Гамлет в кастрюльке или «Кушать подано!»

Глава 1

Основано на реальных событиях

На какое кулинарное блюдо похож водевиль с его песнями-куплетами и танцами? Может быть, на крем-брюле под шапкой нежных сливок и венцом из вишенок в ликере?

А драма? Как один из ведущих жанров драматургии, начиная с эпохи Просвещения, это определенно горячее мясное блюдо, отличающееся серьёзным содержанием, с пряностями и полноценным гарниром из овощей на гриле.

А трагедия? Каких приправ и соли нужно положить в драму, чтобы подчеркнуть горечь коренных проблем бытия, передать ощущения от столкновения личности с судьбой и обществом, пропитать блюдо пафосом трагического?

Да, да, театр – это кухня, а театральное представление – готовое кулинарное блюдо.

Хорошим ли оно будет на вкус зависит от таланта шеф-повара – режиссера-постановщика.

Немаловажен здесь и вкус зрителей. Гурман оценит тончайший аромат ценной приправы, всеядный простак проглотит блюдо не почувствовав вкуса, ему лишь бы много и сытно, ну, а тому, кто привык питаться, пардон, с помойки, никогда не угодишь. У него просто-напросто отбит и нюх, и вкус.

Одно из самых знаменитых и сложных в приготовлении блюд - «Гамлет» - пьеса пьес, о популярности которой говорить уже практически неприлично. Сюжет «Гамлета», предсказанный и наперёд изученный, давно стал символом и эмблемой театра как такового. Он чаще других становится объектом экспериментов и интерпретаций поваров-режиссеров, хотя на мой вкус, в рецепт главной пьесы Шекспира лучше ничего не добавлять. Знаю, знаю! На вкус и цвет как говорится..., впрочем, судите сами.

С надеждой на новое восприятие мира и большее понимание себя, я с воодушевлением шла на встречу с искусством. Оделась соответствующе – парадно – и приготовилась этим вечером прожить маленькую театральную жизнь в одном из самых знаменитых театров России, посетить который считает долгом чести каждый театрал.

С благоговением и трепетом я зашла в вестибюль театра. Стариной прошлой эпохи здесь было пропитано все: от тяжелых портьер на высоких окнах до позолоченных, замысловато закрученных вензелей канделябров и торжественных люстр. Ступени мраморных лестниц, ведущих на бельэтаж и балконы верхнего яруса, были стерты настолько, что имели ложбинки. Над лестницами висели портреты актеров и актрис, которые имели честь играть под сводами этого храма искусств великие роли.

Так легко здесь было представить благородных дам с веерами в руках, в кружевных пышных платьях с кринолином, а рядом с ними – статных кавалеров...

Но в канделябрах уже давно горят не свечи, а электрические лампочки, красная обивка мягких кресел затерлась, а благородная красота, мощь и размах архитектурного творения заметно обветшала.

В мои мысли о великом закралась гаденькая прагматичная мысль: «А почему здесь ничего не ремонтируют, не берегут, не реставрируют?» Ведь билеты в театр стоят совсем недешево, всегда аншлаг... а сегодня – вообще не протолкнуться.

Реклама авангардной постановки «Гамлета» привлекла многих зрителей. Обещали оригинальное прочтение пьесы, доселе невиданное представление. И мне, читавшей Гамлета не только в переводе Лозинского и Пастернака, но и в оригинале, было крайне любопытно, что же такое новое можно сделать с классической пьесой.

Первый звонок. Люди потянулись в зал. Но одна молодая девушка в рваных джинсах, с дырками на коленях, все еще фотографировалась на лестнице, делала селфи, любуясь собой. Как же дико и безвкусно смотрелась она в старинных интерьерах в своем «наряде», который постеснялась бы надеть последняя нищенка! Да, можете меня упрекать. Да, я ничего не понимаю в последнем писке моде. Заметьте, не рыке, и даже не крике, а писке – нечто мелком, ничтожном, мышином.

Второй звонок – и я уже сижу на своем месте. Полная женщина в безумно розовом свитере, пару раз наступив мне на ногу и задев сумкой по лицу, наконец-то пробралась на свое место, через два кресла от меня и уселась, тяжело отдуваясь.

Прозвенел третий звонок. Свет в зале погас, и поднялся занавес, открывая зрителям сцену.

Какого же было моё удивление, когда вместо декораций я увидела, что вся сцена до потолка заставлена деревянными конструкциями, соединенными между собой лестницами. Все это очень напоминало строительные леса, которые обычно применяют, когда ремонтируют фасад зданий.

На «лесах» стояли люди. Причём спиной к зрительному залу. Но это были не строители, решившие вдруг заняться побелкой, это были актеры, волей режиссера закинутые под потолок театра.

Представление началось.

Чтобы актуализировать «материал» Шекспира, за время пьесы герои часто переодевались в современную одежду. По замыслу режиссера, это должно было подчеркнуть, что «вечный» сюжет развивается сейчас и всегда и точное время действия трагедии установить невозможно.

Большинство своих реплик актёры произносили туда, вглубь сцены, оставаясь спиной к зрительному залу. Там же, в глубине сцены, происходили основные события спектакля, и зрителям приходилось смотреть, через нагромождение всех этих лестниц и конструкций. Радовало, что хоть Гамлет не прятался за досками, и со своими монологами выходил вперед, к зрителям.

Я всё понимаю, режиссёр-постановщик «глубоко копает». Таким оригинальным приемом он хотел подчеркнуть, что зрители тоже участники представления. И главное, не то, что кажется основным, а то, что происходит ЗА фасадом, с изнаночной стороны помостов, с которой, собственно, и оказался весь зрительный зал.

Режиссер отделил и физически, и психологически «второстепенное» действие на сцене от зрителей, а душевные переживания, все мысли, сомнения и терзания Гамлета вынес вперед, максимально близко к почтенной публике. Именно закулисье, подлестничное пространство было выведено на первый план.

Ну нам же, зрителям, элементарно ничего не видно!

Да, и смотреть постоянно на чей-то, простите, зад, пусть это будет даже зад миловидной Офелии, не очень-то хотелось. Хотелось видеть лица актеров.

Увы, сейчас все люди друг к другу спиной и задом, но смотреть на это два часа на сцене... сомнительное удовольствие, при всем уважении к режиссеру.

Гамлет много раз за время выступления выбегал в зрительный зал, садился рядом с креслами зрителей на пол, ища у них сочувствия и поддержки.

Горацио играл молодой паренек в повседневной одежде тинейджера с рюкзаком на плече. Он редко поднимался на сцену и большую часть спектакля просто просидел на зрительском месте в первом ряду, прислонив рюкзачок к креслу. За счет этого сцена как бы продлялась дальше, в зрительный зал. По замыслу режиссера, это мощно усиливало эффект участия зрителей в разыгрываемом действии.

Особенно всем понравилась сцена, где Гамлет притворяется безумным.

Он бегал по центральному, самому широкому проходу зрительного зала в длинной белой ночной рубашке, весьма затертого вида, и с зеленой кастрюлькой на голове.

Из-за «счастливого» расположения моего кресла – углового, в одиннадцатом ряду партера, мне больше всех «доставалось внимания» от главного героя. Он периодически пробегал мимо меня, задевая подолом своего «наряда», вызывая восторг и зависть моих ближайших соседей.

К середине спектакля мне это успело порядком надоесть. Я перестала обращать внимание на тершегося возле моего кресла Гамлета в кастрюльке, и снова сосредоточила внимание на сцене, пытаясь разглядеть в щели между досками, кто там бегает и что там вообще происходит.

Порадовала только Офелия, которая пошла топиться на край сцены, то есть впереди нагромождения декораций. Было отлично видно, как она, с венком утопленницы на голове, но в туфлях и дамской сумочкой на плече грациозно прыгнула вниз в оркестровую яму на маты.

Всем очень понравилось. Зал бурно аплодировал, кто-то даже выкрикнул: «Бис!».

Трагическая сцена смотрелась комически. Собственно, как и весь спектакль.

«Так что же это все-таки было?», – задала я себе вопрос после спектакля.

Имеющая место быть современная подача классического материала или просто эпатажная халтура ради денег? «Пипл хавает» - так сейчас говорят? Чтобы не ослабевало внимание зрителей, его «балуют» непритязательным юмором, а трагедию превращают в фарс.

Театр больше не воспитывает зрителя, не прививает ему хороший вкус, а опускается на уровень неразборчивой толпы, которая хочет только ржать и жрать.

Кстати, Розовый Покемон, как я прозвала тетю в розовом свитере, от которой пострадала перед началом спектакля, так и не вернулась на свое место после антракта. В последний раз я ее видела заходящей в буфет.

Вот если бы в театральном буфете начали продавать попкорн, с которым можно было проходить в зал как в кинотеатре, возможно она бы и вернулась, а так, конечно, нет. Гастрономические интересы зрительницы перевесили интересы театральные...

Возвратившись домой, я ещё долго находилась под впечатлением от вечера. В голове была сумятица и звон гамлетовской кастрюльки, в которую он яростно стучал ложкой, выражая свое безумие. Перед глазами мерещились строительные леса и затылок Горация.

В общем получила я совсем не те ощущения, ради которых ходила в театр.

У повара-режиссера получился тот ещё винегрет, и у меня, от такой подачи «духовной» пищи, было несварение желудка. Я отчетливо поняла, почему трагедия в переводе с греческого – «песнь козлов».

Но как снова превратить теперешний театр-балаган в театр-храм? Этого не произойдет, пока в него не вернутся режиссеры-жрецы, артисты-священнослужители, с чистыми помыслами, возвышенными мыслями и благородными чувствами...

В тот «большой» театр я больше не хожу.

Моя тяга к искусству и красоте нашла другую отдушину: «малый» молодежный любительский театр. Любительский – от слова люблю.

Этот театр находится в полуподвальном арендованном помещении и держится на энтузиазме небольшой труппы из 10 человек, которые с минимумом самодельных декораций, талантливо, сильно, вдумчиво играют практически «неподъемные» вещи: «Короля Лира» Шекспира, «Мастера и Маргариту» Булгакова, «За закрытыми дверями» Сартра. Билет на спектакль стоит копейки. Ребята готовят спектакли с душой и чувством, ради истинной любви к искусству, и такое яство мне по вкусу.