уже было не до уборки. И хотя Генка ненавидел все эти домашние работы, тем не менее понимал, что только он может помочь маме. А потому и в этот раз, окинув взглядом квартиру, решил, что полы можно не мыть, нужно только подмести и слегка намочить половики, чтобы можно было подумать, будто полы тоже мылись. В кухне уже скопилась немытая посуда, а в спальне разбросаны его вещи, которые надо сложить в шкаф. С последнего Генчик и начал.

Нижние полки в шкафу переполнены, а до верхних ему не достать, потому малыш влез на стул и принялся перекладывать вещи с нижних полок на верхние, чтобы потом разложить их на освободившемся месте.

Неожиданно с одной из полок из-под стопки одежды выпало что-то чёрное и шмякнулось на пол, изрядно испугав Генку. Пошатнувшись на шатком стуле, он чуть не шлепнулся следом за этой штукой, но как-то удержался.

На полу лежала кожаная женская сумка. По её верхней части проходил металлический ободок, который запирался шикарным разноцветным прозрачным валиком.

Генка слез со стула и подобрал сумку. Не удержался и заглянул внутрь. Там лежали десятки пожелтевших писем, на которые он не обратил внимания. Как выяснилось через несколько десятков лет, это были папины письма с фронта. В другом отделении сумочки что-то позвякивало. Генчик открыл отделение и достал фронтовые медали. Белая медаль с танком на одной стороне и с надписью "За отвагу", остальные желтые, за освобождение городов, среди них одна "за взятие Берлина". Медали были скреплены, колодочки обшиты красивыми разноцветными ленточками. Рядом лежал знак "Отличный связист".

Ух ты! Это наверное папины. Мальчишка немедленно нацепил их себе на майку и побежал к зеркалу. Эх! Жаль, пацаны не видят, они бы умерли от зависти. Хотя они и так ему завидовали, ведь мама уже давно отдала Генальке папин военный цейсовский бинокль в желтой кожаной кобуре, и он давал пацанам посмотреть в него, не выпуская из рук ремешка, прикрепленного к биноклю.

Надо торопиться. Скоро должна вернуться мама, и Генка должен закончить уборку до её прихода. Запихивая все обратно, обнаружил, в сумочке ещё одно отделение, закрытое на застежку-змейку. Генка открыл его и достал пачку денег. Видимо мама хранила здесь свою зарплату. Он засунул пачку обратно, но вдруг перед глазами всплыло черно-красное чудо по имени готовальня, и он подумал, что если бы у него была хотя бы одна бумажка из этой пачки, то он смог бы купить свою мечту.

Следующие несколько дней, сидя на уроках, Генка никак не мог сосредоточиться. Перед глазами попеременно всплывали то готовальня, то пачка денег. В конце концов мальчишка не выдержал. Дождался, когда мамы не будет дома, полез в сумку и взял из пачки одну бумажку. Чертик внутри него стал шептать:

- Мама не заметит. Бумажек много, а ты взял только одну.

Но тут же второй чертик влез:

- Но если заметит - то тебе так влетит, что попа гореть будет!

Тут же вмешался первый:

- Так она подумает, что сама же и потеряла.

На что второй ответил:

- И тебе не стыдно? Ты же знаешь, как маме одной тяжело. Она и так все почти на тебя тратит! А ещё сын юристов! Это же воровство!

Генка положил бумажку назад, а сумку на место. Но через пятнадцать минут вернулся. Первый чертик шептал:

- Возьми, но не трать сразу. А если мама обнаружит пропажу - скажи, что нашел под её кроватью, когда убирал. А если не обнаружит несколько дней - тогда можно будет потратить.

И он взял.

Несколько дней Генка не мог нормально спать, есть и, естественно, учиться. Но всё было тихо, и он, наконец, решился.

Зачем ему готовальня Генчик не знал. Короче, Генка просто хотел готовальню и всё. Блеск инструментов на бархате его притягивал как магнит.

Снова пришёл в магазин. В голове у него вертелось "а вдруг её уже продали, а вдруг больше таких нет?". Пожалуй, он бы обрадовался, если бы оказалось, что готовален в продаже нет. Он бы тогда успокоился и вернул бы проклятую бумажку на место.

Но готовальни и не думали исчезать. Все три были на месте. На самую большую денег не хватало, а самую маленькую он не хотел покупать. Ведь какая разница, больше или меньше потратить денег. В любом случае, сдачу нельзя вернуть. Ведь у мамы все купюры были крупные, и если вернуть мелкие - она сразу бы заметила.

Продавщица протянула ему коробочку, отсчитала сдачу, и он как лунатик, "выплыл" из магазина. Сделав несколько шагов, вдруг очнулся и остановился как вкопанный. Ой! И что теперь делать? Куда девать это добро? Домой нести - там мама увидит, в школе она не нужна, да и пацанам в руки ее давать жутко не хотелось. Ещё растеряют все эти штучки. А со сдачей что делать? Вот так проблемы!

Воровато оглянувшись, мальчик сунул готовальню за пояс, сверху прикрыл рубашкой, обогнул угол дома и крадучись вошёл в подъезд. Поднялся на их третий этаж. "Нууууу! Мама дома! Дверь не заперта. Как же войти чтобы она не заметила?" - Стараясь не шуметь, осторожно приоткрыл дверь и шмыгнул через зал в спальню. Уголком глаза приметил, что мама чем-то занята в кухне, а потому быстро вытащил из-за пояса готовальню, подставил к шкафу стул, влез на него и дотянулся до больших часов, стоящих на шкафу.

Около года назад, пытаясь разобраться, как же часы играют каждый час разную мелодию, Генка распотрошил их, а собрать заново, естественно, не сумел. Когда мама обнаружила, что часы всегда показывают одно и то же время, он уже успел растерять половину жёлтеньких шестерёночек и всяких интересных штучек от часов. И хотя мама попыталась научить его попу, что вещи портить нельзя, с тех пор они так и стояли без механизма.

Генчик открыл сзади часов дверку и сунул внутрь готовальню. Поставил стул на место и снова прокрался к входной двери. Открыл её и специально стараясь на этот раз шуметь, чтобы мама обратила внимание на его приход, хлопнул дверью.

- Это ты, Геночка?

- Да мам, это я!

- Как твои дела в школе?

- Да ничего, все хорошо.

- Ну, тогда мой руки и иди кушать.

Ночью, дождавшись когда мама заснет, Генка достал готовальню из часов. Наконец-то он мог насладиться каждым инструментом, почертить в альбоме большие круги, померять иголочками разные расстояния, почертить малюсенькие кружочки балеринкой, покрутить колесики на рейсфедерах... Понятно, что он, конечно, не знал, как и что называется, но приблизительно знал назначение каждого инструмента, так как видел, как ими пользуется его старшая сестра Инна, работающая инженером-конструктором.

А назавтра он попался. Остаток денег в кармане прямо огнем жёг ногу, и нужно было срочно от них избавиться. Накупив в школьной столовой пирожков, булочек, ситра, дешёвых конфет-подушечек, Генчик устроил пир для своих одноклассников.

Но... Тут же одна из учительниц позвонила его маме и поинтересовалась, почему она балует ребёнка, давая ему столько денег и совсем не контролируя, на что сын их тратит.

Когда Генка вернулся из школы, оказалось, что мама дома. Она не пошла на работу, дожидаясь "воспитательного часа".

Воспитательный час начался с допроса, который перерос в удары тряпкой, а закончился обоюдными слезами. На допросе и пытках Генка держался как партизан, но слёз маминых не вынес и тут же признался.

Прозвучал приговор - пойти в магазин и вернуть продавщице готовальню, сказав, что деньги ворованные. И сколько он ни доказывал, что деньги вернуть ему не могут, что их уже сдали, приговор остался без изменения.

И вот, рыдая навзрыд, Геналька брел в магазин, сзади, метрах в четырех, конвоируемый мамой.

Не поднимая на продавщицу глаз, выдавил из себя какую-то белиберду по поводу воровства, готовальни, мамы и еще чего-то. И тут случилось чудо - продавщица достала из ящика стола 37 рублей и отдала Генке, а он отдал ей проклятую готовальню. Продавщица протянула руку и погладила малыша по голове.

И тут у него случилась истерика. Генка разрыдался, да так, что даже стал икать, перепуганная продавщица метнулась за водой, и они с мамой стали отпаивать и успокаивать его.

********************************************************************************************

Прошло около 20 лет, и история повторилась. Генкина дочка Леночка, "найдя" в квартире деньги, купила в киоске возле "Универсама" куклу. И папа, как и его мама когда-то, тоже заставил вернуть её. Естественно, что проданный товар вернуть было невозможно, и, чтобы у продавщицы не возникло никаких вопросов, он вручил ей необходимую сумму для "возврата". Так же, как и Генка когда-то, Леночка рыдала до истерики, и на всю жизнь запомнила урок.

У Генки растут внуки...

4 апр, 2010

Ррр-ра-вона!

Санька был Генкиным наказанием. Генка, 10-летний здоровый мужик, а ему этого годовалого поручили. Ну вообще, якорь на ноге. Ни пойти никуда из-за него, ни с братом Славкой и сестрой Лялькой в подсолнухах прятаться и обливаться водой. А ведь сейчас лето, жарища неимоверная, и их любимая игра - водные сражения на жёлтом подсолнуховом поле. Поле было очень большое, а жёлтые шляпки подсолнухов были больше Генкиной и Славкиной головы вместе взятых.

Самым мощным орудием был, конечно шланг. Если большим пальцем почти перекрыть дырочку на его конце, то он бил мощнейшей струей, холодной и резкой. Если врезать такой струей по телу, то даже красная полоса оставалась. Бо-о-ольно! Но таскать его за собой, да ещё и между подсолнухами было под силу только Генке, хотя и самому младшему, но зато самому здоровому.

Ещё из оружия был велосипедный насос. Насос облюбовал старший брат Славка. Это было прекрасное боевое оружие. Насос тоже бил довольно далеко и больно. Но с ним надо было постоянно выскакивать на открытое место, чтобы набрать воды из под крана, а это было чревато немедленным нападением. Конечно можно было тягать за собой ведро с водой. Но ведь оно тяжелое.

Лялькиным оружием служила здоровенная красная клизма с чёрным пластмассовым наконечником. Била она не далеко, зато запаса воды в ней хватало надолго.

Проведя братско-сестринский совет, порешили Сашку устроить на кровати папы и мамы. А кровать обставить стульями, чтоб не свалился.

Сказано - сделано. И весёлая водная баталия развернулась между подсолнухов. Опомнились они где-то через час, когда кожа на Генкиных плечах от летнего солнышка уже стала вздуваться пузырями. Не знаю почему, но именно он всегда обгорал, а Славке и Ляльке было хоть бы хны.

Оп-па! А что там наш мелкий отпрыск? Ему же пора кефир, который поутру Генка со Славкой из молочной кухни притарабанили, лопать. И развесёлая компания гурьбой ввалились в родительскую спальню.

На кровати Сашки не было. То есть он был, но не на кровати, а между кроватью и стульями. И не целиком, а только его головешка, которая почему-то была крупнее его тельца, торчала над стулом. Он фактически висел на этой голове, уже потихонечку синея. И из полной вредности не желал орать, не то бы мы давно услышали его басовитый рёв. Он вообще орал только в одном случае - когда хотел кушать.

Извлекли вредину из щели, треснули легонько по загривку, на что он все равно не стал орать, а лишь обиженно засопел и завозился, не отводя глаз от заветной бутылочки из молочной кухни. Покормили. Причем, этот обжора высосал сразу две бутылочки.

Вот гад такой! Это что же нам тут с ним сидеть до самого прихода с работы мамы Беллы? Думай Генка, думай Славка, думай Лялька! Есть! Придумали! Надо его привязать во дворе под вишней. И тенёк там, и у нас на виду будет.

Генка, на правах хозяина, смотался в сарай, где на крючках висели разные инструменты и всякая всячина. Снял моток бельевой веревки и вернулся в дом. Славка намотал Саньке веревку вокруг шеи и уж хотел сделать узел, как получил от Ляльки сильнейшую оплеуху: "Чо? Совсем дурак? Он же задушится так! К ноге вяжи."

И они привязали Саньку за ногу к вишне. Подстелили одеяло, навалили игрушек. Смотрелось довольно прикольно. Походило на нашу собаку Бродягу, Бродьку, которая точно так же сидела на цепи рядом с будкой под яблоней недалеко от калитки во двор.

Баталия разгорелась с новой силой. Только Лялька и Славка теперь вели против шустрого Генки партизанскую войну. Они не нападали на него с криком и гоготом, как раньше, а прятались под подсолнухами и сидели тихо, выжидая, пока младший брат пойдет на поиски "врага".

К сожалению, протащить шланг в подсолнухах так, чтобы ни один стебель не шевельнулся, было нельзя, и потому они постоянно выдавали Генкино местонахождение. Поняв их тактику, он засел под подсолнухами, пытаясь просматривать между "бадыллям" - крепкими стволами подсолнухов, не промелькнут ли босые Лялькины или Славкины ноги. Но они перехитрили Генку. Лялька ползком вылезла к началу поля, а потом по шлангу, по шлангу, потихоньку выследила хитрого мальца. Однако со своей не дальнобойной клизмой нападать на него, вооруженного мощным шлангом не стала, а заверещала, поднявшись в полный рост:

- Сява, давай сюда, вот он где окопался, немец!

От обиды, что его назвали "немцем", Генка бросил шланг, поднялся и заорал:

- Я так не играю! Сами вы немцы! - И в этот момент подкравшийся Сява "дружески" врезал струёй из насоса прямо по обгорелому плечу, по водяным пузырям. Генка взвыл и обернулся к обидчику. Видимо выражение "братской любви" на его конопатом лице было таким "братским", что Славка бросился наутек. Брат за ним. Старше Генки на 4 года, выше на голову, Сява был соответственно и быстрее его. Поняв, что старшего брата не догнать, Генка подхватил кусок угля с кучи запасённого на зиму антрацита, и запустил им в Славку. Углина его таки догнала. Причем попала сзади в единственное закрытое одеждой место на его теле. Надо сказать, что все трое они были одеты почти одинаково - в трусы. Только Лялька была еще и в майке. Ну вот углина и врезалась Славке в одну половинку прикрытого трусами места. Кстати, с тех пор у Славки там что-то вроде татуированной отметины. Ни себе посмотреть, ни людям показать.

В тот день все трое получили "на орехи" от мамы Беллы. И за Сашку, и за Славкину попу, и за Лялькину дурную голову. А ведь почти взрослая девушка!

Сашка рос. Ему было уже 4 годика. Совсем взрослый. Но глупый и неумеха.

В Генкины обязанности было вменено забирать его из садика. Потому, 10 минут дороги от садика использовались для воспитания и обучения.

Санька был слегка трусоват. Ну, может не трусоват, просто он был ужасно спокойный и флегматичный. Всякие подвижные игры он очень не любил, и своей драгоценной жизнью очень дорожил. А потому ни на какие качели или, там, горки, его и лопатой было не загнать. Но ведь Генка не кто-нибудь, а родной дядя. Старше на 10 лет, а потому малец слушаться дядю обязан.

Зима приближалась к весне и дарила чудесный пушистый снег, который лежал пластами на ветвях деревьев, легко кружился в воздухе, поблёскивал искринками под ногами. Сначала Генка, забыв о своей взрослости, развлекался тем, что толкал плечом не очень толстые деревья и с них на Сашку обрушивался лавиной снег. Сашка только втягивал голову в шарф и неодобрительно что-то бурчал.

Они шли мимо детской площадки, на которой бурлило детское веселье. Кто-то катал снежную бабу, кто-то с визгом съезжал с металлической горки, которая стала более скользкой по сравнению с летом. Бросались снежками в построенную снежную крепость, откуда не менее интенсивно и гораздо более эффективно отстреливались.

Санька уцепился за Генкину руку и потянул его в обход столь опасного места.

- Ты что, боишься? Такой здоровый, а трус! Ну-ка, давай прокатись с горки!

Санька таким желанием не горел, и с удвоенной силой потащил Генку прочь.

- Нет, брат, шалишь! Пока с горки не съедешь, я тебя отсюда не отпущу.

Схватив хныкающего и упирающегося малыша за концы его красного шарфа, Генка втащил его по ступенечкам на горку. На верху горки Сашка уцепился в поручни и ни за что не хотел съезжать. Образовался затор. Другие дети громко возмущались, под лестницей скопилась очередь. Наконец, мучитель оторвал Саньку от поручней и спихнул его вниз, на попе.

Съехав, Санька перестал хныкать. Он возгордился своим подвигом.

- Ген, Ген, я съехал! Правда я храбрый? Хочешь, я ещё съеду?

И он вприпрыжку поскакал к обратной стороне горки и самостоятельно вполз вверх по лесенке. На этот раз он съехал с горки на пузе. И снова поскакал к лесенке.

- Да ты совсем храбрый! А можешь съехать стоя? - подначил Генка мальца. Санька гордо оглядел малышню и, убедившись, что на него смотрят, поехал по желобу стоя. Стоя!!! Но поехал слегка наискосок и потому наехал на бортик жёлоба и, с высоты сантиметров шестьдесят-семьдесят, свалился на землю. Естественно, тут же басовито заорал.

- Ну, чего орешь! Подумаешь, упал! Давай вставай!

Но Санька продолжал сидеть на снегу и вопить.

- И не стыдно тебе? Глянь сколько раз малыши падают, и никто не орёт, только ты. - И Генка, схватив его за воротник, поставил на ноги. Сашка взвыл сиреной и снова плюхнулся в снег.

- Вот же-ж вредина! Что мне тебя домой на руках тащить? А ну, вставай!

Но он не вставал. Уговоры не помогали. Мороз уже довольно больно кусал нос, мерзли ноги и руки. Пришлось кулём взвалить племянника на плечо и тащить домой, благо до него было не более двухсот метров. Однако втащить его, напухканого в зимние одёжки, на четвертый этаж было Генке не под силу. Тогда он усадил его около подъезда на скамеечку, и, перепрышивая черз две ступеньйи взлетел на свой этаж и заявил Инне и Грише, Генкиной сестре и её мужу, что их Сашка не хочет идти по лестнице. Сидит внизу на скамейке и орёт. Это Сашка-то, который почти никогда не плачет. Так что им придется самим спускаться и забирать его.

Однако в дом Сашку так и не подняли. Гриша поймал такси и они уехали в травматологию. Оказалось, у Саньки сломана нога.

Их отправили в Снежное к маме Белле, к Сашкиной бабуле.

Пришлось Генке уступить раненому свою кровать, а самому спать на диване. Зато всем друзьям можно было показывать Сашкин гипс, и даже давать расписываться на нём. Теперь Санька стал Генкиным командиром.

-Ген, хочу воды. Ген, хочу кушать, Ген, хочу в туалет, Ген, почитай сказку.

Ген, Ген, Ген.... Но, чувствуя свою вину, Генка не возмущался, а выполнял все его прихоти.

От нечего делать он стал учить Саньку буквам по кубикам. Показывал кубик с арбузом и Санька в восторге орал:

-Ааааааа.

Кубик с домиком:

- Дыыыыыы!,

Кубик с бубликом:

- Быыыыы".

Проблема была только с кубиком на котором была нарисована лампочка. Санька кричал "Выыыы". И точно так же на кубик с оконной рамой - "Выыыы". Он не выговаривал буквы "Л" и "Р".

- Скажи "Тракторррр"!

- Твактовввв!

- Скажи "Рррот"!

- "Вввот"

- Скажи "Ложка"!

- "Вошка"!

Пришлось Генке применить все свои педагогические познания, заключавшиеся в том, что за каждое неверное произношение Санька получал щелчок по макушке. Методика, видимо, была действенной, потому что теперь его ученик перед произнесением слова таращил глаза, набирал воздуха в грудь, напыживался, и кричал "Вввввввв" - "Вампа", "Ввввввв" - "Вавона"...

- Ну-ка, еще раз, и щелчок по макушке

- Ваввввона!

- Еще раз" - щелчок.

Сашка обратил взор куда-то внутрь себя, весь надулся и вдруг "Врврврврвр" - "Рррравона".

Он так сосредоточился на букве эр, что в слове "ворона" переставил её на первое место. Но зато это была победа, это было признание педагогических талантов дяди. Теперь целый день они орали друг другу "тракторррррр", "воррррона", "ррррот", "рррречка", "ррракушка", а затем "рррравона" и на этом слове хохотали, как сумасшедшие.

Жил был шкаф

Жил-был у Генки с мамой шкаф с зеркалом на всю высоту.

А против него, в профиль, стоял бывший папин, а ныне Геналькин, письменный стол, обитый зеленым сукном, и радио "Балтика" на нём. И деревянное кресло с гнутой, полированной спинкой и подлокотниками.

Был Генка классе в пятом, наверное. И, само собой, уже успел прочитать "Королевство кривых зеркал".

Из-за зеркала Генка ну никак не мог учить уроки, потому что с той стороны за ним все время наблюдал мальчик анеГ, и у него было радио "акитлаБ" и он тоже не учил уроки, а наблюдал за ним.

Все, что было там, за зеркалом, было наоборот. Если Гена поднимал правую руку - анеГ поднимал левую, если писал на розовой промокашке свое имя "Гена", он на такой же промокашке писала "анеГ". К тому же, анеГ был левша.

Однажды Генка подглядывал за анеГом, а анеГ в это время раскачивался на задних ножках кресла. Он наклонял кресло назад и передние ножки кресла приподнимались над полом. Потом он наклонялся вперёд, и кресло опускалось на все четыре ножки. Генка в это время делал то же самое.

АнеГ как-то неудачно повернул ногу и кресло передней ножкой стало ему на палец. Генка видел, как лицо в зеркале перекосилось от боли. Ему надо было встать с кресла, но для этого надо было оттолкнуться от подлокотников, а от этого ему становилось ещё больнее, так как весь вес его тела приходился на палец ноги. Он пытался выдрать палец из-под ножки кресла и никак не мог.

Геночке тоже было жутко больно, и его палец, только на другой ноге, тоже попал под ножку кресла. Он тоже никак не мог освободиться, поскольку был мальчиком рослым и довольно тяжелым.

Короче, Генальке стало так больно, что он взвыл и перестал наблюдать за анеГом. Лихорадочно соображал, как же встать с проклятого кресла? Так ничего и не придумав, наклонился набок и вывернулся из кресла. Оно перевернулось и врезалось в зеркало шкафа. Зеркало разбилось. Вернее, оно осталось в шкафу, но все покрылось сеткой чёрных трещин.

Мама охала и ахала, что разбитое зеркало - это не к добру. Зеркало в шкаф вставили новое. Но переставили шкаф так, что теперь он был у Генки за спиной.

Больше анеГа Генка не видел. Да и что-то расхотелось ему за ним смотреть.

Старый рояль

Когда этих клавиш коснётся рука,

Тогда улетает из сердца тоска,

Со мной ты разделишь и грусть, и печаль,

Мой старый, усталый рояль.

(Пирагс Ольга)

Он был намного старше Генки. Огромный, красно-коричневого полированного дерева, с точеными ножками, бронзовыми педалями. С пипочкой на элегантном гнутом боку. Нажмешь пипочку и можно поднять крышку-крыло, а там внутри, под невероятным количеством толстых, средних и тонких струн, огромная бронзовая литая плита с двумя выпуклыми датами 1872 и 1892 и с литыми нерусскими буквами Josef Berger. Многие папины гости говорили, что это знаменитый беккеровский рояль, а папа поправлял их, что это не немецкий Беккер, а венгерский рояль Йозеф Бергер, но что он очень старинный.

Впереди у него была гнутая крышка над клавишами, а когда ее открывали можно было видеть внутреннюю черную-пречёрную поверхность. В этой черноте были инкрустированы золотые круги с виньетками. Слева круг с цифрой 1872, справа 1892, а между ними, шикарными буквами с завитушками золотом, Josef Berger.

Слева и справа от ажурной подставки для нот выдвигались точёные круги-подставки для свеч.

Зато клавиши у него были не белые, как на пианино у соседей, а желтоватые, с рисунком, чем-то похожим на рисунок продольно распиленного дерева. Дядя Сережа, папа Геналькиного двоюродного брата Славки, сказал, что это слоновая кость. Он же и научил Гену года в два или три играть "Чижика пыжика" одним пальцем, а потом "Ах зачем эта ночь так была хороша". И все хором пели.

Рояль папа привез с войны. Он выменял его у какого-то капитана на шикарный дорогой портсигар. Потом, долгие дни и ночи, он ехал через всю Европу под этим роялем, укрытым брезентом на железнодорожной платформе. Когда не было дождя, брезент скидывали и прямо на ходу поезда солдаты бренчали на инструменте и орали песни. Генка представлял себе эту картину.

Несколько раз солдаты перегружали его на "эй ухнем" с поезда на поезд и, наконец, рояль прибыл в пригород Сталино, в Рутченково.

Инструмент был подарен Генкиной старшей сестре Инночке когда Генки ещё не было на свете. Потом он переехал в город Макеевка, где и родился ушастый дистрофик - Генка.

Но это все Геналя узнал гораздо позже, для него рояль был частью квартиры и жизни семьи от самого его рождения.

Инка рояль ненавидела. Потому, что папа с мамой наняли ей учительницу музыки, а та учила Генкину сестричку при помощи длинной линейки. Фальшивая нота - удар по пальцам, неправильный счет - удар по шее, неправильная, не гордая посадка на стуле - удар по спине. В результате, имея отличный слух, любовь к музыке и пению, Инка возненавидела фор-те-пиано. И имя это произносила с такой ненавистью в голосе, что аж мороз по коже продирал.

Зато Геналька рояль любил. И годам к пяти умел подбирать на нём мелодии и довольно прилично играть их. Причем, совершенно не зная нот. Папа, мама, Инка и Борис, самый старший уже взрослый брат, усаживались на ступеньках их крыльца, к ним присоединялись соседи и их дети, открывались двери и окна и Геналька играл, а все пели. Репертуар был немаленький.

А потом папу, зам прокурора области, за что-то сослали, наверное за то, что он еврей, в маленький шахтёрский городок Снежное. Рояль поехал с ними.

СНЕЖНОЕ

Папа в Снежном получил усадьбу и должность старшего юрисконсульта треста "Снежнянантрацит". Усадьбой назывался дом на две семьи. Каждая семья обладала застеклённой верандой, а в полу веранды была ещё крышка люка, который вёл в подпол. С веранды ты попадал в квадратную прихожую с кучей дверей. Направо в кухню, ещё одна дверь в ванную комнату, совмещенную с туалетом, налево в спальню родителей, а прямо - в зал, или, как тогда называли, в столовую. Направо из зала был вход во вторую спальню, которая позже стала Генкиной комнатой.

Большую половину зала занимал его величество Joseff Berger.

Перед домом был большой палисадник. Там мама посадила три яблони и между ними всё пространство засеяла метиолой, ещё её называли ночной фиалкой. Вечером ее нежно-сиреневые и синие мелкие цветочки раскрывались и оглушительно пахли.

За домом был огромный двор. Он был разделен на сад и огород. В саду росли сливы, яблони, чершни... А в огороде несколько грядок огромных помидоров "бычье сердце", грядки с цветами... Гвоздики, георгины разных сортов, табачок с белыми и лиловыми цветами, "цыганочка" - кудрявое растение с разноцветными цветами в виде огромных ромашек... Задняя и большая половина огорода была занята зарослями выше человеческого роста кукурузы и подсолнуха.

А ещё там находились летняя кухня и сарай с углём и дровами. В сарае был чердак. Когда летом к ним на откорм привозили из Сталино Генкиного двоюродного брата Славку и двоюродную сестру Ляльку из Харькова, они все вместе прыгали с чердака на кучу угля. Можете себе только представить, какими чумазые негритята и в какой чистой одежде оттуда вылазили. Правда, из одежды на Генке со Славкой были только трусы.

Какую силу нужно было иметь, чтобы стащить с этого городского типчика Славки брюки и рубашку!!! Но вот Ляльке было похуже. На ней, кроме трусиков, было еще платье, а в косах белые, синие или розовые банты. Будучи довольно хитрой, она стаскивала с себя платье и банты, оставалась в одних трусиках и прыгала вместе с нами в кучу угля. После занятий "парашютным спортом" Ляльку отмывали под шлангом во дворе, и она снова натягивала на себя свои девчачьи шмотки.

А ещё они играли в морской бой. Нет, не на бумаге. К крану в огороде присоединялся шланг, еще один шланг - к крану в летней кухне, а третий протягивался из двора соседей. Задача была спрятаться между стеблей кукурузы и подсолнуха и выслеживать противника, стараясь шлангом не шевелить стебли, чтобы тебя самого не засекли. Если же кого-то обнаруживали - наконечник шланга зажимался большим пальцем, и сильнющая струя воды била по противнику. Противник отстреливался, а третий приходил одной из сторон на помощь.

Геналька, как самый маленький, обычно проигрывал, потому что к тому же был еще и худым и почти дистрофичным. Его сбивали с ног струями воды, и поверженного добивали по обгоревшим плечам и спине. Кончалось это обычно слезами и угрозами, что Генка никогда больше с ними играть не будет. Но иногда он объединялся с Лялькой, самой старшей из нас, и тогда доставалось Славке.

В самую жару игры останавливались. Детвора стаскивала с кровати стеганное одеяло и расстилала его под роялем. Это был их домик.

А еще под роялем жила огромная бутыль, литров на двадцать с вишнёвой наливкой.

Однажды, мама готовилась к своей с папой серебряной свадьбе. Для ожидающихся гостей готовилась вишнёвочка.

Славка придумал инструмент. Это была медная проволочка свитая из двух жил, оканчивающаяся петелькой, размером чуть меньше вишенки. Этой петелькой он выуживал из бутыли пьяные и очень вкусные вишенки и давал Генке с Лялькой лакомиться. А чтоб ущерб был не очень заметен, рвали в саду свежие вишенки и засыпали их вместо выуженных. Генка с Лялькой быстро пьянели и начинали беситься, потом Генчик засыпал. А Славка, как стойкий оловянный солдатик, был ни в одном глазу.

Короче, однажды мама что-то заподозрила. Она попробовала наливку и оказалось, что это не наливка вовсе уже, а чёрт-те-что. Детей построили на допрос, но Генчик почему-то сильно качался и говорил как-то несвязно. Славка твердил, что он даже не пробовал вишни. Остальные молчали как партизаны. Лялька и Славка были наказаны тем, что в течение трех дней им не разрешалось выходить во двор, а Генку мама выпорола. Папа пытался защитить детей, но дома роли менялись. Мама из адвоката становилась прокурором, а папа из прокурора превращался в адвоката.

С тех пор бутыль размещалась не под роялем, а в кухне. Кроме того, ее залепливали какой-то глиной, а из глины торчала трубочка. Так что вытянуть пьяную вишенку ну никак не удавалось.

УРОКИ МУЗЫКИ

Соседские девочки Галочка и Танечка стали учиться музыке. К ним приходила учительница музыки Екатерина Семёновна, очень добрая еврейка. Она не то что линейку никогда не использовала, она даже кричать не умела. И если девочки ошибались, она заламывала руки и говорила:

- Тот, кто не ошибается, тот не габотает. Девочка моя, начни, моя гадость (гадость - это радость), сначала!

Букву эр она не выговаривала.

Однажды она пришла и застала Галочку за тем, что та объясняла Генчику ноты и показывала как играть какую-то пьесу, которую ей задала Екатерина Семёновна. Екатерина Семёновна села в сторонке и предложила Галочке продолжать. А потом сказала, обращаясь к Генальке:

- Дитя, а у тебя есть пианино?

Он ответил:

- Нет.

- Но как же ты без фогтепиано можешь учиться иггать?

- У меня рояль есть!

- Гояль? Деточка, давай я тебя тоже буду учить иггать на инстгументе. Бесплатно.

Конечно, мама не допускала даже мысли, что Генку будут учить бесплатно. И стала платить Екатерине Семёновне. А Екатерина Семеновна вскоре очень жалела, что взялась его учить. Нет, не потому, что Генчик имел плохой слух, и не потому, что не хотел учиться. Просто он никак не мог понять зачем нужны ноты, если можно просто слушать, запоминать музыку, а потом без всяких нот повторять её на слух.

- Деточка, пойми наконец, что даже великие композитогы учат ноты, без нот нельзя иггать. Ты иггаешь совсем не так, как сочинил композитог. Ты иггаешь по-своему. Вот давай попгобуем иггать в четыге гуки.

Они начинали и выяснялось, что Генчик действительно играет совсем не так, как надо, чтобы совпасть с Екатериной Семёновной.

Мудрая учительница однажды принесла толстенную книгу нот с этюдами Черни. Хитро прищурившись, сказала:

- Вот попгобуй запомни и повтоги.

На этюдах Генчик сломался. Запомнить, а тем более повторить их, было практически невозможно. Пришлось учить ноты, тихо ненавидя про себя Черни.

С папой случилась беда. Он долго и тяжело болел, а когда Геналька перешёл в третий класс, он умер. Похоронили его в Харькове. Генка с мамой Беллой вернулись в свое Снежное. Инна жила у Славкиной мамы в Сталино и училась в техникуме, брат Борька, на восемнадцать лет старше Генальки, окончил химический институт, женился и они с женой уехали в Грозный. А Генка с мамой остались сиротами.

Нет, Генка не стал пай-мальчиком. Был хулиганистый и вечно что-то утворял. Но учился хорошо. А, главное, он почувствовал себя как-бы ответственным за маму. Помогал ей по дому, бегал по магазинам, пытался колоть дрова, таскал в дом уголь...

Учёбу у Екатерины Семёновны пришлось отменить. У них не было денег ей платить, а просить учить Геналика бесплатно маме не позволяла гордость. Да и мне было как-то не до музыки. Рояль стоял закрытый, с него только пыль смахивали...

Однажды Генка встретил одноклассника, который тащил огромную коробку с баяном. Тот похвастался, что учится в музыкальной школе. Оказывается, пока ездили лечить, а потом хоронили папу, в Снежном открылась детская музыкальная школа.

От зависти Генка чуть не лопнул. Олег учится, а он нет! Дома мама обратила внимание на его грустный вид:

- Ты двойку получил?

- Нет.

- А что?

- Олег в музыкальной школе учится, а я нет!

Назавтра мама была в музыкальной школе. Была уже середина учебного года и ей сказали, что сейча уже поздно принимать на учебу. Ведь ребёнок не догонит остальных.

Тогда мама вышла в коридор, где её ждал Генка, взяла за руку и ввела в кабинет директора.

- Проверьте его!

- Белла Иосифовна, поймите, вы очень уважаемый человек, но это невозможно.

В кабинете директора стояло два черных пианино. Генчик без спросу подошел к одному из них и стал стоя играть этюд Черни. Конечно жутко волновался, конечно сбивался. Но директор был поражен. Он долго молчал, а потом сказал, как бы раздумывая вслух:

- У меня есть ещё три кандидата. Попробуем.

И для четырёх человек был специально, в середине года, открыт класс. Как уж директору удалось всё официально утрясти, но в детской музыкальной школе №1 г.Снежное посреди года появились четыре второклассника.

Конечно, за школу пришлось платить, но мама сказала, что лучше она голой будет ходить, но даст ребенку музыкальное образование.

К тому времени рояль уже прилично фальшивил и дребезжал. Немудрено, 1892 года рождения и после стольких переездов.

Пришлось маме вызывать настройщика рояля.

Явился настройщик. Был он явно в хорошо подогретом настроении. Спросил где можно помыть руки. Мама ему ванную комнату показала. Он там почему-то застрял надолго. Когда мама уже все жданики поела, она заглянула в ванную. Оказалось, что настройщик, абсолютно голый, лежит в ванне и спит. Пришлось Генке с мамой его из ванны выкорчевывать.

Рояль так и остался расстроенным. Года через полтора Гена его настроил сам, найдя в корбочке внутри рояля тяжеленный настроечный ключ.

Прошло много лет. Генка с мамой перехали в Сталино и жили у Генкиной сестры Инночки. Рояль переехал снова к своей первой хозяйке. Потом мама Белла купила однокомнатную кооперативную квартиру и они с Генчиком перехали в неё. Места для рояля там абсолютно не было.

Тем временем Генчик вырос, окончил музыкальную школу, затем и среднюю. Частенько он забегал к сестричке и садился за рояль. Вдвоём с Инной они пели старинные русские романсы, а её муж Гриша с удовольствием слушал их.

Сестричка Инна умерла совсем молодой от рака, а рояль остался жить у её мужа.

Перед отъездом в Израиль Геналька, который уже давно стал Евгением Самойловичем думали взять инструмент с собой. Но в возрасте 104 лет он являл собой уже печальное зрелище. Молоточки его были изгрызены молью, некоторые отломаны. Со многих клавиш отпали пластинки слоновой кости и эти клавиши темнели, как изгрызенные кариесом зубы. Рояль хрипел, дребезжал, фальшивил, клавиши западали. Но внешне он по-прежнему был красив и грациозен. Правда, теперь на нём стояла на салфетке ваза для цветов, а он для нее был лишь подставкой.

Нашли настройщика. Но тот сказал, что такие механизмы, как у этого антикварного рояля, давно не выпускают. А чтобы поменять абсолютно всё на современный механизм понадобится тысячи три - четыре долларов. Тут же он предложил купить его у них за пятьсот долларов.

За пятьсот? Да нам только память о том, с чем он связан, дороже стоит. И они его не продали.

Он стар, давно уже не играет. Но он жив!

Детский мир 50-х

Где-то есть город, тихий как сон

Пылью тягучей по грудь занесен.

(Роберт Рождественский. "Билет в детство")

А вы у старьевщика когда-нибудь шарик в фольге на резинке на что-нибудь выменивали? И на его телеге катались?

Помните, он иногда для вида кнутом замахивался? Ну и мы - врассыпную. А через минуту снова на телеге.

Помню лицо "точу ножи-ножницы, точу ножи ножницы". Его фартук грязно-серо-коричневый и шляпу помню. Мятую, плоскую, с большими полями. Его станок серого дерева на плече. И волшебный шорох-свист с вылетающей струей искр. Можно было часами стоять, загипнотизированным этим свистом-шорохом, этой струей искр, этим мягким движением рук туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, качанием большущей доски-педали, вращением приводного колеса, блеском затачиваемой кромки стали.

Вау! Конфеты-подушечки!

Для Генальки самые вкусные те, которые с крупинками сахара по поверхности. Их берешь в рот, а они сначала шершавые, но шершавинки вкусные. А потом подушечка становится гладкой, стенки ее истончаются и в какой-то момент образовывается прососанная трещина. Острая-острая. Не раз Геналька об нее язык резал. Чуть позже такая же трещина появляется в другом месте и вот тогда-то (ах, наслаждение!) можно высосать повидло.

Подушечки и леденцы-монпансье - вкус детства. А если монпансье было в круглых жестяных коробочках - вообще восторг.

Кстати, у Генальки, хотя он давно уже Евгений Самуилович, до сих пор в таких коробочках хранятся гвоздики, шурупы и мелкие сверла. И внукам он наказывает "не трогать! Это ценность большая".

Вот мама или сам Геналька покупает 100 г. подушечек. Продавщица отрывает тонкую серовато-коричневую бумагу, ловко-ловко сворачивает кулёчек, низ его скручивает. Потом засыпает в кулёчек конфеты и запечатывает верх кулечка, заворачивая внутрь углы. Вручает Генальке, и он предвкушая, и уже даже ощущая вкус во рту, несёт его в руке, как букет цветов.

А алюминиевый совочек с деревянной ручкой помните? Впереди совочек закругленный. А поверхность в сеточке черных царапинок о конфеты. Вот им-то и набирались конфеты в кулечек.

Вот говорят: "дома и стены лечат".

Вдруг вспомнилась стена из детства.

Геналькина сестра Инна - Лена (ז"ל)* вышла замуж и по распределению вместе мужем Гришей (ז"ל) поехали в Горловку, Донецкой области, работать на машиностроительном заводе. Поселились они в общежитии, и там у них родился Санька - тем самім превратив 10-летнего Генку в дядю. Он совсем не помнит маленького Саньку, помнит только один розовый носик, торчащий из белого одеяльного свертка. Генке торжественно вручался этот сверток, он укладывал его в коляску и выкатывал на длинный-предлинный балкон, тянущийся вдоль всего общежития. Беда в том, что был ноябрь и было уже довольно холодно, а он выскакивал на балкон без пальто. Ну и, естественно, простудился. Да так, что температура под 41.

Генка бредил. На белой стенке напротив дивана, на котором он лежал, появлялись чудища, кривили ему жуткие рожи, стекали по стенке и крались к дивану. Было страшно и Геналька ныл в бреду. Иногда выныривал из бреда и жаловался сестричке на стену.

И она решила спасти его от этих чудищ. Взяла гуашевые краски, кисть и прямо на стене начала рисовать синее-синее море, пальмы, солнышко. Кораблик с парусом, плывущий по морю, чаек, вьщихся за кормой. По углам она нарисовала всякие вкусности заморские - апельсины, мандарины, ананасы...

И стена победила бред. К вечеру Генка уже встал.

Прожили Инна с Гришей там несколько лет, делали ремонт в комнате, но никогда не белили стену с картиной. А Гена приезжал к ним в гости и любовался этой стеной.

А колеса с проволокой-водилом помните? Неважно от чего колесо, от брички ли обод, или заржавевшее велосипедное, или самостоятельно согнутое из толстой проволоки... Главное - изготовить водило. Это проволока толщиной 4-6 мм, согнутая на одном конце загогулиной в виде крючка, только вывернутого открытой частью вперед. А на втором конце - верх эстетики, - насаженная ручка из самостоятельно обструганной со всякими вывертами деревяшки. Нет, конечно же не у всех была такая деревянная ручка. Можно было, не мудрствуя лукаво, просто согнуть проволоку на манер ручки от кочерги. Но все же вырезать свою личную ручку - это такой предмет зазнайства и гордости!

И вот катнешь колесо с горы от райкома партии, а затем гонишься за ним, слегка направляя водилом, не давая упасть. И жужжит железо об железо - жжжжжжжжжжж, ззззззззззззз, прерываясь лишь в момент, когда обгоняет пацанячьи ноги. Но вновь рывок, и оно снова в водиле, и опять жжжжжжжжжжжжж, зззззззззззззззззззз. Плевать, что ты бежишь по проезжей части. Водители проезжающих автомобилей и грузовиков прекрасно знают это место и только улыбаются видя группку из пяти-шести пацанов с колёсами, осторожно объезжая их.

Гора длинная, наверное с километр. И вот вылетаешь на нижнюю площадь, слегка наклоняешь колесо и оно делает широкий вираж. Теперь задача посложнее - надо загнать его на гору, подталкивая водилом и не давая упасть. И так много раз. Как только мальчишечьи ноги выдерживали!

А собственно почему только мальчишечьи? С колесом и девчонки бегали. Генкина подружка Люша, её старшая сестра Светка и другие. Колес и водил на всех не хватало, и начинались клянченья:

- Генк, а Генк. Генк, а дай поводить! А я тебе леденец свой дам полизать.

- Бориска, ну не будь жадиной! Ты уже три раза водил! Дай разок скатить. Что взамен? Ну хочешь, я тебе с моего велика звонок на твой велик отдам?

- Да на фига мне твой звонок? У меня свой есть.

- Боречка, а хочешь я брата попрошу, чтоб он тебе свой взрослый велик дал, через раму проехаться?

- Э-эх! Догоняйте! Жжжжжжжжжжжж, зззззззззззззззззз.

Кстати. А кочергу-то вы помните? У Генки с мамой был ящик металлический, с наклонной передней стенкой. К нему приварен стояк буквой Г, на которую вешали кочергу и лопатку для угля. А кочерга не простая. Она кованая, её длинная часть скручена винтом. Кстати, Генка несколько раз пытался раскрутить этот винт, но у него ни разу это не вышло. А верхушка кочерги свернута этакими вензелями в удобную ручку, которая и навешивалась на стояк.

А еще самопалы. Это их так в Снежном называли. А в Донецке говорили - поджиги. Берётся трубка, заплёскивается с одного конца тяжелым молотком. Потом углом надфиля или треугольного напильника сверху, ближе к заклёпанному концу, прорезается узкая щель. Трубка серо-чёрной, матерчатой изоляцией накрепко приматывается к деревянной основе, выпиленной в виде пистолета. Всё, самопал готов.

Теперь берёшь коробок спичек и сковыриваешь в трубку серу. Уталкиваешь её куском толстой проволоки или палкой. Забиваешь пыжом из скомканной бумаги. Теперь обрубываешь кусок гвоздя и тоже в трубку засовываешь. Все это затыкаешь ещё одним пыжом и приматываешь изоляцией пару спичек, головками прижимая их к щели в трубке. Самопал заряжен.

Прицеливаешься в цель, отворачиваешься, стараясь отклонить голову, и чиркаешь коробком спичек по двум головкам спичек. Короткая вспышка спичек и затем... Сердце на несколько мгновений останавливается и... Ба-бах!!!

Тут уж как кому повезет. Бывало, что трубку силой взрыва разворачивало с заплюснутого конца и выстреливало в сторону головы стреляющего. Бывало, трубку срывало с деревянной основы, раня руку. Но ведь это редкость, правда же?

Зато, если выстрел проходил успешно, стайка ребятишек срывалась с места и мчалась в сторону цели полюбоваться результатом. А результаты порой были внушительными.

Однажды на агитплощадке между четырьмя многоэтажками Генка стрелял в мишень, нарисованную мелом на щите, на который вешался экран, если у нас показывали кино. Щит был изготовлен на совесть, из досок тридцатки. Пуля-гвоздь из его самопала попала в мишень. Но увидеть куда именно в мишень она попала не представлялось возможным. Самопал это не нарезное оружие, а потому гвоздь летел кувыркаясь как попало. Он прошиб и выломал кусок доски размером чуть ли не с мишень. Потом перелетел через двор и попал в водосточную трубу где-то на высоте третьего этажа. Труба обрушилась от самого верха дома и с грохотом развалилась на куски, упав на асфальт.

Друзья с восторгом рассматривали дырищу круглую и ровную с лицевой стороны и пощепанную с задней, как вдруг услышали:

- Вот они! Хватай их!

К ним летели три здоровенных дядьки. Один догнал Генку и схватил за плечо. Чисто инстинктивно мальчишка укусил эту руку, рванулся, оставляя кусок рукава в руке дядьки, и быстрее пули из самопала помчался к чужому подъезду. Почему к чужому? Ну да, что он, дурак что-ли, бежать к своему подъезду? Чтоб потом к ним с милицией пришли? Влетел в подъезд, взлетел на последний этаж, птицей по лесенке на чердак, по чердаку на четвереньках к другому подъезду, там прислушиваясь, осторожно, на цыпочках, вниз, и через заднюю дверь во двор с другой стороны. Потом пару дней замирал от страха, прислушиваясь к каждому шороху за входной дверью квартиры.

А фотопленки, мыльницы и расчёски тех лет помните? Ах, как они горели! А дыму сколько! Оторвёшь от пленки несколько кадров, туго-туго скрутишь в рулончик. Теперь берешь фольгу от упаковки пленки и укатываешь в нее рулончик. Носик фольги закручиваешь, а остаток сзади заталкиваешь с другой стороны в рулончик. Теперь гвоздем надо аккуратно продырявить сзади дырочку. Ну, вот и готова ракета.

Однажды Генка взял несколько таких ракет и на уроке истории, прикрываясь учебником, разложил на старте на наклонной поверхности крышки парты. Предусмотрительно прихватил с собой огрызок свечки, потому что можно и спичкой разогревать, но с одной спички точно не получится. Это надо не меньше пяти спичек. Вот потому-то и свечка с собой.

И вот фрррррррр! Это полетела первая ракета. Она упала на пол и, отчаянно дымя, стала юлой вертеться между партами. Девчонки с визгом повскакивали со своих мест. Пшшшшшшшшш - полетела вторая. Зато полетела как надо. Перелетела весь класс вдоль рядов парт, ударилась о классную доску позади учителя истории Ильи Григорьевича, свернула к окну, потом вверх к потолку, оттуда снова в стену и, застряв в батарее отопления под окном, продолжила немилосердно дымить. Третья взлететь не успела.

Шкодник был остановлен Ильей Григорьевичем и препровождён в директорскую. Естественно, вечером его попа изучала правила поведения в школе посредством одной очень крепкой части мужской одежды. Ну,вы сами знаете, как она называется. Ремень - вот как.

В начале шестидесятых люди стали потихоньку выползать из нищеты. Не имея сами в детстве дорогих игрушек, они из кожи вон лезли, чтобы детям купить что-то стоящее. И Генке тоже старший брат купил велосипед "Орленок". Ох, какой-же он красивый. Рама вишнёвая, обода никелированные, на педалях отражатели оранжевые, в ромбик. Фара матово-белая, а стекло будто из кристалла. От фары вниз пружинкой стекает провод, а внизу к вилке прикручена динамка. На динамке кнопочка - нажмешь её и динамка рифленой головкой прижимается к шине. А шина-то с узором, в рубчик. К задней стойке, насос в цвет рамы присобачен. И чего стоит минута, когда пацаны собираются с великами на площади, а ты с важным видом сдавливаешь шину и говоришь "слабовата что-то, подкачать надо" и вынимаешь из держателей вишневый чудо-насос. Прислоняешь велик к дереву или забору, садишься прямо на асфальт и начинаешь подкачивать колесо.

Пшст, пшст, пшст. И слегка позванивает пружинка на штоке насоса. Пшст, дзынь, пшст, дзынь...

А уж куча пацанов с завидущими глазами тут как тут:

- Генк, дай покачать! Ну хоть три раза всего!

- Смотрите, не перекачайте!

А пацаны, оглядываясь, чтобы убедиться, что Генка не смотрит, готовы открутить ниппель, и стравить воздух, чтобы удовольствие длилось подольше.

Мы чуточку подросли и у нас появились "взрослые" велосипеды. Теперь у Генки была черная "Украина", у его друга Борьки - горчичная "Рига"...

Каждый вечер на площади, между райкомом партии, школой и двумя трёхэтажными домами начинались "бои". Условия боя были весьма просты - необходимо заставить "противника" остановиться и коснуться ногой земли. Коснувшийся выбывал из "боя".

На площади собирались 10-12 велосипедов и начиналось. Высшим шиком было напугать кого-то, выскочив ему наперерез буквально в метре от колеса, заставив затормозить или резко вильнуть. И то и другое было чревато падением или, в крайнем случае, остановкой и касанием ногой земли.

Генка к тому времени уже начитался про Петра Нестерова, знаменитого русского военного летчика, и весьма успешно применял его тактику в велосипедном бою. Он намечал себе противника, "садился ему на хвост" и пытался передним колесом врезаться на полной скорости под небольшим углом в заднее колесо. И самолет, то-есть велосипед, сбит! Естественно, были и травмы, и "восьмерки" на колесах, и прочие неприятности.

Самый умелый Генкин противник - Борька, совершал фигуры высшего пилотажа. Ощущая, что вот-вот его нагонят и нанесут удар в заднее колесо, он резко тормозил, но умудрялся не падать, а маневрируя рулем стоять с десяток секунд на месте. А враг на полной скорости пролетал мимо.

Однажды, взбешенный таким маневром, Генка, пролетая мимо Борьки, ударил ногой ему в руль. Удар, помноженный на скорость, был настолько силён, что Борьку выбросило из седла и он здорово расшибся, а велосипед его с такой силой грохнулся о столб, что не только "восьмерка" на колесе образовалась, но и погнулась рама и лопнул шатун на одной из педалей.

Естественно, нарушителя "судили". Нет не били, наказали намного хуже - исключили из боев до конца летних каникул.

А еще автомобили. Дядя Яша, Генкин сосед, купил себе "Победу". Нет, мы "Победы" конечно не раз видели. Вон их сколько с шашечками под окнами, с двумя огоньками зелененьким или красненьким, от автовокзала гоняет. В Макеевку, Сталино, Чистяково, Шахтерск, Зугрэс. Но то такси, а тут личная, понимаете ЛИЧНАЯ "Победа". Покрашенная лазурной, в цвет неба, эмалью, надраенной так, что от бликов на ней глазам больно. Нееее. С таким чудом ни один велик не сравнится. И мы гурьбой обступали это чудо, когда дядя Яша по воскресеньям мыл её, поднимал капот, что-то там в этих металлических джунглях подкручивал, подтягивал... А мы наперебой подавали ему ключи, отвертки, тряпки... Потом бегали к колонке за водой и драили голубую эмаль, дышали на стекло, чтобы стереть невидимую пылинку, натирали никелированные колпаки на колесах.

Зато в конце дядя Яша командовал:

- Эй, кто хочет прокатиться? - и набивались человек 8 или 9 в огромную, как детворе тогда казалось, машину, раскрывали все окна и победно высовывали из них головы и махая руками каждому пешеходу.

А эбонитово-чёрный телефон "на блокираторе" помните? Это коробочка, к которой подсоединен телефон. И к этой же коробочке подсоединен телефон соседей. Когда кто-то звонит в коробочке начинает мигать лампочка, просвечивая сквозь беловато-серую пластмассу блокиратора. Чудо! Генка готов был часами сидеть в тёмном коридоре, чтобы увидеть это мигание. Вот только звонить было почти некому, потому что почти ни у кого из моих друзей не было телефона.

Зато можно было заказать разовый талон на звонок-вызов на переговорную (на почту) кого-то из родственников. А талон этот был розового цвета. Поэтому часто говорили не "разовый", "розовый". До того, как у нас появился телефон, маму тоже часто вызывали на переговорный пункт. Геналька обожал ходить туда, сидеть в кресле ожидания, смотреть, как телефонистка высовывается из-за стеклянной перегородки с вырезанными полукруглым окном и кричит "Степанов, Степанов, ответьте Сталино, третья кабина". Или "Кто заказывал Днепр? Днепр не отвечает!"

Вот какой-то счастливчик дождался связи, заскочил в деревянную, лакированную кабину-перегородку и оттуда шумно дует в трубку "Фффффффшшшшш", "ффффшшшшшш", "Аллё, аллё, Ростов! Девушка, девушка, ну пожалуста минуточку ещё, я доплачу! Прикрыв трубку ладонью: "Роза, Роза! Я тебя люблю и целую! Роза, ты не слышишь меня? Девушка, она меня не слышит! Вы можете повторить ей мои слова?"

Геналька готов был сидеть там часами. Радость и смех, поцелуи, обрывки чьих-то трагедий, попытки помириться, или, наоборот, ссора. Целый мир! Детский мир. ================================================ *(ז"ל) - зихроно ле-браха - благословенна его память (ивр.)

Связист

Густой, волшебный, пьянящий запах метиолы, ночной фиалки, стелется по земле, поднимается вровень с распахнутыми окнами и переливается в комнату. Запах моей Беллочки. Она где-то здесь рядом. Не покидает меня даже на четверть часа.

- Геналик! Где ты, сыночек? Помоги мне подняться и выйти во двор. Хочу посидеть с вами под яблоней, за столом, который сбил вот этими руками.

Последнее время я иногда перестаю понимать, вслух ли я говорю, или все это только в мыслях? А иногда половина вслух, а половина в мыслях. Но моя родная слышит мои мысли. Она угадывает их еще невысказанными.

- Геналенька, ты пришел. И Беллочка прилетела. Родная, не беспокойся, мы с Геналькой справимся сами. Вот только прикоснись ко мне и иди.

Геналик тяни меня за руку. Ох, какой ты сильный вырос! Скоро Бореньку догонишь, хотя как его догнать-то, если он на 18 лет старше тебя. Если б не война, вы бы погодки были с Инночкой.

Детки у меня - загляденье. Боренька вон уж Борис Самуилович величается. А Инка уже старшеклассница. А ты вот, Геналька, припоздал маленько из-за войны. Зато наша Мама родила тебя нам на радость. Герой наша Мама, в 42 года родила тебя, послевоенного! Ну и что, что недоношенного, что выгревали тебя в коробке с ватой на батарее в макеевском роддоме. Зато вон какой крепкий сейчас. Даром, что худой, как дистрофик, а крепкий. Такого папку тяжелого поднял.

- Ну пошли потихоньку. Если упаду я - не пугайся. А если что-то о войне кричать буду - тормоши меня. Просто в памяти моей времена путаются. И мамочку не зови, мы с тобой и сами поднимемся, правда же?

Взрывы, взрывы. Звон в ушах. Пыль и дым такие, что не видно ничего. Земля качается. Вот рядом разрыв, лопнул беззвучно уже. Не устоял. Боль во всем теле, голова лопается, катушка с проводом сверху придавила. Ползти надо, нельзя лежать. Забыть надо о том, что один, что помочь некому. Вот дотяну до траншей, а там ребята примут, стащат меня вниз. Вот только тогда и страшно станет. А сейчас надо представить мою девочку родную, мою Белку, гордую и красивую. И ползти надо к ней, и провод телефонный к ней тянуть.

- Что это? Где я? А-а, это я на пороге упал. Сынок, не плачь, родной, мне не больно. Я не ушибся. Вот только подняться надо, чтобы Беллочка не увидела. А то снова в ванной запрется, плакать будет. Гордая она. Не хочет, чтобы кто-то ее слезы видел.

- Сынок, попробуй меня сдвинуть ближе к двери, а потом я за косяк буду держаться, а ты меня подопрешь немножко, и я встану. Вот видишь, мы справились. Ты справился. Большой мой сынок.

Направляй меня, а то я эти чертовы ступеньки не вижу. Все в глазах расплывается.

Скажи, а мамины георгины уже цветут? Расскажи мне, какие они.

Вот и дошли. Давай посидим здесь. Беллочка, иди к нам, споем что-нибудь!

Что стоишь качаясь, тонкая рябина

Головой склоняясь, до самого тыну.

- Беллочка, веди ты основную мелодию, а я вторым голосом.

А через дорогу, за рекой широкой

Так же одиноко дуб стоит высокий.

Два красивых, сильных и молодых голоса взлетают над огородами, палисадниками. Они обнимают друг друга, свиваются вместе, любят, страдают.

Вплетается третий, звонкий детский голос. Он купается в этой любви, он вырастает из нее.

Как бы мне, рябине, к дубу перебраться,

Я б тогда не стала гнуться и качаться.

За забором у соседей подхватывают:

Тонкими ветвями я б к нему прижалась,

И с его листами день и ночь шепталась.

Но нельзя рябине к дубу перебраться.

Знать судьба такая, век одной качаться.

- Беллочка, иди ко мне. Ты знаешь, мне так нравятся твои георгины. Особенно вон те, розовые.

- Сима, родной, не надо врать. Нет в этом году розовых.

- Эх, Генка, что ж ты мне подробно не рассказал! А теперь вон мама на вранье поймала. Ты же знаешь, что правда она все равно наружу вылезет.

- Родная моя, но я же все равно знаю, какие у тебя замечательные георгины! Вот днем выйду во двор, Генчик мне табуретку поставит и я рассмотрю твои георгины.

Осень. Тишина. Тихо-тихо. Слышно, как птицы в вышине щебечут. Немчуры, небось, тоже залюбовались нашей природой. Надолго ли тишина? Надо к комроты пойти, похлопотать о письме в военкомат. По таким письмам с фронта, женам фронтовиков на зиму дров хоть немного выдают. А еще надо просьбу оформить, чтобы Инночке и Бореньке ботиночки справили. Не то как же они босые-то зимой будут?

Интересно, жив ли Сережка, муж Эстеркин. Она ведь тоже нуждается. А ее Гарик такой же, как Инночка. Им уже по четыре годика. Взглянуть бы на них хоть одним глазком. Выросли небось за эти годы. Господи, хоть их-то храни! А мы уж тут сами за себя постоим. И зверям этим кое что надерем.

Что ж тихо-то так? Не люблю я эту тишину, она как предвестник чего-то страшного. Постель, простыня, одеяло... Как я сюда попал? Неужто опять упал, а Белка с Геналькой меня сюда тащили.

- Симочка, родненький? У тебя все нормально? А то ты стонешь, бормочешь что-то.

- Беллочка. Ты моя нить, которая меня держит. Мой провод телефонный. Измучил я тебя и Генальку. Ты меня прости.

- Ну что ты, родной. Мне не трудно вовсе. Вот только работать я должна.

Какое родное, крепкое и горячее тело у моей девочки! Как сладко ощущать его рядом! Даже под дождем. Вон как хлещет. Днепр потемнел, деревья в парке промокли. Довоенный Днепропетровск прячется от дождя, граждане бегут под навесы, зонтики ветер вырывает из рук, вон кто-то под газетой пробежал. А Беллочка танцует под дождем. Боже, какая она красивая в облипшем крепдешиновом тоненьком платье, с густыми темными волосами, прядками прилипающими к лицу. Как же сладко целовать их, эти прядки...

А через несколько недель - война. Бомбят Киев. И надо расставаться. Это страшно.

- Родная моя, как же ты будешь поднимать одна двоих деток?

- Симочка, ты же знаешь, я крепкая, я сильная. Ты воюй там без беспокойства в душе. И возвращайся быстрее.

- Деток береги. И за Эстеркой приглядывай.

***

Перрон. Новый, отстроенный заново. Я сюда рояль с войны привез. Пол Европы вез его вместе с танками на платформе. Подарок девочке моей, моей Инночке. А он Генальке достался. Плохая у Инночки учительница была. Кричала, по пальцам линейкой била. Вот доченька и не захотела учиться. А от меня скрывала, что ее бьют. Виноват я с Беллой перед ней. Все работа, работа. Детей почти не видим.

- Папа! Папуля! Сейчас поезд харьковский покажется, загудит. Мама отошла за водой. Мы с тобой в Харьков едем, лечить тебя. Ты только не падай, когда загудит, держись за меня, я крепкий!

- Да, поезд! Куда я еду?

В Китай Беллочка хотела меня везти, в Пекин. У них медицина получше нашей. Списалась с ними. Китайцы приглашали. К каждому празднику в красивых розовых конвертах с китайскими иероглифами и картинками пагод поздравления присылали и приглашения на лечения. Но не пускает наша Советская власть. Как бы не пострадала за это Белка. Сталина хоть уже давно нет, но разве Хрущев не его соратник, не его поля ягода? Давно бы партбилет положил бы им на стол, но за Бореньку, Инночку и Генальку страшно. Как бы на них власть не отыгралась.

Гудит. Самолеты гудят, поезд гудит. Крики! Люди бегут. Земля вздрагивает от взрывов, кренится.

- Папочка-а-а-а! Ну держись за меня-а-а-а! Держись!

Катушка с телефонным проводом за спиной. Тяжеленная. Придавила к земле, но и спину прикрывает. Обрывы. Надо ползти, искать обрывы. Соединить надо, восстановить связь. Это связь с родными, с мирной жизнью, это ниточка к жизни... рвется она все время. Алло, сто седьмая. Слышишь меня? Сто седьмая, отвечай! Снова обрыв. Провод в катушке кончается. Не доползти мне. Не соединить.

Все дальше в глубину годов

Уходит замять.

Но не утихнет никогда

Годов тех память.

И пусть поставят им в вину -

Не доучились.

Все, кто вот так ушел в войну

Чтоб мы родились.

Так мы доучимся за них

За них долюбим.

За них докурим, допоем...

Детей разбудим.

И мы покажем фото им

Мы скажем имя.

Потом минуту помолчим

В честь деда Симы.

(на фото мой папа. Боуден Самуил Иосифович)

Окт. 2011

Любви далёкие мгновенья

Я был на год старше своей соседки Нельки, а она была обычная малявка. Ведь я себе представлялся почти взрослым. Как же! Четырнадцать лет!

Её родители часто сутками не возвращались с работы и просили меня побыть с ней, чтобы ей не было страшно и чтоб она покушала и сделала уроки. Ну, насчет уроков у Нельки проблем не было. Она была круглая отличница и я её за это даже слегка презирал.

Тем не менее с ней было весело. Да и в квартире у них было побогаче, чем у нас с мамой. И телевизор у них был побольше нашего "Рекорда". Поэтому я и сам любил ходить к Нельке, тем более, что жили мы дверь в дверь.

Часто набесившись, мы засыпали вдвоем на их широченном диване под звуки телевизора. Её мама часто комментировала наши доверительные отношения, как отношения жениха и невесты. Меня это смущало и обижало. Ну какая ещё невеста из этой малявки?

Однажды мы, как всегда, бесились у Нельки. Сначала боролись на кровати ее родителей, а потом затеяли соревнование, кто дольше простоит в стойке на голове. Бросили подушку на ковер и я первый отстоял на голове какое-то время, а Нелька отсчитывала. Потом я помог стать ей на голову и стал отсчитывать вслух.

Неожиданно для себя я обнаружил, что Нелька сильно изменилась. В таком положении вдруг обрисовалась ее грудь, которой я никогда раньше не замечал, губы стали яркие и вроде как напухшие, а глаза засинели, как васильки на солнышке. Я забыл про счёт, замолчал, и приклеился взглядом к ее ладной фигурке.

- Ну, чего не считаешь?! - Она закачалась, и вдруг, за мгновение перед ее падением я, неожиданно для самого себя, опустился на колени, наклонился и поцеловал губы на её на перевернутом лице.

Она упала, а я, потеряв равновесие, свалился на нее. Тут же вскочил, ожидая пощёчины.

А она замерла. Лежала на полу и смотрела на меня во-о-о-от такими глазами. Я взял её за руку и помог подняться. Весь день и вечер молчали. И боялись поднять глаза друг на друга. Только вздрагивали, случайно коснувшись друг друга.

На следующий год ей исполнилось четырнадцать.

После летних каникул, когда мы вернулись в школу, мой друг похвастался, что "ходит" с ней. Для меня это был шок! Потому что в мыслях я считал ее своей невестой. Честно признаюсь - я плакал.

28 июл, 2010

Испорченное пальто

До армии это было. Зима была мерзкая, то подмораживало, то опять оттаивало, под ногами снежная жижа, просачивающаяся даже сквозь новые ботинки. Мы с Элькой гуляли уже часа два, промерзли как два цуцика. Решили поехать ко мне домой, так как до её ДонбасСетьСтроя добираться было далеко, а мой дом - пять остановок автобуса и вот он. В нашей однокомнатной была мама, но она нам никак не мешала, отношения с Элькой дальше поцелуев пока не заходили. К тому же, дома мама "варганила" мои любимые пирожки с капустой, а главное - там было тепло и там был телевизор.

Тут как раз и желтый автобус ПАЗ подъезжает. Я подсадил свою девушку в автобус, и заскочил сам. Автобус полный, но сзади, над колесом свободное сиденье. Ну, мы и уселись туда, обнявшись и пытаясь согреть друг друга. Элька продышала дырочку на замерзшем окне и стала смотреть в нее, а я рассматривал пассажиров. Правда видно мне было лишь заднюю часть автобуса. У двери, держась за стойку стоят двое крепких мужчин, на кондукторском месте сидит толстая пассажирка в шубе, а на заднем сиденьи развалились четверо пацанов, явно моложе меня. Они внаглую щелкают семечки и сплевывают на пол шелуху. Женщина бросала на них укоризненные взгляды, а потом, не выдержав, сделала им замечание.

- Заткнись, старая кошёлка, не торгуй хавальником!

От такой наглости женщине стало не по себе, а двое мужиков глянули на пацанов, но, видимо, не желая связываться с ними, промолчали.

Они продолжали щёлкать семечки и начали в упор разглядывать мою девушку.

- Эй ты, коза! Чо в окно зыришь? - Элька продолжила глядеть в окно, сделав вид, что это не к ней обращаются.

- Гляди, робя, мы ей не нравимся! - Один из них встал и подошёл вплотную к нашим сиденьям. - А ты нам как раз нравишься. Как братва, хотите ее трахнуть? - и он протянув руку под ограждение, схватил Эльку за коленку. - Девушка, раздвинь ножки!

Я вскочил с места, схватил его за воротник и швырнул на других гогочущих малолеток:

- Еще раз тявкнешь - прибью! Я хотел заехать по его наглой роже, но Элька повисла на моей руке:

- Оставь этих придурков!

Приближалась наша остановка и я протянул Эле руку, помогая ей встать. Пацаны на заднем сиденьи переглянулись и что-то сказали друг другу. Двое, сидящих ближе к двери, вскочили с места, один из них спустился на нижнюю ступеньку, а второй перегородил собой выход, ухватившись за обе стойки у двери.

- Ты выходишь? - спросил я его.

- Выхожу, выхожу. Не беспокойся. Заодно и поговорим.

Автобус остановился, двери раскрылись и двое наглецов вывалились из автобуса. Я спустился следом за ними и повернулся к двери, чтобы помочь Эльке выйти. Но двое оставшихся подонка сильно толкнули её и она упала снова на сиденье.

Ах, ты, гад! Я изо всей силы вмазал спускающемуся вслед за мной пацану. От удара он свалился на ступеньки, перегородив собой выход. Двое мужиков с интересом наблюдали за происходящим, даже не помыслив вмешаться в драке где был один к четырем.

- Сзади! - раздался крик Эльки.

Я резко развернулся и хотел ударить того, кто стоял сразу за мной. Но качнувшись вслед удару, наткнулся на что-то горячее.

- Шухар! Валим отсюда! - и четверка перебежала бульвар, растворившись в начавшем падать густом мокром снеге.

Я подал Эльке руку, она спустилась со ступенек и автобус, пыхнув синим дымком, и проскрежетав закрывающимися дверьми, укатил.

Мы пошли через бульвар, но через пару шагов у меня вдруг стала кружиться голова, а ноги сделались как ватные. Всей своей тяжестью я повис на хрупкой девушке.

- Что с тобой? Тебя ударили? У тебя все нор... - ее голос будто улетел от меня куда-то далеко-далеко, слова стали неразличимы. Фонари на столбах стали наливаться красным цветом, тускнеть, тускнеть и погасли.

...

Очнулся я на заснеженной лавочке, на аллее посредине бульвара, от Элькиного крика, который больно отдавался у меня в голове и будто лопался там, как воздушные шарики.

- Тише, чего ты орешь? У меня от твоего крика мозги сейчас взорвутся.

- Родненький, не молчи, говори что-нибудь, говори, говори...

- А что такое, что случилось? Где мы?

- Ты весь в крови. Я тебя тащила и сама тоже в крови. Ты посиди тут, а я кого-нибудь на помощь позову. Хотя нет, я боюсь отходить от тебя. Что у тебя болит?

- Ничего не болит, только горячо вот тут, - я приложил руку к груди. Поняв, что девчонка смертельно перепугана, я решил пошутить, - это от любви к тебе!

Мимо нас изредка проходили люди. Элька пыталась остановить их, попросить о помощи, но люди лишь ускоряли шаг и уходили. Наконец остановилась пожилая женщина. Она наклонилась надо мной и тихо проговорила:

- Вроде не пьяный. Ой, да он весь в крови! Девушка, у вас две копейки есть - надо в скорую позвонить.

- Нет. Нету. Ой, что же делать?

- Спокойно, девушка. По-моему, в 03 бесплатно, и женщина отошла от нас.

Фонари снова стали тухнуть. А потом вновь зажглись, да так ярко... Кто-то светил фонариком мне в лицо:

- Молодой человек, очнитесь. Скажите, как вас зовут? Нет, девушка, нам важно не само имя, а чтобы он говорил. Сколько вам лет?

Меня подняли, положили на что-то и вдвинули в скорую помощь. К лицу прижали маску и пустили какой-то газ. Неожиданно, со мной что-то случилось. Стало безумно весело, я хохотал, пытался шутить сквозь маску. А женщина - медик, резала на мне одежду и раздевала меня. Элька, её тоже взяли в скорую, во все глаза смотрела на меня, а я хохотал, что вот теперь, дескать, она на всю жизнь насмотрится на меня голого.

На груди, протертой холоднющим спиртом, точно напротив сердца темнел небольшой разрез, пузырящийся розовой кровью. Вскоре я уже лежал на операционном столе, мне дали другой газ, сделали несколько уколов и я заснул, как провалился.

* * *

Меня трясли:

- Геннадий! Гена! Вы меня слышите? Моргните, если слышите.

Вот пристала! Отвалите от меня, я спать хочу!

- Эй, молодой человек, - кто-то бил меня по щекам! - Очнитесь! Сколько пальцев я вам показываю? А сейчас? Мы вынуждены были почистить рану и проверить, нет ли проникающего ранения сердца. Вы счастливчик, на сердце только царапина. Нож коротковат оказался. Правда нам пришлось сильно расширить рану, вы уж не обижайтесь.

На следующий день я проснулся в мужской палате. По сравнению с шестью мужиками её населяющих, я один был почти ребенком. Они были ходячие, а я мог только на локти приподниматься.

У меня была заклеена левая сторона груди, бок под мышкой, и часть спины. Ну, ё-моё, распанахали.

Мужчины бережно ухаживали за мной, поили и кормили меня. Но самое страшное было в том, что они рассказывали анекдоты. Смеяться мне было жутко больно и я умолял их прекратить. Но на второй день уже и сам рассказывал анекдоты, правда, зажимая грудь рукой, чтобы швы не разошлись.

В больнице был карантин, и никого из посетителей не пускали. Мужики перекрикивались с родными через раскрытые окна, а я переговаривался с Элей с помощью "переводчика" потому что громко кричать было больно. "Переводчик" переводил мои слова, вставляя в речь такие словечки, что мне приходилось краснеть. Но Элька, видимо, не смущалась.

Через несколько дней швы сняли и меня выписали. У порога меня встречали мама и Элька. Девчонка бросилась ко мне и, не смущаясь ни мамы, ни взглядов любопытных больных, стала целовать меня. Мама терпеливо и с пониманием смотрела на нас, а потом сказала:

- Ну, может хватит? Я наверное тоже имею право обнять сына?

Кстати. Эти паразиты (пацаны, а затем медики) безнадежно испортили мой костюм и пальто. Жалко.

Раздвоение времени

Солнце красное, закатное. Крыши соседних домов тёмными силуэтами солнечных бойлеров перекрывают красный пожар заката.

А в глазах всё вокруг двоится, покачивается, и от этого кружится голова.

Чёрт бы подрал этих медиков, этих, с позволения сказать, офтальмологов! Сделали мне операцию, поставили новый хрусталик, а пользы, как от козла молока. Сказали - закажи новые очки, ведь в твоем левом глазу в два раза снизились диоптрии. Ну заказал, и что? Очки только мешают, изображения в левом и правом глазу не сходятся друг с другом. Впрочем, "неча на зеркало", то-есть на офтальмологов "пенять, коли рожа крива".

При чем тут офтальмологи? - возраст, блин!

Возраст, возраст, возраст... Вон уже и праздники не радуют, тем более, слабо знакомые. Не те, которые с детства знал. Нет, я конечно уважаю еврейские праздники, но какой из меня еврей? Хотя и мама и папа были евреи и отмечали еврейские праздники. А я даже идиша не знаю. Разве что по звуку, по мелодике его различаю.

Да вот же он, идиш-то. Мама что-то возбужденно папе рассказывает, а он ей неторопливо и убедительно отвечает своим чистым баритоном. Если бы папа пел в каком-либо театре, он бы точно был солистом, причем известным солистом.

Дьявольщина! У меня, не только в глазах двоится, но еще и слуховые галюцинации? И вообще, где я? Вон окна какие огромные, а у нас в израильской квартире в спальнях они довольно маленькие. Сзади меня темноватая прихожая. Какая прихожая? - у нас ведь вход в салон прямо с лестничной клетки! От прихожей расходятся двери в зал, в папину спальню, кухню, в ванную. Но ведь у нас кухня практически соединена с салоном. Я же сам разрушал стенку между ними! А позади прихожей полностью застекленная веранда. Вон мама и папа выходят из нее на улицу в палисадник. И тут чудеса! Нет у нас палисадника, мы же на четвертом этаже живем, с выходом на лестничную клетку.

Говорили же, что на Пейсах нельзя работать. Да и страстная пятница христианская совпала с нашим Пейсахом. Жена у меня украиночка-христианка, а я еврей и по рождению и по убеждению. Вчера с зятем шкафы тяжеленные на кухне вешал. Видно, натаскался, перетрудился, вот и результат.

Я прикрыл глаза рукой, но голоса мамы и папы продолжали слышаться. Открыл правый глаз. Тьфу ты! Все в порядке. Все на месте. Это наша с женой израильская квартира, вон и дом для Барби, внучкиной куклы, стоит. Та-ак. А дай-ка я попробую левым глазом смотреть. Он, правда, все равно почти не видит. Закрыл правый, открыл левый. Елки зеленые! Я в нашем доме в городе Снежное, на Донбассе, в котором прошло мое детство. Слегка расплывчато, но все же видно. И голоса мамы и папы по-прежнему слышны.

Заткнул пальцем левое ухо. В правое полились новости Украины: сепаратисты, "зеленые человечки", российские войска на границе... Все нормально, и голосов никаких. С опаской открыл одно ухо и закрыл другое.

- Сима, ты ужинать в доме будешь, или в летней кухне?

- Давай, Беллочка, на улице покушаем, в палисаднике среди цветов, в волшебном запахе ночной фиалки-метиолы.

Открыл оба уха и оба глаза. Теперь сквозь натуральное изображение нынешней квартиры чуть более тускло просвечивало изображение дома моего детства. А сквозь украинские новости чей-то очень знакомый голосок говорит:

- Вон, посмотри, мой велик "Украина". Хочешь прокатиться?

Отвечаю:

- Куда мне! Травмированные ноги не гнутся, да и с моим весом за сто, небось, и велик не выдержит.

Мой собственный голос и голос спрашивающего очень похожи, если не считать, что у меня голос пожилого мужчины, а у спрашивающего - совсем мальчишеский.

- Ну, доперло? Экий ты тугодум. Я - это ты, только с разницей в 55 лет.

- А-а-а, понял, я сплю, - и я изо всех сил ущипнул себя.

Ой! Больно! Значит не сплю? Тогда я, наверное, схожу с ума и глюки у меня. Не мудрено, на Пейсах средняя дочка с мужем укатили на Крит, а нам оставили своих троих гавриков. Вернее не гавриков, а девчушек-гаврюшек. Да еще младшей дочки малышка. Правда, старшему внуку уже почти шестнадцать, и он совсем самостоятельный парень. Но, тем не менее, то заставить его вывести их огромного кена-корсо надо, то он малых девчонок-сестричек терроризирует и требуется мое вмешательство. А сестрички - тоже не подарок, то свалили что-то с полки и разбили, то мои гантели пытались поднять и чуть на ноги их не уронили, то ручки мои растащили. А по мобильнику друг другу звонят, хотя в соседних комнатах сидят, - денег на них не напасешься! То самая последняя внучка с предпоследней что-то не поделили, и таскают друг дружку за волосы, то о каналах с мультиками никак не договорятся. А уж спать их уложить и вовсе несбыточная мечта. Вот и поехала крыша.

- Ну ты, елки-палки, дурак! При чем тут крыша? Вот проверь себя - помнишь ли ты таблицу умножения?

- Это я дурак? От такого же слышу! Какие-то детские задания мне даешь. Ты бы мне еще предложил алфавит вспомнить!

- Ну извини, мы институтов, как ты, не кончали, да и школы пока тоже. Я же только в третьем классе. Дошло? Или до тебя доходит, как до Нинки Романенко. Помнишь, как она на уроке природы рассказывала, что Луну в микроскоп разглядывают, а нефть, наверное с торфом перепутала, и сказала, что ее из болот добывают и на кусочки режут. Вот умора! Мы с тобой чуть не описались тогда от смеха.

Случай такой я действительно припомнил. Блин, я же его напрочь забыл, а тут вот вспомнил.

- А напомнить что-то о нас?

- Тебя не существует, но, если хочешь, напомни.

- Вспомни урок геометрии. Ефим Александрыч, наш математик, вызвал тебя, и дал тебе задание рассказать про части круга. Ну, там, про сектор, про радиус и диаметр, про углы и дуги. Вспомнил?

- Ефим Александрович? Я как-то пытался вспомнить, как его зовут, и никак не мог. Лицо помню, седые брови помню, улыбку помню, а имя забыл. А теперь ты напомнил мне его имя! Здорово! Но что же я про этот урок должен вспомнить?

- Здрасьте! Ты тогда так переволновался, что вместо "дуга" сказал "уга". Ефим Александрыч тебя поправил, а ты через несколько минут опять произнес "уга". Уже весь класс хохотал и кричал тебе "дуга", а тебя заклинило на "уге". Ты уже почти плакал, и тогда Ефим Александрович остановил класс и попросил тебя написать это слово на доске. И ты написал мелом "дуга". А Ефим Александрович говорит: "А теперь прочитай, что ты написал". И ты прочитал правильно. Вспомнил?

- Да, точно. Вспомнил. Даже помню, как у меня лицо и даже уши горели.

- Я тебе еще такие случаи напомню, что ты наконец-то убедишься, что я - это ты. Потому что кроме тебя, а соответственно и меня, никто про это знать не может.

- Ладно. Тогда я тебя проэкзаменую. Можно?

- Валяй, Фома неверующий!

- Вот скажи, что я сделал с деревянными часами, которые стояли у нас на шкафу, да еще звонили каждый час?

- Легко! Там сзади крышка открывалась, а внутри всякие колесики зубчатые, да крутилка на тонкой пружинке туда-сюда крутилась. А внизу были бронзовые проволоки разной толщины и по ним молоточки вызванивали: "Бим-бам-ба-бам". Ну я, то есть ты, и повыдирал колесики и молоточки. И проволоки тоже вынул. А собрать все назад не смог. Так я все эти штуковины в пенал сложил, такой желтый, деревянный, с задвигающейся крышкой. В часах только стрелки остались. Когда мама спросила тебя, почему часы стоят, ты сказал, что где-то ключ от них потерялся. А потом в школе так весело было в коридоре "волчки" из зубчатых колесиков запускать! А ключ, он такой черненый, с красивыми завитками на головке, а внутри стержня четырехгранное отверстие. В циферблате часов были два отверстия - слева и справа. Вот туда-то вставлялся ключ. Одно отверстие для хода часов, а второе для боя. Так ключ ты променял у Сергея Почтаренко на эскимо "ленинградское".

Ну ничего себе! Этот секрет знал только я, ну и Сережка, естественно. Где тот Сережка? Жив ли вообще? Это ж и ему уже 65 должно быть. А тогда... Да вот же он, Сережка! В классе стоит. Только постарше мы, классе в седьмом-восьмом. Я это левым глазом вижу. Правый же по-прежнему мою израильскую квартиру видит.

Перед доской девчонки в коричневых формах, в черных передниках. У Вальки Глушко передник, как всегда, в белых меловых пальцах. Это потому, что Валька все время об него руки вытирает, когда пишет на доске. Лидка Ковленко стоит - отличница и чистюля. Я в нее тайно влюблен. Она красивая!

И тут к Сережке подлетает Олег Нестеренко - высокий пацан с круглым лицом и прической-ежиком, и толкает его на меня. Сережка, пытаясь устоять, цепляется за меня. Я от неожиданности теряю равновесие и мы с Серегой падаем под ноги девчонкам. Над нами их короткие платья, а под ними трусики - белые, розовые, голубые... Секундное замешательство, и девчонки поднимают визг. Прижимая к ногам подолы, они начинают пинать нас ногами, не переставая визжать. Мы с позором уползаем в сторону от их безжалостных туфелек. Наконец, я встаю и подхожу к Олегу:

- Я вызываю тебя на дуэль. После физ-ры встречаемся за спортзалом. Между спортзалом и высоким школьным забором. Биться будем до первой крови.

Два урока пролетают как одно мгновение, и вот я с Сережкой и еще двумя секундантами отправляемся на место дуэли. От волнения у меня каждый мускул дрожит. Я, конечно, сильнее и тяжелее Олега, но он натренированный. Кроме того, я вообще не умею драться. Я не боюсь боли и не боюсь крови. Я боюсь позора.

За спортзалом никого нет, неужто не придет? Хорошо бы, тогда будет считаться, что он трус, и вся школа будет об этом знать. Мне бы хотелось, чтобы он не пришел. Тогда и драки не будет, и я буду победителем.

Но вот он идет. Идет вразвалочку, что-то насвистывая. С ним тоже три секунданта. Мои и его секунданты будут следить, чтобы все было по правилам, чтобы никто не бил ниже пояса, чтобы в руках ничего не было.

Мы сошлись. Я чуть выше Олега, но худой, а он крепко сбитый, с круглой башкой. Он-то может бить ею, головою, то-есть, а мне, очкарику, это недоступно. Я раздумываю, остаться ли в очках и рисковать разбить их, или же снять и стать полуслепым котенком. Ладно, черт с ними, оставляю.

Секунданты отступают от нас на пару шагов и становятся стенками позади каждого из нас. Это для того, чтобы закрыть дерущихся с обеих сторон от посторонних глаз. Часто бывало, что дуэль потом перерастала в драку - стенка на стенку.

- Начинайте!

Я говорю Олегу:

- Ты че?

- А ты че? - отвечает он.

- Я ниче, а ты че? И делаю первый удар-толчок в плечо.

Он тоже бьет меня в плечо. Я двумя руками, насколько хватает сил, толкаю его в грудь. Олег чуть не упал, но все же устоял. Теперь его очередь, и он изо всей силы бьет меня в грудь. Пошатнувшись, я ударяюсь головой о стенку спортзала. Больно. Я наношу ответный удар кулаком по ребрам, но кулак соскальзывает. И тут Олег бьет меня в лицо. Очки слетают, и все вокруг немедленно становится размазанным и нерезким. Во рту слышится вкус крови. Мазнул рукой по рту - да, кровь. Видимо, губа разбита. От вкуса и вида крови я свирепею уже не на шутку, и пытаюсь ударить в его ненавистное размытое лицо, вкладывая в удар всю тяжесть своего тела. Ага, попал!

И вдруг фигура Олега куда-то исчезает. И ответного удара нет. Кто-то из моих секундантов подает мне очки, со скривленными дужками. И все же лучше в таких, чем вообще без них. Я прилаживаю очки на нос и вижу, что Олег лежит у моих ног, а над ним склонились его секунданты. Хочу отшвырнуть их, но на мне повисают мои. Кричат: "Все, все! Остановись! Посмотри, что ты ему сделал". Крики отрезвляют меня, и ярость испаряется. На левой скуле Олега от уголка рта и почти до уха странная, вывернутая красной плотью наружу рана, из которой хлещет кровь. Мне становится страшно - неужели это я натворил?

Кто-то сгонял в школьный медпункт и оттуда прибежала школьная медсестра. Минут через двадцать приехала скорая и забрала Олега. Про меня все забыли.

Я не стал отсиживать еще один урок, собрал портфель и пошел домой. На душе было погано.

Дома всячески старался избегать мамы, а когда она стала звать к столу, сказал, что не голоден. Наверное, это была правда - не до еды мне было. Я ждал, что за мной вот-вот приедет милиция.

В дверь позвонили. Я поплелся открывать, ожидая увидеть там людей в синей форме и красных фуражках. Но на пороге стоял какой-то мужчина, а вовсе не милиция.

- Мама дома?" - спросил он.

- Ма-ам, тут к тебе пришли, - и я собрался улизнуть в свою комнату.

- Э нет, молодой человек, не уходи. Вот с тобой-то нам и надо разобраться. Я - папа Олега.

Вышла мама.

- Здравствуйте, что тут происходит?

- Да вот, ваш сын моему кастетом разбил щеку .

- Что? - и мамины цепкие пальцы схватили меня за ухо - Ну-ка, проходите, разберемся, что к чему - и ко мне:

- Это правда?

- Да, правда. только не кастетом, а просто кулаком. У нас честная дуэль была!

Левый глаз заслезился, и ичезла наша снежнянская квартира, исчезли моя мама и папа Олега. Я вновь - у себя в квартире в Израиле, за тысячи километров от Снежного, городка на Донбассе, через пятьдесят лет от того события.

Вечер клонился к ночи, над крышами, утыканными бочками солнечных бойлеров, всходила огромная луна. Полнолуние вот-вот. А, может, это на меня луна влияет? Ведь я будто одновременно в двух временах нахожусь. И оба реальные.

Спать, спать, спать!

Утром просыпаюсь от маминого, такого заботливого, голоса:

- Симочка, родной, ты себя хорошо чувствуешь? Хочешь, я тебе завтрак в спальню принесу? - Это она папочке.

- А Геналька уже проснулся? Я хочу, чтобы мы все вместе позавтракали.

Я заглядываю в спальню родителей. Папа пытается встать, но у него "Паркинсон", и он все время теряет равновесие, и снова падает на кровать. Мама пытается ему помочь, но он такой большой, грузный, как я сейчас. Маминых сил не хватает. Меня душат слезы, и, чтобы никто их не увидел, я по-быстрому натягиваю штаны, майку, хватаю свою "Украину" и выскальзываю из дому.

Во дворе, гремя цепью по проволоке, ко мне подскакивает наш пёс Бродька. Поскуливает, прыгает мне на грудь, лижет в лицо. Бросаю велик и отстегиваю его ошейник. Пусть побегает на свободе, он все равно никуда не убегает и всегда возвращается. Стоп, Бродька темно-коричневый, а я отстегиваю не его, а Пата, черного, с белой манишкой. И велика нет, и нога левая так болит, что наступить невозможно. А ведь я обязан сделать четыре круга вокруг детской площадки, вдоль синагоги, под разросшимися деревьями с гроздями ярко-малиновых плодов с крышечками, как у желудей, только маленькими, мимо огромного, похожего на акацию дерева, усыпавшего желтыми цветами весь асфальт вокруг, мимо откоса с нежной травой, над которой радужными фонтанчиками разбрызгивается вода по кругу. А дальше металические лавочки, от которых я должен после каждого круга сделать по десять отжиманий. И это при моих сто десяти килограммах. Тяжело, больно, не хочется, но НАДО.

И я иду. Нет, еду. Кожаное седло "Украины" поскрипывает, спицы сливаются в туманный круг, в котором отражается солнце. Я немного не дорос до этого взрослого велосипеда, и, сидя, слегка не достаю в нижней точке педали, но можно ведь крутить их и стоя. У меня очень крепкие, накачанные ноги, от них поднимается вверх удовольствие движения.

Но где же синагога, мимо которой я должен пройти? Ее нет, а вместо нее я мчусь мимо шикарного, с колоннами, райкома партии, с позолоченным Лениным посреди аллеи. Ох, любим мы, пацаны, рассесться на лавочках вдоль аллеи и обстреливать Ленина из трубочек жеваной бумагой. Трубочки у всех стандартные, черные. Они от ручек, в которые с одной стороны в никелированную крышечку вставляется железное перо, а с другой в никелированный наконечник - полкарандашика. Велосипеды прислонены к лавочкам. Кто-то кричит "шухер!", и мы, как стая птиц, взлетаем в седла.

Начинается "воздушный бой". Впереди меня, на "Туристе" с несколькими передачами и гоночным рулем, несется мой друг Олежка Болонин. Я у него на хвосте. Догоняю и пытаюсь ударить своим толстым передним колесом олежкино заднее, тонкое, гоночное. Но в последний момент Олег делает резкий рывок, и я лишь касаюсь его колеса. Удара не получилось. В это время кто-то врезает мне "в хвост". Я даже не вижу, кто. Главное удержаться, не упасть. Снова налегаю на педали, догоняю Олега, еще рывок - и удар колесом сбоку по его спицам. Велосипед Олега виляет, но не падает. Олег резко тормозит и, ухватившись рукой за столб, делает резкий вираж вокруг него. Я не ожидаю этого маневра и пролетаю на скорости мимо. Теперь Олежка у меня на хвосте. Мы мчимся по площади, увертываясь от других велосипедов вокруг нас. Для Олега существую только я, а для меня только он. И меня и его захлестывает азарт, но нанести решающий удар никому из нас не удается. На каком-то вираже мы несемся параллельно, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. И тут я неожиданно для себя задираю ногу и бью ею в торец руля злосчастного "Туриста". Руль становится чуть-ли не поперек, вырывается из рук Олега, и он перелетает через него, врезаясь головой в придорожный гравий.

Пацаны слетаются со всей площади. Моя победа! Но почему мне не радостно? Может быть, потому что так поступать было нечестно? Или потому, что мой друг лежит на асфальте, и не подает признаков жизни? Кто-то приносит из соседней школы кружку с водой и брызгает на Олега. Тот начинает шевелиться. Слава Богу, у него ничего не сломано, не разбито. Разве что у "Туриста" погнуты спицы переднего колеса. Олежка садится на асфальт, и вдруг начинает хохотать:

- Ну ты, Генка, даешь! Думал, я в птицу превратился, - так летел.

И все начинают хохотать. Я последний. Подаю Олежке руку и помогаю ему подняться на ноги. Мне радостно, что мы не поссорились.

Ну вот и сороковое отжимание. Побаливает сердце, нога ноет все сильнее. Ко мне подбегает Пат и "гладится" всем своим длинным телом о мою больную ногу. Боль слегка стихает. Но мне снова шестьдесят пять, и я не худой пацаненок, а тяжеленный дядя. Кажется, я начинаю привыкать к жизни сразу в двух временах. Интересно, может это возраст? Может, это просто память моя выкидывает странные штуки, вспоминая то, о чем я дано забыл и никогда не вспоминал? Но почему тогда я действительно вижу все? Зрительные галлюцинации, порожденные памятью? И слуховые? Никогда о таком не слышал.

Сегодня зрение привело меня в Харьков. Мамины сестры - тетя Женя и тетя Лида, с Жениной дочкой, а моей двоюродной сестрой Лялей, занимают дальнюю комнату в двухкомнатной квартире. А квартира эта, в свою очередь, в коммуналке.

Что такое коммуналка? Начинается она с шикарной, поднимающейся по квадрату широченной лестницы в красивом многоэтажном доме с эркерами. У лестницы кружевное чугунное ограждение - перила. После каждых четырех пролетов - огромная лестничная площадка с двумя дверьми на противоположных стенах. У дверей много-много звонков, расположившихся друг над другом. Рядом со звонками, вставленные в латунную оправу, надписи: "Фридман - 3 звонка", "Виленские - 1 звонок", "Садальский - 2 звонка" и т.д.

Звонки Фридманов и Виленских - это наши. Чтобы попасть к тете Жене и тете Лиде, надо пройти через комнату Виленских. Там живет куча народу: бабушка Роня, тетя Мария и дядя Давид, их сын Ильюшка. В мамином старом альбоме есть фотография: Ильюшка, я и Ляля - все в одинаковых черных шелковых рубахах и с дурацкими огромными бантами на шее. А у Ляльки еще и банты в косичках.

Всю жизнь я считал, что бабушка Роня - величавая старуха, с кудрявой седой гривой волос, носящая толстенные очки в такой же мощной коричневой оправе, - это моя бабушка, Ильюшка - мой и Лялькин брат. Много позже я узнал, что вся семья Виленских - совершенно чужие люди, просто соседи по квартире. А значит никакой бабушки у меня вообще нет. Ну, она, разумеется, была когда-то, а потом куда-то делась в Эвакуации. Я всегда думал, что Эвакуация это такая страна, и там, в этой стране, когда-то жили почти все сестры Фридман (четверо) со всеми детьми. Наверное, Эвакуация была очень большая, потому что тетя Женя и тетя Лида жили в одном месте, тетя Фира и моя мама в другом. И только самая младшая из сестер - тетя Нюся в Эвакуации не жила. Она вместе со всеми папами воевала на фронте.

Непонятно, с кем из них в Эвакуации жили мои настоящие дедушка - равин (при людях его называли Учитель) и бабушка, просто его жена. А потом все сестры вернулись из Эвакуации, а дедушка и бабушка остались там навечно, как сказала мне мама.

У моей мамы, у тети Фиры и у тети Нюси были мужья. А у тети Жени и тети Лиды мужей не было. Среди мужчин нашей семьи главным был мой папа. Он на войне работал сержантом-связистом. Когда папу спрашивали, кем он воевал, он так и отвечал: "Я не воевал, я работал связистом". Зато муж тети Нюси, дядя Иосиф, по-настоящему воевал, а не работал, и был подполковником. Дядя Сережа, муж тети Фиры и отец моего брата Славки, которого я с детства называл Сява, был в очень опасных местах и несколько раз пропадал на войне. И тогда мой папа Сима и дядя Йося его там разыскивали, и сообщали тете Фире и моей маме, где он.

В Эвакуации было очень голодно, мама работала на рисовых чеках, стоя по колено в воде, в которой водились змеи. Однажды на какой-то праздник их председатель накрыл стол. Главной едой там был рис с круглыми кусочками мяса. Всем было очень вкусно. А потом сказали, что это тот самый рис, который они выращивали, и те самые змеи, которые плавали там в воде. Но я этому не поверил, потому что змей не едят. В них яд и можно отравиться. Так что это точно были выдумки.

В Эвакуации был детский садик. Мама и тетя Фира уходили на чеки очень рано, и поэтому ее сына Гаррика и мою родную сестричку Инночку в садик отводил самый старший мой брат Боря. А меня и Сявки еще тогда не было. В Эвакуации было очень мало машин, зато там были лошади. И вот, когда Боря вел в садик Гаррика и Инночку, они подошли поближе к одной лошади, чтобы просто посмотреть. А лошадь ударила Гаррика копытом, и он умер. Тогда тетя Фира сошла с ума.

Когда мама вернулась из Эвакуации и привезла тетю Фиру, а мой папа и дядя Сережа вернулись с фронта, то дяде Сереже сказали, что или тетя Фира останется сумасшедшей или чтобы он сделал ей ребенка. Дядя Сережа согласился сделать ребенка, и в 1945 году родился Славка. И тогда мои мама и папа стали завидовать тете Фире и дяде Сереже. Они четыре года думали, и тоже решили сделать ребенка. И сделали меня. Это было очень трудно, потому что маме было уже 42 года. Меня сделали очень слабеньким, и хотя была середина лета, я очень сильно мерз. Меня завернули в вату, вату уложили в серую картонную коробку от обуви, а коробку медсестры положили на батарею под подоконник, как в парник. Я согрелся и выжил.

Тетя Женя перед войной была молодой и очень красивой. И в нее влюбился один офицер НКВД, Дмитрий. Поэтому Лялька - Дмитриевна. Но как только родилась Лялька, и ее назвали по-взрослому Ева Дмитриевна, этот Дмитрий куда-то пропал. Он даже не успел жениться на тете Жене из-за какой-то пятой графы в ее паспорте. А когда он пропал, к тете Жене и тете Лиде вломились какие-то гоим. Наверное, бандиты. Они не тронули тетю Лиду и тетю Женю с маленькой Лялькой. Но тетя Женя стала сильно бояться. С тех пор она всегда ложилась спать, лишь положив под подушку топор. Тетя Женя и тетя Лида стали двумя мамами для Ляльки. Когда их встречали без дочки, то спрашивали: "А где цэ ваша лялька?", - и поэтому Лялька из Евы стала Лялькой. А что ее зовут Ева, все забыли.

Сразу после входа с лестничной клетки - длинный-длинный коридор с дверьми в квартиры по обе стороны. Он ведет в большую кухню, откуда доносятся запахи борща и вывариваемого белья. Коридор темный и очень высокий, освещается тусклой, покрытой жиром и пылью, лампочкой. Причем, если забыть ее выключить, то между соседями начинается свара. Крик об экономии электричества перекидывается с коридора на туалет, а поскольку именно я забыл вчера его там выключить, то тете Жене и тете Лиде попадает по первое число. Наверное, за электричество тогда платили именно первого числа, потому что и мне тоже попадало по первое число.

По бокам, в простенках коридора, висят тазы и корыта, стиральные доски и какие-то кастрюли. На полу стоит пара жестяных оцинкованных выварок, на гвоздях висят какие-то старые вещи, и у стенки стоит высокий-высокий стул. Непонятно, почему он такой высокий. Это был мой наблюдательный пункт. Я спорил с Ильюшкой, кто первый на нем будет сидеть. А поскольку я был старше него, то побеждал всегда я. Со стула были видны и коридор, и кухня, и туалет, и ванная, где не было ванны, а купались в корыте или мыли голову в тазике на табуретке. Там же и стирали белье натирая его о ребристую оцинкованную железную доску.

Приехали в Харьков мы с папой. Папа был очень болен. У него все двоилось в глазах, он натыкался на вещи, столбы. А самое страшное - он часто совершенно неожиданно начинал терять равновесие и падал. Папа был очень большим и тяжелым, вот как я сейчас. Если он начинал падать, я пытался его подпереть, но это очень редко удавалось. Чаще он все равно падал, увлекая за собой и меня. Если я видел, что он сильно ушибся, я начинал плакать, как будто это ушибся я. Сам подняться папа не мог, и я бежал звать кого-нибудь на помощь.

Мама и тетя Лида договорились "положить Симу в научный институт". Мне это было непонятно. Ведь лечить должны в больнице, а не в научном институте. Но сообщалось об этом всем так многозначительно и важно, что все понимали - папу могут вылечить только ученые. Еще за год до этой поездки в Харьков папе пришло приглашение из-за границы, из далекого Китая, приехать туда на лечение. Но мама и папа были коммунистами и знали, что вылечить советского человека могут только советские врачи. А еще им об этом сказали "наверху": "советские люди по заграницам не ездят", а с такими паспортами, как у мамы и папы, и подавно. Вранье все это было. Я сам видел - паспорта самые нормальные. Такие, как у всех. Ну, разве что у мамы там была двойная фамилия. Может быть, именно это было не по правилам?

Папу отвезли в институт. Детей туда не пускали, и только мама ездила туда каждый день. Без папы мне было очень скучно и плохо. На улице была слякотная ранняя весна. Тротуары были покрыты снежно-грязной жижей. Меня на улицу не пускали.

Время и зрение снова раздвоились. Я сидел на огромном подоконнике в эркере и смотрел на скользящих прохожих. Эркер был отогорожен от комнаты шкафом. Получалась небольшая, но уютная комната. На ночь тут ставили Лялькину раскладушку.

Оставшаяся часть комнаты была занята еще одним шкафом, стоявшим боком к стене, образовывая еще одну комнатку с кроватью тети Жени. А в средней части комнаты стоял диван тети Лиды и этажерка. На ночь перед диваном ставили очень красивую расписную китайскую ширму. Когда мы приехали, тетя Лида перебралась спать к тете Жене, а мы с мамой спали на диване тети Лиды.

Тетя Лида работала старшим контролером на кондитерской фабрике. В дальнем углу комнаты, под деревянной стойкой для пальто, стоял огромный, из плотной, крепкой бумаги мешок. Я четко вижу его левым глазом, и чувствую его волнующий, сладкий запах. В мешке разные-разные-преразные конфеты и печенья. Я набираю их в карманы и иду к Виленским смотреть очень богатую штуку - телевизор на тумбе, перед которым стоит огромная линза, похожая на аквариум с водой. Телевизор большой, называется "Авангард", а экран у него маленький, как блюдечко, поэтому и смотрим мы его через линзу с водой.

В дверь звонят три раза. Нам. И я первый срываюсь из комнаты в коридор, открыть. Это мама. У нее странное выражение лица. Она входит в коридор и приваливается спиной к двери. Долго смотрит на меня. А потом вдруг наклоняется ко мне и начинает безумно целовать, что-то выкрикивая. Я чувствую на своих губах солёное, и вдруг начинаю разбирать мамины выкрики: "Всё, сыночек, всё! Нет у нас папки! Сироты мы с тобо-о-ой" Я не понимаю эти слова, но что-то сдавливает грудь, забивает дыхание... Мне становится ужасно страшно, перед глазами расплывается...

Я с внучкой иду в магазин. Обещал дед купить мороженое - выполняй! Внучка вырывает ручку из моей руки:

- Деда, я уже большая!

Нет, это с мамой идем в магазин. Мама пытается взять меня за руку, но я вырываюсь. Я же уже вон какой большой! И вообще, раз я забочусь о маме, как когда-то папа, раз я заменяю его, значит я уже взрослый. Хоть и учусь всего лишь в третьем классе. Вон дрова, например, наколоть я уже умею, или смерзшийся на улице уголь могу расковырять, набрать ведро, обязательно "с походом", то-есть с верхом, и затащить его в дом. И печь я умею разжечь сам. Мамочка, правда, сначала ругалась, что я беру спички, что, не дай Бог, наделаю пожар. Но потом смирилась. А как не смириться, ведь она почти всегда на работе, а соседка Александра Спиридоновна не всегда дома. Так что же мне с Бродькой, которого я в отсутствие мамы впускаю в дом, замерзать что-ли?

Вот потому меня уже не положено, как маленького, за ручку водить!

До нашего снежнянского гастронома почти километр от дома. Но кажется, что все десять. Потому что маму тут все знают, окликают ее, здороваются и часто останавливают поговорить.

Но вот мы и в гастрономе. Самый интересный отдел в нём - "Воды-соки". Там, за обитым белой жестью прилавком, стоят на кронштейнах высокие конусы с соками. Сливовым, томатным, вишневым... Я прошу у мамы денежку на стакан сока. А она говорит:

- Идём, я сама тебе куплю.

- Ну, мамочка, я же не маленький! - и мама даёт мне денежку. Я с серьёзным видом подхожу к прилавку и делаю вид, что решаю, чего же я хочу выпить. Тетя Валя, знакомая продавщица, говорит:

- Вот, Геночка, рекомендую вишневый сок, очень вкусный.

Ну почему все думают, что я маленький и что люблю только сладкое! И солидно говорю:

- Нет, тетя Валя, скажите лучше, а томатный сок свежий? Налейте-ка мне стаканчик.

Тетя Валя тщательно моет перевернутый граненый стакан во вращающейся мойке с дырочками, из которых бьют струйки воды, затем переворачивает движением фокусника, ставит его под конус и поворачивает плоскую ручку краника внизу. Из конуса течет густой томатный сок. Его положено доливать до начала полоски вверху стакана, над гранями, но тетя Валя наливает мне чуть ли не под самый краешек. Я осторожно, чтобы не пролить, подвигаю его к себе. Тетя Валя протягивает мне алюминиевую ложечку, стакан с мокрой солью и стакан с водой. Я всыпаю четверть ложечки соли в сок и медленно и осторожно размешиваю. Затем ополаскиваю ложечку в стакане с водой. Это как бы ритуал особый. Ах, какой же вкусный этот сок! Никогда в жизни потом я не пил такого.

Мелкими глоточками, чтобы растянуть удовольствие, пью сок, и в это время подходит мама. Она говорит: "Здравствуйте, Ниночка! Как ваш муж Николай себя чувствует?" И тетя Валя осторожно поправляет ее: "Бела Йосиповна, я Валя. А Николай уже поправляется"

Удивительно, мама всегда путает имена тех, с кем она разговаривает. Но в то же время чётко помнит имена всех остальных членов семьи. Она также в курсе всего происходящего в семье. И начинается обстоятельный разговор. Продавщицы даже забывают частенько, что собралась очередь. А очередь начинает медленно закипать: "Опять эта жидовка тары-бары разводит". И, как всегда, найдется кто-то, кто скажет "Ну и что, что жидовка. Она хорошая. Вы бы помолчали, небось и самому доведётся к адвокату обращаться".

Не знаю почему, но такой "защитник" меня бесит больше, чем те, кто ругается. Я тяну маму из очереди за руку.

- Ну что ты меня тянешь? Лучше бы помог набрать помидоров.

- Эсти, кама зэ оле? (Эсти, сколько это стоит)? Тни ли шней цинценет миц им ресек агваниёт (Дай мне пару банок томатного сока с кусочками помидоров).

Оглядываюсь. Снежное, гастроном и мама стали тенью, а затем и вовсе исчезли. Взамен появился Израиль, жена, магазин-склад Эстер. Жена Анечка всегда точно знает, кого как зовут. Зато ничего не знает об их мужьях или женах, родителях и внуках. Продавцы тоже часто знают своих покупателей в лицо и по именам, но ничего не знают об их жизни. Не принято это здесь. Получается, что даже знакомые люди далеки друг от друга, как разные планеты в разных галактиках.

Мне уже нравится такое раздвоение зрения и времен. Но сегодня я никак не могу заставить его работать правильно. Хочу увидеть детство, но вместо этого вдруг вижу ступеньки Пятого корпуса своего института. Я поднимаюсь к своему любимому преподавателю Владимиру Михайловичу, а навстречу мне спускается молодой интересный мужчина. Мы равнодушно разминаемся, я поднимаюсь еще на две-три ступеньки и неожиданно для самого себя вдруг оборачиваюсь. Одновременно со мной оборачивается и застывает на своей ступеньке мужчина. Загорелое лицо, а на щеке более светлой полоской и почти уже не видимый шрам. Нет, показалось, и мы продолжаем - я подниматься, а он спускаться. Уже на верхней площадке перед входом я вновь оборачиваюсь. Точно! И он обернулся. На его лице отражаются мучительные раздумья. Он явно пытается что-то вспомнить, и я ловлю себя на том же. О Боже! Мы одновременно выпаливаем одно слово-вопрос. Я - Олег? А он - Гена? И все, передо мной школьный товарищ Олег, которому я когда-то разбил скулу за то, что он толкнул меня под юбки девчонок. Но мы уже не враги. Мы снова лучшие друзья.

Внучка Мишелька усаживает меня на скамейку:

- Деда, ты тут читай, а я буду на качелях.

Как она выдерживает эти качели или карусель? Может часами болтаться или кружиться на них, и у нее ни капельки не кружится голова. Я однажды сел вместе с ней, и через пять минут запросился: "давай кружиться в другую сторону". А она только радостно хохочет и раскручивает ещё сильнее.

Впрочем, мне на руку её любовь к этим "устройствам для пыток". Пусть пока качается, а я почитаю свою электронную книжку, которая всегда у меня в сумке через плечо. Достаю её, включаю и жду минуту, пока она загрузится, и вдруг вместо текста на экране вижу парочку, вернее, даже не парочку, а троицу. Впереди иду я в обнимку со своей сокурсницей Людочкой, тоненькой, как былинка девушкой, а за нами, на расстоянии пары шагов, еще один наш сокурсник Ваня. Ваня вечный троечник и слабак. Мы с Людкой отличники в техникуме, сидим всегда за одной партой, вместе делаем "лабы", вместе готовимся к экзаменам. Ваня же к учебе не приспособлен, он всегда списывает у нас. А ещё он безответно влюблен в Людку, но она не уделяет ему внимания, и вообще считает что он зря тратит время.

Иногда мы останавливаемся и целуемся, а Ваня с тоской смотрит на нас.

После техникума я окончил институт, потом работал на разных заводах. Я уже был женат, уже было двое деток у меня. Моя карьера продвигалась, я стал начальником техотдела кузнечно-прессового цеха. Однажды начальник цеха привел Людку ко мне в техотдел:

- Вот, принимай пополнение.

Мы не виделись сто лет. Началось "что ты, как ты?", "а ты как?", "ты женат?", "а ты замужем?". Да, она была замужем. А мужем ее стал тот самый Ваня, как оказалось, довольно умный мужчина и хороший человек. Ну, по крайней мере она так считала. И у них уже есть ребёнок.

Людочка умерла от гриппа. А мы с Ваней до сих пор переписываемся в "Одноклассниках". Вот как странно иногда бывает.

Видение рассеивается, а я понимаю глаза от книжки, так и не прочитав ни единой строчки. Ой, а где же моя Мишеленька? Её нет на качелях, и на карусели тоже нет. Заглядываю сквозь решетки на горках, и там тоже нет. Нет её и на пружинных петушках. Ага, вот она где - в группке чьих-то детей ведет степенный разговор с незнакомым чужим папой, пока их мама кормит своих и чужих всякими бислями, бамбами, печеньями. Мишеля тоже получает от нее пакет с печенюшками и бежит ко мне:

- Деда, деда, гляди чего мне дали!

Я её ругаю, дескать стыдно выпрашивать что-то у чужих людей.

- Деда, ну они не чужие. Я же их знаю. Вон та девочка, Линой, она со мной в садике в одной группе, а тот дядя всегда её из садика забирает. Это её папа. А ещё у нее два младших братика и одна сестричка. Вон она, в коляске. Сестричка ещё маленькая. - тараторит Мишель.

Мне неудобно, что Мишель выпросила что-то у людей, я беру её за ручку и мы подходим к молодым родителям. Я извиняюсь за внучку, а в ответ мне широкая улыбка:

- Ну что вы! Мишелька такая чУдная девочка, такая общительная, открытая. И смелая. Мы очень довольны, что наша Линой с ней дружит!

Снежное, Снежное... Мой дом, огромный огород, заросший подсолнухами и высоченной кукурузой. Рядом с домом грядки помидоров "Бычье сердце" - мамина гордость, и цветы, цветы. Тут и "крученый паныч", и гвоздики, и георгины и "золотые шары", и мелкие сиреневые цветочки метиолы, днем в жару закрытой, а вечером раскрывающейся и покрывающая своим густым, дурманяще-волшебным запахом всю нашу улицу. В глубине двора сарай. Летом мы с братом залезаем по приставной лестнице на чердак сарая, и прыгаем в кучу угля. И снова вскарабкиваемся, и снова прыгаем. Напрыгавшись вдоволь, мы идем в дом и хохочем друг над другом, потому что мы чёрные, как настоящие шахтеры, одни белки глаз сверкают, да зубы. Ну, даст нам сейчас мама Белла!

Несколько мальчишек и девчонка на скейтбордах лихо катятся вниз к ган-шаашуим - детской площадке, закладывают крутой вираж, и въезжают на футбольное поле, покрытое резиновым слоем. Скейты будто сами выскакивают у них из под ног и взлетают прямо в руки. Сквозь них просвечивает другая улица.

Улица спускается вниз, вниз, вниз, к входу в парк и на стадион. Я лечу на своих коньках "дутышах" вниз. На шапке и на шарфике оседает седой иней от дыхания. Пахнет морозцем, звонким льдом, дымом из печных труб. Скорость не важна, важно удержаться на ногах. Дорога здесь - обледеневшая трясучая брусчатка, и нужно умение, чтобы слететь на коньках до самого парка и пролететь между поручнями перед входом. Нас шесть человек - я, Борька Панфилов, его сестра Светка, Людка Кожедуб, ее брат Колька и пацан с соседней улицы, Роник. Первой падает, естественно, Людка. Затем та же судьба почти одновременно постигает Кольку и Борьку. Остаёмся втроем. Уррраа! Домчались. Первым между поручнями пролетает Роник, за ним змейкой проскальзывает гибкая Светка, затем я. Но проклятый мой "дутыш" в последний момент попадает в ямку между камнями брусчатки, и я врезаюсь лицом в изгиб поручня на входе. Успеваю почувствовать кисловатый вкус крови в носу и во рту, и в голове вспыхивает взрыв.

Он такой странный, этот взрыв. Или это уже другой? Сначала как в замедленной съемке вспухает черный нарыв. Став размером с дом, он лопается беззвучно. И, наконец, появляется звук. Он такой оглушительно сильный, что я даже теряю слух. В полной тишине дом напротив как-то странно подпрыгивает, а затем складывается внутрь огромного гриба пыли и дыма. Слух снова появляется, и я слышу странный свист. На дороге прямо перед жигуленком лопается ещё один огненный пузырь, к небу взлетает столб дыма и в него влетает жигулёнок. На пару секунд он исчезает в дыму, а потом медленно выкатывается из него, сам отчаянно дымя. Дым вдруг прекращается, и изнутри жигуленка выбивается пламя. Правая дверца машины распахивается, и из нее выпадает на дорогу женщина. Она тоже горит. Откуда-то слышится голос диктора: "Обстреляны Торез и Снежное". В это же время голос другого диктора сообщает: "над Ашкелоном и Ашдодом "железным куполом" было сбито 3 ракеты, осколком ракеты был убит мальчик Даниэль Тригерман, не успевший добежать до бомбоубежища".

Что со мной? Где я? Почему мне, который никогда и ничего не боится, так страшно? Я вспоминаю, что сейчас лето 2014 года. А то, что я вижу - это показывает мой, почти здоровый правый глаз. Им я смотрю видео-ролик о войне в моем городе детства - Снежном. А параллельно слышу 9 канал израильского ТВ.

Мне так больно, будто я не пятьдесят лет назад врезался головой в поручни, а вот только сейчас. Из обоих глаз неудержимо катятся слезы, и экран компьютера расплывается. Я не вижу уже обоими глазами. В ушах шум... И слава Богу. Ведь я не хочу ни видеть этого, ни слышать! Но снова и снова вижу это внутренним взором, там, в глубине сердца. А когда ночью засыпаю, я продолжаю и продолжаю видеть этот кусочек ролика и слышать голос диктора. Всю ночь, как будто ролик заело.