Где живёт Надежда?

Глава 1

─ Алло, это Лена? ─ Телефонный звонок для меня совершенно не вовремя: бегу к открытым дверям уже стоящего на остановке автобуса.

Моя машина в плановом ремонте, и вот он, общественный транспорт, за которым надо бежать, чтобы всюду успеть. Сейчас, наконец-то, спешу домой.

Мельком взглянула на экран ─ номер неизвестный, голос незнакомый. Но трубка впопыхах опрометчиво была снята, придётся отвечать.

─ Лена? Вы меня слышите? ─ Настойчиво переспросил женский голос.

─ Да, это я. Слушаю, ─ говорю я, запрыгивая на две ступеньки вверх, в салон автобуса.

─ Это Наташа Воронцова, жена Игоря Васильевича. Я должна вам кое-что рассказать. Возможно, вас это шокирует, но выслушайте меня, пожалуйста.

Пока женщина сообщала мне о себе, я переставила местами мужское имя-отчество и фамилию женщины. И поняла, чья жена ищет моего внимания.

─ Наташа, я сейчас в транспорте, мне не очень удобно говорить. Перезвоните через час.

─ Хорошо, договорились.

За окном остановки мелькают одна за другой. Мысли кружатся вокруг фамилии Воронцовых. Почему Наташа решила позвонить мне, ведь мы не знакомы лично и никогда раньше ни о чём не говорили?

От конечной до моего дома есть ещё несколько сот метров. Есть время дойти, обдумать, потом спокойно с ней поговорить. Вот только ─ о чём? Хотя говорить-то будет Наташа, а не я. Что она хочет сообщить, чем может шокировать?

Игорь Васильевич когда-то был моим куратором по партийной линии. Отставной военный, вышел на пенсию в чине подполковника. В сравнительно молодом возрасте (на его службе год шёл за полтора) стал начальником организационно-методического отдела райкома партии.

А я в своей партийной ячейке научного института отвечала за сбор членских взносов, относила ему отчёты о пополнении казны партии деньгами рядовых коммунистов. И хочешь - не хочешь, а раз в месяц наши встречи были предопределены.

Впрочем, общение с Игорем Васильевичем было лёгким, приятным, и, я надеюсь, взаимно. Длилось эта партийное сотрудничество недолго, год-полтора до окончательного развала КПСС.

Однако бывают такие созвучные люди, которые на одни и те же вещи смотрят одинаково. События оценивают со схожих позиций. И могут не звонить друг другу подолгу, а если кто из них выйдет на связь, то как будто вчера расстались. Со временем наши партийно-денежные отношения постепенно переросли в приятельские, которые длились уже второй десяток лет.

За эти годы институт мой закрылся как ненужный новому времени инструмент. Я сменила уже несколько контор. А он, как и большинство бывших партийных деятелей, подался в коммерцию. Возглавил административный департамент в одном из крупных холдингов.

Мы не часто виделись с Игорем. В последние годы, с изобретением мобильных телефонов, и вовсе перешли только на этот способ общения. Но, однако, позвонит он ─ просто так, или я вдруг вспомню и наберу номер: «Как дела?», и как будто не было паузы, говорим, говорим...

Но чтобы позвонила Наташа?

Игорь так ревностно охранял свой брак, что жена и дети всегда были закрытой темой для наших разговоров. Обычно мы вспоминали бывших коллег, с которыми он, по долгу партии, тоже раньше общался, обсуждали свежие новости, говорили о его новой работе, о моих текущих проектах.

Иногда он читал мне свои стихи: ничего особенного, конечно. Ну, в самом деле, не требовать же филологических тонкостей от бывшего военного? Пишет ─ и хорошо, может это отдушина для мужчины, занятого серьёзными вопросами в крупной компании. Мы могли с ним говорить практически обо всём, но о его семье ─ почти никогда.

Только о сыне он иногда говорил, но и то кратко. Восьмой класс закончил, десятый... «Хороший пацан растёт!» Позже гордился: сын институт закончил, устроился на работу. Про дочку, она старше сына, ни слова. Где учится или работает, замужем или в поиске? Но нет, разговор о дочке не поддерживал, даже имени её не назвал ни разу. В чужую семью лезть негоже, поэтому много лет мы общались на одни и те же, удобные для нас обоих темы.

И всё же звонок Наташи: с чего, почему? Мысль скользнула и ушла дальше, в поисках возможных точек соприкосновения. Ведь ничего, кроме её мужа, нас не может связывать.

Хотя однажды я её видела: в нашей конторе отмечался корпоративный праздник, день рождения коллектива. Приглашались и жёны-мужья. Но поскольку для сотни приглашённых гостей это был праздник, а для меня - работа по его организации, мой муж благоразумно остался дома. А Игорь, в числе других «кураторов от партии», пришёл на праздник с женой.

На ней было классическое чёрное платье, с ниткой жемчуга. Туфли, причёска ─ всё по стилю вечеринки, ничего лишнего. Мила, ухожена, но напряжена. Игорь Васильевич, как и полагается «высокому гостю», пожимал руки мужчинам, коротко говорил с каждым. А жена скромно стояла у колонны зала и ждала, пока этот церемониал закончится, и он снова будет рядом с ней.

Я поняла, чья это супруга, ведь всех остальных жён моих коллег-мужчин я уже знала. И хотелось к ней подойти, как-то смягчить её неловкость, что-то предложить из напитков, завязалась бы беседа. Ей бы проще стало, наверное. Однако мы не представлены друг другу, значит, не по этикету.

Так она и простояла у колонны, пока длилось это броуновское движение вокруг шведского стола с шампанским, напитками покрепче и бутербродами. И фруктовыми тарелками - с яблоками, бананами и виноградом. Крупным, на огромных кистях. Кто придумал виноград включать в банкетное меню? Эта морока с косточками. Куда их девать? В ладошку складывать? Да и бананы не лучше. Особенно когда их разрезают по диагонали на сегменты. Краешек такой тёмный, подозрительный, что никто не решается взять. Лежат ненужные до окончания вечера или до той степени опьянения, когда кому-то уже абсолютно всё равно, чем закусывать...

Наверное, до конца мероприятия Воронцовы не остались. По крайней мере, на глаза они мне больше не попадались. Полагаю, Наташа честно выполнила долг партийной жены. Явила себя рядом с супругом, а после оба незаметно ушли с праздника.

Однажды, уже в перестроечные времена, не будучи связанной службой, я попыталась задать Игорю провокационный вопрос. Даже не из любопытства, а ради сравнения. Вот я всегда в гуще событий: мероприятия, совещания, выставки, презентации, и мне интересно, а как в других семьях?

Про подружек я всё знаю, но как живут жёны моих друзей-мужчин, которых у меня мало, почти нет совсем. Как их жёны, в такой же круговерти? Или смиренно моют лимонным соком разделочную доску после фаршировки лосося? В ожидании возвращения супруга со службы.

─ Твоя жена работает? ─ задала я как-то в разговоре вопрос. Не семейную же тайну выведывала, имя её даже не спрашивала, а просто интересовалась социальным положением супруги.

─ Нет, сейчас не работает, ─ Игорь ответил, но в голосе слышалась лёгкая досада.

То ли вопрос посчитал бестактным, то ли стеснялся, что жена ─ домохозяйка, то ли корил себя, что за годы службы по Рыбачьим – Гаджиево - Ракушкам и прочим тьму-тараканьим военным гарнизонам не смог дать супруге реализацию в профессии. Впрочем, я и сейчас не знаю, есть ли у неё какая-нибудь профессия.

Чуть позже, в одном из наших привычных телефонных разговоров, он сказал:

─ Наташа устроилась секретарём в контору, зарплата смешная. Но хоть проветрится от домашнего быта.

Так я узнала её имя.

ххх

Подхожу к дому. Час, отпущенный на размышления, тает. Может, не перезвонит? А если перезвонит, что я ей отвечу?

Какую роль она играет в семье Воронцовых? Что знает она о друзьях мужа? И вообще, она какая? Мышка-тихоня или держит в ежовых рукавицах мужа и детей? Не знаю, не спрашивала об этом у Игоря.

И откуда у неё мой телефон?

А ведь я давно с ней хотела познакомиться, возможно, и подружиться. Игорь, глава семьи, такой обаятельный, умный, справедливый. И больше тридцати лет в счастливом браке с женой. К таким семьям тянет как к магниту. Потому что редкость в наше время.

Старые браки рушатся, а в новых отношения не такие долговременные. Не такие «настоящие», не такие «много вместе пережившие». А у Воронцовых ─ именно такой брак, на мой взгляд. Просто из любопытства хочется узнать, как им удаётся сохранять такие долгие и честные отношения? В чём секрет семейного счастья?

Каких-то особых поводов для совместной встречи семьями до сих пор не возникало. Была надежда на 55-летний юбилей Игоря Васильевича, но... Мы с мужем (я давно их познакомила) поздравили юбиляра в его офисе большим букетом с подарком, и дальше этого тема не пошла. Попытки подружиться, позвать Игоря с семьёй к нам на дачу и там познакомиться с нашими и его детьми всё время мягко отклонялись. «Да, надо бы, конечно. Но как-нибудь в другой раз». Игорь по-прежнему, по-военному твёрдо, держал оборону своей семьи. В чём там причина?

«Возможно, ты будешь шокирована», ─ что значит эта фраза Наташи?

Что произошло? Не о наводнении же в соседней области она хочет сообщить, не о международной обстановке в мире. Если звонит мне, незнакомой с ней, но знакомой с её мужем, то речь пойдет только о нём. Ясно, это факт.

Вот и дверь в подъезд. Как всегда, когда торопишься, заедают кнопки домофона. Наконец лифт, мой этаж, кручу ключ в замочной скважине и тут же звонит телефон. Час пробил!

─ Лена? Это опять Наташа Воронцова. Тебе сейчас удобно говорить?

Открываю дверь как можно тише, беззвучно поворачиваю защёлку на двери. Не откладывать же снова разговор! Выдыхаю мимо трубки и тихим, не выдающим моё волнение голосом, отвечаю:

─ Да-да, конечно, я уже дома. Всё нормально, слушаю тебя.

Я вспомнила, откуда у неё мой номер телефона. Игорь, заручившись согласием, оставлял ей наши с мужем номера. На случай, если Наташе понадобится помощь во время пребывания его в дальней командировке.

Голос в трубке на минуту замолк, и, выдохнув, Наташа выпалила скороговоркой, без пауз:

─ Лена, я понимаю, мы мало знакомы, мы не виделись ни разу. Но я звоню тебе, потому что муж говорил, что ты можешь выслушать и не осудишь. Тянуть не буду, сразу скажу: я решила развестись с Игорем, ─ она сказала это так, будто весь вечер накануне заучивала текст и сейчас старалась не пропустить ни одного слова.

Я не сразу нашлась, что сказать в ответ. Станиславский меня бы похвалил. Знаменитая пауза у меня была выдержана классически. И ещё одна пауза. Перебор, конечно. Но, может, великий режиссёр и одобрил бы, не каждому дано две сразу!

─ Ну, вы даёте! Ёлки-моталки, ─ хотелось мне сказать что-то в этом духе. Или что ещё в таком случае говорят, чтобы ничем не выдать своё истинное отношение к происходящему? Но я ничего не успела сказать. Наташа третьей паузы мне не дала.

─ Лена? Ты слушаешь меня? ─ Настойчиво обратилась ко мне собеседница. ─ Я же предупреждала, что тебя, возможно, шокирует то, что я скажу. Может, ты не хочешь со мной общаться на эту тему? Ты сразу скажи, я не напрашиваюсь. Но, поверь, мне не с кем больше об этом поговорить. Вообще не с кем. Я уже два года живу в глухой деревне, в городе бываю очень редко. Точнее сказать, вообще не бываю. Но мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь выслушал меня...

Ничего себе поворот! Наташа в деревне. Одна?

Игорь говорил, что после ухода матери-старушки остался дом на живописном холме. В не такой уж и заброшенной деревне, а вполне процветающем селе вдоль оживленной трассы. Название такое красивое, я запомнила ─ «Привольное». И недалеко от города, всего лишь три часа на машине. А где есть дорога ─ там есть жизнь.

Несколько лет подряд он ездил туда в отпуск. Иногда с ним ездила жена. Что-то чинил, что-то достраивал. Мечтал когда-нибудь оставить дела в городе и переселиться с Наташей в благодатные просторы. Где есть свой дом, огород. И можно во дворе поселить столько собак, сколько сможешь прокормить. А в его городской квартире помещается только шпиц!

Есть же любители собак, я себя к ним не отношу, но увлечения своих друзей всегда поддерживаю и разделяю. Вот только если кролика завести? Но он же всё время что-то должен есть? А на работу уйдёшь, вдруг ему не хватит еды? Все эти мысли пронеслись в голове за несколько секунд. Трубка-то у уха, собеседница ждёт моей реакции, надо же что-то ответить!

С одной стороны, задело обычное женское любопытство. Почему Наташа в деревне живёт одна уже два года? И я об этом от Игоря ничего не слышала. Хотя, что удивляться, он и раньше держал свою семейную жизнь закрытой от посторонних глаз и ушей. А с другой стороны, если Игорь не говорил мне об этом целых два года, значит, не хотел. Тогда почему я должна выслушивать такие новости не от него самого, а от его жены? Которая меня вообще ни разу в жизни в глаза не видела? Не будет ли это предательством по отношению к Игорю, которого я считаю своим другом?

Вот так ситуация...

Не успеваю ничего сказать, как снова голос в трубке:

─ Мы с ним разные люди, и не можем быть вместе. В общем, я отсекаюсь. Ты слышишь меня, Лена?

«Отсекаюсь?» ─Новое для меня слово, резкое, рубленое, в словаре невиданное, не слышанное никогда раньше, вернуло меня к действительности. Сказать такое после тридцати лет брака? После того, как выросли дети, как пройдено много тысяч километров вместе, проговорено, прожито...

Отсекаюсь. Беру секиру и отрубаю себя? Или беру секатор и отрезаю по частям мужа? Или секу косой налево и направо? И это «тихая мышь» за спиной уверенного мужчины? Или женщина в гневе, решающая и за себя, и за семью?

─ Да-да, слышу тебя. Говори.

Моё добро на разговор дано не для того, чтобы узнать подробности. Я бы их позже и от Игоря узнала, спросив его прямо, по-дружески. То есть ─ напролом.

Но в голосе Натальи было столько отчаяния и решимости одновременно, что мне стало ясно: не выслушаешь сейчас этого человека ─ будешь корить себя за чёрствость, равнодушие, желание съехать со скользкой темы.

Два года городская женщина в деревне. Одна. С кем ей там говорить? Как она вообще живёт в доме без консьержа? Кто ей воду носит? А картошку где берёт? В деревне рынка нет! Там каждый сам себе фермер. И секреты урожая охраняет так, как будто нано-огурцы выращивает. Что она ест? Как спасается от деревенских забулдыг, которым сто рублей на самогонку от бабы Кати нужны каждый день? А где их взять?

─ Соседка, эй, соседка! Чего не смотришь? Городская фифа... Займи сто рублей, отдам на неделе! ─ висит на заборе такое человекоподобное существо, требует на опохмел.

─ Лена, Игорь Васильевич пьёт. Давно и много. Он алкоголик. Ты знаешь об этом?

Мои мысли в этот момент перемешались в кучу. Я тут образно рисую себе скопище алкоголиков, которые то по очереди, то все вместе осаждают ветхий забор деревенского жилища бедной женщины. Она от ужаса прячется в какой-нибудь дальней комнате дома или на чердаке, или засовы лопатой в двери устраивает. А тут вон чего. Беда-то совсем с другого бока.

За наше недолгое партийное сотрудничество у нас с Игорем было слишком мало совместных мероприятий. Мы не были вместе на семейных праздниках. Никто из общих знакомых никогда о таком его пристрастии мне не говорил. Не был, не привлекался, не состоял. Не знаю я о таком факте!

Правда, однажды летом он позвонил и сказал:

─ Жена с сыном уехали в деревню пораньше, а у меня отпуск только через две недели. Я тут стихи написал, послушаешь?

Начал читать мне свои верлибры, я слышу, что не по памяти читает, а по бумажке, и подумала: что-то невпопад сегодня. И стихи такие были, не стихи совсем. Бессвязно, да вообще ерунда. Я же раньше слышала его поэтические экзерсисы. Ну не Байрон, понятно. Так хоть тема была, слог, ритм.

─ Ты слушаешь меня? ─ поинтересовался тогда Игорь. ─ Да ладно, не обращай внимания на мои стихи, это просто повод тебе позвонить. Я уже второй выходной дома сижу один с собакой, тоскливо мне. Виски вот допиваю, «Чивас». Другие напитки не признаю.

Представила себе: сидит мужчина, гладит своего любимого шпица, потом берёт ручку, что-то пишет. Потом берёт стакан с виски. Потом опять собака, потом ручка, потом снова стакан. И так все выходные. Вроде и ничего, что такого? Нереальная разве картина? А мне-то зачем звонить, изрядно «приняв на грудь»?

─ Ты знаешь, я в последнее время стал замечать за собой эту проблему, ─ сказал он в тот день.

─ Какую проблему? ─ не поняла я сначала.

─ Проблему с алкоголем.

─ Замечаешь, и хорошо. Плохо, если б не замечал. Ну, старайся решить, раз есть проблема. Возраст-то прекрасный, только-только «две пятёрки» получил! Пить-то зачем начинать сейчас?

Это я так думала, что он сейчас, недавно начал пить. А Наташа что сказала? «Давно и много. Алкоголик».

ххх

─ Это с самого начала нашей совместной жизни было, ─ продолжила она, вовлекая меня в свою историю. ─ Мы мотались по гарнизонам. У мужа вечные «тревоги», боевые дежурства. Напряжение, ответственность за подчинённых, отчёт перед командованием. Я видела его редко, занималась детьми, бытом. А когда он приходил домой, был либо уставшим, вымотанным до нуля, либо с запахом алкоголя. И всё чаще и чаще одно совмещалось с другим. Потом уже и отличить трудно стало: уставший или пьяный?

Женщина стала говорить так быстро, как будто боялась, что я сейчас скажу: «Стоп, хватит! Не хочу ничего плохого слышать об Игоре. Меня вообще это не касается, решайте свои проблемы сами!» Но я молчала, оглушённая неприятными новостями, и она продолжала в том же темпе:

─ Я пыталась сглаживать углы, старалась не мешать, дать отдохнуть после службы, выспаться. Но при его работе это было невозможно. От меня это не зависело! Рассыльные, посыльные, звонки, тревоги... Мне и детям в этой круговерти место отводилось скромное: молчать, терпеть, и не высовываться.

По молодости я ещё пыталась как-то обозначить себя, свои интересы. Но чем дольше мы жили вместе, тем правила жизни становились всё жёстче. На первом месте служба. На втором ─ служба! И на третьем тоже она.

Наверное, я не понимала, за кого выходила замуж. А многие в девятнадцать лет понимают? Военная форма, звёздочки на погонах. Стабильная жизнь офицерской жены в советское время. Обеспечение жильём, зарплатой. И сам хорош. И что мне, девчонке, ещё надо?

Я не успела получить образование. После школы были мечты стать «врачом для собак» ─ так в детстве представляла себе профессию ветеринара. Но для поступления в мединститут надо было сдавать химию. Для меня это было нереально, я не понимала химических формул. Вот биологию ─ да, я любила. Особенно там, где в учебнике раздел про животных. У нас в доме всегда были и кошки, и собаки. Всегда какая-нибудь Найдочка, какой-нибудь Барсик. А то и целой компанией возились они между людским населением квартиры ─ и никому не было тесно. Однажды нашей кошке понадобилась помощь ветеринара, так я с великим усердием «ассистировала». Держала кошачье ухо навытяжку, пока доктор промывала что-то ей там внутри.

Мои мечты о мединституте тихо уходили в небытие, надо было как-то устраиваться после школы. Я жила в крупном поселке под Мурманском, где стояли подводные лодки. Игоря туда направили после военного училища. А я, так и не определившись с выбором профессии после школы, пошла работать продавцом в поселковый магазин. Там и встретились.

Наташа уже не спешила высказать мне всё и сразу. Ушла в воспоминания. Успокоилась. Поняла, что её слушают. Что наконец-то её выслушают. И может быть ─ поймут. Неужели за все годы ей не с кем было поговорить об этом? Да кто бы слушал? И кому расскажешь?

Не связанное с военной службой местное население северного поселка смотрело на вновь прибывающих лейтенантов как на потенциальных спасителей их дочерей. Кому удавалось познакомиться с офицером, считались счастливыми девицами. Лишь бы мужья вывезли на Большую Землю, дали финансовое содержание. А там уж совсем неважно ─ красивый или умный, пьёт или бьёт...

Рассказать родителям или подружкам, что в молодой семье не всё гладко ─ об этом не могло быть и речи! «Терпи, тебе же так повезло в жизни! Соседская дочка, вон, вообще в девках засиделась. Ходили офицерики ко двору табунами, а с собой-то никто так и не забрал!»

─ Когда он возвращался пьяным, я уходила спать в детскую. Он не возражал. Может быть, у него были другие женщины? Может быть, они были лучше, опытнее? Да мне это и не важно совсем, на самом деле.

Наши двое детей родились с разницей в пять лет. Понятное дело, несколько лет подряд я была полностью погружена в распашонки-пелёнки. А когда, образно говоря, подняла глаза от горшков, то передо мной стоял вроде и муж, но какой-то не мой. Это был уже не тот юный лейтенант, за кого я скоропалительно вышла замуж. А красавец-офицер, выросший в должности, физически окрепший мужчина.

Мой муж? Или просто отец моих детей? Я не успела прожить с ним какую-то совместную, только мужа и жены, жизнь. И может, тогда я и не смогла вовремя рассмотреть, что мы разные. Мы совершенно разные люди!

Череда переездов, укладка чемоданов-контейнеров, смена школ у детей, каждый раз обустройство новой квартиры... Следующие двадцать лет так и прошли. Мы жили вместе. Но мне было плохо, меня сдавливало чувство беспомощности. Его пьянство переросло в нормальное для него, обычное состояние. После работы и в редкие выходные всегда одно и то же. А между ними ─ служба.

Мне было неприятно, отвратительно. Я тысячу раз в мечтах пыталась с ним развестись. Уехать, начать новую жизнь, может, даже и с другим человеком. Но куда мне было деваться? В чужих городах, без родных и подруг, с двумя детьми, без профессии. И без денег...

Я всегда очень остро ощущала финансовую зависимость от него. Может, из-за того, что выросла в бедной семье. Я ведь до замужества не знала, что можно жить обеспеченно. С армейским пайком, с бесплатной дорогой к морю. Хотя это случалось в нашей совместной жизни крайне редко.

Да, я жила за его счёт всю жизнь. Осознаю это. Но я ведь растила наших детей! Сейчас у меня маленькая пенсия. Настолько маленькая, что мне не хватает даже на заготовку дров на зиму.

ххх

Дрова? Какие дрова? Почему из монолога Натальи мне «высвечиваются» отдельные слова? «Отсекаюсь», «алкоголик», «горшки». Теперь «дрова». Ах да, она живёт в деревне, там печь, которую надо топить. А среднерусская зима одним грузовиком дров не насытится. Интересно, как она разводит топку? На моей даче пока не пустишь фитиль в дымовую трубу, не схватится тяга ─ не будет тебе тепла. Да и схватится если, ещё та задачка впереди! На колосники кладёшь сначала бумагу, потом мелкие сухие ветки, потом щепочки покрупнее. Когда огонь захватит эту мелкодревесную субстанцию, взовьётся она в чреве печи тонкими огненными струями, только тогда (осторожно, друг дружку наперекрёст!) можно положить полено-другое для растопки. И только потом в ход идет «тяжёлая артиллерия» ─ загодя занесённые в дом, просушенные связки дров. Тогда становится хорошо, тепло, уютно.

─ Я научилась растапливать печь, ─ словно вторя моим мыслям, продолжила Наташа.

Её голос вернул меня с моей дачи в квартиру на диван. Где я сижу, уже, наверное, целый час, и внимаю монологу. В нём нет места для собеседника. Он и не нужен. Человек молчал два года. Или всю жизнь?

─ Научилась растить зелень для салата. Уже не боюсь спать одна в тёмном доме. Хотя поначалу я на всю ночь оставляла свет в одной из комнат, чтобы никто из непрошеных гостей не застал меня врасплох, думая, что я уже сплю, и что меня можно напугать неожиданным стуком в дверь. Но я зря боялась ─ ко мне никто не ходил и не ходит. Деревенская жизнь идёт мимо меня.

Я пыталась заговорить с ровесницами в магазине, на почте, на автобусной остановке. В ответ получала равнодушие, смешанное с хамством. «Да что с тобой, городской, разговаривать. Приехала, понимаешь... Босоножки белые. Все в сланцах китайских, а эта, гляди-ка. Мужик-то твой где? Чего одна тут зимовала?»

Мужик мой. Ну да, есть у меня по паспорту. Записан на пятой или какой там странице. Но мы давно уже не муж и жена. Каждый живёт сам по себе: я здесь, он в городе. Дети разъехались по своим квартирам.

После того, как наш общий дом опустел, совместная жизнь в городе стала совсем невыносимой. Последней каплей для меня стал рассказ «доброго» человека. Оказывается, сотрудники видели, как Игорь спал в кресле в своём кабинете, вечером, пьяный. Это так стыдно! Он же вице-президент, как можно так низко опуститься? Что о нём подумают его подчинённые? Мне кажется, что это вообще запредельно: напиваться на работе до такого состояния! Как он может такое себе позволять!

Голос моей собеседницы взлетел куда-то высоко и замер. Как будто это была та самая нота, на которую она долго-долго настраивала камертон своего монолога, стремясь донести до меня всю глубину падения мужа, какой она себе её представляла.

─Наташа, стоп. Давай на паузу, ─ я решила снизить накал её эмоций. ─ Ты думаешь, на работе пьёт только Игорь? Ты думаешь, тысячи менеджеров, боссов, клерков в офисах доблестно работают весь день и честно по вечерам абсолютно трезвые идут домой?

─ Я не знаю. Я про других не знаю, мне было стыдно за моего мужа...

Тут я встала на защиту Игоря:

─ Ты знаешь, что бывает за дверями персональных комнат в кабинетах больших начальников? Что туда под предлогом «у босса подскочило давление» вызывают бригады скорой помощи? И они откачивают не в меру набравшихся на переговорах обладателей костюмов «Бриони» и часов «Картье»?

Видела ли ты, как пьяный директор пытался прикрепить к пиджаку сотрудника заслуженную им награду, да только не смог совладать со своими трясущимися пальцами и уронил медаль на пол.

Ты в курсе, что такое «пьяный тур большого папы»? Когда начальник уезжает на острова с целым гаремом красивых девушек?

Наблюдала ли ты, как секретарша заносит в кабинет шефу литровый кувшин с похмельным напитком, накрытым салфеткой от посторонних глаз в приёмной?

Слышала ли ты о том, как известный бизнесмен отправляет жену с детьми на неделю в Европу, чтобы не мешали. А сам закрывается дома от всех, выключает телефоны и пьёт столько, сколько хочет. Сколько влезет в его несчастную печень, которую он потом добросовестно лечит по заграничными клиникам.

Говорила ли ты с женой депутата, которая, боясь огласки для семьи, освоила навыки медсестры? И теперь выводит из запоя собственного мужа в преддверии очередной сессии.

Я сделала паузу, собеседница тоже молчала. И я продолжила:

─ Наташа, я тебе искренне сочувствую как женщине. Это тяжело, это ужасно, когда муж ─ алкоголик. Но, послушай меня, это диагноз многих мужчин.

Повисла пауза, вдавленная в наш разговор. Мир женщины, сосредоточенный на семье, на детях и муже, не предполагал такого разворота. Её персональная трагедия, с которой она мучительно пыталась сжиться десятки лет, вдруг уменьшилась до размера одной из множества подобных. Раз ─ и сжалась, как шагреневая кожа. Стала такой незначительной, малозаметной. И, словно в оправдание (не зря же она решилась звонить) Наташа ответила:

─ Но я не смогла это больше выносить и уехала в деревню. Как хочет, так пусть теперь и живёт. Без меня.

Голос в трубке тихий, смиренный, что ли. Похоже, решение о разводе ею принято окончательно и бесповоротно. Просто ей нужно сейчас зачитать этот приговор их браку, а я ─ в качестве свидетеля, или судьи, или кого она там в моём образе представила.

─ Знаешь, Лена, мне ведь только первое время было здесь дико, неуютно, страшно. В ту, первую мою деревенскую зиму. А сейчас у меня две собаки, овчарки, взяла их здесь щенками. Теперь это мои охранники и друзья. Я очень люблю собак. И муж их любит. И это единственное, что у нас общего. Не считая детей, но они уже выросли. Дочка недавно родила мне внучку.

Да, я об этом уже знала. Игорь позвонил мне недавно и радостно сказал:

─ Представляешь, я стал дедом!

─ Мои поздравления! Девочка, мальчик?

─ Внучка. Ладно, извини, я немного занят, мне надо в дочкиной квартире подремонтировать кое-что, пока она выйдет из роддома, еду туда сейчас. Созвонимся!

Папа есть папа, всегда поможет, а где же дочкин муж? Поздние роды, в тридцать лет. Можно и без мужа, конечно. Я, как всегда, не лезла со своими вопросами. А он, как всегда, был не особо говорлив.

─ Лена, ты слышишь? У меня внучка, ─ Наташа вернула меня к разговору.

─ Поздравляю тебя с крохой!

─ Да, да, конечно, спасибо, у меня сейчас такой период, ─ затараторила она опять без остановки, без вздоха, без запятых. ─ Я вообще сейчас не знаю, что дальше делать! У меня же собаки, я не могу их оставить в деревне и поехать в город. Кто их кормить будет? К ним нельзя подпускать другого человека, собака должна знать одного хозяина. А мне надо в город, срочно! Игорь для них авторитет, но он работает, приехать не может. Внучка крошечная сейчас с моей мамой, а она совсем уже старенькая. Ей надо помочь, мне надо ехать в город, а я не могу из-за собак! Я не успею туда-обратно, мне надо важные вопросы решить. В опеку или куда там надо идти, я ещё не знаю. Кто же будет кормить моих собак? А по внучке я там, на месте определюсь...

─ Что случилось с твоей дочкой? Почему малышка не с мамой?

Слышу, как Наталья набирает полную грудь воздуха. И после выдоха говорит:

─ А мама её ─ пьёт. Пьёт беспробудно уже второй месяц после родов... И до родов пила. Пелёнки не стирала, не сушила, ребёнок заболел пневмонией. Мне надо ехать, понимаешь?!

Уф-фф... Как же мне плохо стало после этих слов Наташи! Как горько, как осязаемо кисло на слюнных железах, как вдавлено в виски...

Всё, что она говорила про Игоря и про себя, про службу-дружбу, про горшки и дрова ─ всё это, абсолютно всё, потеряло смысл. Или, наоборот, приобрело какой-то чудовищный, извращённый смысл, здравому рассудку не подлежащий.

Не может молодая мать так поступать! Где материнской инстинкт? Где облизывание сладкого комочка, который спит двадцать два часа в сутки, просыпаясь только затем, чтобы поесть, и ещё раз поесть, и ещё... Кто кормит сейчас малышку, или она на смесях? И где ─ в больнице или в квартире у прабабушки? Там же где-то Игорь ремонт собирался делать? А дочка где живёт? Мужа у неё нет, понятно теперь. И, кстати, как её зовут?

Какие-то ответы на эти вопросы, наверное, у Натальи были. Но вместо выяснения всех обстоятельств я только спросила:

─ Могу чем-то помочь?

─ Нет. Ничем. Не можешь. Ничем... Я только хотела, чтобы ты выслушала меня, ─ и замолчала, чуть дыша в трубку.

Смирись и слушай, так что ли? Похоже, моя телефонная собеседница отвела мне роль статиста.

Меня на час усадили в молчании на диван. Врезали по мозгам информацией об алкоголизме моего друга, которую я предпочла бы вовсе не знать. Вовлекли в семейную драму, куда обычно посторонних не пускают. И напоследок оглушили известием о несчастном младенце, который ни в чём не виноват, а оказался крайним!

─ Наташа, я выслушала, но ситуация с малышкой требует решения! Что мне сделать? Куда позвонить, к кому съездить? Я же здесь в городе, на машине, а ты там, в деревне. Надо же что-то делать! ─ Я искренне хотела помочь женщине, запутавшейся в трагичных обстоятельствах, забыв впопыхах, что моя машина в ремонте.

─ Я звонила сыну, ─ Наталья снизила тон до спокойного. ─ Он у меня хороший, вообще не пьёт. Через неделю сможет приехать в деревню. И собаки его знают. Внучка пока в детской больнице, под присмотром врачей, и мама моя приходит к ней. Я поеду в город, а там как-нибудь всё утрясется...

Как можно утрясти то, что дочка не нужна собственной матери? У кого-то есть рецепт на такой случай в жизни?

Наверное, у кого-то есть. В первый раз, что ли, рожает зависимая от алкоголя мамаша? Кому-то из новорождённых везет, его родные забирают под опеку. А кому-то дают письменный отказ в роддоме. Некоторые такие мамы забирают детей с собой. Непонятно зачем, а потом... Потом случается звонок от Наташи. И чужие сюжеты вдруг становятся частью твоей жизни, хоть ты об этом не просил.

Страшные истории, которые печатает «жёлтая» газета под заголовками «Она не хочет своё дитя», «Он не пожалел собственную семью» оказываются не плодом воображения журналиста в погоне за гонораром, а суровой правдой жизни, которая вокруг нас, а мы не знали. Оказывается, она гораздо ближе, чем мы думали. Когда попадаешь на такую историю, то опять в духе Станиславского хочется сказать: «Не верю!» Не может мой друг оказаться пьющим без меры. Его дочь стать алкоголичкой.

─ Наташа, а ты знаешь, какая группа крови у твоих детей? ─ спрашиваю я.

─ Да. У сына ─ моя, вторая. У дочки третья группа, от Игоря. Это что-то меняет?

─ Нет. Уже ничего не меняет. Хорошо, что сын ─ в тебя, ─ ответила я ей.

Но про себя подумала: Ахиллесова пята, слабое звено. Наследственный алкоголизм, никто не виноват. Передался вместе с группой крови от отца, и всё. Можно теперь догадаться, почему не знакомил с семьёй. Гордился сыном, но ни разу, ни единым словом не обмолвился про дочь. Я даже имени её не знаю.

Тщательно выстроенный имидж благополучной семьи мог бы рассыпаться при первой же совместной вечеринке. Кто-то пригубит шампанского, кто-то запросит водочки, а кто-то упьётся в хлам. Не в силах остановить свою ненасытную физиологическую потребность. И всё тайное станет явным.

Игорь, похоже, не только за себя не мог гарантировать, но и за дочку тоже. Поэтому ни выездов к нам на дачу, ни приглашений к нему в деревню, ни свадеб, ни юбилеев мы вместе за почти двадцать лет дружбы так и не отметили.

Конечно, это не дружба. Так, поддержка приятельских отношений, ни к чему особо не обязывающих. Но дающих призрачную надежду, что у тебя есть какой-то очерченный круг друзей, или приятелей, или просто хорошо знакомых людей, и ты не одинок. С той скоростью, с какой этот круг сужается, стараешься всеми силами сохранить остатки этого сообщества. Новых друзей не заведёшь после, где их взять во взрослой жизни? У каждого свой круг. Тесный, сплочённый, не вклинишься. Вот и держишься за своих.

Так и он за нас держался. А всё раскрылось.

Наташа не выдержала. Не боец, в разведку не годится.

Простилась со мной спешно, извинилась за вываленную кучей информацию, заспешила по деревенским своим хлопотам. Скомкала телефонную мантру «созвонимся, привет родным, пока-пока».

И ─ пик-пик-пик...

ххх

Весь следующий месяц мне было не до семьи Воронцовых. Новый проект поглотил меня с потрохами, с утра до ночи согласования, увязки, доработки, доводки. Макеты, сценарии, контрагенты, постановщики, артисты ─ всё, чем и полнится моя нынешняя профессиональная жизнь. Времени на звонок совершенно не было.

Но время от времени я думала о Воронцовых. Как они вырулят из всего этого? Стремление Наташи «отсечься» от мужа не совпадало с его мечтой о совместной старости в доме на холме вместе с женой. Его-то она забыть спросила, хочет он разводиться или нет.

Мои симпатии ─ на стороне Игоря. Железного Феликса, державшего в обороне честь семьи много-много лет. Не бросил жену в молодости с двумя детьми, не ушёл в зрелости к молодой красотке, не помышляет о разводе и сейчас.

Но моё сочувствие ─ к женщине, которая прожила не свою, а какую-то чужую жизнь. И этот не нужный мамаше ребёнок ─ что с ним?

С окончанием проекта полчаса свободного времени отведено в моём графике для звонка в Привольное. Привычка сохранять контакты в памяти телефона помогла и в этот раз.

Воронцова.

Так, нажимаем. Голубенькая трубочка на экране от тепла моих рук высвечивает Наташин номер. Сигнал идёт. Волнуюсь, что скажу?

Скажу я вот что:

─ Наташа, пожалуйста, не разводись с Игорем. Он любит тебя, он пропадёт без тебя, дай ему надежду на совместную жизнь в деревне.

И продли мне заблуждение, что есть правда в сказке. О том, что «встретились и полюбили, и прожили счастливо сто лет и ещё один год, и умерли в один день». Нет у меня больше, кроме вас, ни одной знакомой семьи, где юношеский брак длился бы до седых волос.

По три похода в ЗАГС ─ есть. По два развода тоже. Есть друг, который родил сына от молодой жены, и в тот же день старшая дочь родила ему внука.

Есть подруга, которая родила четверых детей третьему по счёту супругу, который младше её на 10 лет. Ещё есть приятель, который на кухне своей бывшей жены говорит её новому мужу: «Ну, ты это, не обижай Людмилу! Хорошая она у меня». А сам в третий брак уже собрался.

Много разного, интересного, хорошего и не очень. Но вот такой «с юных лет» семьи у меня в друзьях больше нет.

─ Я не развожусь, ─ голос Наташи в трубке абсолютно спокоен. ─ Нам сейчас некогда об этом думать, у нас же ребёнок!

Не верю собственному айфону. Прижимаю трубку плотно к уху:

─ Игорь уволился с работы и приехал жить сюда, в деревню. Я оформила опекунство над внучкой. Надюшка уже здоровенькая. Кушает хорошо, дышит в коляске во дворе свежим воздухом. Мы ведь ещё не старые, поднимем, не вопрос! Военная пенсия мужа, овощи с огорода. Цесарок решила завести, молоко у соседки договорилась брать для малышки. Картошки мешок дед из дома напротив принёс. Рассаду капусты, огурцов и помидоров женщины какие-то дали ─ не знаю, хватит ли грядок у меня под всё это. Да Игорь вскопает, конечно. Он с таким энтузиазмом за огород взялся!

─ И что, не пьёт? ─ тихо-тихо спрашиваю я.

─ Сама не верю, ─ впервые услышала я смех Натальи. ─ Нет, не пьёт. Может, потому что «Чивас» в деревенском магазине не продают?

А я подумала: может потому, что девочку назвали Надеждой?