Где живут оленеводы

К вопросу о сложности откручивания гаек в зимний период

– Б****! – невнятно пробурчал Бродяжка, пытаясь запихнуть скрюченные от мороза пальцы в рот, чтобы хоть немножко их отогреть. Выходило это у него не очень, поэтому он снова и снова повторял свою магическую формулу.

– Что сказал? – увлёкшись откручиванием очередной прикипевшей к полу гайки, я не расслышал Игоря и решил, что он сказал что-то очень важное. Например: «Бросай всё, пойдём на обед». А то и ещё лучше: «Шабаш работе! На сегодня закончили!»

– Погода, говорю, хорошая! – Бродяжка бросил попытки засунуть пальцы в рот и теперь активно дышал на них, чтобы хоть как-то оживить. Я наконец-то справился с непослушной гайкой, закинул её в коробку и теперь уже сам начал запихивать за пазуху практически полностью потерявшие чувствительность пальцы. Как же всё-таки ужасно крутить болты и гайки в тридцатиградусный мороз!

***

Закончив в конце октября летний полевой сезон 1990 года, я отправился в межсезонный отпуск: полевых геологов и геофизиков отправляют в такие отпуска чаще всего для того, чтобы не болтались под ногами у камеральщиков, занимающихся обработкой полевых материалов. Опять же накопившиеся за время полевых работ отгулы нужно использовать, а их за сезон может и полтора месяца набраться. Сидеть в общежитии было скучно, поскольку весь народ уже успел разъехаться по домам. Немножко поразмыслив, я тоже улетел в Пермь, чем очень сильно обрадовал родителей, особенно отца, тут же свалившего на меня все заботы по мичуринскому саду (так в Перми называют дачные участки). А через месяц, перекопав родительский огород и отъевшись на маминых пирожках, я вернулся в Нарьян-Мар.

Ненецкая партия вольготно расположилась на краю посёлка Факел (с автобуса мимо магазина и по тропинке через лесок в сторону аэропорта, как в забор упрёшься, так, считай, и дошёл). За забором спрятались контора, гараж, склады, и маленькое дощатое общежитие на 20 комнат с кухней, душевой и туалетом типа "дырка в полу". Обогревало всё это хозяйство собственная котельная, заведовал которой Гриша Вдовенко - мой сосед по комнате.

В партии уже вовсю началась подготовка к полевому сезону. Буровики, водители и рабочие готовили технику и вагончики к выезду в поле; завхоз завозил на склад продукты и полевую одежду. Нашлось занятие и для меня.

В этом зимнем сезоне зимой мне предстояло работать на здоровенной генераторной станции, установленной в специальном балке. И всё бы ничего, но перед этим предстояло перебросить генератор из старого, разбитого балка в относительно новый, списанный из армии и переданный в партию кунг - кузов универсальный нормального габарита, а если попроще, то выкрашенный в защитный цвет металлический домик на колёсах. С колёс его уже переставили на сани, а вот генератор ещё только предстояло перекинуть из старого балка в новый. Чем собственно мы и занялись с геофизиком Игорем по прозвищу Бродяжка, большим любителем женского пола и по совместительству начальником генераторной группы. Собственно говоря, задача у нас была не самая сложная: разобрать, перенести да собрать – если бы не один м-а-а-аленький нюанс. Всё это нам предстояло делать при свете Луны да ещё и на морозе, поскольку в Нарьян-Маре стояла самая настоящая полярная ночь.

Полярная ночь никогда не бывает абсолютно тёмной. Примерно в 10 часов начинается серый рассвет, который медленно но уверенно переходит в такой же серый закат и к часу дня наступает самая настоящая ночь со звёздами, северными сияниями и трескучими морозами. И это очень интересно и даже красиво, особенно когда сидишь с кружкой горячего чая в руках за столом в тёплом кабинете… Вот только тёплый кабинет мне пока не светил, а разбитый балок, стоящий на улице возле гаража, никто отапливать не собирался: какой в этом смысл, если в щель между его задней стенкой и полом мог спокойно пролезть не очень крупный подросток. Со светом была примерно такая же история: тянуть в балок удлинители или переноски было далеко, а фонари на морозе моментально разряжались. Так что пришлось нам разбирать генератор в те самые три часа относительно светлого времени.

Ежедневно, с 10 часов утра и до часа дня мы с Игорем, матерясь и обмораживая пальцы, разбирали генератор. Попробуйте-ка откручивать гайки в варежках! В них и гаечный-то ключ не удержать толком, не говоря уже о работе. Вот и приходилось крутить нам гайки голыми руками: одну открутил, руки согрел и за новую взялся. Раз в час, окончательно задубев, мы убегали греться в гараж. Как же прекрасен крепкий, горячий чай в тёплой каморке под очередную водительскую байку! Как же здорово, когда можно промороженными пальцами обнять кружку с горячим чаем, прижавшись спиной к батарее!

После обеда Игорь уходил в лабораторию, где они с Марсом чинили убитую за сезон геофизическую аппаратуру, а я шёл или в камералку или в гараж возиться с аккумуляторами. Аккумуляторы на меня повесил начальник партии, узнав что моя военно-учётная специальность – электрик зарядных и аккумуляторных устройств.

– Вот это здорово! – радостно потирая руки сообщил он. – Будет у нас свой собственный аккумуляторщик!

Мои робкие попытки объяснить, что на самом-то деле я помощником начальника караула служил, а не аккумуляторщиком, он отвечал:

– Аккумуляторы заряжал? Плотность проверять умеешь? Вот тогда ареометр тебе в руки, полставки в зубы и вперёд – в гараж!

Так что пришлось вспомнить, чему учили в армии и отправляться в гараж отрабатывать свои полставки. Время от времени я бегал помогать сварщику Валере чинить разбитые сани и балки: нравилась мне сварка, да и 3 разряд по электросварке я ещё в школе получил на УПК. Почему бы не обновить свои знания и по этой специальности?

УПК – учебно-производственный комбинат. Там в советские времена обучали старшеклассников каким-нибудь рабочим специальностям.

Но вот прошла неделя и мы наконец-то перетащили генератор в новый балок. Больше всего пришлось провозиться с трансформатором – сердцем всей станции. Мало того, что мы с очень большим трудом раскрутили прикипевшие болты, крепившие его к полу балка, так ещё и переноска этого 500-килограммового кошмара в новый балок заняла у нас целый день, поскольку пришлось выносить его практически на руках. Просто потому что в балке не развернуться было. Подложили под него линолеум и потихоньку вытянули на верёвках. Примерно так же и в новый балок затаскивали. Тут нам очень хорошо помог рабочий Женя Чуфряков, который ещё летом работал со мной и Игорем в поле. Силы-то у него было немеряно, всё же спортом он очень серьёзно увлекался пока пить не начал.

Вот так он и выглядел, мой генератор.

А уж в новом-то балке мы с чистой совестью могли растопить солярную печь и аккуратно собрать перенесённый генератор не боясь отморозить пальцы и всё остальное окончательно.

Картины Нарьян-Мара при вечернем освещении

Не работой единой жив человек. По вечерам, после работы все работяги дружно бежали в нашу комнату следить за борьбой комиссара Каттани против сицилийской мафии, потому что только у нас был доступный для всех желающих телевизор, купленный моим соседом Гришей в качестве первой мебели в квартиру в новом доме, который строила Ненецкая партия в посёлке Искателей. Второй телевизор был у семейной пары, занимающей самую дальнюю комнату, но разве можно было у них потрепаться обо всём на свете после просмотра фильма, не боясь при этом разбудить годовалого малыша? Вот и шли все к нам. Ну а в выходные можно было развеяться и более серьёзно: сходить, например, в кинотеатр «Арктика» или в Дом Культуры в посёлок Искателей. Правда, фильмы там шли одни и те же: неделю фильм показывали в «Арктике», а потом его перевозили в Дом культуры, где гоняли ещё неделю.

Вообще, странное это было время. Денег у меня водилось не просто много, а очень много: вместе с полярным и северным коэффициентами у меня выходило около 500 рублей в месяц, что по тем временам было очень большой зарплатой. Вот только тратить её было некуда: в магазинах, как и везде по стране, продавались одни только фикусы да кактусы. Даже в книжном магазине наблюдался дефицит литературы – видимо сложно было привозить на край света книги в достаточном количестве. И вот куда, спрашивается, тратить свои кровные?

Разве что в ресторан сходить, вот только не привыкший я к хождению по ним, да и напоминали они скорее столовые, чем рестораны. Впрочем, столовыми они и были с утра и до 6 часов вечера. Вечером столы в таком ресторане-столовой (вполне кстати официальное название) накрывали скатертями, а в ассортименте появлялось спиртное, официанты и ресторанные наценки. И это при том, что все блюда оставались теми же самыми - столовскими. Вот и оставалось сидеть в общаге, смотреть телевизор да общаться с работягами, приехавшими в Нарьян-Мар на заработки со всех сторон необъятного Советского Союза. А пообщаться было с кем.

Прямо напротив нашей с Гришей комнаты жила бригада буровиков во главе с Петром Сайгушевым, классическим мордвином из Саранска. На фоне своего очень большого, громогласного и толстого начальника совершенно терялись два его помбура – Юра и Атабек. Вот почему так бывает, что чем крупнее буровой мастер, тем мельче его помощники? Особенно Атабек – мелкий таджик, только-только успевший демобилизоваться и решивший подработать, прежде чем уехать на родину. Меня он по какой-то таинственной причине посчитал кем-то вроде старшего брата и всё время прибегал, чтобы спросить, что ему нужно брать с собой в поле.

– А гантели можно брать, да? – спрашивал он.

– Да зачем тебе гантели на буровой? – отвечал я. – Ты же там весь день железо тягать будешь.

– А после работы позаниматься буду. Сильный быть хочу.

– Ага, ну тогда бери, конечно. Петру скажешь, что я разрешил.

И Атабек радостно убегал к начальнику, чтобы сообщить, что ему разрешили взять с собой гантели в поле. Ну а я, радостно потирая руки, дожидался возмущённых воплей, доносящихся из комнаты буровиков:

– Блин, Атабек! То Юра со своими гондонами, то ты с гантелями! У нас и так железа навалом, нафиг они нам сдались!

Юрины презервативы были у нас в Ненецкой партии хитом сезона. Худющий, как скелет Юра всё время жил в мечтах о богатстве. И вот как-то раз в его светло-русую голову пришла мысль о том, что в Нарьян-Маре можно заработать много денег, привозя и продавая здесь презервативы! В то время эти резино-технические изделия особым спросом не пользовались, но Юра решил в корне изменить ситуацию. Ну и навариться на этом, естественно. Привезя из Архангельска коробку презервативов, Юра решил отметить начало своей коммерческой деятельности в комнате у работяг, поскольку Пётро был весьма большим противником алкоголя. История не сохранила имя того человека, который первым предложил украсить общежитие «воздушными шарами», но когда я вечером вернулся из гостей, то весь коридор, кухня, душ и даже туалет общежития были увешаны надутыми гондонами. Ещё неделю народ потешался над Юрой, страдавшим на тем, сколько товара он угрохал. На этом его коммерческая деятельность заглохла, даже не успев начаться.

В соседях у буровиков жил сварщик Валера, по вечерам донимавший всех песнями Софии Ротару, которые он гонял на раздолбанном магнитофоне. Мотор у магнитофона доживал свои последние дни, поэтому немилосердно тянул плёнку, из-за чего София пела голосом какой-то заторможенной великанши. Время от времени он напивался, после чего ходил по комнатам, поскольку у обычно молчаливого сварного просыпался в эти моменты дар красноречия. Чаще всего хождения его заканчивались в сугробе, куда его заталкивал рассерженный буровик. В комнатах ближе к кухне и туалету жили водители и рабочие, точно такие же приезжие из Чувашии, Калмыкии и Архангельска. В самой дальней от входа комнате жила семейная пара, а напротив них в маленькой комнатке ютилась Люда, тихая мышка-камеральщица.

***

Как-то раз вечером накануне Нового года Люда решила прокипятить белье. Поставив таз с бельём на плиту, она отправилась к себе в комнату, где и заснула благополучно. Проснулась она часа в три ночи от запаха дыма и бросилась спасать свои драгоценные наволочки и простыни. Увы, спасение опоздало. Бельё в тазу уже успело истлеть и теперь чадило на всю общагу. Залив таз водой, успокоенная Люда отправилась к себе в комнату досыпать.

Практически в это же самое время в общежитие ввалилась Биди́мша - классическая хохлушка с пудовыми кулаками и голосом, способным заглушить звук взлетающего истребителя. Работала она в котельной, которой командовал мой сосед по комнате Гриша Вдовенко. И как на зло, именно в эту ночь в котельной приключилась какая-то страшная беда: то ли автомат выбило в распределительном щите, то ли ещё какая трагедия, но только Биди́мша тут же бросилась в общагу будить своего начальника. И вот она уже стучит в дверь нашей комнаты своими кулачищами, крича на всю общагу:

– Гриша, открой! Беда! – а когда заспанный Гриша выглянул в дверь, громогласно спросила. – У вас тут пожар что ли?

Заслышав шум, в коридор высунулась Люда и, решив что люди испугались дыма, тоже начала кричать:

– Успокойтесь, не волнуйтесь! Это не пожар!

Теперь проснулась уже вся общага. Проснулась она от дыма и криков, среди которых явственно звучало слово: «ПОЖАР!» Хватая всё самое ценное, народ ринулся из комнат. Сварщик Валера с перепугу выпрыгнул в окно из своей комнаты, водители заперлись в комнате, видимо решив, что так будет лучше, проснувшись от шума разревелся малыш у семейной пары. Буровик Петро выскочил из своей комнаты в трусах, валенках, телогрейке и с подушкой под мышкой. Вокруг него вился Атабек с выпученными глазами и кричал: «Что слючился, что слючился?»

Прошло наверное с полчаса, прежде чем обалдевшие от недосыпа и паники люди разобрались в происходящем. Биди́мша с Гришей ушли в котельную, Валера пошёл вставлять окно обратно, а остальной народ разбрёлся по комнатам. Я тоже вернулся в комнату и завалился в кровать, но скоро понял, что заснуть уже не смогу. Тогда я оделся и пошёл в котельную к Грише: чайку попить да поболтать. Проходя мимо трактора-буровой я заметил в её кабине Петра. Так и не одевшись, он сладко посапывал в кабине на спасённой от пожара самой ценной вещи - подушке.

Были сборы недолги…

За всеми нашими предполевыми хлопотами как-то совсем незаметно проскочил Новый год. Нет, мы с Гришей чинно и благородно посмотрели по телевизору «Голубой огонёк» и «Иронию судьбы», закусывая их закупленными в столовой котлетами из оленины и даже посмотрели на новогодний салют, благо ракетниц в любой полевой партии всегда хватало. Но, наверное впервые, в тот год у меня не было ощущения праздника. Того самого, который начинаешь ждать чуть ли не за полгода, считая дни, оставшиеся до Нового года. А сейчас у нас был просто ещё один выходной, когда можно расслабиться и никуда не спешить. Возможно именно это и называется взрослой жизнью…

Первого января ко мне в общагу подкатил Марс с целью занять немножко денег на опохмел. Денег я ему не дал, поскольку получил от его жены, тоже работавшей в нашей партии, строгий наказ: «Денег не давать, вина не наливать!» Немножко поныв и поняв, что денег не получит, Марс собрался уходить, как внезапно заметил мой магнитофон, валявшийся на кровати.

– О! Магнитофон есть, а цветомузыки нет! – воскликнул он. – Надо? У меня в лаборатории валяется, могу притащить. За три рубля.

– Тащи, если не нужна, - ответил я, пытаясь вспомнить, была или нет цветомузыкальная установка в лаборатории.

– Не, не нужна. Сейчас приволоку! – радостно воскликнул Марс, убегая в контору, где и располагалась геофизическая лаборатория.

Минут через десять он вернулся и вытащил из кармана полушубка пучок проводов с торчащими из него в разные стороны разноцветными лампочками, сопротивлениями, конденсаторами и транзисторами. Всунув мне в руки этот шедевр постмодернизма, Марс торжественно произнёс:

– Проверяй!

С трудом найдя в хаосе проводов штекер, я воткнул его в магнитофон и включил музыку. Под песню Сергея Минаева лампочки весело заморгали, что удивительно, действительно попадая в такт мелодии. Цветомузыку Марс (я был уверен в этом на 100 процентов) собрал за те 10-15 минут, когда ходил в лабораторию. Мне доводилось слышать, что он хороший электронщик, но вот чтобы так, на ходу да ещё с похмелья собрать рабочую схему – это было шедеврально! Ничего не оставалось, как выдать ему обещанные три рубля.

Ну а со второго января снова началась работа, всё же близился выезд в поле, да и новогодние праздники в то время были не такими уж длинными. Правду сказать, мужики в этот день не столько работали, сколько похмелялись жутким коньяком под названием «Самтрест» - единственным алкогольным напитком, который можно было купить в Нарьян-Маре без талонов. Дело в том что баржа, вёзшая в столицу Ненецкого автономного округа этот самый коньяк, застряла во льдах, товар был переморожен и теперь на дне всех бутылок отложился какой-то мутный осадок, а запах от него стоял такой, что в радиусе 100 метров вокруг открытой бутылки вымирала любая живность. Похмельные работяги и водители приспособились пить его, зажимая носы. Правда, спасало это не очень-то сильно, особенно если судить по их позеленевшим после приёма «лекарства» лицам.

В первых же числах января мне была торжественно представлена будущая бригада: тракторист Иван Овчинников и рабочий Женя Чуфряков, тот самый, с которым мне уже довелось поработать летом 1990 года в Ненецких болотах. Так что теперь я уже официально удостоился звания «академик» вместо «студент». Академиками в Ненецкой партии было принято называть всех геофизиков.

Через неделю после Нового года в поле выехали топографы и буровики. Им предстояло подготовить полевую базу и начать подготовку профиля к приезду геофизического отряда. А ещё через пару дней в поле выехали и наши геофизические станции. Правда, не обошлось без казуса: мой тракторист Ваня Овчинников пришёл на базу настолько хорошо «подготовившись» к выезду, что не смог самостоятельно забраться в кабину трактора. Не придумав ничего лучше, он попросил проходящего мимо начальника партии подсадить его:

– Мужик, подсади! Мне в поле ехать надо!

Разъярённый начальник приволок Ваньку ко мне в контору и приказал отвести его в общежитие, чтобы он там проспался. Часа через три опухший и едва шевелящий языком Иван всё же выехал в поле, благо скорость трактора позволяла ему не слишком сильно напрягаться. Ну а сидевшему рядом с ним в кабине Жене было строго-настрого приказано следить за тем, чтобы Иван не уснул за рычагами.

Караваны тракторов и балков вышли в поле, а следом за ними вылетели и геофизики на вертолёте, завозившем в поле продукты. Начался мой самый первый зимний сезон.

Р-р-романтика!

Люди очень часто называют геологию романтической профессией. Скорее всего они, наверное, правы, хотя любой геолог и геофизик с пеной у рта будет доказывать, что их работа самая что ни на есть обычнейшая: с планами, с человеко-часами и нормами выработки. Разве что пятницу в поле отмечают не походами в бар, а полевой баней под крепчайший чай и купание в ледяной воде горной речки. Какая уж тут романтика? Обычная, хоть и тяжёлая, работа. А я при слове «романтика» всегда вспоминаю свой самый первый день зимнего полевого сезона 1991 года в далёкой ненецкой тундре…

В середине января из аэропорта Нарьян-Мара в сторону полевой базы Ненецкой геофизической партии вылетел вертолёт Ми-8. В самом начале сезона, при первой заброске всегда стараются закинуть в поле продукты по максимуму, месяца на три. Не был исключением и нынешний сезон, поэтому вертолёт был до самого потолка набит ящиками с консервами, мешками с крупами и парой десятков мороженых оленьих туш. Среди туш, мешков и коробок с трудом разместилась и наша «офицерская» бригада: два геофизика во главе с начальником отряда Марсом. В этом сезоне нам предстояло заняться поисками нефти в районе речки с названием, при звуках которого на ум сразу же приходят бескрайняя тундра и пятидесятиградусные морозы – Хыльчую.

Искать нефть мы собирались довольно странным электроразведочным методом ДНМЗ, рождённым светлыми головами новосибирских учёных. Если честно, то я толком не смог запомнить расшифровку этого названия, что-то там про какое-то дипольное зондирование. Но, собственно, это и не важно – метод этот всё равно был экспериментальным и видимо развития так и не получил, во всяком случае больше я о нём никогда не слышал.

Самая большая сложность для электроразведки в тундре – вечная мерзлота. Очень уж тяжело электрическому току пробиться сквозь многометровую толщу промёрзшей земли и льда. Да и электроды в лёд забивать - то еще удовольствие. Поэтому в Новосибирске и придумали такой метод с мощными токами, загоняемыми в землю большими генераторными станциями: 500 вольт и 50 ампер – это вам не хухры-мухры! Вместо электродов бурили 20-метровые скважины, в которые опускали стальные тросы и заливали их водой – так получалось идеальное заземление. Правда, метод получался довольно дорогим, но при этом всё равно выходил дешевле любых сейсморазведочных работ. Мне и Бродяжке Игорю предстояло работать на генераторах, а Марс сидел на большой электроразведочной станции, принимающей электрический ток, прошедший через толщу земли и несущий много интересной для геофизиков и геологов информации.

Итак, два часа полёта и наш борт приземлился неподалёку от полевой базы. Не успел пилот заглушить винты, как от базы навстречу вертолёту потянулась компания встречающих: нет в поле большего развлечения, чем встреча прилетевшего с «Большой Земли» борта с продуктами.

Лётное время дорого (час работы Ми-8 в то время стоил 240 рублей!), поэтому вертолёт был очень быстро разгружен и отпущен обратно в Нарьян-Мар, а у меня появилась возможность спокойно осмотреться вокруг.

А вокруг меня расстилалась Тундра. Именно так. С большой буквы. Потому что то, что я до сих пор принимал за тундру, было очень бледной пародией на неё, а сейчас вокруг меня раскинулась сама бесконечность: холодная и заснеженная. Правда, в первый момент тундра не произвела на меня большого впечатления: заснеженное большое поле – что я, полей колхозных не видел, что ли? Оценил я её величие и мощь немного позже, когда остался с ней один на один. Но до этого было ещё с полмесяца, а пока нужно было загрузить на склад продукты, привезённые вертолётом и устроиться в балке.

Наша полевая база стояла на вершине очень плоского и продуваемого всеми ветрами холма неподалёку от небольшого озера на котором топографы уже начали готовить взлётно-посадочную полосу для самолёта Ан-2. Зимой в тундру предпочитали гонять знаменитые кукурузники, а не дорогущие вертолёты. Как говорится: дёшево и сердито, всего-то 124 рубля за 1 час полёта. Правда и требовали они для себя наличия настоящей взлётной полосы, очищенной от снега и размеченной разнообразными флажками и указателями.

Издалека наша база выглядела, как маленький городок с длинной улицей, вдоль которой выстроилась техника и несколько жилых балков, в которых жили рабочие, водители и топографы. Напротив них стоял склад с воткнутыми в снег оленьими тушами, которые за характерную стойку местные юмористы сразу же назвали каратистами. Рядом со складом расположился гостевой домик, который чаще всего использовался в качестве бани – чего добру пропадать-то? Балки и трактора буровиков и геофизиков стояли в сторонке: нам предстояло жить на профиле в тундре, без отрыва от производства, как говорится. Ещё на базе имелась пара больших цистерн под бензин и соляру, которые нам заправляли бензовозы, время от времени приезжающие по зимнику из посёлка Варандея, стоявшего на берегу Баренцева моря. Вот только туалета у нас не было, о чём я впоследствии очень сильно пожалел, но выдолбить его в вечной мерзлоте практически нереально. Так что вместо туалета бульдозер прорыл длинный ров в снегу метрах в 100 от базы.

Заведующим складом назначили моего рабочего Женю Чуфрякова, чему он очень обрадовался – всё же это было хоть и небольшое, но продвижение по службе. Ну и небольшая прибавка к зарплате, конечно. К новой работе он отнёсся с большой серьёзностью: вычистил и отдраил балок изнутри, установил полки и теперь ходил с суровым лицом, наблюдая как мы загружаем продукты на ЕГО склад. После того, как все продукты были загружены, народ принялся делить оленьи туши под радостные вопли Шарона – чёрного, как смоль, пса вездеходчика Андрея Рочева.

Я возле своего балка-генератора.

Впервые в жизни мне пришлось столкнуться с олениной. Нет, за три полевых сезона в Ненецкой партии я конечно же ел тушёнку из оленины, оленьи котлеты и даже паштет из оленины, но вот как её готовить я не представлял совершенно. Да если честно, в полях я привык к тушёнке, а вот с мясом мне ещё не приходилось сталкиваться. О чём я и сообщил Ваньке Овчинникову, своему трактористу и соседу по балку, притащив кусок оленьей туши со склада.

– Да фигня! – ответил Иван. – Ставишь кастрюлю на огонь, как закипело – так и готово!

– Так быстро? –в душе у меня зародились некоторые сомнения. Как помнится, мама моя мясо варила часа по три-четыре. Хотя чаще всего это были здоровенные говяжьи мослы, а не олень, но всё же…

– Конечно! Что ему там вариться-то? – сказал Иван и поставил на плитку кастрюлю со снегом. Да, именно со снегом, поскольку его зимой в тундре найти гораздо проще, чем воду.

Пока я устраивал себе место, Иван закинул мясо в воду, покрошил туда картошки и сообщил:

– Скоро есть будем. Готовь посуду.

Стемнело. За окном пела свою заунывную песню метель, а от дверей ощутимо несло холодом, несмотря на раскалённую от жара солярную печь «Апсны». Самое время немножко подкрепиться перед сном. Суп из оленины показался мне вполне съедобным, вот только оленина в нём была откровенно недоваренной. Правда, Иван ел её с большим удовольствием, так что я последовал его примеру и сам сгрыз кусок полусырого мяса.

То что это было фатальной ошибкой, желудок сообщил мне примерно через полчаса после ужина настойчивым требованием выйти «до ветру». И это не фигура речи, поскольку ветер к ночи заметно разыгрался, да и похолодало на улице весьма чувствительно. О чём сообщила мне та самая часть тела, которая зачастую отвечает у нас за тягу к приключениям. Ну ещё бы! В этот знаменательный вечер мне пришлось выбегать на тридцатиградусный мороз примерно раз в 5-10 минут, по дороге ругая всеми словами, которые приходили в голову, ржущего Ваньку. Кто же знал, что у него железобетонный желудок, способный переваривать гвозди?! Зато каждый свой выход я мог наслаждаться северным сиянием, расцветившим всё небо над моей головой.

Р-р-романтика!

Полуночный преферанс

Любая геофизическая работа хоть в лесу, хоть в тундре начинается с подготовки профиля, вдоль которого будут проводиться геофизические исследования. Профиль – это длинная и относительно прямая линия, которая прорубается в лесу топографами. Они же размечают её пикетами через равные расстояния: 25, 50, 100 метров в зависимости от шага геофизической съёмки. В тундре профиль рубить не нужно, поэтому топографы уже через пару дней радостно отчитались что профиль длиной в 10 километров они уже сделали и разметили через 50 метров. Ну ещё бы! Ведь они гоняли по тундре на «Буране», втыкая в снег пикеты по спидометру. Как оказалось, радовались топографы рано, поскольку через пару дней все пикеты с профиля попросту исчезли. Совсем. Небольшое детективное расследование привело начальника топоотряда Володю Власкова в чум оленеводов, кочевавших со своими оленями километрах в 15 к северу от нашей полевой базы.

Дерево в тундре – величайшая драгоценность, поэтому местные ненцы практически всегда заняты поисками дров. Представляете как обрадовались оленеводы, наткнувшись на длинную дорогу, утыканную хорошими досками, исписанными какими-то странными надписями типа ПР 1, ПК 102? «Ай-ай-ай! Какие глупые русские! – подумали ненцы, - столько добра бросили!» И заботливо собрали все пикетажные столбики на профиле. Расставаться с ними они, естественно, не желали. Крепко почесав в затылке, Володя поехал на базу, где собрал все ненужные доски. Снова съездил к ненцам и отдал их в обмен на пикетажные столбы. Правда, посмотрев в хитрые узкие глаза оленеводов, через несколько дней заменил деревянные пикетажные столбики железными, нарезанными из арматуры, а пикеты отдал ненцам. Для них дрова в тундре гораздо важнее, чем для нас.

Да и вообще, геофизики привнесли в тундру явное разнообразие: по утрам в тракторных следах копошились куропатки и пуночки, поскольку в колеях гораздо проще добраться до скрытых снегом ягод и травы. За птицами охотились лисы и песцы, которые хоть и побаивались людей, но ради куропатки всегда готовы были подойти поближе к страшным железным зверям, оставляющим длинные следы. О пикетажные столбы научились чесаться олени – ну а где ещё в тундре найти вертикально стоящую палку, о которую так приятно почесать спину. Вот только зайцы нас игнорировали – видимо не было у нас ничего, что могло бы заинтересовать косых.

Топографы вновь разметили профиль и на работу вышли буровики на своём «ушатике» - буровой установке УШ-24, смонтированной на тракторе ЧТЗ-130, обутом в широченные болотные гусеницы. Через пару дней славный парень Атабек закинул свои гантели, которыми он хотел заниматься по вечерам, в самый дальний угол балка под дружный смех бурового мастера Петра и помбура Юрки. Всё же таскать целый день шнеки весом под 100 кг оказалось гораздо более серьёзным занятием, чем все гири и гантели вместе взятые.

Следом за буровиками на профиль выдвинулась и наша геофизическая бригада. Работа наша была не пыльная, но снежная. В центре установки стояла измерительная станция Марса, а наши с Игорем генераторы вальсировали вокруг неё, на одной точке разъезжаясь от измерителя в разные стороны, а на следующем пикете съезжаясь снова, таская за собой километровый хвост в виде толстенного медного провода. На каждой новой точке я подключал один конец провода к генератору, а мой рабочий Женя уходил на дальний конец, чтобы подключить дальний конец провода стальному тросу, затолканному в пробуренную скважину. Пока он ходил, я настраивал генератор – электричество я получал от трактора с присобаченным к нему генератором переменного тока на 220 вольт, который преобразовывал в постоянный уже на своём генераторе. Включать его я опасался, поскольку ток в 50 ампер и 500 вольт мог весьма неплохо поджарить Евгения. Нет, на генераторе конечно же стоял блокиратор на этот случай, но вдруг он не сработает? Лучше всё же не рисковать. Тем более что Женю поначалу весьма сильно запугали местные юмористы: «Ну, Женя, не повезло тебе. Дима парень молодой, забудется и включит генератор и останутся от тебя одни валенки. Ты адресок-то подскажи, куда их, если что, выслать». В общем, поначалу Женя откровенно побаивался работать со мной, но через пару дней успокоился, поняв что поджаривать его в мои планы не входит.

Вообще за этот сезон Женя стал выглядеть значительно лучше, чем во время летнего сезона, когда он был практически классическим опустившимся бичом с рыхлыми мышцами и опухшим лицом. Постоянная работа на свежем воздухе подтянула все его мышцы, а должность завсклада дала ему дополнительный толчок к возвращению в нормальную жизнь. Нет, пока он был всё тем же Женей, но в нём уже явно угадывались черты бывшего начальника участка большого производства Евгения Николаевича. Каждый вечер, закончив работу, он огладывал себя и спрашивал:

– Ну как? Я похудел?

– Похудел, похудел! – отвечал я. – Скоро ветром сдувать начнёт.

Моя самая первая бригада: Женя и Иван. Иван как обычно плетёт сеть - за сезон он наплёл их штук 10.

Женя радостно улыбался и усаживался на крыльцо ждать забиравший по вечерам рабочих и буровиков с профиля вездеход. Ну а мы с Иваном оставались на профиле, поскольку каждый день гонять станцию туда-сюда неудобно, а поддерживать в ней постоянную температуру приходилось всё время. После ужина Иван заваливался спать. Вот насколько я жаворонок, но он перебивал меня на раз: спать ложился часов в 8 вечера, вставал часа в 4 утра, а в 6 часов будил меня, включая свой радиоприёмник на полную мощь.

Сидеть в балке под храп соседа – удовольствие ниже среднего, поэтому я сразу же согласился ходить по вечерам в гости на станцию к Марсу, куда приходил и Бродяжка со своего генератора. Естественно, что ходили мы туда не просто так. Нет, конечно! Мы ходили, чтобы расписать очередную пульку в преферанс. Ради этого стоило прогуляться по ночной тундре за пару километров под светом Луны.

Преферанс – это не просто ещё одна карточная игра, вроде тысячи, дурака или какой-нибудь буры. Это целая культура со своими традициями, кодексом поведения и своеобразными шутливыми фразочками и советами: «под игрока – с семака, под вистующего – с тузующего», «Господа! Почему не сыграл мой козырный туз? – Расклад, батенька» или «хода нет – ходи с бубей». В преферанс нельзя играть на бегу, второпях: он требует вдумчивости, сосредоточенности и канделябра со свечами на случай неудачного хода партнёра. Партия, называемая пулькой, может длиться часами, а иной раз и больше, поэтому и любима была эта игра всеми геологами и геофизиками нашей бескрайней родины, поскольку это если и не самое лучшее, то одно из самых замечательных занятий длинными вечерами в зимней тундре. Под свист ветра и поскрипывание балка́.

Ох и жаркие это были баталии под крепкий чай, советы тракториста Юры Ишметова и музыку, льющуюся из крутого Марсового радиоприёмника «Садко», по слухам, принимавшего программы на самых нестандартных диапазонах вещания. Играли не на интерес (вообще не помню, чтобы в поле в карты на интерес играли, разве что на спички да на сигареты), но по общему итогу проигравший должен был отвести остальных в ресторан по приезду с поля. Поэтому результаты всех игр заносились в отдельную тетрадку, хранившуюся в станции у Марса. Игра зачастую затягивалась глубоко за полночь, так что к себе на генератор я возвращался уже в полной темноте.

Классные это были прогулки! По хрустящему снегу под светом Луны, звёзд и северного сияния. Под пар изо рта и морозное пощипывание неприкрытого одеждой лица. В полной, абсолютной тишине, которую я слышал только в тундре. Даже в ночном лесу всегда есть какие-то шумы, поскрипывания старых деревьев и лёгкий шелест листвы над головой. А здесь тишина была настолько полной, как будто все звуки в мире исчезли и остался один только скрип снега под ногами. Наверное, именно в этих ночных походах я начал воспринимать тундру как нечто большее, чем просто большое заснеженное поле.

И возможно мне очень сильно повезло, что я не встретил во время своих ночных прогулок ни волков, ни росомаху.

Пурга

Вернувшись с обязательного утреннего моциона, Иван сообщил:

– Сегодня к вечеру пурга будет.

– Почему ты так решил? – я оторвался от книги и уставился на Ивана.

– Позёмка с утра метёт - верный признак, - тракторист скинул телогрейку и уселся на свою койку плести очередную сеть. Собственно говоря, это было его единственное занятие в нерабочее время. Он плёл рыболовные сети, которые потом продавал в Нарьян-Маре. Я никогда особо не интересовался, сколько он за них получал, но заказов у него точно было много.

Я выскочил на крыльцо балка и осмотрелся. На небе сияло яркое февральское солнце, воздух был совершенно недвижим и лишь по земле действительно мела позёмка. Правда, на мой взгляд, какая-то совершенно несерьёзная, практически незаметная.

– Да какая это позёмка, фигня одна, - крикнул я в двери. – Не будет пурги, не дождёшься!

­– Будет-будет, - буркнул Иван не отрываясь от работы. – К вечеру разыграется: к бабке не ходи!

На горизонте показался вездеход, везущий на профиль буровиков и рабочих – начинался новый рабочий день. Обычный день, точно такой же как и предыдущие, разве что с каждым днём солнце уходило за горизонт всё позже и поэтому рабочее время на профиле становилось всё длиннее и длиннее. Если в январе мы работали по 3 часа, то в феврале перешли уже на 6-часовую рабочую смену.

– Здорово! – заорал вездеходчик Андрюха Рочев, выбираясь из кабины. – Сегодня Женьку пораньше заберу, пурга будет.

– Да вы сговорились что ли? – возмутился я. – Солнце вовсю светит, ветра вообще нет. Какая пурга на фиг?!

– Будет-будет, - эхом повторил Андрюха слова Ивана. – Жень, не тормози вечером, а то пешком на базу пойдёшь! Не хочу в тундре блудить.

– Езжай уже. Балабол, - проворчал Женя, надевая лыжи. – Не отвлекай от работы.

Андрей хмыкнул, свистнул Шарона, рыскавшего вокруг балка в поисках косточек, и поехал дальше, а я отправился включать рацию и генератор. Начался стандартный рабочий день. Правда ненадолго, потому что с обеда поднялся весьма сильный ветер, солнце скрылось в пелене поднятого им снега и Марс по рации дал отбой: ветер начал создавать весьма сильные помехи, довольно активно раскачивая провода. Работяги засобирались домой.

­– Жень, лыжи воткни в снег, – посоветовал Иван, глядя как тот по привычке бросает их возле балка. – Засыплет снегом или унесёт.

– Да что им станет-то? – махнул рукой Женя, увлечённо разглядывая горизонт, где уже появилась маленькая точка – вездеход Рочева. Подъехав, Андрюха лихо развернулся на пятачке, после чего высунулся из кабины и спросил:

– Ну что я говорил? Пурга начинается!

На мой взгляд, ветер был хоть и сильный, но на пургу нисколечко не походил: ну дует и дует, бывает и хуже. О чём и поведал Андрею.

– Это ненадолго, к вечеру разойдётся, - ответил вездеходчик и скрылся в кабине. А я отправился в балок переодеваться и ужинать: пурга пургой, а ужин - по расписанию. После ужина, немного поболтав обо всём на свете, мы разошлись по своим топчанам. Я завалился на спальник с книжкой, а Иван через пару минут захрапел под мерный шум ветра за окном. Ветер действительно усиливался, в скором времени наш балок начал не сильно, но довольно чувствительно скрипеть и раскачиваться под его порывами. «Надо бы за водой сходить», - подумал я и решительно встал с топчана. Воды конечно же в тундре не наблюдалось, зато было много снега – вот он-то и заменял нам воду. Так себе замена, между нами говоря, но другой воды у нас всё равно не было – не возить же её с базы? Там-то с водой проблем не было: озеро под боком.

В общем, одевшись и прихватив с собой вёдра и лопату я отправился на улицу. Вернее, попытался выйти, потому что не сумел открыть дверь. Удивившись, я снова её толкнул. Дверь даже не шелохнулась. Сзади послышался довольный смешок. Обернувшись я увидел улыбающегося всеми своими золотыми зубами Ивана.

– Признавайся, что с дверью сделал! – сурово сказал я Ивану.

– Ничего не делал, - рассмеялся он. – Это пурга!

– Рассказывай больше! - пробурчал я и придирчиво осмотрел дверь на предмет скрытых гвоздей или чего-то подобного, но ничего не обнаружил. Ещё раз оглянувшись на веселящегося от всей души тракториста, я со всей силы толкнул плечом дверь… и со скоростью пули вылетел наружу, громыхая вёдрами. Ветер, до того момента мешавший открыть дверь, теперь с тем же с упорством стал мешать её закрытию. С большим трудом мне всё же удалось прикрыть дверь. Передо мной маячила вторая часть Марлезонского балета: набрать снег в вёдра. В темноте, раскорячившись сложным китайским иероглифом над ними так, чтобы не сдуло совсем озверевшим ветром, я попытался накидать лопатой снег. Ага! С лопаты снег успевало сдуть ещё до того, как я подносил её к ведру. Пришлось зачерпывать снег ведром, при этом следя за тем, чтобы в это время не сдуло второе. Через полчаса и пару десяток попыток мне всё же удалось набрать снег, осталось только добраться с ними до балка, что тоже оказалось не самой тривиальной задачей.

Ветер дул с такой силой, что снег летел практически горизонтально, моментально забивая глаза. Идти с полными вёдрами я не решился, поскольку очень ярко представил, что меня сбивает с ног и уносит куда-то в кромешную тьму. Так что к балку я отправился, врубив передний мост, т.е. на четвереньках, подтягивая за собой вёдра по мере передвижения. Этот способ передвижения показался мне в тот момент наиболее верным и надёжным.

Но самым сложным во время пурги были даже не походы за снегом, а самые простейшие походы в туалет. Вот, кажется, что в этом сложного-то? Ха-ха три раза! Попробуйте сходить в тундру по большой надобности, когда ветер всё время норовит вас сдуть вместе с отходами вашей жизнедеятельности! Но и с этой бедой мы в итоге справились: Иван при помощи бульдозерного ножа нагрёб здоровенный сугроб, в котором была вырыта нора, куда мы и бегали все дни, пока мела пурга.

А пурга бушевала над нами три дня, и я начал всерьёз опасаться, что этак мы можем остаться без соляры, а значит и без света и, что самое страшное, без тепла. Ведь печь-то у нас была солярная! Но к концу третьего дня ветер стал стихать, а следующее утро встретило нас ярким солнцем. Пурга наконец-то закончилась, превратив наш балок в огромный сугроб с торчащей из него печной трубой. Долго же пришлось Жене перекапывать его, отыскивая в нём свои, так неудачно брошенные, лыжи. Ну а я в очередной раз убедился в том, что с тундрой шутить не стоит, слишком уж неравны наши силы.

Песец подкрался незаметно

Первый рабочий день после трёх дней пурги начался с неожиданной просьбы Бродяжки по рации:

– Мужики! У кого-то на профиле запасные штаны есть?

– На кой леший тебе штаны? – удивлённо и очень корректно поинтересовался Марс (всё же при разговорах по рации принято говорить прилично, а то мало ли кто нас слушает).

– Да не мне! – чуть ли не плача сообщил Игорь. – Рабочий у меня на работу в одних кальсонах приехал! Как мне его сейчас на профиль выпускать-то?

Примерно через полчаса, когда народ наконец-то перестал ржать и смог спокойно говорить, Игореву работнику пообещали выдать рабочие штаны одного из трактористов. Хоть и драные да замасленные, но это всяко лучше, чем зимой по тундре в одних кальсонах бегать.

Вечером все трактористы отправились на базу чтобы заправить своих железных коней солярой, да заодно и помыться в бане. Ну «баня» - это я красиво высказался. Никакой бани на базе не было, а был гостевой балок, в котором при отсутствии гостей можно было нагреть воды на печке и более-менее комфортно помыться. Я же оставался на профиле в гордом одиночестве, поскольку в станции нужно было поддерживать постоянное тепло. Попросту говоря, следить за печкой. На станции Игоря вызвался дежурить мой рабочий Женя – он частенько заменял его по вечерам. Так что в этот вечер я впервые остался один на один с тундрой.

Раз уж я остался один, то решил тоже устроить себе банный день – вдвоём в нашем балке и разворачивались-то с трудом, а одному и помыться спокойно можно. Раскочегарив печку и натопив два ведра воды я смыл с себя недельную грязь и усталость, после чего, распаренный и разомлевший, уселся на крылечке с большой кружкой крепкого чая. Февральский вечер был на удивление тёплым и тихим, светило закатное солнце и воздух был настолько пронзительно-чистым, насколько может быть чистым воздух вдали от городов и больших заводов. Вдали, практически на самом горизонте, я видел скопление мелких чёрных точек: нашу полевую базу. До неё от балка было не меньше десятка километров, но при этом я мог, присмотревшись, различить даже отдельные вагончики. Неподалёку от балка торчал пупырь, очень странный то ли курган, то ли путеводный знак, сложенный на вершине пологого холма. Что это такое и откуда взялось не знали ни местные оленеводы, ни даже всезнающий топограф Володя Власков. Ещё одна неразгаданная загадка тундры.

Вот такой пупырь.

В обычной жизни всегда что-то да отвлекает: трактор гудит, Иван матерится, просчитавшись с ячейками сети, да ещё ужин надо приготовить, да рабочий журнал заполнить – не до созерцания, в общем. А в тот момент, когда я остался с тундрой один на один, то вдруг совершенно неожиданно ощутил всю её бесконечность и бескрайность, первобытную мощь. Ни ветра, ни звука и только одна тундра на всём белом свете: огромная, холодная, первобытная.

А на закате вся тундра оказалась усеяна тёмными точками движущихся оленей, бредущих куда-то по своим оленьим делам. Схватив фотоаппарат и накинув телогрейку, я решил подойти к ним поближе. Да куда там! Олени старательно избегали встречи и лишь одна любопытная парочка рискнула подойти поближе, позволив сделать мне пару снимков.

Утром с базы вернулся Иван на заправленном под самую пробочку тракторе. А ещё через час ржущий Андрей привёз на вездеходе очень грустного Женю.

– Что случилось? – поинтересовался я у вездеходчика.

– А пусть Женька сам расскажет! – ответил Андрей и поехал обратно на базу.

Выглядел Женя очень хмуро и болезненно, но на все мои расспросы о том, что с ним произошло, только махнул рукой и ничего не ответил. Разговорить его удалось только к вечеру, когда уставший за день рабочий смог спокойно рассказать о своих ночных приключениях.

***

Началась эта история незадолго до пурги, когда на базу заехали охотники на снегоходах. Тех самых знаменитых советских «Буранах», которые использовались в тундре вместо машин и имелись у каждого уважающего себя охотника. Переночевав на базе и оставив парочку зайцев, охотники поехали дальше, а Женя, выйдя вечером за водой случайно наткнулся на освежёванную тушку какого-то зверька, «Наверное охотники обронили», - подумал мой работяга и подобрал потерянного охотниками зайца (как он тогда решил), хотя на самом деле это была выброшенная ими тушка песца.

Решив, что зайчик совсем маленький и на всех не хватит, Женя заныкал его на складе до лучших времён, которые наступили сразу после пурги, когда Игорь попросил его подежурить ночь на генераторной станции, пока он съездит на базу, чтобы помыться.

И вот в тот самый момент, когда я бегал снимать оленей, Женя приготовил на Игоревой станции рагу из песца. Но то ли он поторопился с мясом, то ли песец оказался не особо свежим, только через час после приёма пищи Евгений страстно захотел выйти освежиться и полить фикус. Через пару таких прогулок ему пришло в голову, что если бегать в одних трусах, то снимать каждый раз штаны будет необязательно и это значительно облегчит весь процесс. Женя оставил штаны в балке и выскочил на улицу в очень оригинальном наряде: в трусах, валенках и телогрейке на голое тело. И только захлопнув дверь балка он неожиданно понял, что ручка от двери осталась лежать в кармане брюк. Отвалилась она довольно давно, но у Игоря никак не доходили руки прикрутить её обратно. Так и таскал он эту ручку в кармане, а при отъезде передал Жене.

Балки наши были армейскими, с плотно закрывающимися дверями, устойчивыми не только к пинкам, но и к ударной волне ядерного взрыва. В чём Женя довольно быстро убедился, отбив ногу, пытаясь открыть дверь. Одно было хорошо: от переживаний Женин желудок совершенно излечился, правда, радовало это мало. Всё же холод на улице стоял довольно серьёзный. «Не так обидно было замёрзнуть, - рассказывал нам с Иваном Евгений, - как то, что найдут меня, замёрзшего, как придурка какого: в трусах и телогрейке!» От осознания подобного конфуза, Женя начал бегать вокруг балка в поисках спасения, не забывая выполнять простейшие физические упражнения, чтобы не задубеть раньше времени. Нарезая круги он, на своё счастье, обнаружил отвёртку, заткнутую за обшивку балка. Действуя ей, Женя вскрыл окно в балок и сумел, наконец-то, забраться внутрь.

Дверь он починил в ту же ночь той же самой отвёрткой, а ещё дал зарок больше не прятать найденные тушки, а делиться ими, потому что жадность – это очень плохо, а если уж бегать, то всем вместе. Это и безопаснее и веселее!

Мы поедем, мы помчимся…

Полевая база нашей партии стояла недалеко от большого зимника, соединяющего Нарьян-Мар с посёлком Варандей. По нему наша техника заехала на участок, по нему же бензовозы привозили в лагерь соляру и бензин. Ездили по нему и другие машины: всё же зимник оставался единственной дорогой, соединявшей столицу округа с его северными и восточными окраинами, так что движение у нас было довольно оживлённое. Не Москва в час пик, но по заполярным меркам весьма интенсивное: две-три машины в день проезжали обязательно. А то и четыре! Чаще всего машины ходили стайками, что в общем-то совершенно правильно: мало ли что может случится с машиной в дальней дороге, а одному в тундре пропасть можно легко и непринуждённо.

Наш профиль несколько раз пересекал вьющийся змейкой по тундре зимник. Пересекали его и наши провода, поэтому каждый раз приходилось их закапывать, чтобы проезжающие машины не смогли зацепить, порвать или утащить провод. То ещё удовольствие долбить канавку в укатанном до твёрдости асфальта снегу, укладывать в неё провод, засыпать и утаптывать его снегом. Но что поделать – потерять целый километр медного провода гораздо хуже!

В тот февральский день ничто не предвещало надвигающегося приключения. Ярко и совсем не по зимнему светило солнце, откровенно намекая на окончание зимы и приближающиеся отгулы на 23 февраля и 8 марта. Наша станция в очередной раз пересекла зимник и встала метрах в 200 от него на очередной точке профиля. Мы с Женей сгоняли к зимнику, где прикопали провод. Или питающую линию, если говорить геофизическим языком. После чего мой бессменный работяга отправился на дальний конец провода, чтобы подключить его к скважине, а я - обратно к станции. На крылечко станции выбрался из своего трактора Иван. Закурив, он осмотрелся и сказал:

– Машины по зимнику едут.

«Ну, машины и машины, не трактора, - подумал я. – Провод прикопан, да на и колёса его фиг намотаешь». Открыв панель, я потянулся за проводом, чтобы подключить его к станции. Неожиданно провод вырвался у меня из рук и упал обратно на землю.

– Женька что ли балуется? – буркнув, я потянулся за проводом, но он снова отскочил от меня метра на три. Что за, блин, шуточки?! Я в очередной раз попытался поймать провод, но он, ускоряясь, потянулся в сторону зимника. И это были уже явно не Женькины шутки. За бензовозом, промчавшимся мимо нас, волочился длинный распушённый трос, который зацепил наш злосчастный провод и поволок его за собой в стольный город Нарьян-Мар. В общем-то, бог бы с ним, с этим проводом, но на дальнем его конце, вцепившись в провод руками и выпучив от страха глаза, ехал на лыжах мой Евгений!

Он, как и я, решил что кто-то вздумал поиграть с ним в перетягивание каната, поэтому обмотал провод вокруг руки, чтобы точно не вырвали. Из рук он его не выпустил, поэтому оказался в роли водного лыжника, несущегося по глади тундры за ЗИЛом. Теперь отпускать провод ему было уже просто страшно!

Я рванул на станцию к рации, благо включены они у нас были в режиме постоянной работы. Быстренько связавшись с топографами, сидевшими на базе, я заорал:

­– Мужики! Ловите бензовоз, он нашего Женьку увозит!

Топографы выскочили на зимник и начали яростно махать руками, чтобы затормозить машины. Водитель, увидев нездоровый ажиотаж на дороге, глянул в зеркало заднего вида и понял, что его сейчас будут бить. Может быть даже ногами. Поэтому вместо того, чтобы затормозить, он нажал на газ и остановился, только когда отъехал от базы ещё с полкилометра. Там он выскочил из машины, быстро скинул зацепившийся провод с троса и пулей заскочив в кабину, рванул по газам. Подозреваю, что остановился он только в самом Нарьян-Маре.

Женю на базе встречали как героя! Ну ещё бы: и за машиной прокатился, и провод спас, и даже лыжи не сломал. До станции он добрался часа через полтора, волоча за собой злосчастную питающую линию. Работа в этот день накрылась медным тазом, так что я отправил Женю отдыхать и приходить в себя, а сам ещё полдня ремонтировал провод, заматывая изолентой содранную во многих местах изоляцию.

Кукурузник

Самый главный звук, который рад услышать любой засидевшийся в полях геолог – звук летящего вертолёта. Даже сейчас, через много лет после окончания полевой деятельности, при звуке работающих винтов у меня сладко замирает сердце в предвкушении чего-то очень хорошего. Ну ещё бы, ведь с ним прилетают в полевые лагеря письма и посылки с Большой земли, долгожданные заказы, продукты и многое другое. И конечно же на вертолёте можно вылететь на отгулы.

За два зимних месяца народ сильно истосковался по жёнам, тёплым туалетам и горячей ванне, так что новость о том, что скоро нас будут вывозить в Нарьян-Мар, была встречена с неподдельным энтузиазмом. Топографы ринулись строить взлётно-посадочную полосу, потому что вывозить нас в этот раз должен был знаменитый кукурузник Ан-2. Это вертолёту особых площадок делать не нужно: расчистил квадрат 5 на 5 метров да флажками его отметил. Для кукурузника на льду озера расчистили полосу длиной метров в 100, отметили её флажками и подвесили на длинный шест полосатую колбасу указателя ветра.

В ожидании самолёта народ ринулся на рыбалку: кому же не захочется привезти домой подарок «от зайчика»? Мне подарки везти было некуда и некому, но то самое место, что отвечает у нас за тягу к приключениям, опять толкнуло меня в поездку с рыбаками. И это несмотря на то, что зимней рыбалкой я никогда не занимался, а уж установкой сетей под лёд – тем более. Поскольку лицензия на лов рыбы сетями у отряда была, то естественно никому и в голову не пришло сидеть на озере с удочкой. Только сеть, только хардкор!

Вообще-то мне довелось увидеть как рыбачат с помощью сетей на зимнем Байкале. Но там просто-напросто вырубалась огромная майна, куда погружалась сеть, которую потом тихонько вытаскивали обратно. Примерно так я это себе и представлял.

Всё оказалось совсем не так. Для начала во льду прорубали несколько лунок, расположенных в ряд по длине сети. Тут уж мне пришлось помахать пешнёй - коротким и тяжёлым гранёным ломиком. Зря что ли приехал? Затем в самую крайнюю лунку при помощи длинного шеста начали затаскивать сеть так, чтобы дотянуться до следующей лунки, где сеть подхватывали крюком. Затем операция продолжались до тех пор, пока вся сеть не ушла под воду. В общем-то не слишком сложно, но руки от холодной воды довольно быстро замерзали, так что время от времени народ бегал греться к выхлопной трубе вездехода. Наконец, сеть была установлена и мы отправились обратно в лагерь. Ну а снимать сеть приехали уже на следующий день.

Улов, а он был весьма неплохой – распределили между всеми желающими. Побольше тем, кто рыбачил, поменьше остальным. Досталась пара здоровенных чиров (смешная и очень жирная рыбина с поросячьим вздёрнутым носом) и мне. Вот только везти их было некуда, так что мы с Иваном, недолго думая, этим же вечером пожарили рыбу и съели с большим удовольствием.

А на следующий день прилетел Ан-2. Сделав пару кругов над нашим лагерем, самолётик, игнорируя нашу взлётку неожиданно резво плюхнулся на лёд, сделал вокруг себя пару оборотов и затих. Топограф Володя Власков, лично руководивший строительством взлётно-посадочной полосы, только горестно вздохнул, глядя на это форменное безобразие. Сколько труда он вложил в это строительство!

Из самолёта выбрался пилот, потоптал лёд и помочился на самолётную лыжу под радостные вопли трактористов: «О! Свой мужик!» После чего махнул рукой, приглашая нас на борт. Народ дружной стайкой с баулами и рюкзаками потянулся к кукурузнику. Пошёл и я, хоть и боязно было лететь на этом чуде техники: очень уж много историй ходило про то, как в нём плохо становится. В реальности всё оказалось гораздо проще – хоть и болтало самолётик в полёте весьма ощутимо, но вполне терпимо.

Салон Ан-2 изнутри очень сильно напоминал покрытую изморозью цистерну, в которую кто-то напихал железных лавок. Удобства эти лавки практически не добавляли, да ещё довольно ощутимо холодили пятую точку опоры. Время от времени из кабины самолёта выходил лётчик и прогуливался по салону, размахивая руками и приседая. Мужики в эти моменты весьма серьёзно напрягались, потому что видели брошенный штурвал через открытую дверь пилотской кабины. Да и меня в этот момент очень сильно интересовало: какой такой автопилот ведёт наш кукурузник по курсу? И вообще, как лётчики умудряются ориентироваться в полёте, ведь под нами расстилалась абсолютно ровная белая равнина! GPS в те времена ещё не придумали, а компас всё же не так надёжен в использовании. Но, видимо, как-то ориентироваться они умудрялись, потому что через пару часов мы приземлились в Нарьян-Маре, а не где-нибудь в Воркуте или Индигирке.

Чему лично я был весьма рад.

Баня у буровиков

Плохо с баней в тундре! Вода из снега, леса нет, дрова взять неоткуда, печки – и те на соляре, парилку из них не сделать. Только и остаётся, что в тазике посреди балка́ мыться. Да и какое это мытьё, когда один моется, а второй в это время на улице сидит, ждёт: балок у нас с трактористом Иваном маленький – и так-то с трудом развернуться можно, а уж с тазиком вообще никак. А много-ли снега натопишь? Пару вёдер, а это хватало разве грязь да сажу солярную по телу размазать тонким слоем.

Так что за Иваново предложение сгонять на буровую, чтобы помыться в нормальной бане, я ухватился сразу. Разве что уточнил:

– А у них точно баня есть?

– Конечно! – ответил Иван с видом знатока. – Буровики получше нашего живут: у них горячая вода всегда имеется, она им для работы нужна. Ну а где горячая вода, там и банька есть. Не парная, конечно, зато воды хоть залейся.

– Ну тогда поехали! – дал добро я. Всё же был я уже хоть и маленьким, но начальником. А начальнику соглашаться не положено, зато можно давать добро.

Буровая, на которую мы собрались ехать, стояла километрах в трёх от нашего профиля, поэтому сгонять туда мы решили вечером после работы – долго ли доехать туда на тракторе. Всего каких-нибудь полчаса-час в одну сторону, не больше. На лыжах оно, конечно, быстрее получится, зато не так комфортно. На буровой мне до этого случая побывать не довелось, так что ехал я туда с энтузиазмом подростка, пробирающегося на фильм «до 16 лет». Ну интересно же в самом деле побывать в новом месте, посмотреть как трудятся наши доблестные нефтяники. Вот только реальность быстро сбросила меня с небес на землю.

На буровую, судя по её виду, видимо сбросили огромную нефтяную бомбу, или может быть её обстреляли мазутом конкуренты с соседней буровой. Во всяком случае, в радиусе 200 метров вокруг буровой вся земля была покрыта чёрной маслянистой плёнкой то ли мазута, то ли нефти. С трудом добравшись по этой жиже до жилых балков мы спросили у выскочившего на шум трактора мужичка (тоже с ног до головы заляпанного нефтью):

– У вас баня есть?

– А вон туда проедете, до красного вагончика, там и баня, - ответил мужичок, махнув рукой себе за спину.

– Помыться-то можно будет? – спросил я, опасливо разглядывая буровика. Судя по виду, баня ему нужна была гораздо больше, чем нам.

– Смена ещё через два часа будет, так что успеете, - ответил мужик и скрылся обратно в балок.

– Что-то не больно они гостеприимные, - пробурчал Иван и повёл трактор к бане. – Ну хоть помыться разрешили, и то хорошо.

Баня, как я и подозревал, тоже подверглась нефтяному нападению. Во всяком случае ходить в ней нужно было очень аккуратно по разбросанным на полу поддонам, чтобы не вляпаться во одну из многочисленных мазутных луж, растёкшихся по полу. Ивану это удалось, а вот я подорвался на мине. Два раза. А мазут-то ой как плохо отмывается! Хорошо хоть с горячей водой проблем действительно не было - всё же не зря мы съездили.

***

Неделя проходила за неделей. По утрам вокруг нашей станции устраивали свои баталии совершенно ошалевшие от весны зайцы: прыгали, пинались и верещали, мешая высыпаться. Мылись и стирались мы всё так же в тазиках, поскольку ушли с работой от той буровой уже далеко. Правда на горизонте замаячила новая буровая – и приближались мы к ней с каждым рабочим днём всё ближе и ближе. И вот, наконец, настал тот день, когда наша станция оказалась совсем рядом. В каких-нибудь 5-7 километров.

– Ну, что, поедем в баню? – снова предложил Иван.

– Как в прошлый раз? – поинтересовался я. В баню-то мне хотелось, только вот в мазут меня несколько отпугивал.

– А если нет? Потом-то до неё ещё сложнее добираться будет, - привёл убийственный аргумент Иван.

– Ладно, поехали! – махнул рукой я. Всё же возможность нормально помыться выпадала нам очень редко, а ведь до конца сезона оставался ещё целый месяц.

Выехать удалось уже в сумерках, поскольку работать по весне приходилось ударными темпами, навёрстывая время, упущенное из-за полярной ночи. Совсем-совсем скоро в тундре наступит полярный день длиной в три месяца, а пока мы ещё успевали насладится самыми обычными восходами, закатами и очень длинными сумерками. И самая плохая особенность сумерек в том, что в это время практически полностью исчезают тени и тундра становится совершенно плоской.

Наш дрынолёт-бульдозер марки ЧТЗ-130 легко летел на встречу приключениям со скоростью 10, а то 15 километров в час, наматывая на гусеницы километр за километр. Буровая очень медленно нехотя приближалась, но вот мы уже добрались до неё совсем близко. Ещё с полкилометра, и мы будем у цели, осталось уже совсем немно…

С тайной гордостью могу сказать, что в тот день я испытал на себе невесомость, когда наш трактор летел с обрыва незамеченной нами в сумерках реки. Это были незабываемые секунды, которые показались мне какими-то длинными и тягучими: вот широко раскрывается в крике рот Ивана, судорожно вцепившегося в рычаг трактора; вот ещё шире раскрываются глаза рыбачащих на противоположном берегу буровиков. Затем был удар об землю, несколько смягченный толстым слоем снега, и время снова побежало в обычном ритме. Зашипел Иван, потирая ушибленный бок, а с другого берега к нам уже подбегали буровики:

– Ну вы даёте, мужики! – заорали они. – Вы там живые в своей консерве?

– Да живые мы, живые! – ответил Иван, открыв дверь кабины. – У Вас баня есть, помыться можно?

­– Есть! Успевайте, сейчас народ как раз парилку раскочегарил! – радостно заулыбались мужики.

Заведя бульдозер, мы выбрались из реки. Очень удобная штука - трактор с ножом: может и снег разгрести, а может и сам себя из сугроба вытащить, подтягиваясь на ноже.

Выехав из каньона, по которому протекала речка, мы подъехали к буровой. Больше всего она напоминала большой холм, с прорытыми там и сям мышиными норками, если, конечно, вы себе сможете представить мышей ростом с человека. Практически вся буровая была заметена метелями так, что всё пространство между балками было полностью завалено снегом. Местные работяги долго не мучались и нарыли ходов, по которым можно было передвигаться не выходя наружу из гигантского сугроба, в который превратилась буровая. Но самое главное – у них была самая настоящая парилка! Причем топилась она дровами, привезёнными с большой земли на вертолёте! Нет, я, конечно, слышал о богатых причудах нефтяников, но вот чтобы дрова вертолётом с большой земли возить – это было сильно.

Парилка дышала настоящим жаром, а местные работяги, как на подбор, все были кругленькими, розовенькими и лоснящимися. Мы рядом с ними оказались серыми и блеклыми, по-видимому солярная копоть, въевшаяся в кожу, мытьём в тазике не оттиралась. Поэтому поначалу мы с Иваном скромно жались к стеночке, чтобы не слишком сильно отсвечивать своей серостью на фоне розовых тушек буровиков. Что, в принципе, не помешало нам хорошо пропариться и отмыть наконец-то вековую сажу солярных печек.

Так что обратно мы добирались чистыми, распаренными и самое главное – без приключений.

Последнее приключение в сезоне

Всё когда-нибудь заканчивается, подходил к концу и мой первый зимний сезон. По радио прошло сообщение о закрытии зимников, а это значит что пора сворачивать все работы. Из Нарьян-Мара прилетел начальник партии, раздал самые последние ценные указания и назначил ответственных за их исполнение. И видимо заодно заразил весь лагерь гриппом.

Хорошо болеть гриппом дома, под присмотром врачей и любящей семьи. Совсем другое дело в поле. Здесь тебя никто особо любить за болезни не будет, да и лечить тоже, поскольку полевые аптечки редко содержат что-то более эффективное, чем цитрамон с парацетамолом.

В общем, через пару дней после отъезда половина лагеря лежала пластом, а на остальных свалилась забота о том, чтобы успеть доделать все работы к закрытию сезона. Мой рабочий Женя продержался дня четыре, после чего тоже слёг и теперь вся его работа свалилась на меня: пришлось самому бегать за километр от станции, чтобы заземлить дальний конец геофизического провода, после чего бежать обратно на станцию, чтобы включить генератор. Через пару дней загрипповал и я, да так, что с трудом передвигался по профилю под звон в ушах и на подгибающихся ногах. На моё счастье, из лагеря вернулся выздоровевший Женя, сменивший меня на проводе и мы всё же сумели закончить работу на профиле. Женю увёз Андрей Рочев на своём вездеходе, да и нам пора было выбираться на базу.

Последний день я потратил на сборы перед дальней дорогой: сматывал и увязывал толстенный геофизический медный провод ГМП (100 килограмм меди, между прочим!), отключал и убирал всё, что может упасть и разбиться – дорога нам с трактористом Иваном предстояла дальняя. Из остатков оленины и картошки было сварено какое-то очень странное блюдо: что-то вроде холодца с мясом, картошкой и луком. Не очень аппетитное на вид, зато очень сытное и вкусное. В общем, я уже был совсем готов к выезду, как вдруг неожиданно оказалось что заболел Иван. Он смотрел на меня слезящимися глазами побитой собаки и слабым голосом утверждал что: «Да фигня, ты меня подсади на трактор и поедем». Если честно, то подсаживать его на трактор у меня не было ни малейшего желания, но и оставаться здесь мы тоже не могли – зимник закрывался и нам светило задержаться в тундре о-о-очень надолго. Так что всё же пришлось садить его за рычаг нашего броненосца. Проехав пять минут, Иван остановил трактор и сказал:

– Садись за рычаги, я не могу.

– Да ты совсем сдурел что ли? – возмутился я. – Я ж этот драндулет никогда в жизни не водил!

– Ну вот и научишься, - ответил Иван, сползая с кресла. – А я руководить буду.

Глянув на Ивана я понял что других вариантов у нас попросту нет. Сжав всё своё самое ценное в кулак, я сел в водительское кресло. Вести трактор оказалось не таким уж и сложным занятием, благо у ЧТЗ-130 всего один рычаг на все случаи жизни. Скоростей у него, правда, было в избытке, но их я переключал по Ивановым подсказкам, да и пользовались мы всего парой скоростей. Самое сложное было запомнить, что нажатие на педаль газа ПРИТОРМАЖИВАЕТ, а отпускание его – УВЕЛИЧИВАЕТ скорость. Я уж не знаю, какой шутник придумал такую систему, но в тот день я много чего сказал по поводу его умственных способностей.

Наступила ночь, а вместе с ней пришла запоздалая весенняя метель, которая залепляла снегом окна трактора и радостно плясала в свете фар. Дорога перед нами потихоньку стала превращаться в еле заметную выемку в снегу. Но тут на наше счастье впереди показались огни – это светилась в ночи наша база! Добрались! Каких-то 50 километров тундры и 100 литров моего пота – и наш дредноут остановился на краю полевого посёлка, откуда навстречу нам уже бежали встречающие.

Закончился зимний сезон 1991 года!

Эпилог

В мае 1991 года Ненецкую партию расформировали. Меня, как молодого специалиста, перевели в Новодвинскую геофизическую экспедицию – головное подразделение, к которому относилась Ненецкая партия. Так что пришлось мне собирать свои немногочисленные пожитки, которые легко уместились в небольшой чемодан и замечательный станковый рюкзак «Ермак». Вещей могло быть и меньше, но не мог же я бросить выданные в партии унты и полушубок!

Рабочие и спецы разошлись кто куда и со многими из них я уже больше никогда не встретился. Зато через пару лет совершенно неожиданно столкнулся с Женей на улице в Архангельске. Правда, в тот момент Женей его называть было уже как-то неудобно. Передо мной стоял подтянутый мужчина лет пятидесяти с мужественной сединой в волосах и стальным блеском в глазах, совсем не похожий на того опустившегося бича, каким он когда-то был у меня в рабочих.

– Ты знаешь, - сказал мне Евгений Николаевич. – Я ведь с того поля пить-то забросил. Сейчас вот юношескую команду по волейболу тренирую, так счастлив, как никогда в жизни. А поля наши вспоминаю с удовольствием – хорошо мы тогда поработали!