ГДЗ

Ноль в нулевой степени

Из пункта А в пункт Б выехал велосипедист.

Жаль было покидать это место, но, более чем возможно, там, в заповедном пункте Б его ждало что-то новое: теперь уже счастливый Петя съедал 2 яблока, а Света ждала верный Ответ прежде, чем распоряжаться оставшимися; комнаты тамошних квартир (грезилось ему) были с окнами, и от семи заготовленных рулонов непременно оставался лишний после ремонта в два действия; на шестигранном кубике, конечно же, выпадало нечётное значение раньше вероятного чётного. Словом, ожидание чего-то невиданного доселе, иного и, скажем прямо, фантастического в конце своего пути (расстояние которого ещё неизвестно никому, кроме…) воодушевляло велосипедиста.

Он крутил педали, прощально оглядываясь по сторонам.

Ветер со скоростью 4 м/с поднимал треугольно-равнобедренного воздушного змея с высотой правильного основания 50 см на 20 метров вверх, но всё это происходило вне времени, так как Ответ ещё только готовили внизу два совершенно разных – на первый только взгляд – Решения.

– Вектор движения ветра не строго вертикален! – возмущалось первое Решение, на что второе, раздувая и без того толстые щёки, резонно возражало:

– Физические аспекты здесь неуместны! Давайте уже совершать алгебру. Итак, решение моё не из простых: во-первых, …

Тот же ветер унёс дальше учёный спор с неизменной скоростью 4 м/с, и велосипедист, хоть бы и желал послушать решение не из простых, попросту не мог остановиться. Спидометр на левой стороне руля мёртвой стрелкой показывал 10 км/ч, секундомер на правой – 12:17. Следом за велосипедом лениво катилась тележка на невидимой привязи с одним-единственным Решением, которое и не решало-то ничего, а только угрюмо и даже как-то обиженно наблюдало за всей этой поездкой.

Если бы грёзы о пункте Б не так сильно занимали велосипедиста, он бы уж точно весь путь досадовал на то, что его Задачу сопровождает только одно Решение. «Разве такая уж лёгкая эта задача, в одно действие? Это же неприлично, в конце концов, должно же быть хоть какое-то уважение…» - так и не подумал велосипедист, а просто ехал вперёд, стараясь не оборачиваться.

– Про запас бери! – кричал бригадир на катке по левую сторону от руля. Ледовую арену снова заливали для конькобежцев к вечерней смене.

А по другую сторону велодорожки плавно скользили по асфальту автомобили и автобусы, и у каждого транспорта позади виляла скучающая тележка: в них размещались то парами, то в одиночку почтенные Решения. Все они вида примерно одинакового: если и наблюдают, то с прищуром; если спорят, то громко; если и зевают, то немного жеманно.

«Вот же везёт водителям, сиди-рули, ещё и радио есть. Не работа, а мечта!» – завидовал велосипедист одинаковым шофёрам.

– Эй, – отвлекло позади, – тормози! Сил моих нет.

– Я не могу. Держу среднюю скорость.

– Да ну тебя!

Решение как-то уж слишком резко привстал и зычным, полным энергии и здоровья, голосом провозгласил в только ему ведомое никуда:

– Ответ: 25 километров.

«Сошлось» – слегка улыбнулся велосипедист.

Вся земная твердь моментом продрогла, разгладилась, чуть растянувшись – и сложилась в гармошку, бесцветную и тоненькую, как лист бумаги. Складки её, потерявшие всякую вещественность, с обеих сторон – от горизонта до горизонта – стянулись к велосипеду. Точка на одной из этих складок отпечаталась на каждой из них и, найдя самую удобную бороздку, стала жиреть в ней, поглощая тающих соседок. Затем гармошка принялась растягиваться, выпрямилась, осела наземь – и, уже покойная, земная твердь снова обрела предвечную тяжесть и опостылевшие цвета.

Точка осталась у самых колёс велосипеда, который почему-то уже и не двигался. Из неё выскочил обхватистый столб с указателем «пункт Б».

«И вот так всегда, – подумалось велосипедисту, – стоит только увлечься, а эти уже всё решили. Пятнадцати минут даже не проехали… И всё-таки зрелище то ещё, вот бы…»

– … пришлют с курьером, – прорычало перед самым лицом.

– А? да-да, я понял.

Решение явно вознамерилось ещё что-то сказать, но почему-то просто махнуло рукой и забралось в свою тележку. Оно подпрыгнуло на месте с таким усердием, как будто старалось проломить под собой днище. Ничего не вышло.

– Я не могу, когда на меня смотрят, – вдруг как-то стыдливо пробурчало Решение.

Велосипедист быстро отвернулся.

– Извините.

Тут же он услышал ещё один прыжок, но без приземления. Асфальт снова потерял цвет, и на мутном белесом полотне под ногами проявился синеватый узор широкой клетки. Немного помедлив, велосипедист обернулся – тележка и Решение будто сквозь землю провалились.

И вот теперь случилось, действительно, странное. Велосипедист всем своим вымышленным существом ощутил, будто знает, куда ему идти.

В пункте Б суетилась всё та же неугомонная весна: Решения сновали туда-сюда и трубили во всеуслышание Ответы, потом проваливались вниз – и появлялись снова. Велосипедист давно подметил, что с каждым днём их тележек на дорогах становилось всё больше; поговаривали даже, что участились Ошибки в расчётах, что всему виной погожий май и что это-де последние знаки которого уже Апокалипсиса.

Ибо за маем следовали летние каникулы, отдохновение от всех вычислительно-эмпирических обязательств. Велосипедист крайне не любил это время года: каждый раз весна в его сердце оставляла тревогу и нервное беспокойство. Раздражала и повальная безалаберность окружающих. «Как можно так бессовестно забросить дело своей жизни, ­– думал он, – хотя бы даже и на три месяца?»

Пункт Б оказался слишком похожим на пункт А. Магазины так же увешаны табличками:

ОКРУГЛЕНИЕ ДО ЦЕЛЫХ ЗНАЧЕНИЙ

МЕРЫ ДЛИНЫ И ВЕСА – НА ОБОРОТЕ УПАКОВКИ

Уличные плакаты так же вот – без какого-либо изображения – указывали на прохожего из толпы строгим воображаемым пальцем:

А ТЫ УЖЕ ВЫНЕС ОБЩИЙ МНОЖИТЕЛЬ ЗА СКОБКИ?

УПРОСТИТЕ ВЫРАЖЕНИЯ

ЦАРИЦЕ ВСЕХ НАУК – НАША СЛАВА!

На билбордах – формулы сокращённого умножения; витрины – конвейер упаковок ёмкостью в один кубический дециметр; центральная улица Пифагора – стройный ряд бетонных коробок, удобных для вычисления площадей и периметров. Даже нумерация зданий тоже сводилась к математическим примерам, с одним явным отличием: в пункте А предпочтительно использовались дробные выражения, а тут порядок строений осложнялся подкоренными значениями.

Общежитие Велосипедистов, Конькобежцев и Парапланеристов (бесстраховочников) располагалось за площадью Евклида, в переулке Лобачевского. После смены спортивный инвентарь сдавался в придворовой парк, а отобедать полагалось на т-образной веранде столовой, примыкавшей к левой слепой стене общежития.

Каждый шаг диктовал велосипедисту следующий; распознание знакомого предопределяло грядущее. Грядущее, как и положено, спустя несколько минут привело его в инвентарный парк.

– Так скоро? – отвлёкся ремонтный мастер.

– Эти Решения весной всегда становятся торопливее…

– А дать бы этим Решениям по мордасам!

– Тише ты, не буянь.

– Я у себя в мастерской, знаешь? Хочу – и буду буянить. А то погляди: им солнышко, видать, голову пригрело. Так и я тоже пригреть могу, чтоб в чувства привести.

– Да тебе-то что? Раньше справятся они – справимся и мы поскорее.

– Поскорее, – передразнил мастер. – А мне что с запчастями делать? Ты по десять минут катаешься, детали не изнашиваешь. А мне каждый день с завода токари норму свою присылают. Куда их девать, а?

– Да, – нервно почесался велосипедист, – задачка со звёздочкой.

– Тебе бы только задачки! Смотри, как бы там, наверху, не прознали…

– Наверху? Они всё время вниз бухаются, – рассмеялся велосипедист.

– Смейся, смейся.

– Ладно тебе, то храбришься сам, то – вон! – хвост поджал.

– Это я-то хвост поджал? Да если хочешь знать, я за жизнь свою, может, один раз Решение и видел! Да и то, мимоходом. У-у, попадись только – больше не уйдёшь. Стояло, помню, оно на кассе, чек сверяло. Хоть бы списком зачитало, уважило бы продавца – нет! Эта сволочь в цифры свои глянула, чек в кармашек уронила – и была такова. Наш труд и за труд не считают.

– Считают. Уж кто-кто, а они всё считают.

– Ага-сь. Счетоводы херовы! И ты туда же.

– Ну знаешь!

– Всё-всё. Каждому – своё. Оно, конечно, мечтать не вредно, да только…

– А о чём же ты мечтаешь?

– О-о, – многозначительно протянул ремонтник, – помню, матушка рассказывала на ночь сказки. И вот одна мне в душу запала, до сих пор на слезу пробивает. В государстве 3/9 колосятся пшеничные нивы, и весь год – подумай только, без каникул и выходных! – комбайны собирают урожай.

– Да врёшь ты всё!

– Ай, бестолочь. Сказка же! Так вот, собирают зёрнышко к зёрнышку, просушивают – и выкладывают на лакированные плитки. Плитка тёмная – одно зёрнышко, плитка светлая ­– два зёрнышка. Снова тёмная – четыре, снова светлая – уже восемь. И вот так в геометрической прогрессии! Квадратики эти растут, потому что зерно уже не вмещается, а о последнем 64-м квадрате потомки потомков даже и думать не станут. И бог там знает, когда до этого квадрата вообще дело-то дойдёт. Вот она, где работа. Вот он, процесс!

– Не ребёнок же ты, в сказки верить.

– Я и не говорю, что верю. А так, помечтать, оно же…

Мысли велосипедиста заняла геометрическая прогрессия, а разговор сам собой катился по собственным рельсам: ремонтник что-то объяснял и спрашивал, даже получал ответы. Но числа неумолимо увлекали его собеседника за собой: 16 – 32 – 64 – 128… 64. Почему квадратов 64? Надо справиться в «Корнях математической сказки».

– …и чтоб я его ещё раз послушал! Ты чего?

– Да так, ничего.

– Ладно, мне работать надо, заболтал меня совсем.

– Ещё свидимся, не скучай.

– Давай-давай. Четырнадцатому – привет.

– Разве вы не увидитесь?

– Нет. Ему выпал счастливый билет. К расстоянию его маршрута приписали циферку, так что вернётся он бог весть когда. Надеюсь, до вечера управится, чтоб в дороге не заночевать. А заночует – ну славный был парень, найдут и другого. Только у меня вечером уже пересменка будет. Так что нет, не увидимся при любом раскладе.

– Понял. Передам.

– Везёт же людям! Хоть кому-то из нас улыбнулась удача. Только бы эти прохиндеи слишком рано всё не порешали.

– Сплюнь. Накаркаешь ещё. Ну бывай!

– Угу.

От россказней о нескончаемом процессе заныло в животе – съесть бы чего-нибудь. Ноги сами понесли велосипедиста в столовую.

На линии раздачи пунктиром чередовались прозрачные баранчики, под которым румянились по 5/8 частей пирогов, и мясные рулеты нарезанной буженины на блестящих подносах. В стороне пирамидками уложены были фрукты и нераспознаваемая круглая выпечка.

– Здравствуйте, – куда-то в кухню выронил велосипедист, – уже можно?

– Да-да, – отозвались пухленькие женские голоса, а продолжил только один из них, – май-месяц на дворе. Если с утра Решений не было, то уже и не придут. Видать, совсем загружены: экзамены на носу. Так что можете спокойно выбирать: Решений мы уже не ждём.

– Хорошо, спасибо.

– Только номер ваш позвольте. А, вижу, – повариха окликнула коллегу, – тринадцатого отметь.

– Уже.

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

После короткого раннего обеда, случившемся в полном одиночестве среди 35 столов, 35×4 стульев и 35×4+35×4×4 ножек (если не считать ножки кухонных чаровниц), велосипедиста понесло в общежитие.

– Тринадцатый? Вот, держи ключ.

– Спасибо.

Комнату он нашёл как-то машинально: ноги отказались подниматься на верхние этажи по лестнице – стало быть, велосипедистов размещали на первом этаже. Это было очевидно и, более того, как будто уже знакомо. И точно, перед самым носом словно рассеялся туман блуждания, и велосипедист оказался строго перед дверью с номером 13/14. Когда и ключ подошёл, провидение стало ощущаться почти физически.

Вид комнаты: опоздавшим подъёмом взорванные кровати по обе боковых стены, что-то ищущий беспорядок на письменном столе у окна, впопыхах сброшенные на пол вещи, – окатил трезвостью велосипедиста с головы до ног. Он (не как будто, а в самом буквальном смысле) понял в очередной раз:

завтра из пункта А в пункт Б выедет велосипедист; жаль будет покидать это место, но, более чем возможно, там, в заповедном пункте Б, ему невыносимо захочется увидеть что-то новое.

Один плюс один

Сдвоенный металлический щел-чок – короткий ответ язычка.

Мысли вскидываются разом – похожи на невесомую пыль, искрящуюся на солнечном просвете, в ни на что не годном сарае. Они истаивают, рассеиваются, оставляя Машеньку наедине со скрипом дверных петель.

Топотной поступью входит внутрь убежища она.

– Фариссия Ахулетовна?

Намеренно избегает «здравствуйте».

– Мари-и-я.

Намеренно избегает «здравствуйте»?

Раз, два, три, четыре. Машенька делает привычное движение.

– Сиди-и-те уже, – чуть запаздывает Фариссия Ахулетовна.

Сегодня её причёску можно обозначить так: клобук святейшего матриарха. И оттого-то стёкла очков не просто бликуют, а светятся торжеством благости праведности. Миниатюрная указка – скипетр; стопка зелёных ученических тетрадей в манекеновых руках – заплесневелый молитвенник, на собрание которого ушло пару столетий. Вся она предана вере предков.

Фариссия Ахулетовна бросает тетради на стол.

– Полюбуйтесь на свои троечки!

Голос – яд на осколках разбитого пузырька, лекарство алхимика от всех болезней. Губы поджаты; юбка ещё колышется от недавнего движения, но, как будто скованная в мрамор, Фариссия Ахулетовна уже и не дышит.

Машенька бегло пролистывает тетради до последних сочинений. Красные приговоры: 4/3, 3/4-, 3+/5, См, 3/3… Обнадёживает, что двоек нет. Что сказать?

– Что сказать, это фиаско.

Белокаменное чудовище с шумным выдохом отмирает.

– Фиаско?

О, эта выразительная бровь!

– Просто, просто… они же и списать нормально не могут!

0:1 не в пользу Машеньки. Надзирательница довольно улыбается, напряжение спадает. Тает верхушка айсберга – образуется обманчивая наледь.

– Дорогая Мари-и-я! Когда-то и я была на вашем месте. Только мне и в голову не могло прийти обвинять в собственных неудачах детишек.

Чего-чего? Возмущение заставляет шире смотреть на эту вот омерзительную снисходительную полуулыбку. 0:2, хоть Машенька и подавляет желание выйти из себя. Да, Ахулетовна считывает это, видно же.

– А вы посмотрите сочинение Осипова Гриши, – продолжает та, – два-два! Гуси-лебеди! Знаете, вот за все те годы, что я тут работаю…

– Причём здесь я? Если Грише не хватает мозгов списать без ошибок, то я…

– Я-я! Заладили. Я – последняя буква в алфавите.

Аргумент. Стоит ли вообще продолжать?

– В общем, так, – Фариссия Ахулетовна считает, что стоит. – Проведите работу над ошибками, повторите правила, подумайте над содержанием. Что мне вас учить?

– Да я уже столько раз их повторяла!

– Ну и ничего. Повторение – мать учения. Старайтесь. Я пойду: вас много, а я одна.

– До свидания.

Вместо прощания – выразительный взгляд поверх очков. Фариссия Ахулетовна разворачивается, уходит.

Поют дверные петли. Нет ли в коридоре машины, чтоб сбила её? Хрустит в замке ключ, раздаётся щел-чок – ему вторит лязг язычка. Заперт выход – выдох.

В комнате ещё витает яд её дешёвого парфюма. Машенька долго смотрит на тетради, пытается не изорвать их в клочья сразу же. Методично открывает их, одну за одной: водопад уродливого почерка всё неказистей падает к краю разлинованной страницы. Косые красные зачёркивания – это тушки задохнувшихся форелей. Некоторым из них удалось спастись: они превратились в огненные яростные зарубки и галочки на полях.

Завьялова Светлана, 9 «В». Нравственный облик Печорина. Машенька очень надеется, что слова нечитаемы из-за дрожи, которая завладела Светой на лютом морозе. Потому что за такое письмо впору не просто высечь нерадивое дитя, но и выставить его, босого и противного, на январскую стужу вон из отчего дома.

Тараненко Максим, 7 «А». Лицей. Звучит гордо. Что же ты, Максим, наделал? У тебя же сочинение-описание, на кой чёрт ты скатал с Википедии биографию художника, да ещё и с датами? Наверняка были причины так опрометчиво поступить: может, Максим дюже испугался оставить сочинение без привкуса собственной глупости? Боже, почему просто нельзя списать слово в слово?

Иди сюда, Осипов Гриша! Машенька уже не смотрит на класс, не открывает распухшую от чернил и высохших слёз тетрадь – просто злобно разрывает её надвое. На твои бы руки – неподъёмные кандалы, чтобы не поднимались они ещё хоть что-нибудь написать. Гори в аду, Осипов Гриша.

– Не серчай, подруга, – деликатно подплывает Белинский, выкатившийся из-под дивана.

– Оставь меня. И без тебя тошно.

– Тошно, – подблеевает Сартр.

Только не сейчас, пожалуйста. Машенька молчит: может, сами уйдут?

– Осип Эмильевич, вы вот как считаете? За такое переписывание положено четвертовать или публично вешать?

– А судьи кто?

– Известно кто!

– Господа, к чему такие волнения? Не станем же мы винить детей из-за отцов.

– Да все они одним миром помазаны!

– Решительно заявляю: я против! Законы человеколюбия и братского милосердия требуют от нас…

– Ох, бога ради, Федя! Угомонись уже.

– Но позвольте…

– Позвольте вам этого не позволить.

– Господа присяжные заседатели! Я прошу – нет, я требую! – слово.

– Слово не воробей…

– И всё-таки…

Машенька понимает: пора заканчивать. Но отвлечься не получается: голоса спорят ещё громче, призраки ополчаются друг против друга, вся комната шевелится от негодования. На секунду она закрывает глаза, а потом медленно отрывает листок из блокнота, берётся за карандаш – и выплывают графитные строки:

Что я такое? Сон без сновиденья:

Пустой; отживший тем, что чем-то был.

От смерти и до самого рожденья

Не видевши след собственной стопы,

Я думаю: а жизнь моя не призрак?

Вот я прошла ­– и следа не видать.

И оттого ли мир лишь мира тусклый признак,

Что в нём я нахожусь опять?

Ответь мне, ты…

В опустевшей комнате выплывает из сосредоточенной тишины силуэт. Высокий мужской. На ядовито оранжевой футболке во всю грудь в белой кайме угрожает число многих суеверий. Машенька не верит не хочет верить, спрашивает только:

– Ты?

– Я, – честно признаётся незнакомец.

Логарифм двух по основанию восемь

– Ты?

– Я.

– Но… ты же… какой-то обычный, не знаю.

– А где я?

– Странный вопрос. Ты здесь – разве этого недостаточно?

– И всё-таки здесь – это где? Как-то мало вводных.

– Не уверена, что смогу объяснить. Давай-ка лучше знакомиться. Меня зовут Маша. Можно: Машенька, Мария Эзоповна, Марья, Мэри, Маричка, Мари…

– Кажется, уловил. Это как с переменными?

– Переменными?

– Ну да. Это с виду только переменная а, но она изначально подразумевает какое-то конкретное значение в уравнениях.

– А то, что я не понимаю тебя и твоей аналогии, значит, что нужно просто подождать? Типа придёт время – и всё станет понятно само собой?

– Эээ, не думаю, что это так работает.

– Почему же?

– Задачи сами собой не решаются. Хотя…

– Постой, причём тут задачи? Какие ещё задачи?

– Ну знаешь: участок земли площадью 1 гектар поделили пополам, одну из половин так же разделили на две равные части. Найдите площадь каждого из трёх участков и их пропорциональное соотношение.

– Это же… несуразица какая-то.

– Почему же?

– Найти нужно мотивацию: зачем поделили, кто поделил? Коммунисты они или просто коммерсы, которые решили, что по частям продать участок дороже, чем целиком?

– Не пойму, где это дано, что участки продают? Их просто-напросто поделили.

– Да, но зачем? Вот что найти нужно.

– Да нет же! Сказано: найдите площадь каждого участка и их соотношение. Всё.

– Всё? Ты мне сейчас на голубом глазу всерьёз пытаешься доказать, что это всё, что надо искать? Ну знаешь!

– В том-то и дело, что не знаю. Я ещё не нашёл таблицу мер площадей, а поэтому и вспомнил эту задачу. Она у меня в нерешённых.

– Поняла. Теперь поняла. Значит, ты у нас задачи решаешь, хмм… Но почему ты?

– Почему я – что?

– Почему ты здесь? Обычно, чтобы разрешить мои внутренние дилеммы, появляются персонажи куда интереснее: лишние люди, маленькие люди, забитые философы, забытые философы – но чтоб решатель задач! Это что-то новенькое.

– Я не только задачи решаю так-то. Уравнения ещё, выражения всякие…

– Выражения?

– Да, выражения. Ма-те-ма-тические.

– Не надо мне тут по слогам произносить, я не в начальной школе. Знаю прекрасно это слово. Кстати, может, это поможет: как тебя зовут?

– Велосипедист.

– Нет же. Это не имя, а род занятий или увлечений. Есть у тебя имя?

– Имя? Номер подойдёт? Он у меня тринадцатый, если участвую в общем заезде.

– Ладно, номер вполне сгодится. Что же он значит? Если так, из головы, по первым ассоциативным рядам: суеверие, неудача, чёртова дюжина…

– Дюжина. Почему не сказать числом – 12? Так же и проще, и понятнее.

– Кому это проще и понятнее? Для меня «пяток картох» более осязаемо «пяти картофелин», потому что имеет ко-н-но-та-тивную окраску. А птица-тройка? Тут и совсем числа неуместны.

– Числа неуместны?! Только числа и уместны.

– Самому не смешно?

– Ничуть.

– Что же ты числами не общаешься тогда? Ну и щебетал бы: 1–2 2–7 7–8…

– Это высший язык, я ещё до него не дорос. А вот компьютеры – эти да. Взять хотя бы твой.

– Только попробуй взять!

– Да я же… эмм… фигурально выражаясь. О, несовершенство человеческой речи!

– Несовершенство? Люди неоднократно…

– Вот видишь!

– Что?

– Неоднократно. Да всё в этом мире однократно.

– Что??

– Всё в этом мире однократно: кратно одному.

– Это сюр какой-то! А ты непроходимый тупица.

– Сама такая, раз не видишь очеви-и-днейших вещей.

– Так, ну вот что. Я, кажется, поняла: надо просто одолеть тебя в споре, а потом отрефлексировать как следует. И что-то из этого я выведу такое, что ответит на мой экзистенциальный запрос. А ты… ты просто функция. Не обижайся.

– Функции прекрасны, на что тут обижаться? Графики функций – одно изящество. Парабола, прямая, гипербола…

– Гипербола – это преувеличение, пустая твоя голова!

– Как же, как же. Я, может, и не до конца разобрался, чем тождество отличается от равенства, но графики функций назвать могу. И гипербола никакое не преувеличение, она имеет две асимптоты – и уж это строгий математический факт!

– А-а, ты трикстер, я угадала? С этими вообще лучше не спорить.

– Я велосипедист. А твикстеров никогда в жизни не видел и не слышал даже о таких.

– Да-да, отрицай ещё усерднее, чтоб уж точно никто тебе не поверил.

– Мне и не надо, чтобы мне верили. Проверь – и всё сойдётся. Математика только так и работает.

– Математика, математика… Помешан ты что ли на этой математике?

– Пусть помешательство – это потеря разума, тогда математика не может ему способствовать.

– Это ещё почему?

– «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит» сказано древними. Ломоносовым, кажется.

– Ломоносов не мог такое сказать. Он грамматикой занимался, теорию трёх штилей разработал. Ему явно не до математики было.

– Может, и не он.

– Всё равно это всего лишь высказывание. Странно, что я проговариваю это трикстеру.

– Я же сказал, не знаю никаких твикстеров. Я сам за себя.

– Тр-р-рикстеров. А я уж подумала, что ты за математику.

– И за неё, конечно. Просто оговорился.

– Позволь, я кое-что поясню. Персонажи (а ты персонаж, это ясно) не оговариваются, они про-о-говариваются.

– Ну началось.

– А что началось?

– Фокусы на ровном месте. Жульничество, обман. Как ещё это назвать?

– Видишь, ты уже озабочен, как это назвать. Прогресс!

– Ладно-ладно. А сама-то? Восклицаешь тут, как победитель, а над дверью что? Такое же точно высказывание: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» – всего лишь слова, всего лишь буквы. Но ты живёшь ими.

– Кто тебе сказал, что я живу ими?

– Ощущается так…

– Ощущается! А ты математически докажи.

– Есть вещи, которые гораздо ниже математических доказательств.

– А, вот оно что. Вместо того, чтобы признать свою несостоятельность, ты обесцениваешь точку зрения, которая почему-то вдруг вышла за рамки твоего понимания? Ловко, но очень дёшево.

– Слушай, а ты делаешь не то же самое?

– Возможно. Но я способна это признать.

– Толку от твоего признания, когда ты легко признаёшь всё, что только ни есть в действительности, да и в недействительности тоже?

– С тобой что-то обсуждать – такое удовольствие, знаешь?

– Спасибо.

– Это не похвала, болван.

– А-а.

– Ну ты чего?

– Ничего. Просто… просто у тебя тут благовония… глаза раздражают.

– Ладно, извини. Это было лишним.

– Сказал же – раздражение.

– Хорошо, я сразу так и поняла. Знаешь, в чём-то ты, конечно, прав.

– В чём же это, любопытно узнать?

– Так сразу и не скажешь.

– Понятно.

– Ой, вот давай без этого, ладно?

– Без чего – без этого?

– Ты меня прекрасно понял.

– Определённо нет.

– Знаешь, если нужно что-то объяснять, то объяснять ничего не нужно.

– Бессмыслица какая-то…

– Ой, всё. Давай просто подойдём с другой стороны: расскажи о себе. Кто ты, откуда, как оказался здесь? С этого и надо было начать, но что-то я чересчур понадеялась на развязку без экспозиции. Итак, обрисуй вкратце свой сюжет. Что с тобой было до того, как ты оказался тут?

– Я… я решал задачи.

– Какие задачи?

– А это важно?

– Пока что не знаю. Но Чехов научил нас вникать в детали, так что…

– А, ну если Чехов научил, то конечно. А кто это?

– Перестань. Так какие задачи?

– Те, что про меня.

– Какое самолюбие, ты посмотри.

– Никакого самолюбия. Просто у меня и других-то нет.

– Как это нет?

– А так. Нам доставляют задачи курьером с предписанием, как эту задачу выполнить корректно. А других задач не дают – каждому своё. Конечно, так делать нельзя, но я иногда выпрашиваю у соседей там или у знакомых их задачи. Им-то они не нужны, а мне интересно прорешать их. Только это между нами, не думаю, что Решениям понравится это.

– Решениям? Это ещё кто такие?

– Подлые созданьица. Никто их не любит. Вот еду я свой маршрут – из пункта А в пункт Б – волосы назад, мысли впереди – глядь, а это Решение уже всё вычислило! Обидно, знаешь ли. Ты и не ведаешь ещё, что ждёт тебя впереди, что будет на твоём пути и какой путь вообще предстоит, а оно уже всё подсчитало, вывело Ответ. Головой-то я понимаю, что «математика – самая надёжная форма пророчества», но смириться с этим тяжело.

– Окей. Неразрешимое противоречие внутреннего и внешнего миров налицо. Должен быть конфликт, завязка. Что произошло?

– Курьер доставил новую задачу с предписанием: отравиться. Отравиться, ты понимаешь?

– Хорошие задачки, нечего сказать. У тебя с собой это предписание?

– Да. На вот, можешь почитать.

– «Из пункта А в пункт Б выехал велосипедист. Навстречу ему в то же самое время двинулся товарный поезд.» Ну допустим. Так. Скорость велосипедиста – понятно, скорость поезда – угу. «Сколько прошло времени в минутах с того момента, когда велосипедист отравился из пункта А…» Замечательно, просто прелесть! Ниже – предписание: отравиться.

– И что смешного? Прекрати, это не смешно.

– Вообще-то очень смешно! Давай пока опустим пояснения, раз уж ты здоров и невредим. Стало быть, не отравился?

– Нет, конечно.

– А-а, так ты у нас бунтарь. Бунтарь-трикстер, сколько же было таких!

– Да я просто не успел. Прекрати уже хохотать, раздражает.

– Не успел? Ты всерьёз мог бы отравиться только потому, что тебе курьер прислал такое предписание?

– Когда ты вот так это говоришь, звучит, конечно, глупо.

– Потому что это и так глупо.

– Да неужели?

– Ладно. Почему ты не успел?

– Я, когда предписание это увидел, сперва вообще не понял, что от меня требуется. А потом как понял… Я велосипедист не робкого десятка, но что бы вот так запросто взять – и отравиться! Я, знаешь, и раньше чего-то побаивался: темноты, например, пауков. Пауков вообще видеть не могу – одного вижу, а второй как будто уже под лопаткой ползает.

– Знакомо.

– И чего-то такая паника на меня нашла, что вспоминать стыдно: сердце застучало, будто я на велогонке, знобит всего, руки трясёт. Лучше паук, а то, может, и два бы меня покусали, чем так вот.

– И?

– Вздумалось мне с испугу, наверное, как Решения, вниз спуститься…

– Как это – вниз спуститься?

– Ну-у-у… сквозь землю провалиться, как они это умеют. А для этого тележка их нужна, они в ней подпрыгивают – и вместе с этой тележкой пропадают.

– Ничего глупее не слышала. И где же ты взял такую тележку? Они же с нею пропадают.

– Да поймал одного. Прямо возле овощебазы. Сливы взвешивал. Ну и двинул же я ему в самую его рожу, а этот толстяк только отплевался. Вы, говорит, товарищ велосипедист, ежели для задачи какой… Для задачи, говорю, для задачи. Если ты надо мной смеёшься, то зря: я бы всех их запинал до полусмерти, да только что им? Какие-то они не алё. Не от мира сего, понимаешь?

– Кто бы говорил! Вот умора. Ну а дальше-то что?

– Влез я в эту коробку на колёсиках, прыгаю-прыгаю, а толку ноль. Не-е-т, думаю, я до вас доберусь, отравители недобитые! Да как впрыгну со всей дури обеими ногами в самое днище!

– И?

– Чувствую, нет приземления. Завис в прыжке, представляешь? Воздух, как масло, загустел – и понесло меня вверх. Медленно так, бережно. Глядь, а под ногами весь пункт Б: вот – с завода токари возвращаются в общагу, вот – меняют указатели на въезде, а вот – высаживают деревца в лесополосе одинаковые школьники. И все такие мелкие, жалкие, на муравьёв похожи. Поднять бы им головы да удивиться – нет, всё у них в порядке, в спокойствии, в заботах. Я только нависаю над ними над всеми, а сам вижу – на меня с неба падают…

– Кто?!

– Линии. Синие. То уже, то шире делаются, а некоторые вообще косые. Сам уворачиваюсь от них – как бы не сбрили в полёте. Смотрю – со всех сторон обмороки какие-то подлетают. Что же вы, говорят, милостивый государь, совсем от земли оторвались? Да как ухватят меня под белы рученьки, я аж занемог. Сообщите, говорю, свои общежития, чтоб в случае чего, ну понимаешь. Молчат – сразу видно, затеяли что-то. Так я одному очки разбил, другому цилиндр с башки смахнул – даром, что все они бестелесные были. А это вороньё так и закружилось, так и закружилось… Я уже во все стороны кулаками машу, ноги сами отбиваются. Пока жив, так просто не дамся! Тебе всё хиханьки-хаханьки, а я чуть не помер. Повезло, что эти вороги отступать начали. Я уже и под ногами землю ощутил – сразу сил прибавилось. До последнего призрака бился – всех прогнал. Чуть только отдышался, начал осматриваться. Вот тут-то тебя и увидел.

– М-да… сюжетец, конечно. А ещё слово какое – вороги!

– Да как-то само пришло.

– Ну-ну…

– И что мне теперь делать, ума не приложу. Как возвращаться-то обратно?

– Зачем возвращаться? Чтобы отравиться там?

– А как быть? Я ведь и сам понимаю, что не может оно так быть. Несправедливо это, глупо…

– О, сколько у нас есть времени?

– Наверное, уже и нет. Сейчас светает рано, заезд утром… Только одно осталось решить: как выбраться отсюда?

– А всё остальное ты решил?

– Что – остальное?

– Я не понимаю тебя. То есть ты просто вернёшься, отравишься – и всё? Такие задачи ты решаешь?

– Это моя первая такая. Непонятная.

– Да в ней же ошибка!

– Что?

– Минутку ещё – и я всё объясню. А пока расскажи мне подробнее, на что, по-твоему, похожи звёзды в свободном ночном небе? Я недавно кое-что прочла о них, интересно будет сравнить…

Дважды два

Минутку ещё велосипедист будет рассказывать, что звёзд в ночном небе не увидать: после отбоя любого, кто оказался вне стен общежития, ждёт возвращение к исходному состоянию. Испытав такое состояние, – пояснит велосипедист, – любой человек непременно сойдёт с ума или, что ещё хуже, обретёт ум изначальный (такое случается редко, ибо исходное мышление не так просто вмещаемо в нынешних людей). Но, конечно же, всё это метафизика, иносказание, мудрость предков – а стоят ли звёзды того, чтобы из-за них так рисковать, велосипедист знал наверняка: не стоят.

Ещё десять минут Машенька горячо станет описывать плевочки и жемчужины, путеводителей и селеб, потом и вовсе – скопления животных: лебедя, медведиц, рака и прочих надуманных тварей, дойдя даже до мифологических. Велосипедист не возразит ни разу просто потому, что ничего из этого не поймёт. Но то увлечение, с которым Машенька так вдохновенно заворожит его своими измышлениями, покажется (а потом и окажется) тем очарованием, которое совсем недавно он не мог бы и обнаружить ни в её лице, ни в фигуре, ни даже в пшеничных волосах.

Ещё около получаса Машенька потратит на то, чтобы похвастаться коллекцией «литературных занавесок», за которыми даже очертаний окна не увидать – столько их было во всём разнообразном великолепии: бордовые портьеры, лёгкая тюль, неисправные жалюзи, строгие римские шторы… Все они держатся на одном широком карнизе, края которого и обнаружить никак нельзя – это займёт велосипедиста ещё ненадолго.

– Какая же ошибка в моей задаче? – всё-таки спросит он.

– Я всё расскажу, не торопи меня, – ответит Машенька, – ещё бы только несколько минут.

Но пройдут минуты – пройдёт и час, а об ошибке не сказано будет ни слова.

Велосипедист расскажет о задачах, которые решал втайне ото всех, о тех редких формулах, которые удалось ему выкрасть или случайно подобрать за рассеянными Решениями. Однажды ему даже посчастливилось мельком увидать бином Ньютона, но по памяти восстановить его не получилось, да и понятного было мало. Но как же он прекрасен!

– Откуда же ты знаешь, что это бином Ньютона, если сам его не видел никогда? – спросит Машенька.

– Не знаю, – ответит как-то хитровато велосипедист, – но это непременно был именно он.

Машенька, конечно, не найдётся, чем образумить его.

– Понимаю, – только и получится у неё.

Она ещё много будет судачить о Фариссии Ахулетовне, о Завьяловой Светочке из 9 «В», которая дрожит на морозе и не может…

– Мороз? Сейчас же весна!

– Весна? – удивится Машенька, – разве?

– О да! Её ни с чем не спутаешь: весь мир сходит с ума, готовится к экзаменам и не прорешивает задачи как положено. А положено их решать вдумчиво, не спеша: лучшее время года для этого – зима.

– Ты судишь о временах года только по тому, как решаются задачи? Это забавно.

– Ничего забавного.

– Весна – это пробуждение природы, нетерпение сердца, волнение в груди, цветение души и праздник молодости. А ты – экзамены, задачи… Скучнейший экземпляр примитивного обывателя.

Велосипедист не обидится, Машенька выдохнет – и смягчится.

– Знаешь, – скажет она, – завидую я тебе. У тебя весна хотя бы раздражение вызывает. А у меня – что? Всего лишь предвестник лета, с приходом которого сочинения сменятся списком для чтения на лето. Я, конечно, люблю читать, а потому и лето люблю. Но вот бы хоть раз самой испытать то, о чём я читала уже тысячи страниц. Вот бы увидеть эту весну и пережить то же, что переживают поэты, ощущая её в самом сердце.

– Разве ты никогда её не видела?

– Нет, – укажет Машенька на табличку над дверью, – если б я и хотела совершить ошибку, всё равно ничего не вышло бы. Дверь заперта: её запирает Фариссия Ахулетовна.

– Предлагаю выйти в окно.

– А если там высоко?

– А там высоко?

– Я не знаю. Скорее всего.

– Скорее всего, – повторит велосипедист. – Стоит проверить, как думаешь?

– Ты уверен?

– Что может пойти не так?

– Понимаешь, я никогда…

Машенька не договорит – велосипедист подойдёт к «литературным занавескам» и беспощадно начнёт раскидывать их по сторонам. Крючки, кольца и люверсы завизжат по карнизу, ткани зашуршат и захлопают, и все занавески, разойдясь вправо и влево, образуют тёмный зловещий проход. Римская бежевая штора вместе с креплением рухнет под ноги чужака-разрушителя. Машенька не выдержит.

– Стой. Остановись!

Велосипедист не услышит – Машеньке придётся войти в коридор бесконечных штор. Она резко схватит его за руку.

– Ну что?

– Прекрати.

– Что?

– Не надо, слышишь?

Он только отмахнётся и не успеет продолжить, как она с неестественной силой рванёт его руку к себе так, что велосипедист развернётся к ней всем корпусом. Позади него сквозь ткань нескольких полотен уже забрезжит солнечный свет, обозначая контуры оконного проёма.

– Что ты делаешь? Я почти что добрался…

– В твоей задаче самая глупая опечатка, – быстро заговорит она, боясь остановиться. – Вместо слова «отправиться» по невнимательности написали слово «отравиться». Твой мир состоит из нелепых функций и фикций, потому что никто и не подумал, что в задаче могла быть просто опечатка. Тебя решили отравить просто потому, что таков вопрос задачи. И никто не усомнился в самом вопросе. Даже ты.

– Я… – в глазах его постепенно появится осознание, – я сомневался… вообще-то.

Ещё мгновение – и тело велосипедиста потеряет всякую осязаемость, пол под ногами расчертится в широкую клетку. В одну из этих клеток небывалый гость провалится весь как есть. Машенька выдохнет, и отойдёт подальше от почти различимого окна. Она задёрнет за собой одну шторку, затем вторую, третью – и так далее, пока наконец возглас счастья не скроется окончательно.

На столе она найдёт предписание с нелепой опечаткой, забытое велосипедистом, и положит его к стопке книг для летнего чтения. Чтобы немного отвлечься и успокоиться, она возьмётся за сочинение по картине «Опять двойка», и только спустя несколько часов заметит, что решает арифметический пример, с которым не справился нерадивый живописный школьник. И вот, что покажется странным: двоеточия делят, тире отнимают, а скобки заключают основные действия. Какая наглая насмешка!

Машенька нехотя взглянет на роковое предписание, возьмёт в руки, чтобы немедленно покончить с ним, разорвав бумагу, но зацепится читающими глазами за первую строчку задачи:

«Из пункта А в пункт Б выехал велосипедист.»

Откуда-то из ключа солнечного ослепительного света возникнет знакомый любопытствующий голос:

– Ты?

– Я, ­– честно признается она.

май – июнь 2026