Фрик

Глава 1. Алексей и Джейн

The one without a name

Without an honest heart as compass

Эта история – чистой воды мистификация.

Пожалуй, я вынужден сделать подобного рода предупреждение, чтобы за мной не начали гоняться доктора с успокоительным, или, ещё лучше, психологи с прайс-листом. У любого возникнут сомнения в моём душевном состоянии, поскольку я описал, пожалуй, самого невозможного человека на свете. Так называемая мистика связана исключительно с ним, с его существованием, всё остальное – чистая правда.

Итак.

Представьте себе помпезное здание где-то около парковых насаждений. Дорогая кирпичная черепица, новенький ремонт, пара стадионов, в том числе крытых, небольшой бульвар, даже несколько фонтанов. А вокруг – самые ужасные и одновременно прекрасные творения человека. Дети.

Никто не может быть добрее или злее детей. Понятие социальной ответственности в них развито настолько слабо, насколько слабо выглядит любая предвыборная речь. Определённый стоп-сигнал отсутствует, понимание происходящего пока размыто упрощённым спектром эмоций. В этом плане дети похожи на светофоры – им ничего не стоит с зелёного (доброжелательности) переключиться на красный (гнев) в кратчайшие сроки. Так, любимый учитель меняется в зависимости от сегодняшней оценки, лучшие друзья – в зависимости от количества уделённого внимания. Страшное дело, если подумать.

Каждый школьный день – это стресс-тест, где показателем успеха является отсутствие неприязни к кому-нибудь из окружающих. Кстати говоря, от этого не застрахован никто. Самый лучший учитель-профессионал наедине со своими мыслями – всё тот же человек с сигаретой на балконе, что сплёвывая горькую слюну, непременно представит чьё-то особенно надоедливое лицо.

Если позволить себе мыслить утопически, то у каждого ученика должен быть один-единственный наставник, что будет учить его всем предметам. Как в Древней Греции. Но, во-первых, учителей не напасёшься, а во-вторых, есть нечто намного важней общих представлений о мироустройстве. Речь, разумеется, об отношениях. Дружеских, приятельских, дистанционных, близких, сексуальных… Ряд можно продолжать. Помещения потесней, детей по возрасту, рассадить по парам – пожалуйста, выстраивайте социальные связи, потому как общаться с людьми вам придётся всю жизнь, вне зависимости от желания. А между делом послушайте немного про географию, математику или русский язык.

Как ни крути, а самые важные уроки дети получают на переменах.

Помните, что говорилось про стресс? Психологи говорят, что при большом его наличии стоит завести игрушку, позволяющую его снимать, либо выполнять специальные упражнения. Поскольку упражнения – это слишком уж скучно, десятый «А» класс выбрал первое. Джейн.

Вообще-то его звали Дима. Дима Субботин. Но его уже так давно зовут Джейном, что настоящее имя все позабыли. Даже учителя оговаривались. Это был худенький мальчик с тонкими чертами лица и спокойным взглядом выразительных серых глаз. На вздёрнутом носу виднелась россыпь мелких конопушек. Он практически всегда стригся под ноль и выглядел при этом совершенно безобразно, главным образом, потому, что на затылке виднелось родимое пятно, напоминающее крест. Остальным это казалось забавным, поскольку так было намного удобнее отвешивать подзатыльники – целься в крест, и не ошибёшься. Надевал же Дима старую-престарую школьную форму, аккуратно залатанную им же, но не потому, что не мог позволить себе новую, а потому что не хотел. Его поразительная безответность и беззлобность давно уже воспринималась как что-то само собой разумеющееся. Было нормально, скажем, проходя мимо, мимолётом треснуть Диму по макушке. Даже без злобы, чисто механически. Тот же даже глаз не поднимал. Только спустя какое-то время начал вздрагивать от громких звуков, но это же пустяки?..

Дверь класса распахнулась с такой силой, словно её выбивали агенты ФБР. Вошли Макс Корольков и Алексей Шерудов. Последний выглядел взбешённым. Стремительно проследовав к первому ряду, с силой ударил Джейна в плечо, и тот кубарем свалился со стула под парту.

-Господи, Лёша, что случилось? – Марина, высокая миловидная девушка, процокала каблучками к Лёше и обняла его за шею, - Кто тебя расстроил?

С выражением вселенской тоски Лёша уселся за свою парту. Надулся.

-Второе место.

Одноклассники захлопали и заулюлюкали. Кто-то хлопнул его по плечу.

-Второе место! Второе!

-На федеральном конкурсе! Во даёт!

-Погоди, так это спортивная стипендия, получается?

Возбуждённая толпа обступила Лёшу. Тот недолго оставался хмурым (вспомните про светофор), и теперь делился массой впечатлений.

Воспользовавшись тем, что его никто не видит, Максим, коренастый горбоносый мальчишка в костюме-тройке, чуть отступил назад и помог Джейну подняться на ноги. Тот чуть морщился – при ударе он слышал какой-то хруст – но счастливо улыбнулся и кивнул в сторону Лёши.

-Второе место по стране! Здорово!

Максим застыл на секунду. Затем отвесил Джейну подзатыльник и вернулся к Лёше.

А Лёша рассказал… Ух, сколько он всего наговорил! Что против него выставили чуть ли не киборгов с перекачанными мышцами, а не обыкновенных школьников, что какие-то девчонки поддерживали его всю дорогу (Марина притворно надула губки), что тренер отметил его талант…

-…И вот на финише – ноздря в ноздрю! Судьи совещались и по итогу присудили победу тому, другому… Он вроде как из детдома, я слышал.

-Вот потому и присудили, - сказал кто-то.

-А то не ясно! – фыркнул Лёша, - Только таким отношением национальный спорт планку не поднимет, когда награду присуждают из жалости. Если так проводить все конкурсы, Джейну бы присуждали победу, просто взглянув на фотку в анкете.

Все повернулись к Джейну, что сидел сразу за Лёшей и покатились от хохота. Они даже не сразу услышали звонок. Вошедший учитель, однако, тут же разогнал всех по местам.

-Устроили балаган, - попенял он немного, но тут же гордо улыбнулся, - Хотя, чего уж там, повод замечательный. Шерудов, сегодня пять!

Тот вяло поднял широкую ладонь в знак признательности.

Даже развалившись на стуле, как миллиардер в кресле перед камином, Лёша выглядел не вульгарно. Нагло – да, пожалуй, в какой-то степени, вот только какой спортсмен-школьник, заняв второе место по стране в беге, не позволит себе откинуться назад на стуле? Да никакой, поверьте.

Светлые волосы, укрощённые кремом, послушно лежали на голове Алексея, даже когда он резко поворачивался. Переходный возраст его пощадил – на красивом прямом носу, волевом подбородке или щеках не было ни единого прыщика. Голубые глаза светились от радости, они словно разрезали пыльный воздух вокруг себя. Единственное, что Лёше не нравилось в себе самому – это близорукость. Ему приходилось носить линзы, чтобы хотя бы разглядеть того, с кем он разговаривал.

Он почти не слушал объяснений учителя. Алгебра, как и всё остальное, давалась ему легко – технически, не было никакой разницы между халявной «пятёркой» и той, какую он мог заработать, решив одно из этих тупых квадратных уравнений.

Клонило в сон. Ажиотаж от его призового места понемногу стих, все погрузились в работу. Вот чего не отнять у частной школы имени Коперника, так это успеваемости. Серьёзно к учёбе относились почти все. В прошлом семестре тройки были только у пары человек – у Джейна и ещё кого-то… Кого-то неважного, Лёша бы и Джейна не вспомнил, если бы сам не придумал ему эту кликуху.

Шерудов тихо фыркнул. Затем его озарило. Он наклонился и запустил руку в рюкзак. Обёртка шоколадки приятно захрустела – как обычно. Краем глаза Лёша заметил, что на него глядит Джейн, и, не стесняясь, повернулся к нему.

-Что, тоже хочешь? – улыбнулся он, освобождая батончик «Марс» из чёрно-красной упаковки.

Дима промолчал.

-Так я поделюсь.

Лёша вывернул обёртку наизнанку. Из-за жары шоколад успел слегка растаять. Шерудов старательно вытер сладкие полосы о раскрытую тетрадь Джейна.

Тот со вздохом вырвал страницу и принялся переписывать. Лёша подмигнул Марине. Та ответила воздушным поцелуем.

-Откуда ты постоянно берёшь шоколадки?

Дело было на перемене. Марина присела рядом с Лёшей и теперь выбирала наиболее подходящий фильтр для очередной фотографии.

-У моего отца очередная новая женщина. Она пытается со мной подружиться. Правда, методы у каждой из них очень неуклюжие - постоянно сладости суют в сумку. Как на подбор. Но я не против, «Марс» я люблю. Ну, ты чего? – недовольно спросил он, увидев перед собой камеру.

-Поцелуй меня, - закапризничала Марина, отбрасывая назад длинные пепельные волосы.

-Нафига? Чтобы весь интернет увидел, как мы лижемся? – Лёша вдруг взбеленился, было видно, что он не дурачится. Только вот Марина этого не поняла и решила взять на себя инициативу. Когда мальчишка отвернулся, она прыгнула к нему на колени и ткнулась накрашенными губами в лицо.

Шерудов матерно рухнул в проход. В классе было не так много людей, но смеяться никто не посмел.

-Дура, - прошипел он и пулей выскочил в коридор.

Девушка ошеломлённо глядела вслед, хлопая длинными ресницами. Затем обвела взглядом класс, чтобы понять, насколько сильно пострадала её репутация.

Затем вдруг заплакала. Чтобы как-то отвести душу, отвесила Джейну пощёчину, благо, тот сидел рядом. Тот вздрогнул.

-Если можно, лучше по левой щеке, я вчера был у стоматолога… - тихо проговорил Джейн.

Марина взглянула на него так, будто впервые увидела. Затем на свою ладошку.

-Я… Прости, - она вытащила миниатюрное зеркальце в позолоченной оправе и принялась вытирать тушь. –Ты же видел. Он меня уже не любит. На соревнованиях точно повстречал какую-то стерву, зуб даю…

-Я бы так не сказал. Просто не всем нравится афишировать свои отношения. И уж совсем никому не нравится, когда его просьбы игнорируют. Заведи Лёшу за угол и поцелуй его там. Без телефона. Вот увидишь, он тебя ещё и облапает.

Лицо Марины засияло надеждой.

-Думаешь?

-Уверен.

Девушка подскочила и побежала вслед за Лёшей, не забыв по пути отвесить благодарственный подзатыльник советчику. Джейн сосредоточился на доске. Предстояло многое переписать до звонка.

Рядом сел Максим Корольков. Какое-то время наблюдал.

-Опять тетрадь испачкал? – спросил он, кивнув на вырванную страницу.

-Да, мне не привыкать. Я откладываю деньги на обед, с них покупаю принадлежности и новые тетради.

-Помнишь случай месяц назад?

Джейн вздрогнул, но тут же совладал с собой.

-Помню.

-Это он нассал в твою сумку в раздевалке. Сказал, что ему лень тащиться на улицу.

Джейн на секунду прикрыл глаза и улыбнулся.

-Я знаю.

Корольков смотрел на него со странной смесью жалости и непонимания.

-Ты мог бы рассказать учителю. Его отстранят, Джейн.

Тот, не мигая, записал следующую строку уравнения. Максим вздохнул.

-Хотя бы подумай об этом, - попросил он и вышел в коридор.

Джейн отставил ручку. В широко распахнутое окно влетал ласковый майский ветер. Доносились крики играющих в догонялки младшеклассников. Гигантская, невесть откуда взявшаяся на территории школы ель протягивала свои разлапистые ветви к кирпичной стене восточного корпуса. Джейн, при желании, мог сосчитать зреющие шишки.

На ели, кстати, жила озорная рыжая белка. Джейн называл её Задирой, поскольку она извечно воевала с наглыми воробьями.

За елью виднелись тлеющие сигареты фабричных труб, их сизый дым ныне стоял столпом – всю неделю обещали безветренную погоду. Раньше Джейну казалось, что таким образом и появляются облака – существуют специальные заводы по их производству. Если же нужна хорошая майская гроза, работникам платят сверхурочные, и те работают на износ, создавая тёмные тучи…

Джейн вздохнул и вернулся к тетради. Быть может, то, что он замечает такие неважные мелочи, как белка-Задира, или думает о таких странных вещах, как заводы по производству облаков и привели к плохим результатам за последний семестр?

Да, во всём определённо виновата чёртова белка.

В класс вернулись Лёша с Мариной. Оба держались за руки, оба раскрасневшиеся и довольные.

Джейн облегчённо выдохнул. Ну, слава богу.

Глава 2. Благие намерения

J’aim’rais mieux être un oiseau

J’suis mal dans ma peau…

В этом городе, к сожалению, знали друг друга все. Я говорю, к сожалению, поскольку благом это назвать сложно. Слухи, глупые домыслы и ничем не обоснованные выводы преследовали каждого из жителей по отдельности, причём никто из них не догадывался, что всему причиной становятся именно они. К примеру, возьмём обычный универмаг, в который с завидной частотой приходит мужчина и покупает некоторое количество выпивки. Понятное дело, что спустя какое-то время его окрестят алкоголиком. Проблема же кроется не в том, что он на самом деле может иметь проблемы со спиртным, а в том, что это никого не касается. Министерство здравоохранения вешает достаточное количество предупредительных наклеек на продукцию, чтобы кто-нибудь да задумался. Существует ли нужда слышать подобные советы от окружающих? Ну, может быть, от друга, скажем, или кого-то из членов семьи – возможно, но уж точно не от случайной тёти Люды, продавщицы, у которой вдруг развязался язык.

По той же причине, кстати говоря, забеременела в семнадцать летВалентина Ивановна Субботина (тогда ещё Тугоуховская). Её парень, Володя Субботин, был членом правильной и очень религиозной семьи, а потому просто постеснялся купить презервативы. И хотя его мысль о том, что его похождения в случае покупки станут достоянием общественности, были верны, последствия оказались куда неприятнее причины.

Грандиозный скандал, вопли и море слёз развлекли горожан, как следует. Сонный городок встрепенулся, почуяв кровь, сплетни приобретали всё более агрессивный характер – взрослые справедливо полагали, что ничего в ответ от двух глупых подростков они не услышат. Валентина Ивановна (тогда ещё Валька) после скоропалительной свадьбы хотела было бросить школу, но, как и в любой истории, всегда найдётся человек, обладающий хоть сколько-нибудь здравым смыслом.

Это была её мать, бабушка ещё не родившегося Димки. Бывшая актриса и чрезвычайно волевая женщина, она весьма грубо стягивала рты любому, кто осмеливался нападать на её дочь или зятя, так что вскоре, хоть тема Валькиного грехопадения и перешла в разряд излюбленных, люди перестали об этом говорить.

На свет появился очень шумный, крикливый парнишка, что мгновенно влюбил в себя Варвару Петровну, свою бабушку. Она следила за внуком наподобие коршуна, выполняла практически все домашние обязанности, в то время как молодые родители работали в нескольких местах. Валентина Ивановна была безмерно благодарна матери и очень любила сына, хоть и понимала, что её жизненная свобода упёрлась в тупик с его рождением. Домой она не приходила, а вваливалась, но беспокойства решительно никакого не ощущала – Димка прибегал к ней радостный, довольный, и, что немало удивляло обеих женщин, очень разговорчивый. Он сыпал фразами, оборотами, которые никак не мог знать четырёхлетний мальчик, очень бегло читал, повсеместно цитируя целые отрывки из классических произведений.

Варвара Петровна нарадоваться не могла, да и Валентина с удовольствием замирала, когда, например, за мытьём посуды слышала позади «Брось, мудрец! На гроб мой камень, если ты – не человек…» Лишь одно омрачало обеих женщин – отец Димы.

В отличие от Валентины Ивановны, он не собирался принимать тот факт, что теперь его существование должно быть неотрывно связано с судьбой сына. На него наседала родня, в особенности отец, чья религиозность, доходящая до исступления, являлась немалым испытанием для окружающих. Он всё твердил, насколько сильно сын его разочаровал, и что теперь ни один горожанин не явится в его церковь, поскольку тот не смог уследить за целомудрием родного человека.

Молодой человек приходил домой подавленным, злым, и совершенно не обращал внимания на длинноволосого мальчишку, что увивался за ним хвостом в попытках впечатлить папу новыми выученными отрывками. Будучи от природы чрезвычайно умным, Димка быстро догадался, на что отец хоть как-то реагирует, а потому в шесть лет выучил чуть ли не каждый стих Евангелия от Матфея. Тогда же заработал и первую похвалу.

Это произошло в тот вечер, когда мать почему-то ревела в углу, утешаемая Варварой Петровной. Та глядела на зятя, что собирал чемодан, с какой-то особенно ядовитой смесью жалости, грусти и отвращения.

-Монастырь? – переспросила она. В соседней комнате по большой кровати вышагивал Дима и громко декламировал двадцать первый стих шестой главы Евангелия от Матфея.

-Отец сказал, что это единственный способ искупить свою вину. Да и ребёнку не нужен такой бездарный папаша. Я думаю, прежде всего, о нём. Не беспокойся, алименты будут выплачиваться в срок.

-В жизни не слышала ничего более идиотского, - прямо сказала Варвара Петровна, - В твоей спальне ходит лучший мальчишка на свете, которому нужен отец. Будь ему им – и тогда твоя вина будет искуплена. Уйдёшь в свой тупой монастырь – и любая молитва, поверь мне, не то что Богом, но и тобой услышана не будет.

Мужчина, не говоря ни слова, подхватил чемодан и заглянул в спальню. Дима замолчал. Он всегда робел, когда отец смотрел на него прямо.

-Эй, мальчик…

Варвара Петровна чуть приобняла дочь, что зарыдала ещё сильней. Не найдя, что сказать, несостоявшийся папаша пробубнил что-то вроде «Ты отлично читаешь» и, кивнув двум женщинам, покинул дом навсегда.

А Дима замолчал.

Варвара Петровна и Валентина Ивановна чуть не сошли с ума за этот год. Дима напрочь отказывался говорить и не раскрывал рта, даже если испытывал мучительную боль – однажды он серьёзно ошпарил руку, когда пытался стащить с плиты ковш с кипячёной водой, но не издал ни звука, только раскрывал рот в немом вопле, а из глаз беспрестанно текли горошины слёз.

Женщины оббили пороги каждого кабинета в городе, где висела хотя бы ксерокопия диплома психотерапевта на стене, но желаемого результата так и не добились. Мальчик замолчал, казалось, навсегда. Варвара Петровна, в полном расстройстве чувств, теперь бесцельно ходила по квартире по нескольку часов, потому что Дима больше не играл, в туалет ходил самостоятельно, а есть садился только за один стол с матерью. Большую часть времени он проводил с книгами, на просьбы отвечал строгим, очень недетским взглядом. Бабушка периодически заглядывала в его комнату и сокрушённо качала головой. Время от времени сыпала приглушёнными проклятьями в сторону зятя. В присутствии дочери, которая всё ещё любила его, она, впрочем, этого старалась не делать.

Спустя какое-то время женщины – бабушка и мать – всё тревожнее поглядывали на календарь. Близилось начало учебного года, и никому из них совершенно не хотелось, чтобы Димку приписали к детям с «особыми образовательными потребностями». Дураку ясно, что проблема – глубоко психологическая, и единственный комплимент от отца перед уходом стал причиной того, что мальчик перестал разговаривать вообще, не то, что декламировать произведения.

Всё разрешилось тёплым августовским днём, что наступил после долгой череды беспроглядных дождей. Тогда Валентине Ивановне как раз удалось заработать себе выходной. Проснувшись, по привычке, рано, она лениво глядела, как солнечный луч, рассекая пыль, медленно путешествует по комнате. Она всё прикидывала, стоит ли поспать ещё часик-другой, или же топать в ванную, как откуда-то сбоку раздался приглушённый стук. Валентина Ивановна вздрогнула, но это оказался Димка. С выражением полной сосредоточенности, он расставлял на трельяже мамину косметику по её функциям – подводки и тени – налево, губная помада, карандаши – направо, а посередине оставил батарею почти пустых флаконов с духами. Их он распределил по росту. Заметив, что мать проснулась, коротко кивнул, и достал из ящика шкатулку с дешёвой бижутерией, явно намереваясь сделать то же самое.

-Димка, ты чего? – зевнула Валентина Ивановна.

Тот, не обращая внимания, принялся перебирать потемневшие украшения, время от времени подёргивая плечами, словно бы ему что-то не нравилось. Женщина откинулась на подушках и принялась с интересом наблюдать за действиями сына. Дима аккуратно уложил всё на места, только оставил на трельяже серебряный набор с горным хрусталём. Затем выбрал светло-бежевый оттенок помады, к нему – один из карандашей-обводок. Положив всё это дело рядом, понюхал каждый из флаконов с духами. Долго не мог определиться. Наконец, рядом со скромным колье опустил пыльную синюю бутылочку.

Затем, не говоря ни слова, вышел в коридор.

Варвара Петровна вошла почти сразу. На голове у неё красовалась косынка.

-Доброе утро, - поприветствовала она дочь, - Завтрак на столе. А, я вижу, Дима уже предупредил мои мысли…

-Какие мысли, мам?

-Я собираюсь делать генеральную уборку, и вы двое мне сейчас нужны, как зайцу стоп-сигнал. Так что собирайся и иди на прогулку.

-Мило… - пробормотала Валентина Ивановна, отбрасывая одеяло.

-Зато искренне, - фыркнула старая женщина, -Когда ты в последний раз из дому-то выходила? И я имею в виду, не в свой дурацкий ресторан. Так что сына за шкирку, и – вперёд!

Надо сказать, что погожий денёк выгнал на улицу множество людей. Сверкающее солнце зазывно отражалось от ещё не до конца высохших луж и немытых окон, весело чирикали не успевшие улететь птицы. Ветви зелёных деревьев, что росли вдоль дороги, мерно покачивались под порывами тёплого ветра, а под ними неспешно прогуливались люди – старики, дети и молодые люди. Некоторые держались за руки, и Валентине Ивановне на мгновение стало грустно, но она тут же воспряла духом, поглядев на сына. Дима выглядел довольно радостным. В последнее время его настроение было сложно разобрать, поскольку маленькое лицо большую часть времени было очень серьёзным, но сейчас он почти улыбался, громко топая по асфальту. За его спиной гремел пеналом небольшой рюкзачок.

-Куда пойдём? Как насчёт детской площадки?

Димка коротко кивнул.

-Эй! Эй, не убегай далеко! Ох, ну что ты будешь делать…

Мимо них, громко хохоча, пробежал красивый парнишечка. Валентина Ивановна невольно заулыбалась, глядя на него – высокий для своего возраста, крепкий на вид, он с неподдельным весельем оглядел Диму смеющимися голубыми глазами. Белокурые локоны сбились от ветра и теперь стояли забором. Видимо, он пошёл в мать, что теперь едва поспевала за сыном на каблуках.

-Непослушный! – пожаловалась она Валентине Ивановне, - Говорила же…

Не закончив фразу, она припустила за мальчиком, время от времени грозя ему страшными, но пустыми карами.

Валентина фыркнула и взглянула на Диму, намереваясь что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Впервые за целый год он улыбался во всё лицо, глядя, как незнакомая женщина играет в догонялки со своим сыном. Он вырвал руку и побежал вперёд, поминутно оглядываясь. Валентина Ивановна поняла намёк. Хитро улыбнувшись, она крикнула:

-Вот догоню! – и сорвалась с места.

На качелях, лавочках, шведских стенках – дети, мамочки и бабульки, что так же в этот день не смогли усидеть дома. Взрослые изредка отвлекались от разговоров, завидев, что кто-то забрался слишком уж высоко, либо с аппетитом принимался есть песок. Тут и там были слышны окрики:

-Куда полез! А ну, упадёшь!

-А ну иди сюда! Покажи руки!

И всё в таком духе. Но всё на краткое мгновение замерло, когда на площадку забежали двое ребят – запыхавшийся Дима и голубоглазый пацан.

-Какой милаха! – вырвалось у ближайшей женщины с химической завивкой на голове.

И казалось, что с этим соглашалось даже солнце, чьи лучи рикошетом отскакивали от золотых волос мальчика. Он смотрел вокруг с неподдельным весельем и азартом, словно призывая всех остальных разделить этот ясный день с ним.

Дети убежали, и Валентина Ивановна обратилась к матери мальчика:

-Ох! Давненько я не бегала.

-А для меня привычное дело. Лёшка постоянно думает, что обгоняет меня – и ладно. А вашему сколько лет?

Лёшка носился по площадке, подобно заведённой юле. Спустя пару минут не было уже никого, кто его до сих пор не заметил и не перекинулся хотя бы парой фраз. Мальчику очень нравилось такое внимание.

Оставался только один.

Дима очень устал гоняться за новым знакомым, и теперь задумчиво следил за ним, стоя чуть поодаль от площадки и растерянно теребя оранжевые шортики, подобранные к рубашке с узором из долек апельсина. Наконец, сдался и полез в рюкзак. Выудив блокнот, бегло осмотрел площадку, небо, деревья, и принялся рисовать.

Для семилетнего, рисовал он сносно. Это не было его сильной стороной, причём он сам это быстро понял, поскольку руки у него иногда начинали непроизвольно дрожать. Он стоически переносил эти приступы, хотя они нападали так внезапно, что ровные черты часто превращались в каракули.

Он изобразил площадку, маму, хорошо набросал шведскую стенку и шатающиеся за ней деревья. Затем вытянул вперёд руки с блокнотом, прикидывая, чего не хватает. Не хватало людей, как и всегда. Их он рисовать не любил, особенно в движении, потому что неизменно получалась какая-то жуть. Дима решил, что сойдёт и так, и уже совсем было отложил ручку, как Лёша с криком, которому позавидовали бы древние варвары, запрыгнул на лесенку, в мгновение ока забрался на неё с ногами и со счастливым взглядом осмотрел остальных, внизу.

Не улыбнуться было невозможно. Дима фыркнул, и снова взялся за рисунок. Теперь на стенке, смешно сморщив нос, стоял мальчишка с поднятыми вверх руками. Дима горделиво выпрямился, довольный своей работой. Спохватившись, принялся выводить солнце на небе – про него он совсем забыл…

-Круто!

От неожиданности рука, дорисовывающая последний луч, дрогнула, и жирная полоса соединила солнце и Лёшину макушку.

Сам же натурщик стоял позади. Дима и не заметил, как тот подобрался.

-Классно рисуешь! А где ты? Нарисуй себя!

Дима в некотором смущении посмотрел на мальчишку, затем на свой рисунок. Вот этого ему в голову никогда не приходило – рисовать себя. Сейчас же, когда его попросили, он был совершенно сбит с толку, хотя сегодня утром гляделся в зеркало. Как он выглядит?

-Ну, чего ты? – протянул Лёша, и сел рядом, - Как тебя зовут?

Дима неуверенно порыскал глазами в поисках мамы, но та была занята разговором с новой знакомой, и, хоть периодически на него и смотрела, не смогла прочитать некую тревогу на лице сына. Он сглотнул.

-Ну?

Ситуация становилась безвыходной. Паренёк, похоже, не отстанет, пока не получит желаемого. Дима торопливо перевернул страницу блокнота и занёс ручку. Но провидение было не на его стороне – в пластиковом стержне закончились чернила как раз в тот момент, как он хотел написать своё имя.

Лёша начинал нетерпеливо ёрзать – было видно, что его натура намного менее спокойная, чем у Димы. Однако, хоть любой другой ребёнок на его месте давно бы убежал прочь от недружелюбного собеседника, мальчик же продолжал наседать и наседать:

-Да как тебя зовут? Ты же скоро в школу пойдёшь! Ну, скажи!

-Дима, - прошептал мальчик. Гланды практически атрофировались за год, и говорить громко он не мог. Но почему-то разочарование этого незнакомого мальчишки было хуже, чем переступить через себя. Он откашлялся, и почти нормально повторил, - Меня зовут Дима.

Лёша улыбнулся во весь рот и издал звук, очень похожий на «Гы!» Он потащил Диму за рукав к ближайшей площадки, бессвязно рассказывая то про последний мультик, что увидел, то про гигантскую жабу, с которой сражался.Диме вдруг стало всё равно – он счастливо улыбался, не замечая, как Валентина Ивановна сидит на земле, в ошеломлении показывая на него пальцем, а вокруг неё хлопочет Лёшина мама, пытаясь выяснить, что случилось. Но не расскажешь же в двух словах, что сын, отказывавшийся говорить целый год, внезапно решил перекинуться парой слов с пацаном, которого встретил впервые в жизни.

Дверь в квартиру с грохотом распахнулась. Варвара Петровна пинком загнала дочь в прихожую. Кое-как сняв сапоги (мокрые от ливня пальцы плохо слушались), встала перед ней. Хоть она и была стара, её породистое морщинистое лицо обычно выглядело очень мило, однако далеко не в этот момент. Сейчас она напоминала человека, готового совершить убийство. Валентина Ивановна не перечила – мать была единственной, кого она боялась и уважала.

-О чём ты только… – шёпот Варвары Петровны был слышен по всей квартире, - Ты что, чёртова психопатка? Ты хоть немного подумала о последствиях?

-Мам…

-Я знать ничего не хочу! Ты расстроилась, сорвалась, Дима попался под горячую руку – мне наплевать. Вспомни, хоть на секунду, вспомни, что было шесть лет назад. Он не разговаривал год! ГОД, ВАЛЯ! – как видно, Варвара Петровна хотела сказать своей дочери слишком много, а потому голос становился всё громче под натиском гневных, справедливых мыслей, - Мы потратили столько лет на то, чтобы выстроить с мальчиком отношения, добиться его доверия! И он доверял. Он доверял мне, доверился тебе – и пожалуйста, его уничтожила родная мать!

-Я не…

-УНИЧТОЖИЛА! – взвизгнула Варвара Петровна, топнув ногой по деревянному паркету, - Ты потеряла сына, ты понимаешь?! Его нет. Ты убила его в тот самый момент, как решилась на этот… этот…

-Я его воспитывала! – закричала Валентина Петровна не хуже матери, которая выпучила глаза так, что те грозили вылететь из орбит. –Ты говоришь совсем как тот мужик со школы! А у меня, между прочим, не было злых намерений!

-Ах, вот как. Знаешь, Валя, благими намерениями выложена дорога в ад. Мне страшно подумать… Господи, я даже не хочу думать, я просто не хочу…

Она в изнеможении открыла дверь в коридор и замерла. На светлом фоне тускло освещённого фонарём окна был виден силуэт. Пышное платье сбилось, с него капала вода – как видно, Дима попал под дождь.

-Можно уже его снять, мам? – абсолютно пустым тоном проговорил он.

В наступившей тишине тикающие часы на стене были слышны особенно хорошо. Варвара Петровна тихо, словно пытаясь не нарушать это безмолвие, в обмороке осела на пол.

Глава 3. До Джейна

Dodo, l’enfant, do

Просто удивительно, скольких ситуаций можно было бы избежать, если бы люди просто говорили друг с другом. Но, увы! Конечно, я бы мог посетовать на время, и что сейчас редко кто кому-то доверяет полностью, без остатка. Это называется торжеством здравого смысла. Редко, когда человек в состоянии разобрать, что происходит в его собственной голове, чего уж говорить о головах окружающих людей! Да хотя бы одного из них. Гуляя среди толпы, если постараться, можно увидеть не только многочисленные источники шума и криков. Каждый человек есть история, в которой некоторые страницы являют собой вершину писательского мастерства, другие же едва дотягивают до уровня ученической сочинки. Некоторые страницы пусты или смазаны, а некоторые и вовсе сожжены.

Истории других людей являют собой источники вдохновения, что способны заполнить эту пустоту, исправить некоторые орфографические или сюжетные ошибки. Быть может, добавить новые, но оно почти всегда того стоит.

Кому как не Диме, что большую часть своей жизни провёл за книгами, это знать? С того момента, как он, спустя год молчания, произнёс своё имя Лёше, он уяснил, насколько стремителен водоворот жизни, насколько неожиданным может оказаться ответ, что всё это время лежал под носом – что в его истории ещё очень рано ставить точку.

О, эти дни были поистине безоблачны. Прекрасны, даже так. Каждый день Дима вставал до будильника и до слёз смешил маму, изображая один ему ведомый танец перед зеркалом с зубной щёткой. Наскоро позавтракав, бежал вниз, где у подъезда его уже, как правило, дожидался Лёша. Они шагали в школу, яростно обсуждая, мог ли дядюшка Айро победить Лорда огня Озая, насколько туп был Спанчбоб в последней серии и можно ли рассчитывать на премиальные от родителей, поскольку скоро выходила новая игра от «Беседки[1]».

В школе Диме определённо нравилось. Он не был настолько заметен, как Лёша, которого моментально загребли в спортивную секцию, и чья внешность была много примечательней его, однако на него словно бы падал отражённый свет от этого мальчишки, так что с ним общались хоть и редко, но дружелюбно. В особенности Дима нравился учителю литературы, потому как никогда не выпускал из рук какой-нибудь фолиант, а в библиотеку и вовсе записался одним из первых.

Часто Лёша приглашал Диму к себе, поскольку у него была неплохая игровая приставка и лишний контроллер. Счёт по победам и поражениям в файтингах был равным, хотя Дима полностью отдавал себе отчёт, что можно использовать и другие кнопки, кроме базового удара ногой.

А вот спустя три года всё начало меняться, причём с пугающей стремительностью. Нет, Лёша не схлопотал ранний переходный возраст, но что-то определённо происходило, Дима, его сосед по парте, видел это отчётливей других. Низкие оценки, добровольный уход из секции…

-Мама с папой развелись.

Они сидели на скамейке в парке и как раз закончили обсуждать последнюю потрясающую серию их любимого мультсериала, как Лёша вдруг выдал эту фразу. Дима настолько опешил, что закашлялся, поперхнувшись последней пригоршней чипсов.

Мать Лёши он знал очень хорошо. Потрясающе красивая женщина, чья внешность передалась и сыну, она постоянно угощала обоих обедом, если Диме вдруг случалось бывать в их доме. Извечно интересовалась делами сына и не позволяла ему есть много сладкого. Диме она решительно нравилась, а вот отец Лёши создавал несколько другое впечатление. Довольно раздражительный, он, впрочем, умел скрыть своё неудовольствие присутствием постороннего человека в их доме. С любым другим мальчишкой у него бы это получилось, но мы же говорим о Диме. Стоило ему краем глаза заметить не очень хороший взгляд Шерудова-старшего, как он моментально заканчивал игру и покидал дом.

-Что? Как давно?

-Уже четыре месяца. Я живу у них по очереди. У папы теперь новая женщина, её зовут Кристина.

Дима не знал, что сказать. Он в растерянности мотал ногами туда-сюда.

-И как она тебе?

Лёша моргнул голубыми глазами.

-Да такое себе. Точно не леди Друэлла, пытается подружиться. Постоянно суёт мне в сумку шоколадки, типа сюрприз. Вот только никак не запомнит, что у меня аллергия на арахис, так что теперь у меня есть годовой запас «сникерсов».

-Так сказал бы, поговорил.

Лёша помотал головой, и Дима всё понял без объяснений. Он сказал, что всё обязательно наладится. Рассказал, что он прошёл через точно такую же ситуацию, подбадривал друга, как мог. На мгновенный эффект рассчитывать было нельзя, но под конец разговора Лёша хоть самую чуточку, но повеселел. Под конец, когда надо было расходиться по домам, даже серьёзно, на манер взрослого, протянул ладонь для рукопожатия. Это было очень комично, но Дима сдержал улыбку. Он был чрезвычайно польщён, что хоть в школе Лёша постоянно находится в разномастной компании одноклассников, о таких серьёзных вещах решил поговорить именно с ним.

Так оно и продолжалось в течение ещё двух лет. Лёша рассказывал обо всём – о матери, что теперь нашла себе нового друга, он какой-то панк и он классный, об отце, что сейчас расширяет бизнес и проводит с ним очень мало времени, о собаке Арджее… Дима отвечал тем же. Медленно, но взрослея, оба приятеля всё больше проводили времени вне дома. Каждого из родителей вполне себе устраивала отговорка «Я буду с Лёшей/Димой», и они могли гулять до тех пор, пока не трезвонил мобильный телефон, и чей-либо голос не сообщал, что пора бы уже пойти домой.

В пятом классе, в начале октября, все школьники вдруг увидели, что по всем кабинетам и коридорам теперь расклеены объявления со слабо мотивирующим лозунгом «Здесь будут танцевать!»

Простите неуёмную тягу к лиризму, но я, честно, понятия не имею, о чём примерно думают школьные организаторы, когда выдумывают что-то эдакое. Нет, правда, изначально всё понятно, и посыл, и стремление администрации создать со школой приятные ассоциации. Но, честное слово, то, как это преподносится, просто невероятно по своей трафаретности. Ладно ещё «Здесь будут танцевать», но «Мы ищем таланты» и «А ну-ка, мальчики» - это огромный привет предыдущему столетию, организаторская дань памяти которому уже давным-давно отражена в литературе серебряного века и старых газетных статейках. Не хотелось бы распространяться на тему цифрового века и поколения какой-то там буквы, но это просто плохо с точки зрения взглядов среднего школьника. И учителя, кстати, тоже, только вот никто об этом не говорит. Наверное, потому, что в школе почти всегда действует модель «Отвергаешь – предлагай», а педагоги, что жизни не видят из-за тетрадей и миллионов никому не нужных отчётов, просто не хотят брать на себя лишнюю головную боль. Вот только чтобы понять, что яйцо тухлое, не обязательно самому нести яйца.

Ещё одна проблема таких мероприятий – так называемая обязаловка. И если бы ребята знали, чем она вызвана, поверьте мне, ни на одном из таких вот сборищ не присутствовало бы ни единого ученика. Дело в том, что, как правило, учитель должен дать определённое количество открытых уроков или мероприятий в год, чтобы показать свою творческую состоятельность. Вот и загоняют детей в залы, вместительность которых явно льстит количеству желающих в них присутствовать. А то ещё и между рядами стоит кто-то чрезвычайно строгий к любому проявлению лишнего шума, потому что его, шума, нет в сценарии организатора.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что второй по яркости на плакате была надпись в самом низу «Явка обязательна!» И Дима, и Лёша разом застонали.

-Ну, какого чёрта, серьёзно?

-Погоди, - мрачно сказал Дима, ткнув пальцем в неприметную строчку, - Это ещё не всё. Написано «должен быть один из родителей». Типа родительского вечера.

-Этот день может быть ещё хуже?

Мимо прошла Марина. Лёша чуть не свернул шею и тут же смутился, когда понял, что девочка это заметила. Она улыбнулась ему.

-Что, лучше? – хмыкнул Дима, хлопнув друга по плечу. Тот густо покраснел.

-Да ну тебя! Но всё-таки, почему родители?

Ответ пришёл незамедлительно. Классные руководители потратили около десяти минут первого урока, чтобы рассказать причину. Она заключалась в том, что сентябрь – это месяц адаптации детей к образовательному и творческому процессу, бла-бла-бла, словом, ваши родители должны увидеть, что вам весело в нашей школе.

-Ну, что? – спросил Дима. Лёша только что завершил разговор с матерью по мобильнику.

-Она не сможет. Очень извинялась, но её отправили по работе в Германию, - мрачно возвестил Лёша.

-А твой папа?

-Ха! Чтобы вспомнить, что у него есть сын, ему нужен чёртов флаер на своём дурацком ноутбуке. Он больше сидит в электронной почте, чем в реальном мире. Слушай, я отойду, кажется, чая утром было многовато…

Он торопливо выбежал в коридор, оставив телефон на столе. Дима уткнулся в книгу. «Приключения Гулливера» он читал уже множество раз, но она ему нравилась почему-то больше всех остальных, что достались ему от бабушки.

Тут он услышал лёгкий стук. Тряхнув длинными лохмами, обернулся, но никого не увидел. Вот ещё, и ещё. Диме понадобилось несколько минут, чтобы понять – это звуковое оповещение на телефоне Лёши. Он хотел было отставить мобильник, но его что-то привлекло. Кто-то (очевидно, намеренно) писал Лёше целые тирады огромными заглавными буквами.

«ТЫ ОТСТОЙ» - гласило одно из сообщений.

Дима ошеломлённо уставился на экран. Честно говоря, он встречал очень много людей, которых можно было бы справедливо назвать этим грубым словом, однако чего он точно не понимал, так это того, что это было адресовано Лёше. Забавный, высокий и довольно умный, он производил самое приятное впечатление, и никак не тянул даже на сотую часть отстоя… Он, поколебавшись, разблокировал экран.

Это был комментарий к фотографии. Фотографии их двоих в кафе-мороженом, где они были на Лёшином одиннадцатом дне рождения. Дима несколько критично осмотрел свою веснушчатую физиономию, длинные, почти до плеч, волосы, и вынужден был отметить, что до фотогеничности ему очень далеко. Лёша же, сидящий рядом и обляпанный с ног до головы мороженым…

Взгляд упал на комментарии.

«Светлый мальчик просто прелесть!»

«Круто! Только надо бы обрезать».

«ТЫ ОТСТОЙ».

Дима почувствовал, что внутри у него что-то оборвалось. Это предназначалось не Лёше, это было адресовано второму человеку. Ему. Комментатор, очевидно, не знал, кто на фотографии хозяин страницы.

В коридоре раздался неожиданный топот давно вымершего гигантозавра – верный признак того, что Лёшка возвращается в класс. Торопливо поставив телефон на место, Дима уткнулся в «Приключения Гулливера», хотя его мысли были где-то очень далеко от скачек на платке.

Лёша плюхнулся рядом, затем схватил телефон. Дима внимательно следил за выражением его лица. С недоумённого оно сменилось на откровенно злое, и он что-то торопливо начал печатать, иногда давя на экран столь сильно, что телефон периодически недовольно вибрировал. Через плечо Дима увидел следующее:

«Вас никто не спрашивал, уроды. Я буду фотографироваться, с кем захочу»

Валентина Ивановна с силой прижала пальцы к вискам. Затем ещё раз проверила баланс. Экран банкомата бесстрастно отобразил остаток на счёте. Алиментов не было. Уже второй месяц подряд. До неё доносились слухи, что муж запил, но…

Она пошла по улице, то и дело натыкаясь на прохожих, неуклюже извиняясь. Не помнила, как вошла в подъезд, а около входной двери вдруг уронила ключи и почему-то разрыдалась. До зарплаты – не менее двух с половиной недель, а теперь что делать? Матери нужны лекарства, ребёнок стремительно растёт, и ему определённо малы те вещи, что он по привычке надевает каждый день.

В квартире было пусто, чему Валентина Ивановна несказанно обрадовалась. Чего не хватало, так это чтобы сын услышал её сопли. Или Варвара Петровна, немногим лучше. Надо будет с ними поговорить. Может, мать сможет поработать преподавателем в местном драмкружке? Актрисой-то она была хорошей, как ни посмотри…

Размышления прервал скрежет ключа в замке. Кто-то вернулся домой. Из кресла в гостиной на коридор и прихожую открывался прекрасный вид, и женщина гадала, кто же решил вернуться первым.

Тут из открытого окна на женщину дунул порыв ледяного, пронизывающего ветра, очень нехарактерного для относительно тёплого сентября. Он пронёсся по комнате дурным предзнаменованием, сердито надув старенькие занавески, заставив зазвенеть сервант со стеклянной посудой. Небо за окошком стремительно темнело от набегающих туч.

На пороге стоял Дима. Валентина Ивановна приготовилась к долгому разговору – надо же объяснить, почему последующие дни они будут питаться сухой лапшой. Но мальчик опередил её.

-Мам, кажется, я влюбился.

В окнах школы гремела музыка, приглашая всех и каждого внутрь. С парковки, автобусных остановок, кажется, отовсюду, к центральному входу тянулись ребята со своими родителями. Почти под конец сборов около ворот притормозила помпезного вида «Тойота», и оттуда вышел Лёша вместе с отцом. По такому случаю мальчика нарядили во фрак, и, надо сказать, не прогадали, хоть Лёша постоянно морщился от натирающего галстука-бабочки.

-Ну па-ап!

-Не капризничай, - велел Лёшин отец, закрывая машину, - Тебе очень идёт. Твоя мать не может ошибаться.

-Так это ей ты отсылал фотографии в магазине? – вспыхнул Лёша.

-Конечно. Она, как-никак, модельер, а не дурочка с переулочка. Что касается выбора одежды, равных твоей матери я не встречал. А теперь пошли, а то опоздаем на начало.

-Вначале всегда медленный танец, - захныкал Лёша, хотя было видно, что он чрезвычайно доволен, - А я не хочу.

-Хочешь, - едва заметно улыбнулся мужчина, и повёл сына в зал.

Никто из них не заметил, как мимо них прошмыгнула Валентина Ивановна с какой-то девчушкой с розовыми лентами в волосах. Если бы заметили, непременно бы спросили, всё ли нормально, потому как в этот момент женщина выглядела абсолютно помешанной. Волосы Валентины Ивановны были растрёпаны, тушь размазана. Она сжимала руку ребёнка с такой силой, что на запястье оставались отметины. Они стремительно пересекли двор, вошли в школу, и успели как раз к тому моменту, как организатор заканчивала свою довольно унылую вступительную речь.

Лёша заметил Валентину Ивановну, и хотел было подойти к ней, чтобы поздороваться, но его остановила железная рука отца. Из динамиков, стоящих на откровенно бюджетной сцене, полилась ласковая мелодия – как и предсказывал Лёша, начинался медленный танец.

-Пап, ну не хочу я…

-Не выпендривайся, иначе приглашать буду за тебя я.

-Ну, нет, - возмутился Лёша, - Я приглашу, ладно, но только чтобы ты отвязался.

Сделка казалась честной. Взгляд мальчика упал на Марину, но её, как красивую девочку, уже пригласил кто-то другой. Она не отказалась. Сцепив зубы, Лёша смотрел, как она неторопливо описывает круги по залу с каким-то увальнем.

-Приглашаю, - буркнул он какой-то веснушчатой девчушке в пышном платье. Та отчаянно замотала головой, но вдруг чуть не упала прямо в объятья Лёши. Валентина Ивановна ткнула её в спину, и теперь наблюдала за происходящим с плохо скрываемым отвращением.

Лёша этого не заметил. Он повёл партнёршу на середину зала – туда, где танцевала Марина, и принялся неторопливо описывать круги.

-Всё, достаточно, - прошептала девушка. Что-то в её голосе показалось Лёше знакомым, и он впервые за весь танец взглянул ей в лицо.

Это был Дима. Из его серых, почти чёрных глаз беспрестанно лились горькие слёзы.

Шок, который испытал Лёша, можно было сравнить только с мощнейшим ударом кувалды по голове. Он шарахнулся в сторону, наступил на полы длинного фрака и упал.

Музыка прекратилась. Сейчас она должна была смениться на какую-нибудь весёлую композицию, но этого всё никак не происходило – какой-то сбой в оборудовании.

Марина подошла, чтобы помочь Лёше подняться, а тот всё переводил взгляд, полный ужаса, с Валентины Ивановны на застывшего, помертвевшего Диму.

Быть может, он бы оставил это без внимания. Быть может, увёл бы его в сторону, или, ещё лучше, из зала. Но Диму заметила Марина, и мгновенно узнала его. Некоторое время рассматривала – у Димы не было сил, чтобы сделать хоть один шаг, не то, что убежать. Лицо девочки медленно расползалось в широкой, весёлой улыбке.

-Так вот, почему ты меня не пригласил танцевать? Вот уж никогда бы не подумала…

Лёшу словно шибануло током. Он тут же поднялся на ноги и послал Диме взгляд, полный глубочайшего презрения.

-С этой… С этой Джейн у меня нет ничего общего. Пошли танцевать, Марина.

Оборудование, наконец, починили. Самое время – вечер был в самом разгаре.

[1] Bethesda Game Studios

Глава 4. Аттестация

Forgive me, I have but two faces

One for the world, one for God – save me!

-И как прикажете это понимать?

Завуч, Давид Михайлович, не скрывал гложущей его ярости. Справедливый от природы, он относился к той небольшой категории учителей, что уважают каждого из своих учеников, и, в силу твёрдости своих убеждений, ждёт того же от других. Будь то коллега или родитель, Давид Михайлович доносил свою мысль чётко и ясно, без обиняков. Как следствие, именно из-за завуча по воспитательной работе, Комиссия этики и нравов была очень частым гостем в стенах школы имени Коперника, но неизменно убиралась восвояси за отсутствием замечаний.

Ученика во главу угла – это его девиз, в котором не было разночтений или полутонов. Поэтому можно себе только представить, какое бешенство он испытал, завидев то унижение, которому подвергся Дима на танцевальном вечере. Впервые в жизни Давиду Михайловичу захотелось ударить женщину, и на какой-то миг ему показалось, что это в самом деле случится, но совладать с собой всё же получилось.

Дима был отправлен домой немедленно. Давид Михайлович увёл Валентину Ивановну за здание школы, подальше от любопытных глаз. Накрапывал мелкий дождик, но на него никто не обращал внимания.

-Понимать что? – холодно спросила Валентина Ивановна, сцепив руки на груди.

-Вы даже не понимаете, что вы сделали! Это выходит за любые рамки! Вы заставили сына испытать публичное унижение! Вы хоть видели его лицо?!

Валентина Ивановна отвернулась.

-Конечно же, нет, ведь это всего лишь ваш сын! – завуч сорвался на жуткий сарказм, -И что же такого он сделал, позвольте спросить?! Не вымыл посуду? Получил двойку? А может – вот скотина! – нарисовал что-то на новых обоях? ОТВЕЧАЙТЕ! – рявкнул он, женщина вздрогнула.

Порыв ветра и последовавший за ним грохот капель по металлочерепице заглушил её ответ, но по выражению лица Давида Михайловича можно было понять, что он услышал. Какое-то время оба молчали.

-И что? – елейным тоном проговорил завуч. Странно, но эта фраза испугала Валентину Ивановну гораздо больше, чем его предыдущие крики.

-Что значит – и что?!

-А то и значит. Вместо того, чтобы поговорить, обратиться к психологу, получить профессиональную консультацию, найти компромисс вы нарядили его в женское платье и отправили в школу на танцевальный вечер.

-Я не знала, что делать, понятно вам?! – крикнула она. Горечь, вызванная безответственностью мужа и новость, к которой она совершенно не была готова, слились воедино и… подкосили её. Она силилась донести своё состояние до этого странного человека, которому вдруг оказалось не всё равно на её семейные дела. –Я не знала! Я никогда с таким не сталкивалась! Я думала, что это его отучит…

Давид Михайлович бессердечно расхохотался, заглушая нарастающий гул беспокойного ветра.

-Подобное невежество не поддаётся моему пониманию. Разговор заведёт нас в никуда, а потому приступлю сразу к сути. То, что вы сделали – чудовищно, мерзко… Я даже не уверен, что в нашем родном языке найдётся нужное слово для описания этого отврата. Что я хочу сказать, так это то, что я намерен обратиться в социальные службы. Я буду лично просить, чтобы вас лишили родительских прав.

-Но…

-Навсегда, - безжалостно закончил Давид Михайлович. Развернувшись на каблуках, он устремился обратно к боковому служебному входу – кратчайшему пути к актовому залу, где по-прежнему были слышны весёлые крики и долбящая музыка.

-Я вам этого не позволю! Слышите?! – закричала Валентина Ивановна, брызжа слюной.

-Соцслужбы, как правило, не впечатляют пустые страстные выкрики, - холодно проговорил он, берясь за ручку двери, - Учтите, когда будете с ними общаться.

И он скрылся во тьме коридора, позволив разбушевавшемуся ветру с силой захлопнуть дверь.

В школе Димы не было около двух недель. Потрясение было столь сильным, что на следующий день у него поднялась температура, и лишь сильнодействующие лекарства могли её хоть немного сбить. Все эти дни он проводил, пытаясь не вытошнить еду, либо ворочаясь в беспокойном сне. Часто кричал, но со временем научился делать это беззвучно.

Валентина Ивановна старалась большую часть времени проводить дома. Вскоре после их разговора с завучем стало понятно, что Давид Михайлович не бросал слов на ветер – ей пришла повестка, а затем ещё и ещё… Женщина металась между аптекой, домом и госучреждением. В пахнущем чем-то солёным кабинете завуч всегда оказывался первым. Поправляя очки на носу, он брал слово, стегая Валентину Ивановну упрёками столь метко, что примерно на пятую-шестую встречу её стену отрицания всё же пробило. Если изначально она испытывала лишь некий дискомфорт, то затем правдивый голос разума в голове звучал всё громче и громче, а игнорировать его больше не оставалось сил.

Но самому большому наказанию её повергла мать. После разговора с ней, Валентина Ивановна долгое время не могла прийти в себя: на вопросы комиссии отвечала невпопад, начала ошибаться на работе, несколько раз сожгла обед.

Словно чувствуя её состояние, Давид Михайлович с каждым днём менял тон полемики на более мягкий. Комиссия, в свою очередь, каждое слушание заканчивала тем, что снабжала Валентину Ивановну целой стопкой информативных брошюр.

Женщина поняла, что проиграла заведомо до начала всей этой вакханалии. Где-то на задворках её воспалённого ума билась в истерике любящая мать, пока она в остервенении запихивала сына в то платье, и сейчас негодующий родитель восставал в ней с каждым разом всё громче. По ночам Валентина Ивановна кричала не хуже своего сына, хотя едва ли это могло служить ему утешением.

Десять дней длились, как затянувшийся кошмар. Председатель комиссии, худосочная женщина в строгом костюме, наконец зачитала постановление. Валентина Ивановна слушала его, не проронив ни слова, изредка позволяя себе сглотнуть.

Вот его полный текст, исключая целую кучу никому не интересных аббревиатур:

«Рассмотрев дело №20180502, Комиссия по защите прав несовершеннолетних постановила следующее:

-В лишении родительских прав Валентины Ивановны Субботиной отказать в связи со смягчающими вину родителя обстоятельствами (уход мужа из семьи);

-Обязать Валентину Ивановну Субботину пройти консультативный курс у специалиста, выбранного комиссией;

-Направить Дмитрия Константиновича Субботина на терапию к Бастиде Алевтине Игнатьевне, психологу, закреплённому за государственной школой имени Коперника;

Ответственным за соблюдение прохождения курса терапии назначить Михайлова Давида Михайловича, завуча по воспитательной работе государственной школы имени Коперника».

Выходили из здания вместе, но молча. Валентина Ивановна прекрасно понимала, что она на своего рода испытательном сроке, однако теперь была преисполнена решимости исправить содеянное. Каким-то образом. Возможно.

Оставалось только одно нерешённое дело с завучем. Женщина повернулась к нему.

-Спасибо вам, Давид Михайлович.

Он отрешённо поднял на неё взгляд. Поблагодари она его до слушания, он был бы в крайней степени изумлён, однако сейчас на морщинистом лице отображалась странная озабоченность. Что-то мешало ему радоваться столь компромиссному исходу, тем более, что Валентина Ивановна, кажется, пошла по нужному пути.

-А? Да-да, конечно, не за что…

Он пошёл в сторону, противоположную от школы, хотя до конца рабочего дня ещё оставалось четыре часа. Какое-то время Валентина Ивановна провожала его спину смущённым взглядом, но затем нырнула в подъехавший автобус.

Давид Михайлович сам не заметил, как дошёл до бульвара, ведущего аккурат к торговому центру. Обычно красивый и чистый, сейчас он казался унылым – ещё более унылым, чем пасмурное небо над верхушками шумных деревьев. Поискав глазами ближайшую скамейку, он в изнеможении рухнул на неё, невидяще уставившись на разбитую тротуарную плитку, из недр которой росли упрямые одуванчики.

Ещё сорок лет назад, будучи юнцом, Давид Михайлович случайно увидел советскую кинокартину «Служебный роман», и навсегда влюбился в строки, произнесённые Калугиной: «Делом надо заниматься серьёзно, или не заниматься им вообще». Это стало его гимном, знаменем, за которым он шёл всю свою сознательную жизнь – заканчивая университет, магистратуру, приступая к педагогической деятельности… К огромному сожалению, исполняясь верой в какую-то святую для себя истину, начинаешь ждать того же самого отношения и от других. А у других, как правило, свои гимны и знаменосцы. Как, к примеру, у Бастиды Алевтины Игнатьевны.

Грузная, тяжёлая на подъем женщина занимала должность психолога ещё до того, как на службу заступил Давид Михайлович. В чём заключалась её работа, было прописано только на бумаге, в остальном же, кого ни спроси, никто не мог сказать ничего определённого. Примерно раз в пять лет, в аттестационный период, женщина показывалась из своего кабинета, чтобы прочитать никому не интересную статью-исследование или рассказать результаты анкетирования первоклашек. Всё остальное время Алевтина Игнатьевна проводила в столовой или за разговорами с учителями на переменах. Ребёнок же в её кабинете – случай совсем уж редкий, поскольку, согласно дурацкой игре слов, давным-давно придуманной школьниками, только психи ходят к психологу на постоянной основе.

Давид Михайлович пошарил в нагрудном кармане рубашки только для того, чтобы вспомнить, что уже десять лет как бросил курить. Чертыхнувшись, сцепил руки в замок.

Случай Димы слишком сложен, чтобы поручать его Алевтине Ивановне. Совершенно невероятно, что женщина, занимавшаяся своей прямой деятельностью постольку-поскольку, сможет дать по-настоящему дельный совет мальчику или его матери.

А может…

Давид Михайлович поднял взгляд. Быть может, её расшевелит надвигающаяся аттестация? Согласно указу комиссии, он должен будет следить за её деятельностью, что в определённой мере развязывает руки. В таком случае Алевтина Игнатьевна будет обязана представить заключение о результатах терапии, причём не только ему. Как бы ей не хотелось извернуться, придётся всё-таки поработать!

Завуч тяжело поднялся на ноги. Предлог чрезвычайно слабый, прямо-таки шатающийся на ветру, но у него просто нет другого выхода. Комиссия была чрезвычайно лояльна к нему, позволив выступать на слушаниях, и они просто не станут менять уже вынесенное решение. Всё это сильно смахивает на сделку с совестью, и Давиду Михайловичу это очень не нравилось. Если будет хоть малейший намёк на халтуру, он…

С этими мыслями завуч твёрдым шагом направился по бульвару в сторону торгового центра. Путь до школы можно будет срезать через парк, что сразу за ним.

Дима как можно сильнее стиснул лямки рюкзака. Дверь почему-то казалась ему страшной. На гвоздике с табличкой «Бастида А. И.» так же висели пушистые игральные кости, призванные сделать вход более привлекательным. А над всей этой конструкцией все ещё было прилеплено скотчем объявление о танцевальном вечере с забавным лозунгом «Здесь будут танцевать!»

Глубоко вздохнув, Дима толкнул дверь.

Он оказался в странном кабинете – нечто среднее между офисом и игровой. На пушистом ковре чуть поодаль от входа теснились удобный диван и парочка кресел, все ещё завернутых в обёрточную клеёнку. Там же был шкаф с развивающими настольными играми, пазлами и прочей атрибутикой, что нравилась дошкольникам, которым ещё не достались мобильные телефоны. Дима чихнул – на клеёнке, цветных коробках и мягких игрушках красовалась пушистая домашняя пыль.

Сама психолог, Алевтина Игнатьевна, улыбнулась ему пломбированными зубами и указала на один из списанных завхозом стульев около своего письменного стола. Дима молча сел. Стул был жёстким и сильно шатался.

-Ну, здравствуй, Димочка. Как твои дела?

Диму заметно передёрнуло от этого обращения, хотя, быть может, сказывались отголоски двухнедельной болезни.

-Нормально, - бесцветным голосом проговорил он.

-Боюсь, твоя мама так не считает, - протянула женщина, выуживая какой-то листок из достаточно объёмной папки на столе. На дряблых мочках ушей раскачивались тяжёлые рубиновые серьги, - Недавно ты её сильно расстроил…

-Я расстроил? – ошеломлённо переспросил Дима. Один из неудачно забитых гвоздей стула впился ему в правую ногу, но он не обратил внимания, - Я?

-Ну, не я же, - резонно возразила женщина. Повернувшись к зеркалу на стене, аккуратно поправила парик и вновь улыбнулась, -Да и руководство школы всё на ушах из-за того прискорбного случая.

Я пообщалась с твоим классным руководителем. Боюсь, всё очень плохо. Ты пропустил целых две недели. Одноклассники теперь настроены предосудительно.

-Но я не…

-Мы очень беспокоимся за тебя, Димочка, - женщина пару раз щёлкнула мышью, и старый принтер загудел, что-то распечатывая. –Поэтому ты и здесь. Давай постараемся стать друзьями, ладно?

Каждая фраза – как пощёчина. Дима почувствовал, что задыхается, на лбу выступила испарина. Это и есть то, что врач скорой называл «панической атакой?»

Мальчик несколько раз вздохнул, чтобы успокоиться. Кажется, получилось. Ни к чему. Не перед ней.

-Это наше с тобой расписание. Пожалуйста, приходи вовремя, ладно?..

-Чёрт бы побрал эту аттестацию. Бюрократия, не иначе, - фыркала Алевтина Игнатьевна. Пригубив только что приготовленный чай, смачно чмокнула губами и придвинула корзинку с конфетами поближе к Лиде Савельевне, учительнице начальных классов, такой же массивной, как и хозяйка кабинета. Обе они занимали столько площади, что казалось невероятным, что между ними поместился ещё и стол, –Хорошо ещё, что Субботин подвернулся, теперь хоть письменные доказательства можно будет предъявить… Как будто того, что я делаю каждый день, недостаточно!

-Да-да, - поддакнула женщина, - Заслуженные педагоги определённо не должны заниматься бумаготворчеством! Сколько вы уже на этой должности?

-Почти сорок пять лет.

-Вот видите! Сорок пять лет безупречной службы… Ой, «Мишутка», мои любимые… Сорок пять лет – и на тебе, очередная аттестация. И именно сейчас надо было, чтобы в нашей школе произошло нечто подобное… Мерзость.

-Ой, не говорите, - Алевтина Игнатьевна пригнулась и понизила голос до театрального шёпота, - Если хотите знать, такие вещи должно держать при себе, а не расстраивать окружающих. Я краснею от стыда каждый раз, как завожу об этом речь с Субботиным! И ведь пришлось бы отражать это в отчётах! Давид, кстати, просил на сеансах присутствовать – ха! Будто я бы ему позволила!

-А как вы обосновали? Завуч, всё-таки…

-Лида Савельевна, я психолог. Это называется конфиденциальность. А значит, я буду проводить сеансы, как я хочу, а не этот пень. Давеча…

В дверь постучали. Алевтина Игнатьевна проворно запихнула конфеты куда-то под стол.

Давид Михайлович осмотрел кабинет пасмурным взглядом. Затем коротко проверил время на наручных часах. Лида Савельевна необъяснимым образом просочилась мимо грозного завуча, пробубнив по пути что-то вроде «Здрасьте».

-Алевтина Игнатьевна, Дима ждёт сеанса уже тридцать минут.

-Ой, и правда. Пригласите его сюда.

Глаза Давида Михайловича сощурились за стёклами очков. Он не помнил, чтобы его назначали секретарём, но за дверью ожидал робкий ребёнок, которому перепалку слышать совсем ни к чему. Справившись с собой, он улыбнулся – совсем не так, как психолог – и пропустил Диму вовнутрь.

-Сегодня последняя встреча. Алевтина Игнатьевна, я жду вашего заключения.

-Да-да, не беспокойтесь! Его можно будет приложить к аттестационному портфолио?

-Как вам будет угодно. Главное – заштрихуйте имена, - напомнил Давид Михайлович и вышел вон.

Игра ли это воображения, но спустя восемь недель Дима выглядел намного хуже, чем было изначально. Избегая любых намёков на случившееся на танцевальном вечере, он не позволял своим волосам отрастать хоть немного, неизменно пробегая по ним машинкой с насадкой номер два. На затылке при этом зияло некрасивое родимое пятно в форме креста. В одежде пропало всё, что хоть как-то отличалось от чёрного или серого оттенков, то же касалось и рюкзака. Рисунки, нашивки, значки – ничего.

Между тем Алевтина Игнатьевна, напевая, готовила последнюю анкету-опросник для окончательного заключения.

-Ну, вот и пришла пора прощаться, Димочка. Скажи, ты взял что-то от наших встреч?

Дима тепло улыбнулся.

-Вне всяких сомнений.

-Ну, вот и славно! Теперь ответь, пожалуйста, на эти вопросы, и я тебе желаю всего самого наилучшего.

А что он мог ещё сказать? Что он относится к нему, как к дерьму? Что теперь его не считают за человека? Что он сам теперь себя за такового не считает? Что пропало абсолютно всё, что он имел право чувствовать – даже обида?

Он уставился на анкету, затем поднял взгляд на полную старую женщину, что выжидательно улыбалась. Дима открыл было рот, но вместо того, чтобы озвучить все оставшиеся вопросы, брякнул совершенно другое:

-А моё домашнее задание? Буриме на тему примерного поведения?

-А, точно, давай сюда.

Листок лёг на столешницу, а Дима молча принялся за анкету. Насколько он для себя уяснил, тут весь фокус в том, чтобы ответы были приемлемые с точки зрения этой тётки. Как и всегда. Самый первый опросник он заполнил правдиво, но его заставили переписывать.

Как только за ним захлопнулась дверь, психолог сладко потянулась. Ну, наконец-то. Это был действительно тяжёлый случай, и его завершение следует отметить!

Под шум кипящего электрочайника женщина скомкала фантики от конфет, что уже успела съесть, обернула их в какой-то исписанный листочек и выбросила. Затем взглянула на часы. Полтретьего. Пожалуй, можно уйти домой пораньше – она это определённо заслужила.

Давайте на секунду представим, что бы произошло, прочитай это самое буриме, скажем, Давид Михайлович. А может, и не стоит – в конце концов, его не увидел никто.

Примерное поведение

Получилось так, что жить мне скучно,

И никто не ведает причин.

Был ребёнком тихим и послушным –

Гордости других ненужный чин.

Тот, кто мил, не вызывает шума,

Плохо виден – что в очках, что без.

Лишь бы чистой оставлял посуду,

Правильно решал контрольный срез.

Серой видит яркую поляну,

В вен районе крохотный порез…

Кто хранит в душе больные раны,

Тот не представляет интерес.

Он бунтует позже, ненароком,

Шёпот тот перерастает в крик:

Смотрят люди подослепшим оком, –

Солнце вдруг послало чёрный блик!

Революция! Откуда? Как случилось,

Что наш сын – не сын? То – ты, нет, ты,

Кто убил в нём жизнь, что так теплилась,

И питала правые мечты!

Крик мой стих. С утра я одеваюсь,

В действиях и лицах – простота.

Я хожу, смеюсь и улыбаюсь,

Но в глазах зияет пустота.

Поднимем же тост за завершение этого действительно сложного случая, успешную аттестацию и благословим Алевтину Игнатьевну уйти домой пораньше.

В конце концов, она определённо это заслужила.

Глава 5. Максим Корольков

A light to burn all the empires

So bright, the sun is ashamed to rise and be

-Отлично. Просто превосходно, Корольков, садись.

Да. Так и есть, и всегда было. На каждый каверзный вопрос, будь то вопрос из школьной программы или выбора сока к завтраку у Максима всегда находился свой ответ. Не было ни одной ситуации, в которой он бы смог почувствовать некое смущение или растерянность. Мир для него – упорядоченная система, в ней никогда не бывало сбоев.

Спокойствие, с которым Максим проживал свою жизнь можно сравнить только со спокойствием бизнесмена, что теперь не работал, а наслаждался плодами своих многолетних усилий, пребывая в полной уверенности, что его финансовый механизм отлажен до последнего винтика. Уверенность и хладнокровие – его неизменные спутники, и едва ли найдётся хоть что-то, что могло бы это пошатнуть.

Как можно было догадаться из вышенаписанного, Максим – обыкновенный подросток, что о мире имеет весьма посредственное представление. Сын обеспеченных родителей, он никогда не испытывал потребности в чём-либо, а любое его пожелание исполнялось почти мгновенно, хоть и в обмен на определённые условия.

Видите ли, отец Максима, Василий Фёдорович, скажем так… Особенный. Но сына воспитал хорошо, тут ничего не сказать. Максим очень рано уяснил принцип, который на западе называют «Give & Take»[1]. Практика-то неплохая, в конце концов, определённый смысл в этом посыле есть. Если, конечно, его не возводят в абсолют. В качестве простого примера можно привести обычную застольную ситуацию в семье Корольковых:

-Макс, иди сюда. Хочу почувствовать себя отцом.

И Максим, тогда ещё восьмилетний, подбегает к отцу, который сначала даёт ему карманные деньги и лишь затем треплет по голове. Порядок не нарушался никогда.

Луч солнца, однако, в семье присутствовал – это была мать Максима, что следила за такими сценами с неослабевающим беспокойством. Вышла замуж она по расчёту, но сына никто не планировал. Когда же Максим появился, всегда тихая женщина почти взбунтовалась, увидев методы воспитания своего мужа, но тот мгновенно осадил жену, недвусмысленно напомнив, на кого записано всё имущество, и с кем оставят мальчика в случае развода. Оставалось лишь смириться, и предпринимать не очень успешные попытки коррекции столь циничного взгляда на окружающий мир.

Как итог, Максим рос в атмосфере постоянного напряжения, что чувствовалось с каждым годом всё больше и больше, и достигло своего пика, когда ему было двенадцать. Мать Макса, наплевав на всё, безвозвратно покинула дом. Можно было ожидать, что Василий Фёдорович несколько остепенится, быть может, пересмотрит некоторые вещи, но нет – он с удвоенным усердием принялся за воспитание сына, и спустя год Корольков был окончательно сломлен. Чувствуя нарастающую необходимость в хоть каком-то общении, он делал попытки завести друзей, и, кстати говоря, очень преуспел в этом.

Он подкупал ровесников.

Ну, то есть как, подкупал – со стороны это всё выглядело вполне безобидно. На прогулках обязательно заводил толпу подпевал в кафе, где эффектным движением расплачивался золотой кредитной картой, возил их на отдых, даже спортивные секции оплачивал. В ответ, как и говорил отец, всегда получал требуемое – некоторое внимание и благожелательность. Правда, он никак не мог отделаться от какого-то мерзкого ощущения, но определить его источник уже был не в состоянии. Всякий раз, как на него находило упадническое настроение, он отправлялся в ближайший торговый центр и скупал всё, что попадалось на глаза. Ему или его друзьям.

В то памятное зимнее утро на солнце даже намёка не было – серые тучи и миловидная диктор из телевизора обещали сильнейший снегопад. Сонный Максим потащился в ванную. Выдавив немного зубной пасты, уставился в зеркало в раме «под старину». На него смотрел угрюмый коренастый мальчишка с растрёпанными каштановыми волосами, из-под которых на мир таращились мутноватые, болотного цвета глаза. Горбатый нос его не портил, даже наоборот, а вот пухлые губы Максим не любил совершенно. У одной женщины были такие же.

Зимние каникулы начались вчера, что Максим собрался было отмечать, и непременно отметил бы, если бы отец не сообщил, что Макс переходит в другую школу.

Не сказать, что это было такой уж проблемой, в конце концов, ему не нужно было бегать по больницам или к администрации – бюрократические вопросы решались сами собой уже давно. Но вот заводить новые знакомства было той ещё занозой в заднице. Будучи достаточно умным человеком, Максим прекрасно понимал, что к девятому классу у людей уже сложились определённые связи и симпатии, а значит, пробить защиту новых товарищей может влететь в копеечку.

Чтобы как-то отвлечься от мутных мыслей, Макс умылся четырежды вместо обычных трёх раз, и теперь тональным кремом замазывал мешки под глазами. Покончив с этим неприятным делом, отправился в гардеробную. Прибиравшаяся там горничная, как там её зовут, молча удалилась. Максим с видимым неудовольствием осмотрел полки. Он знал, что ничего нового на них не найдёт – отец был приверженцем строгого стиля, а потому его сын должен был носить костюмы-тройки. И галстуки.

Господи, как же Макс ненавидел галстуки. Стопроцентный хлопок впивался в воротник накрахмаленной рубашки, а тот, в свою очередь, до крови натирал шею, но отец был непреклонен. В отдельном шкафу был набор спортивной формы и кроссовки, но его отпирали только в понедельник, среду и пятницу, когда по расписанию был урок физкультуры.

Максим чувствовал, как на него прямо-таки наваливается дурное настроение, и он покрепче стиснул тугой бумажник. Стало быть, торговый центр. Кое-как втиснувшись в лакированные туфли, он вызвал машину и поехал в город.

Скука.

Так проходил любой его день, не обременённый избытком домашних заданий или желанием отца поиграть в родителя. Тогда они обычно ехали куда-нибудь на стадион, чтобы посмотреть футбольный матч. Максим терпеть не мог футбол. Он любил видеоигры, и хоть джойстиков у него было больше десятка, он никогда бы не осмелился предложить Василию Фёдоровичу взять в руки один из них. Они предназначались для друзей, что периодически наведывались в его особняк. Если приходило больше трёх-четырёх, то, как правило, играли они, а Максим наблюдал со стороны. Именно в такие моменты на него нападало то самое мерзкое чувство какой-то неправильности происходящего, но поделать с ним он ничего не мог.

-Останови машину. Я пройдусь.

-Вас подождать около торгового центра?

-Нет, я на целый день. Я вызову, когда надоест.

Максим аккуратно прикрыл дверь чёрного мерседеса, и тот, неловко развернувшись на неочищенной дороге, покатил обратно.

Обещанная вьюга ещё не решалась показать всю свою мощь – она лениво раскачивалась редкими порывами ветра, облепляя дорожные знаки, ограды и окна многоэтажных домов. Прохожие проваливались в сугробы по колено и кутались в плащи, надеясь добраться до укрытия раньше, чем ветер превратится в шквал. Поначалу, поддавшись общему настроению, ускорил шаг и Максим, но затем вновь замедлился. Он наблюдал, как пушистые снежинки без спросу ложатся на шерстяное пальто, сверкая мириадами огоньков. Они словно подмигивали Максу: «Ну же, чего стоишь? Сделай ангела, поиграй в снежки!»

Но за игру в снежки не заплатишь, а все друзья наверняка сейчас сидят по домам и пьют какао.

-Есть!

Максим обернулся. Он и сам не заметил, как подошёл к парку – сразу за ним располагался торговый центр, к которому всё прибывали и прибывали машины. Какой-то сероглазый пацан в шапке с помпоном, судя по всему, закончил лепить снеговика, и теперь счастливо улыбался, глядя на непропорционально выстроенные шарики снега. На верхний он нанизал старое ведро, так что можно было предположить, что это голова. Эту же мысль подтверждала и торчащая сосновая шишка. Пуговицы же мальчишка решил выполнить из гальки. Судя по всему, лепил всё это дело Помпон голыми руками, поскольку теперь дышал на раскрасневшиеся пальцы, а с тех стекала вода от растаявшего снега.

Забавный.

Максим подошёл немного ближе, но не настолько, чтобы можно было понять, что он заинтересован в лепке. Помпон тем временем обходил снеговика с разных сторон, то и дело прилепляя ком-другой, чтобы шары стали более округлыми. Он добился почти сносных пропорций, но, как видно, совсем замёрз, потому что под конец принялся прыгать на ногах, заключённых в старые брюки и ботинки, из которых высовывались шерстяные носки. Тёплая одежда не очень спасала от холода – мальчик был настолько плотно покрыт снежинками-звёздочками, что теперь сам переливался светлыми бликами.

Максим принялся лихорадочно рыскать по карманам. К сожалению, ничего, что можно было бы предложить этому незнакомцу, не оказалось. Чёрт, так хочется поиграть тоже! В принципе, он может сбегать к ближайшему ларьку за булочками и кофе, вот только будет ли этот тип здесь, когда он вернётся?

И тут его заметили.

Сероглазый Помпон вдруг смутился. На почти детском лице отобразился страх. Он переводил взгляд с Максима на снеговика и обратно. Затем сжал кулаки.

Произошло то, чего Максим не ожидал никак – мальчишка стащил с головы снеговика ведро, выбросил прочь сосновую шишку-нос, и… уничтожил своё творение. Да, так и есть – просто разломал плоды своего труда, втоптал их обратно в снег, и, развернувшись, побежал прочь.

Максим стоял, как вкопанный, выпучив глаза и раскрыв рот. Затем побежал следом, не отдавая себе отчёта, что делает.

-Эй! Эй, постой! – крикнул он, утопая в снегу.

По правде говоря, такие крики редко имеют успешное завершение, поскольку убегающего они не останавливают, а, скорее, подстёгивают бежать ещё быстрее. Но в данном случае мальчишка остановился и вопросительно-предупредительно уставился на Максима. Тот, запыхавшись, упёрся руками в колени. Со рта вырывался пар.

-Ты зачем… Зачем сломал?..

-Ты хотел это сделать сам?

Вопрос был задан без гонора или вызова, скорее из любопытства. Максим скорчил гримасу.

-Ну и зачем бы мне это делать?

Помпон с пару секунд глядел на Макса, затем вздохнул и повёл рукой вокруг.

Корольков, ничего не понимая, огляделся тоже.

Среди сосен, тополей и берёз парковой зоны было протоптано множество тропинок, рядом с которыми… раз, два, три… около шести изуродованных снеговиков тихо покрывались новыми слоями снега. Кое-где ещё оставались видны следы подошв – но не тех ботинок, что были на ногах сероглазого Помпона.

Какое-то странное чувство посетило Максима. Щемящее, неприятное и почти незнакомое.

-И кто это сделал?

-Мои одноклассники. Им было весело… Наверное.

-А тебе? – спросил Макс.

«Что я делаю?!»

-Мне весело лепить снеговиков, но каждый последующий получается хуже предыдущего. Всё-таки снаружи довольно холодно.

-Надо было захватить перчатки, или ты не смотрел прогноз погоды?

Помпон помотал головой.

-А надо бы. Сегодня передавали, что будет серьёзная вьюга.

Максим наклонился к снегу и принялся аккуратно собирать его в кучу. Понадобилось немало времени, прежде чем получившийся бесформенный сугроб принял круглые очертания. Помпон, чуть помедлив, тоже принялся за работу.

Сероглазого звали Димой Субботиным, и учился он в местной школе. Насколько Максим понял, с друзьями у него был некоторый напряг – что, в принципе, понятно из того, как он выглядел. Едва ли у мальчишки было много денег.

Живёт он с матерью, а не так давно у него умерла бабушка. Свободное время проводит за играми на старенькой приставке, что купил ещё его отец, прежде чем уехать в Москву. На вопрос, когда он вернётся, Дима предпочёл не отвечать.

Вдвоём работа получалась намного быстрее. Максим то и дело командовал, указывая, какой из снежных шаров нужно сделать более округлым, какой на какой следует установить. Наконец, оба водрузили ржавое ведро на голову получившегося снеговика и отошли, чтобы полюбоваться. Помпон не без удовольствия отметил, что это - самый красивый из всех, что он сегодня делал. Завидев, что Дима продолжает топтаться на месте, Макс сказал:

-Да ты дрожишь. Погоди, я за кофе.

Он поспешил к ближайшему ларьку. Он доставал кошелёк не думая, и вдруг запнулся в своих мыслях. В мозгу ослепительной вспышкой – вроде тех, от снежинок на пальто Помпона, промелькнула ошеломительная, потрясающая по своей сути догадка. Он покупал кофе, потому что мальчишке было холодно. Он сделал это не до начала лепки снежной бабы.

Максим прислушался к себе. Больно не было. Торопливо расплатился и пружинистым шагом пошёл обратно. Уже на месте он сразу понял, что что-то не так.

Дима выглядел совершенно иначе, чем каких-нибудь две минуты назад. Перед ним стоял высокий светловолосый парень, у которого – это было видно даже за десять метров – глаза горели голубым огнём.

-Снеговик, Джейн? Серьёзно?

-Мне нравится делать снеговиков, - дрогнувшим голосом проговорил Дима. Он стоял спиной к Максиму, что силился понять происходящее.

-И правда, я и забыл. Получился-то неплохой. Полагаю, у тебя взгляд тоньше на эти вещи.

-Если ты так говоришь…

-Это не комплимент, Джейн, - оборвал его парень. Затем он ухмыльнулся. –Можно мне его сломать?

-А меня спросить не хочешь, умница? – холодно спросил Максим, показываясь из-за дерева с двумя крытыми бумажными стаканами. Пацан прищурился.

-Лёша, это…

-Мне по-о-офиг, - пропел паренёк. Он надвинул лыжную шапку на глаза и чуть пригнулся, чтобы его уровень глаз сравнялся с Димой, - Ну так что?

-Если тебе так хочется, то…

Максим опустил руки. Горячий кофе полился на белоснежное полотно снега.

Странный.

Он не сказал ни слова, пока Дима восстанавливал снеговика – на сей раз один. Не проронил ни звука, когда Дима покупал кофе снова, в качестве компенсации. Заговорил он, когда вьюга совсем уже распоясалась, но они все ещё сидели в парке на одной из скамеек.

-Я не понимаю такого отношения, - ледяным тоном проговорил Максим. Он залпом допил остатки остывшего кофе, -Отец говорил мне, что на любые действия следует отвечать соответствующе. Он поступил, как козёл – значит, следует вести себя с ним, как козёл.

-Но ему же хотелось. Не так уж сложно слепить нового.

Максим в раздражении сплюнул.

-Ага, и именно по этой причине час назад ты разломал своего же снеговика, чтобы это не сделал я. Я чем-то отличаюсь от этого мудака, так что ли?

Дима заметно вздрогнул, но ничего не сказал. Между тем Максим продолжил:

-Злость за злость, а доброжелательность – за знаки внимания. Ты бы не стал открывать магазин, где все товары – бесплатные. Даже тому снеговику – вообще, любому из твоих снеговиков – есть своя цена. Надо было её назначить. Подраться, в конце концов, тем более, что нас было двое.

Дима поднял на Максима потухшие серые глаза.

-Я так не умею.

-Так научись! – вскрикнул он. Он не знал, на что конкретно в нём вскипела такая злость – на то, что его только что попутно унизил незнакомец по имени Лёша, либо на эту совершеннейшую беззлобность, что никак не вписывалась в его мирок, империю, в которой всё было по расписанию и по давно определённым законам. И, как ненужное дополнение, Дима просто покачал головой, отказываясь от такого предложения.

Мысли спутались и сбивались, сменяя друг друга. Максим почти не помнил, как вызвал машину (так он и не дошёл до торгового центра в тот день) и добрался до дома. Проигнорировал просьбу горничной снять пальто, чтобы высушить. Оказавшись в своей комнате, Макс рухнул на кровать и так пролежал несколько часов. Два лица – Лёши и Димы – словно вырезали и наклеили на потолок, одно из них бессердечно смеялось над содеянным, а другое – робкое и покорное – принимало свою судьбу без отдачи, какого-либо остатка.

Фрик.

-Максим, ты почему в таком виде?

Отец включил свет в тёмной комнате и в удивлении воззрился на сына. Тот тяжело сел на роскошной двуспальной кровати. От пальто остался мокрый след.

-Сегодня я повстречал чрезвычайно странного человека…

Василий Фёдорович слушал, не прерывая. Он не посчитал нужным сесть рядом и оставался в дверях, хотя слушал очень внимательно.

-Здесь нет никакой странности. Это – другой вид торговых отношений, о которых я тебе всегда говорил. Не дай себя запутать. Мальчишке нужно внимание, пусть и заработанное столь дешёвым способом. Поверь, у каждого есть свои мотивы, пусть даже они их и не озвучивают.

-Значит…

-Значит, это и не проблема вовсе. Мальчишка – идиот, что не знает себе цену и цену своему общению. Я бы не советовал тебе перенимать эту больную практику. Он вырастет, и всё изменится – его взгляды, отношения, всё. Рано или поздно, но он назначит свою цену.

Василий Фёдорович болезненно улыбнулся:

-Молодец, что рассказал – раз уж я отец, я должен решать твои проблемы. Это моё обязательство.

Максим выдохнул. Отец всегда умел объяснить необъяснимое.

-Понял. А как ты решаешь свои проблемы?

Тот хмыкнул.

-Ну, знаешь, у взрослых свои заморочки. Как правило, всегда помогает то, что лежит в сейфе.

Максим знал, что речь не только о деньгах. Один раз он мельком увидел металлический корпус оружия – около пяти-шести лет назад.

-Переодевайся к ужину, сын.

-Да…

Он вспомнил шкаф, битком набитый старомодными костюмами-тройками. Вдруг на него напала такая злость, что в глазах на мгновение потемнело. Пришлось посчитать до десяти, прежде чем всё снова пришло в норму. Или показалось, что пришло.

-Пап, завтра я пойду в торговый центр и скуплю каждый чертов свитер с оленями, футболки с тупыми рисунками и ГРЕБАНЫЕ КРОССОВКИ КОТОРЫЕ Я ВСЕГДА ХОТЕЛ, ПОНЯТНО?! КОТОРЫЕ НЕ НАТИРАЮТ МНЕ ЧЕРТОВЫ ПЯТКИ И ТУПО СВЕТЯТСЯ!

Он швырнул пальто на пол и скрылся в гардеробной, хлопнув дверью с такой силой, что металлическая ручка, коротко тренькнув, упала на мраморный пол. Василий Фёдорович, чуть помедлив, удалился. Спустя секунду его тихие шаги были слышны на лестнице.

За окном вовсю бушевала обещанная синоптиками снежная буря.

[1] Ты – мне, я - тебе

Глава 6. Его дневник

Search for beauty

Find your shore

Варвара Петровна возвращалась из больницы в глубокой задумчивости. Словно вторя её настроениям, солнце, крадучись, плыло за рыжими облаками, не смея ронять лучи на маленький город. По проезжей части неслись машины, кое-кто сигналил, приветствуя бывшую актрису, ты отвечала взмахом ладони и лёгкой полуулыбкой. В голове всё стучало «от силы месяц», и хоть она и не была слабой женщиной, столь чётко обозначенная перспектива несколько её подкосила.

Тут следует сделать ремарку, что Варвара Петровна прекрасно осознавала, что вела не самый здоровый образ жизни – она часто курила на лоджии, любила вредную еду, и, хоть с появлением Димы она и стала чаще бывать на свежем воздухе, не особенно любила улицу. Там – сплетники, злые языки, что, как известно, страшнее пистолета, ровесники, что совершенно забыли о своём внешнем виде, постарев задолго до того, как об этом сказала их цифра в паспорте… Здоровье оказалось безнадёжно подорвано, но когда, наконец, выяснилась причина удушающего кашля, Варвара Петровна думала только об одном человеке.

Дима так и не оправился до конца. Она видела это, ощущала каждой клеточкой своего сердца, которое стенало от бессилия и сочувствия. Даже спустя месяцы, хоть Валя и осознала свою ошибку, крупицы диминого доверия были безнадёжно растоптаны. Он заговаривал лишь с Варварой Петровной, что твёрдо решила поддерживать внука до самого конца.

Но кто останется у мальчика, когда пройдёт этот самый месяц?..

-Вот меню. Вы закажете сразу, или я подойду попозже?

Варвара Петровна очнулась, будто от транса. Она даже не заметила, как забрела в своё некогда любимое кафе-мороженое. Теперь же столы казались непозволительно старыми и покосившимися, сиденья – неудобными, а официантка – слишком замороченной, чтобы казаться милой.

-Дайте мне пять минут.

В окно она наблюдала, как множество маленьких облачков медленно, но верно собираются в огромную иссиня-чёрную тучу. Почти не вздрогнула, когда услышала гром, хотя всегда побаивалась грозы.

Дима, Димка… Мой мальчик.

Она вытерла глаза. Если он не найдёт хоть какого-то способа, отдушину, всё происходящее непременно убьёт его, причем в конце месяца замаячил новый катализатор. Сквозь дурное настроение Варвара Петровна фыркнула своему цинизму, но тут же сосредоточенно уставилась в меню, хоть и была решительно не в состоянии прочитать ни одной строчки.

Гроза напомнила ей кое о чём. Годы, что Дима провёл за чтением книг, не прошли бесследно. По правде сказать, у него определённо был талант в том, что касается творческих заданий. Его сочинения бабушка всегда прятала в своём комоде, и они всегда выходили за рамки сухой школьной программы. То есть, формальные требования были соблюдены, но Дима всегда шёл много дальше в своих размышлениях, словно чернила подчинялись не его руке, выводившей обороты, но напрямую мелькнувшей мысли. Даже стихи сочинял. По совету Варвары Петровны, он иногда брался за ручку в свободное время, хоть и очень неохотно. Дима всегда говорил, что ему сложно считать в уме ударные слоги, равно как и декламировать написанное. Обычно в этом моменте бабушка поминала добрым словом диминого отца, хоть вслух этого никогда не позволяла себе произносить.

Она порылась в недрах своей сумочки в поисках… Ага, вот оно.

На свет показалась страница отрывного блокнота – по бокам виднелись дырочки, что служили гнёздами для скреп. Сдвинув брови, женщина принялась читать:

Зачем, не нахожу ответа,

Приходит он среди зимы?

Когда душе так сильно лета

Иль новогодней кутерьмы

Желается? Напрасно дуешь

Ты, ветер, в коем сто ветров!

Не знаешь ты, как сильно мучишь

Души непринятой остов!

Когда на город плюнут тучи,

Разводы в людях, на стенах

Оставить Бог дождю поручит

И снова спрячется в тенях.

Он написал его ещё зимой, когда сразу за снегопадом пошёл отвратительный дождь – большой привет прогнозу погоды, что обещал снежный покров на ближайшую неделю. «Разводы в людях» и «плюющиеся тучи» тогда произвели на Варвару Петровну большое впечатление. Недаром же говорят, что любое произведение, пусть даже и школьника – это отражение того, кто это написал.

Женщина замерла. В воздухе мелькала мысль, которую она всеми силами пыталась ухватить. Что-то чрезвычайно простое. Ну, конечно же!

Она выбежала из кафе под недовольный взгляд официантки. Та уже шла к ней с блокнотом, чтобы принять заказ.

В канцелярском магазине Варвара Петровна быстро нашла то, что искала – красивый органайзер для записей, заключённый в чёрную кожаную обложку. Конечно, что касается расцветки, она бы могла выбрать чего и повеселей. Но как-то не настраивает дневник со Спанчбобом на откровенные мысли, честно говоря.

Это станет его убежищем. Это будет его собственным способом справиться. Оригинального в ведении дневника нет ничего, это правда, но…

Варвара Петровна вновь взглянула на стихотворение, затем вспомнила про сочинения в своём комоде, которые она периодически перечитывала. Дима в течение очень долгого времени не будет доверять людям. Остаётся довериться лишь бумаге.

Спустя шесть недель Варвара Петровна умерла. А спустя ещё несколько недель Дима оставил первую запись в дневнике.

Поначалу он не относился к нему с той серьёзностью, о которой думала бабушка. Где-то в подсознании он прятал всё то, что мешало ему вставать по утрам или хотя бы есть. Эти вопли слышались то громче, то тише, а то и вовсе сливались в белый шум. Белый шум Дима слышал всё чаще и чаще. Его нередко можно было увидеть, сидящим неподвижно, без всякого выражения на бледном лице. Мелкие веснушки в таком случае проступали очень отчётливо, и хоть раньше всем и каждому было, в общем-то, всё равно, какая у Димы внешность, тот самый памятный день изменил всё. Цеплялись абсолютно ко всему, включая веснушки. Но тут уж ничего не поделаешь – длинные волосы он-то сбрил, доведя бабушку до истерики, но кожа – дело другое.

Да и перестал он обращать внимание на такие мелочи – как-никак, белый шум.

Издевки не так сильно волновали Диму, как то, кто был их зачинщиком. Вот тут-то вышеуказанный шум превращался в пронзительный вопль, что стоял в ушах до тех пор, пока Дима не брался за ручку. Каждая написанная строка облегчала его самочувствие, будто из него постепенно вытаскивали ядовитые шипы. Он дожидался, пока крики в ушах не стихнут до обычного жужжания, а затем вновь принимался за уборку или домашнее задание. Иногда перечитывал написанное. Что-то дописывал сверху, что-то яростно зачёркивал. Как следствие, каждая страница превращалась в сплошное чёрное пятно, кляксу, липкую чернильную лужу, прочитать которую не представлялось возможным. Это был чистый поток сознания, у которого временами прорывало дамбу. Что самое странное, Дима был в состоянии разобрать непонятные завитки, пятна и закорючки. Каждую из них.

«Пиши, Димка, - говорила бабушка, вручая дневник, - Пиши тогда, когда ты хочешь разобраться в себе. Пиши, когда не хочешь разбираться. Пиши, чтобы взглянуть на себя со стороны и на всех, кто тебя окружает. Твоя голова – кладезь мыслей, а сердце преисполнено теми чувствами, которые и не снились большинству людей, как бы они не притворялись в обратном. Пиши – и чернила тебя услышат».

И он говорил с ними. Он думал о них, восхищался тем, насколько точно они передают его состояние, благодарил за то, что они заставляют голоса утихнуть, за то, что утром он всё-таки встаёт с кровати. Иногда ему казалось, что исполосованные страницы дневника прямо-таки сочатся чёрными каплями, сильно смахивающими на кровь, но стоило ему протереть глаза, как всё исчезало.

-Это не заменит живого общения, - категорически заявил Максим. Они были на заднем дворе школы, где Дима как раз закончил свой рассказ. Макс купил обоим мороженое. Дима к нему не притронулся, и сладкая жижа стекала по его руке, падая на асфальт.

-Я и общаюсь. С тобой.

-Ну да, ну да… -Корольков оглянулся, чтобы убедиться, что они одни, - Ты мне вроде как всё рассказываешь, к чему тогда этот дневник?

Дима пожал плечами.

-Не сказал бы, что абсолютно всё. Кое-что всегда остаётся для себя. У любого человека.

На лице Максима отразилось недовольство. Он в пару укусов доел мороженое и бросил палочку в ближайшую урну.

-Значит, об этом ты и пишешь?

-Об этом я и пишу. Быть может, спустя несколько лет, посмеюсь и сожгу его. Или мать сожжёт, когда генералку делать будет – подумает, мусор.

-И зачем бы ей это делать? Если она увидит, что это дневник…

-Никто не пишет надпись «дневник» на дневнике, если он не школьный. Кроме дураков-производителей.

Максим поразился такой странной мысли. Она не была понятной логически, но очень проста на интуитивном уровне.

Мимо прошла группа хихикающих девчонок. Максим тут же поднялся и сказал – так громко, чтобы они услышали:

-Ладно, Джейн, пошли. Урок вот-вот начнётся.

Дома было подозрительно тихо. Дима знал, что мать должна была уже вернуться с работы, поскольку он задержался – Максим пригласил его поиграть в видеоигры. Но со стороны кухни или гостиной, где Валентина Ивановна изредка посматривала телевизор, никаких звуков не доносилось. В спальне её тоже не оказалось, а в душе не было слышно ни бегущей воды, ни душераздирающего пения.

-Где же…

Дима в недоумении толкнул дверь в свою комнату и обомлел. Мать сидела на кровати и каким-то странным, пустым взглядом глядела в… дневник.

Квартиру прорезал душераздирающий крик. Впервые в жизни Дима орал на мать, что словно бы очнулась от транса и безуспешно пыталась оправдаться, но преуспела примерно так же, как перед Варварой Петровной несколько месяцев назад.

То есть, не преуспела вообще.

С Димой случилась истерика. У него едва хватило сил запереть дверь комнаты на ключ. Не обращая внимания на призывы матери успокоиться, он сидел на лоскутном покрывале, раскачиваясь взад-вперёд, обеими руками обнимая дневник. Из глаз беспрерывно лились слёзы, а сам мальчишка тяжело дышал, изредка издавая тихое мычание, словно вновь разучился говорить.

-Это моё!! – кричал он на дверь, стискивая обложку дневника так, что побелели костяшки пальцев, - Моё, понятно?!

-Дим…

-Уходи! УХОДИ ОТ МЕНЯ! Слышишь, уйди! – кричал он. Швырнул в дверь телефоном, затем забрался под одеяло и затих до следующего утра.

Максиму нравились уроки физкультуры. Он с удовольствием рассматривал своё отражение в зеркале. Один из немногих дней, когда он мог избавиться от душного костюма и забраться в свободную спортивную одежду. Ноги благодарно покалывало – ортопедическая подошва кроссовок делала походку пружинистой, а тело – более лёгким. Это будет особенно полезно сегодня, потому что сегодня предполагался забег на несколько километров.

Максим прикинул примерное количество кругов, которые надо будет описать вокруг стадиона. Выходило около семи-восьми. Если управиться за двадцать минут, оставшуюся часть урока можно будет поиграть в волейбол или футбол. Обычно учитель отмечает каждого в начале, затем следит за сдачей норматива, а после и вовсе уходит, оставив ребятню гонять мячи. Нельзя сказать, что у него было на это право, но всех всё устраивало, поскольку строгий судья в спортивных играх не нужен. По крайней мере, в рамках урока.

Дверь раздевалки скрипнула. Вошёл Джейн. Выглядел он неважно – усталый, под глазами залегли чёрные круги.

-Привет, - буркнул он, выуживая спортивные штаны с ветровкой.

-Здаров. Всё нормально? Ты выглядишь как-то не ахти, - заметил Макс, запуская пальцы в баночку с гелем для волос. Он всегда носил одну с собой.

-Я всегда выгляжу как-то не ахти. У меня родимое пятно на башке и прикид бомжа, если ты не заметил, - огрызнулся Джейн. Это было настолько на него не похоже, что Макс замер, так и не донеся клейкий гель до головы. Между тем Джейн быстро переоделся и рванул на урок, не забыв при этом свой старый чёрный рюкзак. С того дня, как Лёша сходил в его сумку, он всегда носил его с собой.

Максим медленно последовал за Джейном. Он был в явном недоумении.

-Опаздываешь, Субботин, ты пропустил разминку! – попенял Джейну учитель. Затем захлопнул журнал и объявил, - Сегодня сдача норматива. Бег на выносливость. Мальчики – восемь кругов, девочки – пять. Всем на стартовую линию!

Лёша, о чём-то весело болтая, встал впереди. Откинув со лба волосы, оглядел пустой стадион. Он любил и умел бегать.

-Шерудов, у тебя «пять» автоматом за год, тебе делать нечего?

-Умираю со скуки, - хмыкнул он учителю. Тот пожал плечами и дунул в свисток.

-Ну бли-и-ин!

Протяжный вздох разочарования пронёсся по всему классу. Особенно сетовала Марина – ей очень нравилось глядеть, как Лёша играет в футбол.

В штанге одних из футбольных ворот торчал плохо приваренный кусок металла. Мяч, посланный Лёшей точно в «девятку», наткнулся на него и с оглушительным хлопком лопнул, не выдержав давления. Игра окончена.

-Чёрт, Шерудов, мы же договорились, не бить в этом направлении…

-Показушник.

-Если что, виноват ты.

Одноклассники фыркали и разочарованно пинали искусственный газон. Лёша занервничал. Он не любил, когда кто-то высказывал недовольство его действиями.

-Да ладно, это же случайность.

-Ну да, и чем теперь играть? Письками? – ехидно проговорил какой-то парнишка, имени которого Лёша даже не помнил.

То ли взвинченный от этого вопроса, то ли из-за всеобщего недовольства, но Лёша вспылил. Его голубые глаза враз превратились в тёмно-синие. Он рыскал взглядом по толпе одноклассников подобно хищнику, что высматривает жертву, не способную убежать. Максим, словно почувствовав его состояние, с тревогой следил за Лёшей.

-Да хоть бы и этим! – радостно воскликнул Лёша, выхватив у Джейна рюкзак. Одноклассники замолчали. Лицо Димы отличалось от обычного. Отличалось настолько, что некомфортно стало каждому на площадке. Даже Марина встала с лавки, на которой сидела, намереваясь что-то сказать. Но Лёша, словно слепой, принялся бить рюкзак ногами, гоняя его по площадке. Особенно мощный удар заставил его раскрыться, и на газон полетели ручки, карандаши, учебники и… небольшая книжка в чёрной кожаной обложке.

Максиму стало дурно, и не только ему. Дима, казалось, сейчас упадёт замертво. Тут же, на месте. Он рванул к дневнику, но Лёша его опередил, и с интересом принялся рассматривать ничем, казалось бы, не примечательную книжечку.

-Что это тут у нас?..

-Отдай, - тихо проговорил Дима.

Тут уж все остальные принялись увещевать Лёшу, но всеобщая волна недовольства только подстёгивала его. Он жестоко улыбнулся и раскрыл дневник.

Но ничего не увидел. Страницы были черны от многократных исправлений, лишь кое-где прослеживались буквы. Но Лёша не был дураком в привычном понимании этого слова. Искажённое лицо Джейна было прямым доказательством – это что-то личное. Слишком личное, чтобы оставлять без внимания.

-Верну завтра, пожалуй.

-Я тебе что-то сделал? Как-то расстроил? – прошептал Дима. Кто-то из девчонок сорвался, чтобы позвать учителя. Лёше стало не по себе. Совсем чуть-чуть.

-А если я скажу, что да?

Максим никогда не забудет эту картину. Стадион, залитый солнечным светом, высокая ограда, собравшиеся в кучу одноклассники… И Дима, что, окончательно сломленный, упал на колени.

-Извини! Ну, извини меня, я встану на колени, если хочешь, но отдай его!

-Ты уже давно на коленях, Джейн, - ледяным тоном произнёс Макс. Не говоря больше ни слова, он пошёл в раздевалку. Больше его в тот день никто не видел.

Чернила всё сочились и сочились. Лёша попытался отбросить от себя дневник, но тот словно прилип к ладоням. Чёрная жижа словно глотала его плоть, очертания светлой комнаты, его комнаты, становились всё темнее, словно за окном решил разбушеваться ураган Катрина. Мальчишка открыл рот, судорожно хватая воздух. Чернила, чуть помедлив, устремились в его горло бурлящим потоком…

Он падал, падал…

Страница 1. Самооценка

Видишь, там, на горе, возвышается крест?

Под ним с десяток солдат – повиси-ка на нём…

Чернильный водоворот прекратил свою бешеную пляску так же резко, как и начинал её. Прошло, однако, некоторое время, прежде чем Лёша смог, наконец, прямо стоять на ногах. Теперь он с силой тёр глаза и обалдело осматривался.

Было на что глаза таращить. То, что это не его родной городок, парень понял сразу. Нетрудно догадаться, потому как в его посёлке люди ездят на машинах, но уж никак не на каретах! Кареты! В двадцать первом веке!

-Это что-то вроде исторического фестиваля? – подумал Лёша вслух, немного отходя от проезжей части.

Неважно, что произошло. Почти наверняка всё дело в переутомлении. Он сильно вымотался на тренировке, его отвезли домой, и, не разбудив, забрали на следующие соревнования по баскетболу рано утром. И… И почему-то оставили посреди бурлящего жизнью городка в историческом стиле. Где всё было абсолютно чёрным.

Лёша и сам понимал, что его теория хромает на две ноги. Плюс ко всему, руки у неё вывернуты наизнанку, а голова и вовсе лысая, просто уродина, а не теория. Но отказаться от неё означало только одно – признать, что это – дело дневника Джейна.

-Итак, я…

Мальчишка поперхнулся и в третий раз за полчаса с силой сомкнул веки и прикусил язык, чтобы не заорать.

Все прохожие были одного роста. У всех была одна и та же дурацкая рубашка с узором из долек апельсина. И все мимоходом смотрели на него, на Лёшу, одинаково безразличным взглядом серых глаз, каким смеряют нового вошедшего в общественный транспорт. Это было самое оскорбительное – спортсмен терпеть не мог равнодушия к своей персоне, и раз уж так вышло, что каждый из них – Джейн, то, стало быть, каждый из них должен дрожать от ужаса!

Он попытался, набычившись, встать напротив одного из Джейнов. Но тот, нетерпеливо цокнув, обогнул парня, ускорив свой шаг. Даже не извинившись.

Он отошёл к стене и рухнул на кованую скамейку.

-Так… Давай же, чувак, ты не тупой, поразмысли… Где я?

Ответ напрашивался только один – в дневнике. Никто в здравом уме не задумает маскарад, где единственный персонаж – маленький придурок из таёжной средней школы, которого все ненавидят. Следует отставить на время вопрос, как можно такое провернуть при помощи бумаги и обычной ручки за пятнадцать рублей. Важно другое – как, чёрт возьми, отсюда выбраться?

Лёша поднял глаза и впервые вдумчиво разглядел убранство странного городишки.

Это был средневековый город, время, где один дом нависал над другим, подобно хищнику, прыгающему на жертву. Но на этом всякое сходство с теми столетиями неожиданно обрывалось. Лёша изрядно повеселился, увидев на мощёной булыжником мостовой дорожную разметку, ровно как и деревянный светофор, где вместо цветных стёклышек топорщились чёрные драгоценные камни.

-Дела! – Лёша покачал головой. К лёгкому страху добавилась нотка веселья – что это за дневник такой, где пишешь не «День рождения дяди Саши» или «Сбегать за хлебом», а расписываешь поистине по-идиотски выглядящий городок?

Где каждый – твоя точная копия. И все куда-то бегут…

Лёша вытянулся в струнку. Нет, не показалось. Все в самом деле бегут в одном направлении. Он обернулся и у него отвисла челюсть.

В центре города стоял великолепный белоснежный дворец с башенками, увенчанными ослепительной (наверное, золотой) черепицей. Длинные окна сверкали чистотой, стены украшала искусно выполненная лепнина, передающая какой-то библейский сюжет. К дубовым двустворчатым дверям вели мраморные ступени, на которых гордо рвались вверх колонны с резными капителями. Тут же примостился почётный караул, облачённый в форму цвета слоновой кости, и вооружённый алебардами. Двадцать, тридцать… Лёша насчитал пятьдесят человек. Пятьдесят Джейнов, что, не обращая внимания на всё подступающий народ, стояли с каменными лицами, стиснув древко своего оружия.

Зрелище было столь необычно, что Лёша даже на секунду присел обратно, но тут же вскочил обратно на ноги.

-Ну, Джейн, ну, сука…

Это что, какая-то отместка?

Лёша понял. Это – его, Джейна, идеальный мир. Где его окружают только его же клоны, они же – его подданные, а он живёт не в развалюхе на окраине города, а в белоснежном дворце.

-Фиг ты угадал, парень, - расхохотался Алексей, ускоряя шаг. Сейчас он как следует втащит этому выскочке, а завтра расскажет, что в дневнике было написано признание, что он – гомик. Когда выберется. В том, что это произойдёт, Лёша не сомневался, он слишком умён, чтобы не выбраться – не зря же его средний балл лучший в школе, а может, и во всём городе.

-С дороги! – рявкнул он одному из Джейнов, отталкивая того в сторону. В ту же секунду Алексей впервые испытал очень неприятное чувство.

Чувство соприкосновения лица с землёй.

Джейн сидел на нём, заламывая руку, без видимых усилий удерживая накачанного спортсмена своей угловатой коленкой. Сам же спортсмен орал во всё горло, пока их обоих учтиво обходили другие.

-На моей памяти, только Дима ко мне так обращался, - невозмутимо начал свою речь Джейн, цепкими пальцами удерживая свой захват, - но он-то имел право, как-никак, он самый сильный в городе. А ты вообще кто?

-Зараза! Отпусти! Отпусти, Джейн, иначе я тебе раскрошу рожу! – орал Лёша. Суставы начинало сводить – слишком быстро, а в рот залетала пыль, и теперь жутко скрипела на зубах.

-Джейн? – удивился парень, вдруг ослабив хватку, - Ты серьёзно? Джейн?

Лёша вдруг почувствовал, что парень с него соскочил. Отдуваясь и отряхиваясь, он принял вертикальное положение. Правая рука всё ещё болела, но это не шло ни в какое сравнение с тем унижением, которое он испытал. На миг у него даже глаза заслезились – не дай бог кто-то узнает, что его, Алексея Шерудова, с лёгкостью повалил на землю чёртов Джейн! То, что дело происходило в дневнике, как-то вылетело у парня из головы.

Куда подевался тот, что его уложил, он не знал. Но стоило ему продолжить путь, как он понял, что что-то изменилось. Радикальным образом.

От него отходили. Нет, не так. От него шарахались в сторону, прижимаясь к стенам, не иначе. В глазах граждан-Джейнов стоял такой страх, словно они наткнулись на клоуна, жонглирующего гранатами.

-Да! – Лёша сам не знал, почему, но даже ногой топнул, чтобы его заметили все окружающие, - Да, сукины дети, там и стойте! Подпирайте стенку, бойтесь меня!

Стоило ему закончить фразу, как в голову внезапно пришла странная, непрошеная мысль – а чего его, собственно, бояться? В этом проклятом дневнике каждый из них способен ему насовать зуботычин. Так в чём же дело? В чём?

Вот и кованые ворота дворца. Аллея, по бокам которой буйно растут ландыши, создавая неописуемый запах. Обычно прозаические мелочи, вроде цветов и их запахов, мало волнуют Алексея, но здесь другое. Лёгкий, ненавязчивый запах, вроде того, что врывается в открытую форточку ранним апрельским утром.

-Красиво, - признал он, широко шагая по опустевшей дорожке.

Стражи и бровью не повели, так что парень даже руки потёр от удовольствия – добраться до дворца даже приключением толком не назвать. Осталось только найти местного монарха и выбить из него ответ, как отсюда выбраться. Это должно сработать. Должно.

Каждая преодолённая мраморная ступенька возрождала в нём тщательно похороненный страх. Слишком много «но». Начать хотя бы с того, что он В ДНЕВНИКЕ. В книжечке, написанной от руки мелким психопатом по имени Джейн! Как можно было ожидать, что читатель окажется внутри текста?! Он просто хотел…

У Алексея опустились руки. Повеселиться. А теперь он даже не уверен, сможет ли он вернуться в сознание.

Силы вдруг окончательно покинули его, а в мозгу неоном загорелась одна-единственная мысль – он сам по себе. Он может и не выжить. Парень тяжело опустился на ступени, спрятав лицо в мелко дрожащих ладонях.

-Я просто хотел повеселиться… Повеселиться…

-Ну, тогда вы пришли по адресу. Сегодня на приёме Его Величества выступает лучший из скоморохов! – раздался со стороны дверей чей-то голос. Лёша даже не обернулся – всё равно это был Джейн. Один из.

-Чем же он так хорош? – бесцветным голосом поинтересовался Лёша, вглядываясь в далеко плывущие облака.

-О, он воистину знаменитость в этом городе Самооценки. Шут настолько смешон, насколько и презренен. Все зовут его Джейн. И королевским указом только он может зваться этим прозвищем, а любой ослышавшийся будет казнён.

Лёша очень медленно поднял руки и цепко схватил себя за волосы. Такого проявления нервов в нём не было уже очень давно, лет восемь… Он чувствовал, как пытается ухватиться за какую-то мысль, идею, за понимание этого смешно выстроенного мира. Нужно только кое-что уточнить! Всего пара вопросов!..

-Джейн, когда начинается приём?..

Стоило ему закончить предложение, как не меньше дюжины алебард нацелились в разные части его здорового, молодого тела. Джейны, их было около двух десятков, выстроились вкруг него, угрожая в любой момент привести в исполнение указ здешнего короля.

-Ты посмел… - прошептал привратник, неторопливо спускаясь по лестнице, - ты посмел назвать меня этим прозвищем? Этой грязью? Ты посмел назвать меня доказательством идиотизма его мамаши?

Раздался громкий хлопок – мальчишка отвесил звонкую пощёчину своему обидчику.

-Ведите его! Прямо в зал! – приказал привратник, вытирая руку, которой ударил Лёшу, влажной салфеткой, невесть откуда взявшейся в средневековье. –И пусть его головой Джейн поиграет в футбол! Падаль!

Лёша почти не слышал продолжительных оскорблений в свой адрес. Сейчас перед ним стояла дилемма – за что себя ненавидеть. За идиотизм, ведь только так можно пояснить его вопрос привратнику. Додуматься – назвать его табуированным именем! Или же пенять на себя за извращённое понимание весёлости, что заставило его отобрать у Джейна дневник.

Ах, как же всё-таки отрезвляюще действует стальное лезвие у мягкой, незащищённой шеи! Столь разумные мысли никогда не приходили в голову Алексею, когда он чувствовал себя в безопасности, в окружении сильных друзей. Они преданно бросались на любого, кто хотя бы невежливо покосился в сторону их главаря, или не смел признать его достижения в спорте или учёбе. Это были их правила, выстроенные вокруг одного человека, и Лёше это не просто нравилось, но приводило в восторг. И это работало.

До тех пор, пока он не оказался в выдуманном мире. С одним-единственным правилом, которое он по собственной глупости умудрился нарушить дважды.

Не называть жителей города Джейном.

-Эй-эй, ребята, - заюлил он, неторопливо переставляя ступни. За дубовой дверью оказался не большой зал, но длинный и тёмный коридор, - ну, это правда ошибочка. Просто вы все так похожи на… На одного моего друга. Его все зовут исключительно Джейном, причём так давно, что мы уже не помним его настоящего имени. Ну, представьте, что вас внезапно попросили сыр называть занавеской…

-Завали хлебало, - посоветовал ему один из стражников, ткнув кулаком в спину. Пришлось повиноваться. Впереди послышался переливчатый звон бокалов и столовых приборов.

После мрачноватого коридора, стены которого не были оживлены не то что обоями, но хотя бы нарисованным пейзажем, гигантская зала со стеклянным куполом, пропускающим каждый солнечный лучик, создавала ощущение чего-то фантастического. Сверху на перекладине висела люстра о тысяче свечей, ныне потушенных, но говорящих о бессчётных балах, свидетелями которых они являлись. На стенах висели полотнища гобеленов с гигантской заглавной литерой «D», выполненной в форме дракона, пожирающего свой хвост. Перед Лёшей и стражниками полумесяцем стояли сдвинутые вместе столы, за которыми сидели…

Парень не сдержался от того, чтобы закатить глаза. Джейны. Снова, снова и снова. Одинаковые до последнего долбаного креста на своих долбаных головах.

-Ваше величество, - ближайший к Алексею стражник почтительно склонил колени перед средним из гостей белоснежного дворца, -Сей парень посмел нарушить ваш прямой приказ. Единственный приказ, действующий в великом городе Самооценки.

-В самом деле? – средний из Джейнов взглянул на Лёшу с искренним недоумением во взгляде серых глаз, - Это более чем любопытно. И кого из моих граждан вы посмели оскорбить столь возмутительным образом? Право же, русский язык богаче любого другого на ругательства, мат и производные от них. И из всего этого многообразия имя моего скомороха – единственное, что вам пришло в голову?

Лёша покосился на стражника, что застыл, как изваяние в своей полусогнутой позе подданного. Ну уж нет.

-Слушай, я понятия не имею, что тут происходит, но тебе лучше меня выпустить, - проговорил Алексей, делая шаг вперёд. На короля это не произвело ровно никакого эффекта. Он всё так же спокойно взирал на нарушителя, качая в руке серебряный кубок.

-Уверен, вам уже разъяснили абсолютно всё, что касается моего города. Живите, где хотите. Берите еду – хоть с моей тарелки, мне совершенно наплевать. Но не смейте называть Джейном никого, кроме моего личного шута. Одного из.

-Да в чём проблема?! – вспылил Алексей, вырвав руку у местного аналога полиции, -это всего лишь имя!

-Имена слишком важны, чтобы их менять или ими разбрасываться, тупица! – заорал король, отбрасывая в сторону кубок. Придворные молчали.

Монарх даже фыркнул от злобы. Отпихнув в сторону надоевший стул, он приблизился к внезапно заробевшему Алексею, впившись в его зрачки собственным прищуренным взором.

-Каждый житель моего города – это я. Но то, что развлекает меня и моих гостей – это нечто другое. Это родилось не так давно, лет этак пять назад. И имя, данное ему при рождении – Джейн. Перед тем, как тебе снесут голову, погляди на его выступление. Как-никак, технически, ты – папаша.

-Я… Кто?! – опешил спортсмен, но король этих ненормальных земель уже не слушал. Обогнув стол, он тяжело опустился на предоставленное кем-то из придворных место.

-Джейн! – позвал он, скрестив пальцы. –Джейн, время развлечений!

Лёша заозирался по сторонам. И вот, из неприметной двери за гобеленом показался Джейн. Как и следовало ожидать, он совершенно не отличался от других, сидящим за столом, или удерживающих его, Алексея, на месте. Кроме рюкзака. Своего школьного рюкзака. Лёша слишком хорошо знал эту сумку.

-Добрый вечер, господа! – поздоровался шут. Король ему робко улыбнулся, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки пальцев. Приободрённый этим жестом, скоморох стащил с плеч рюкзак, порылся в нём немного с интригующим выражением. Затем выхватил оттуда школьные учебники и расхохотался нездоровым смехом.

-Глядите-ка! Все мои вещи в скисшем молоке! Теперь я не смогу выполнить домашнее задание, а ещё получу дома нагоняй, потому как мне понадобятся новые принадлежности, а денег у нас на них нет! Ха-ха-ха! – скоморох покатился со смеху, едва не заваливаясь под стол гостей. Лёша почему-то избегал смотреть на окружающих. Может быть, потому что никто из них не выдавил даже жалкого подобия улыбки. А может, потому что никто из них всё-таки не был Джейном. Он ещё не понял, но уже увидел принципиальную разницу.

-А для следующего номера мне понадобятся добровольцы! Уверяю, будет невероятно смешно! Номер зовётся «Избить до пощады». Уморительная вещь, в которой можно принять участие и друзьям! Ну же, господа!

Джейн с сияющим лицом выжидательно поднял руки, приглашая на импровизированную сцену кого-либо из придворных. Лёше стало не по себе от взгляда короля. Тот глядел на своего шута с неописуемой смесью жалости и бешенства, без намёка не веселье.

-Прости, Джейн, - вздохнул, наконец, монарх. –Сегодня тоже не лучшие шутки. Даже не в сотне. Но я не теряю надежды. Есть что-то ещё?..

-Остановитесь… Пожалуйста, хватит, - пробормотал Лёша, изучая свои шнурки.

-Что, прости? – вежливо поинтересовался король, вертя в руках вилку с нанизанной на неё котлетой.

-Наверное… Хватит. Я уяснил урок. Я не буду больше над ним издеваться.

Вилка со звоном упала обратно на стол. Монарх поморщился от отвращения.

-Господи, вы это слышали? Он больше не будет издеваться. Какая прелесть. Понятия не имею, как лучший, стало быть, ученик во всём посёлке городского типа может быть таким дуболомом!

Щёки Алексея залились румянцем, в ушах застучала кровь. Выслушивать подобное!..

-Ох, да какого чёрта я тут!.. Мать твою, Джейн, отпусти меня! Отзови своих шестёрок, забери свою книжку, отвали! ОТВАЛИ, Я СКАЗАЛ!

Лёша ударил увесистым кулаком ближайшего к нему стражника. Тот повалился на пол, выронив алебарду. Алексей, тренированный спортсмен, успел ухватить её за древко, и теперь отходил в угол, отгоняя охрану и вскочивших придворных широкими взмахами опасного оружия. Его зажимали. И тут, словно вошь, что нашла прореху в его доспехах уверенности, в голову закралось подозрение, что здесь он никак не справится. Что он беспомощен.

Махать здоровенной секирой раз за разом становилось всё сложней, в руках вместо крови словно заструиласьртуть. Наконец, настал момент, когда Лёша, отчаянно матерясь, выронил алебарду. И только тогда, едва сохраняя крохи сознания, он вновь услышал монарха – единственного, кто остался сидеть за столом.

-Знаешь, почему в моём городе Самооценки нет законов? А потому, что нет каких-то правил, по которым ты чувствуешь себя королём, или Джейном. Ты просто чувствуешь это. В моём городе тысячи тысяч жителей. У каждого одинаковый достаток, одинаковое количество материальных вещей, одинаковые физические данные. И зовут каждого одинаково. Но самооценка у каждого своя.

-Что за чушь ты несёшь, Джейн… - прошептал Алексей. Стражники подхватили его за руки и подтащили к королевскому столу.

-Ну вот, опять. Джейн, как ты видишь, здесь только один. Насладись видом, - затем, он добавил, уже обращаясь к страже, - притащите алебарду, которой он размахивал. Пусть от неё же и подохнет, для чтения он слишком туп.

Лёша закрыл глаза.

Здесь всё и закончится? Здесь он умрёт? В выдуманном мире, среди выдуманных персонажей, в ненастоящем городе с единственным абсурдным законом. В городе Самооценки.

Что же, если всё задумывалось Джейном как убийство, то это просто идеально. Дневник, который убивает во время прочтения – ха! Ну кто бы мог подумать, что загнанный мальчишка додумается до такого…

Алексей вдруг широко распахнул глаза. Нет. Нет, этого просто не может быть. Сквозь бегущие бешеными тараканами мысли он услышал, как высекает искры тяжёлая алебарда, которую тащили по мраморному полу, но почти не обратил внимания.

Страх и ужас, невыразимое отчаяние, что доставило столько удовольствия Лёше, когда тот продемонстрировал объекту своих издевательств его ежедневник. Джейн был на грани, он едва не заплакал – впервые, за пять лет. Он умолял его отдать дневник, предлагал встать на колени, встал на колени, чёрт возьми!.. Это могло значить только одно – что написанное не предназначалось для чужих глаз. Его глаз.

А это значит, что все эти события – не ловушка. Это предназначалось для самого автора!

Лёша улыбнулся. Сквозь свою дурацкую чёлку он увидел, как над ним заносят хищное лезвие. Разглядел монарха, что разглядывал его теперь без любопытства, но с глубочайшим презрением. И Джейна, что спрятал лицо в ладонях и отвернулся.

-Дима! – позвал Лёша, чуть приподняв голову. Шут вздрогнул. –Прости меня.

Короткий свист – и мир окутала кромешная мгла.

Страница 2. Одиночество

Мне кажется, что мы давно не живы

Зажглись и потихоньку да горим…

Тьма.

Поначалу Лёша даже не понял, есть ли разница между открытыми или закрытыми глазами, поскольку всё пространство вокруг застилала непроглядная темень. Он не видел даже своих пальцев, не говоря уже о том, чтобы разглядеть то, на чём он стоял.

Короткий всполох, искры – и стало понятно, что он ещё жив. Иначе он бы не увидел листка бумаги, что теперь тихо сгорал, объятый желтоватым пламенем. Он висел прямо в воздухе, и под ним не было видно ничего похожего на постамент или, на худой конец, тумбочку.

Лёша замешкался. Шок от пережитого гулко отдавался в его сердце, как рокочут небеса, прежде чем стегнуть землю молнией. Он был чрезвычайно рад увидеть что-то кроме белого, чёрного или серого оттенков, но не был уверен, что теперь всё хорошо. Иначе он бы уже давно проснулся.

-Ну давай же, давай… - прошептал он, с силой ущипнув себя за ногу. Затем ещё и ещё. –Проснись! Станет понятно, что я просто устал и заснул на своей кровати.

Но ничего не происходило. Он по-прежнему находился во тьме, где единственным источником света был горящий лист.

Лёша неуверенно подошёл ближе. Слегка дрожа, протянул руку к листку бумаги, но его запястье перехватила чья-то тонкая рука.

-Не стоит, - сказал Джейн, внимательно всматриваясь в источник света.

-ТЫ! – взревел Лёша. Он бросился на одноклассника, но тот осел чернильной лужей, а спустя мгновение появился в паре метров рядом.

Страница перестала гореть.

-Просто удивительно, насколько лицемерны бывают люди, - Джейн говорил размеренно и почти удивлённо, -Ты же только что попросил у Джейна прощения. То есть, по-настоящему. Даже назвал его именем, данным при рождении. Что же происходит с тобой сейчас?

-Что это?! Что это за гребаный дневник такой?! – заорал Лёша и бросился на Джейна, но тот мгновенно испарился.

-Обычный дневник. Самый обычный. Неужели ты никогда не вёл ничего подобного? – Джейн вновь материализовался рядом. Стало понятно, что он – как и всё остальное здесь – состоит из чернил.

Лёша сплюнул, но промолчал.

-Видишь ли, на бумаге пишут те, кто не в состоянии рассказывать. Ну, знаешь, разные причины – скажем, нерадивый психолог, плохая мать, тёмные желания или осуждения… Когда ты один на один с бумагой, ограничители снимаются – как они слетели у меня. Глава Самооценки идёт первой, и, что закономерно, не даёт никаких инструкций к прочтению по одной простой причине.

Ты. Здесь. Лишний.

Лёша сглотнул. Он и сам это уже понял. Между тем Джейн принялся прохаживаться вокруг тлеющей страницы. Время от времени было видно его родимое пятно в форме креста, когда он поворачивался к незваному гостю затылком.

-Столь неприветливое отношение жителей города Самооценки легко объяснимо – я не предполагал, что этот дневник окажется когда-нибудь в чьих-то руках, а значит, не мог предположить, что ты окажешься в опасности. Странно сейчас другое.

-Что? – резко спросил Лёша. По его мнению, странным было абсолютно всё.

-То, что мы с тобой разговариваем. Я не знаю этого места. Оно в дневнике никак не отображено, не записано, не выделено на полях или нарисовано. Ты нарушил какие-то правила ведения дневника, о которых я не имею ни малейшего представления.

Джейн посмотрел на Лёшу своими глубокими серыми глазами.

-А стало быть, я не знаю, как помочь тебе перестать читать.

Лёша ждал этих слов и одновременно боялся их. Сейчас же, когда они прозвучали, он почувствовал, что знал это с самого начала – когда очнулся на скамейке в невероятном городе Самооценки.

-Но это не может продолжаться вечно. Когда-нибудь меня найдут, и…

-И что тогда? Накачают антибиотиками? Применят дефибриллятор? – Джейн отмахнулся, но было видно, что вопрос его заботит очень серьёзно. –Давай-ка лучше подумаем, как тебе выбраться. Я не думаю, что ошибусь, если скажу, что это связано с этим.

Он ткнул пальцем в исходящую дымом страницу. Она почти перестала гореть, лишь кое-где ещё проглядывали жёлтые огненные язычки.

-Что на ней написано? – спросил Лёша, подойдя ближе. Джейн же оставался на месте.

-Что на ней написано ты уже прочитал. Это глава о городе Самооценки, от начала и до конца.

-И она горит, хотя не должна, - подытожил Лёша. Какая-то мысль не давала ему покоя. –Гореть она начала, потому что я её прочитал. Нет! Не прочитал, а понял!

Он в диком возбуждении принялся расхаживать по пустоте, боясь потерять схваченную мысль. Ну, конечно! В записанных мыслях нет никакого смысла, если они поняты кем-то другим! Потому что записывают то, что понять невероятно сложно! Вот в чём смысл дневника! Если он поймёт странные аллегории, записанные Джейном, страницы сгорят, читать будет нечего, а значит, он будет спасён!

-Надо всего лишь понять Джейна! – воскликнул Лёша. Он восторженно рассмеялся – насколько же прекрасно работает его голова! Потирая ладоши, он вдруг перевёл взгляд с тлеющей страницы на чернильного одноклассника. Тот смотрел на него со странной смесью жалости и смущения.

-Ты сейчас серьёзно? – спросил он, потеребив воротник старенькой рубашонки с апельсинками.

-Ну да! Посмотри – я проявил понимание, и оказался здесь! Глава прочитана, нужно просто приступить к следующей! – Лёша даже подпрыгнул от предвкушения. –Ну, чего там дальше?

Чернильное лицо Джейна почернело ещё больше. В опустившихся плечах и прикрытых глазах угадывалась великая печаль.

-Какая глупость… Нет, ты прав, конечно, иначе страница бы не перестала гореть. Это может значить только одно – ты нихрена не понял из предыдущей главы.

-Что…

Страница и правда потухла. Посреди абсолютной тьмы остались лишь маленькие красные искорки.

Удушающая паника подкосила ноги Алексея. Тот рванул вперёд и принялся раздувать пламя, но мелкие искры на тлеющей странице неумолимо гасли.

-Нет, нет, НЕТ!

-Возьми себя в руки, гений-спортсмен! – голос Джейна звучал неумолимо властно, из ниоткуда и отовсюду одновременно, - Вспомни всё то, что ты пережил в предыдущей главе, вспомни, во что ты превратил меня! Во что ты превратил человека по имени Дима Субботин! Вспомни, во что он превратился, кому на самом деле посвящён город Самооценки! Ты сказал, что надо всего лишь понять меня, так за чем дело стало? Почему страница перестала гореть?!

Голос грохотал, становился всё громче и громче, ушам становилось всё больнее, так что Лёша прижал к ним ладони и зажмурился. Перед глазами калейдоскопом проносились картины.

Вот он мочится в рюкзак Джейна… Вот он сливает туда пропавший кефир… Вот он вытирает растаявший шоколад о его тетрадь… Вот он избивает его до бессознательного состояния…

«Номер зовётся «Избить до пощады». Уморительная вещь, в которой можно принять участие и друзьям! Ну же, господа!»

Оглушительный голос Джейна не смог заглушить этого тихого мелодичного звука – звука падения маленькой кристально-чистой капли на чернильный пол.

Страница разгорелась с силой тысячи погребальных костров, разогнав отовсюду мрак и хаос. Где-то вверху загорелось солнце – тьма отступила, а чернильный Джейн бесследно пропал.

Лёша находился перед гигантским торговым центром.

Нетерпеливо вытерев глаза, он, никуда особенно не глядя, завернул за ближайший угол и обнял себя за плечи.

Он упорно прогонял события и воспоминания до Джейна. По крайней мере, когда он придумывал новую, совершенно уморительную шутку, память угодливо молчала. Сейчас же… Нет, он совершенно не был к этому готов. Странный пацан с задней парты, безответный и беззлобный, простой, как та дверь… Может чувствовать?

Эта мысль, оказавшаяся настолько простой, насколько и ошеломительной, оглушила Лёшу. Он невидяще смотрел перед собой, силясь унять дрожь в руках. Куда там его восторгу, когда он понял, как можно выбраться из этого дневника! Куда там его бахвальству и сообразительности!

Лёша буквально физически ощущал, как что-то трещит по швам в его понимании. Что-то, что чувствовало себя все эти годы просто превосходно, вдруг принялось ворочаться на своём месте, словно ему не так постелили. Что-то было не так. Что-то, что вызвало у чернильного Джейна столь глубокую печаль, что-то, что заставило Лёшу заново прочитать главу Самооценки за несколько коротких секунд. Что-то, что заставило реального Джейна стать на колени.

Дима не верил, что Лёша его поймёт.

Ни реальный Джейн, ни его воплощение не верили в его, Лёши, человечность. И самое страшное, что он понимал, почему.

Так насколько ты великолепен, Шерудов Алексей?

Лёша схватился за голову. Лишь сейчас у него закралась мысль, которую он даже не допускал ранее – он был точно так же лишний здесь, в дневнике, как Джейн в реальном мире.

-Я выберусь, - прошептал он, поднимаясь, - Я выберусь – хотя бы для того, чтобы доказать его неправоту. Я смогу.

Эти слова немного подбодрили его, и Лёша, наконец, огляделся. Последние несколько минут он чувствовал себя слепым.

На город Самооценки это похоже не было. Да, вокруг всё так же были дома, улицы, светофоры, но…

Люди. Все были разные, это не было похоже на странного рода флешмоб, где каждый человек –это то или иное воплощение Джейна, нет. Старушки, девушки, мальчишки и мужчины – все шли в торговый центр, к своим машинам на большой парковке, беседовали… В игровой зоне резвились дети, а рядом стояли женщины и о чём-то оживлённо беседовали.

Сам молл выглядел поистине шикарно: многоэтажное здание рвалось ввысь, под неумело нарисованные облака, сквозь толстые стёкла виднелось несколько лифтовых шахт. В них люди ехали туда-сюда, изредка становясь у окна для удачной фотографии-селфи. Никто не смотрел на Лёшу – то есть, его замечали, но внимания уделяли столько, сколько обычно уделяешь внимания случайному прохожему – мимолётно расцениваешь вероятность столкновения и делаешь пару шагов влево или вправо. Это неприятно напомнило Лёше предыдущую главу – точно так же на него смотрели все Джейны-горожане.

Из торгового центра, шаркая, вышла бабулька с тяжёлыми сумками. Лёша машинально предложил помощь, и, к его великому удивлению, старушка согласилась, ткнув клюкой в ближайшее свободное такси. Она была чрезвычайно сгорблена и всё время куталась в шаль, словно ей было холодно под тёплым несезонным солнцем.

-Вот спасибо! Держи, купишь себе чего-нибудь…

Бабушка протянула Лёше пачку долларовых банкнот. Тот даже рот раскрыл от изумления.

-Да я не…

-БЕРИ! – вскрикнула она, и мальчишка, вздрогнув, повиновался. Неожиданно резво старуха прыгнула в машину и та сорвалась с места, скрывшись за поворотом.

Справившись с шоком, Лёша с некоторым трудом запихнул непомерную кучу денег в карман спортивных шорт. Следует дать себе установку, может, на лбу высечь, но запомнить – в дневнике Джейна ничто не происходит просто так. И почти наверняка этому поведению тоже есть какое-то объяснение. Как и тому, что с ним в этой главе взаимодействуют не так, как в предыдущей. Может, дневник всё-таки предназначен для чтения другим, помимо Джейна?..

Лёша чуть дёрнул плечом. Надо подумать.

-Извините, как называется эта глава? – спросил он проходящего мимо мужика средних лет. Тот скорчил гримасу.

-Что?.. Глава? Какая глава, мальчик?

-Простите…

Важны ли эти люди, или они просто статисты? А что тогда важно?

-Нихрена не понимаю…

Лёша задумчиво поглядел на своё отражение в стеклянной витрине. Этот место и эти люди должны быть как-то связаны с Джейном, так или иначе. Он это написал, значит, что-то имел под этим в виду. Нужно найти его.

Лёша вошёл внутрь.

Внутри была точная копия торгового центра в их собственном городе. Огромное пространство посередине заполнено ларьками, вывесками и баннерами. На верхние этажи вели лифты и эскалаторы. Тут и там сновали люди с бумажными пакетами, а улыбчивая девушка на входе раздавала платные каталоги. То и дело слышались крики. Всё было до отвращения знакомым, разве что выполнено в чёрных тонах.

-Забирайте! Два по цене одного!

-Только сегодня! Акция!

-Стопроцентная скидка на все товары!

-Покупайте! Четвёртый этаж!

И всюду – одежда, парфюмы, какие-то рестораны, пёстрые ленты и указатели… Лёшу всегда воротило от подобных мест. Конечно, как старшеклассник, он приходил сюда с друзьями, когда они настаивали, и даже делал вид, что ему нравится (так убедительно, что ему и самому так начинало казаться), но не более того. Покупатели, официально, психопаты, а продавцы и того хуже. Особенно Лёшу раздражал навязчивый сервис. А ещё аниматоры.

Ничего удивительного, что он обошёл какого-то чувака в костюме кенгуру, раздававшего листовки прохожим.

-Лёша? Лёша!

Кто-то очень знакомый спешил к нему с дальнего конца торгового зала. Приглядевшись, Лёша разглядел знакомую коренастую фигуру Максима Королькова. Он радостно улыбался и махал рукой. Узнал его. Каким-то образом, но узнал.

Лёша неуверенно шагнул вперёд и вдруг остановился, как вкопанный. Черты его лица и неизменного костюма были абсолютно чёрными, как и всё остальное в округе.

-Максим, привет, - осторожно проговорил Лёша.

-Привет-привет. Не знал, что ты сегодня шопиться пришёл. Посидим? – он кивнул на ближайшую свободную резную скамью, одновременно выуживая из кармана пачку купюр. Отсчитав три, протянул Лёше. Тот непонимающе воззрился на одноклассника.

-Это ещё зачем?

На лице чернильного Максима отобразились непонимание и… злость? Но спустя секунду тот добродушно рассмеялся, почти насильно втиснул деньги в ладонь Лёши и потащил его к скамье.

-А, да купишь себе чего-нибудь. Какими судьбами?

-Да я что-то… - Лёша медлил с ответом, прекрасно понимая, что ни один из вариантов, пришедших в голову, сейчас не подойдёт. Но Максим говорил сам, причём без остановки.

-Вот, выходной выдался, решил прошвырнуться. На втором этаже есть отличные магазины! Слегка дороговато, но зато у меня завтра свидание, - Макс хихикнул. Странно, но его красивое от природы лицо при этом не похорошело, скорее наоборот, стало похожим на гримасу. –Если останется немного деньжат, смогу поиграть в футбол.

-Так может, не стоит тогда сорить деньгами? – резонно возразил Лёша, выразительно кивнув на мятые денежные купюры в своей руке. –Если тут где-то платный стадион, этого вполне…

-Нет-нет, дело не в стадионе, - фыркнул Максим. Он задумчиво поглядел вверх, где за стеклянной крышей виднелось мрачное, грубо обведённое чьей-то рукой солнце. На него периодически набегали тучи.

Лёша почти не слушал. Не до того. Где-то здесь бродит Джейн. Его надо найти.

Лёша встал. Максим тут же забеспокоился.

-Ты уже? Я могу доплатить.

-Я… Что?

-Мы же общаемся! – с обидой воскликнул Корольков, тоже поднимаясь, - Я могу доплатить, раз тебе стало скучно!

-Да не нужно мне от тебя ничего! – и он отшвырнул от себя нарисованные деньги.

Что за ересь? Поначалу это казалось несмешной шуткой, но теперь Лёша видел, что Максим совершенно серьёзен. Он заплатил ему, чтобы поговорить, и сейчас говорит о продлении времени, как заядлая проститутка. Лёша чуть не озвучил это вслух, но что-то его остановило. Он кожей почувствовал на себе чьи-то взгляды.

Так и есть. Все покупатели уставились на него, некоторые из них замерли, не донеся ногу до пола, чтобы сделать очередной шаг. Толстая продавщица мороженого чуть поодаль без зазрения совести пялилась на Лёшу, не замечая, что ей на ладонь стекает сироп.

Даже музыка стихла. Лёша почему-то начал злиться.

-Что? – спросил он ближайшую женщину с ребёнком. Та поспешно отвела девочку подальше. –ЧТО?! – рявкнул он на какую-то парочку с целой кучей бумажных пакетов. Они сделали страшные глаза и отошли, но пялиться не перестали.

Максим потянул Лёшу за рукав.

-Возьми чёртовы деньги.

-Да зачем, объясни! – Лёша разозлился уже всерьёз и, вырвав рукав, отпрыгнул в сторону. Корольков часто-часто задышал, словно ему не хватало свежего воздуха. В воцарившейся тишине были слышны только слабые крики «Стопроцентная скидка на товары! Подходите!»

Вдруг кто-то схватил Лёшу под руки. Два мощных молодых человека в костюмах стиснули мальчишку и потащили куда-то в дальний конец зала. Поначалу Лёша настолько опешил, что даже не сопротивлялся, но очнувшись, принялся лягаться, кричать и даже попытался укусить одного из охранников, но лишь ощутил на зубах очень неприятный, жирноватый привкус. Чернила.

Перед ними открылся чрезвычайно длинный коридор, в конце которого виднелась вычурная деревянная дверь. Как только бунтарь в сопровождении охраны скрылись из виду, продавцы и покупатели вновь зашумели и засуетились, а из невидимых динамиков полилась мягкая весёлая мелодия.

-Куда вы меня тащите?! Эй!

Сопротивляться было бесполезно. Он даже не шёл, его ноги волочились по коридору, но охранники без каких-либо усилий тащили его к дверям. Рывком распахнув их, бросили его на ковёр с оригинальным рисунком и удалились.

-Скоты…

В отличие от всего остального торгового центра, эта комната была обставлена совершенно иначе, в каком-то готическом, что ли, стиле – этого Лёша сказать наверняка не мог. Он чуял запах старых книг, красного дерева и тяжёлых сигар. На ковре перед ним на изогнутых ножках помещался кофейный столик, по бокам от него – кожаные кресла. На письменном столе высился компьютер, а рядом тихо цокала колыбель Ньютона. В окружении книжных шкафов, мини-бара и огромного окна за спиной восседал мужчина средних лет. Зализанные, с проседью, волосыбыли похожи на лаковый шлем, горбатый нос, точь-в-точь как у Максима, и такое же крепкое телосложение. Он читал газету (кто, чёрт возьми, ещё их читает?), и даже не повёл бровью, когда к нему на ковёр бросили человека.

-Эмм… Простите?

Человек глубоко вздохнул и кивнул на ближайшее кресло. От чтения он не отвлекался, что начинало порядком раздражать, но Лёша дал себе слово, что дождётся. Взгляд его упал на фотографию на столе, повёрнутую не к хозяину кабинета, но к посетителям. На ней красовался маленький Максим, его горбатый нос был очень узнаваем, в окружении подарков и приобнимающий его мужчина – тот самый, что сидел за столом. Оба выглядели…

Лёша запнулся в собственных мыслях, подбирая нужное слово.

Снисходительно. Оба выглядели снисходительно.

-Так вы его отец, - протянул Лёша.

-Так точно, - голос звучал неожиданно тонко для столь представительного мужчины, и тот, наконец, отложил газету. –Теперь скажи мне, зачем понадобилось устраивать такой переполох в моём торговом центре?

-А что я такого сделал? Я всего лишь поговорил с вашим сыном.

-Да, я видел, - он кивнул на монитор. Подавшись вперёд, Лёша разглядел чёрно-белое видео камер слежения. -А ещё я видел, что ты нарушил условия сделки.

-Сделки?

-Верно. Я знаю, что ты с ним вроде как дружишь. Типа того.

-Не «типа того», а точно. И что с того? – Лёша искренне не понимал, куда ведёт этот диалог.

-И вы с ним только что общались.

-Да, и… Да в чём, твою мать, дело?! – короткий фитиль Алексея тлел уже давным-давно, и он вскочил, сжимая кулаки, - Что вам нужно?! Только конкретно, у меня мало времени.

Мужчина откинулся назад на кресле, почёсывая квадратный подбородок.

-Ты не понимаешь того, что я говорю. Ты портишь моего сына.

В кабинете некоторое время была слышна только колыбель Ньютона.

-Это как же я его испортил, дядя? – высокомерно проговорил Лёша, - Он тоже так считает?

Вместо ответа отец Максима лениво указал пальцем на монитор. Мальчик, чуть помедлив, обошёл стол.

Чья-то маленькая коренастая фигура остервенело пинала аниматора в костюме кенгуру, что стискивал свои листовки. Никто из проходящих мимо даже не обратил на это внимания. Рабочий торгового центра сжался в комок, пытаясь избежать самых тяжёлых ударов, но это ему удавалось слабо.

-Ты второй, кто отказался от сделки. Правду сказать, я не думаю, что Максим может это выдержать. Во, гляди, что он пытается сделать с первым. Ты, как и он, не вписываетесь в мой торговый центр, даже если ты тоже напялишь на себя что-то вроде кенгуру и будешь предлагать свой товар бесплатно.

Во рту у Лёши пересохло. Мозаика понемногу складывалась, и он начинал видеть самую страшную её часть.

-Кто в костюме кенгуру?

-Дружба, отцовские чувства, сострадание и даже заинтересованность – всё имеет свою цену. Впуская в свою жизнь какого-то человека, ты заключаешь с ним обоюдную сделку, согласно которой ты обязательно получаешь что-то взамен за своё расположение. Вы оба слишком тупы, чтобы понять столь простую истину, а ведь я первому разъяснил всё на пальцах. Что, как ты думаешь, он ответил?

-КТО В КОСТЮМЕ КЕНГУРУ?!

-…Что на свои товары он предложит стопроцентную скидку. Я слежу за ним уже долго, очень долго. По правде, я ещё не видел, чтобы кто-то из покупателей взял у него хотя бы один флаер. Подумать только – быть настолько одиноким в своих суждениях в забитом людьми торговом центре! Почти поэзия…

Лёша в бешенстве распахнул дверь и устремился обратно в торговый зал. Музыка мгновенно смолкла, все вновь застыли, только где-то вдалеке слышался громким полушёпотом призыв покупать товары по стопроцентной скидке. И глухие удары.

Сокрушительным ударом Максима отбросило прочь. Лёша, тяжело дыша, отшвырнул где-то добытый стул. На полу по-прежнему лежал Джейн. Руки, сжимавшие листовки, мелко дрожали.

-Можно мне одну? – Лёша протянул аниматору руку. Тот, шатаясь, поднялся. Молча перебрав флаеры, выбрал самый почёрканный и помятый и протянул своему спасителю.

Лёша провалился в удушающий океан чернил. Весь свет померк, а спустя мгновение он смог нормально дышать.

Правой руке вдруг сделалось очень жарко – это горела страница дневника.

-Этот жестокий урок мне преподал Василий Фёдорович не так давно, - Джейн, всё ещё в костюме кенгуру, грустно смотрел на тлеющую страницу, - Для Максима отец – это беззаветная истина, которой он следовал всю свою жизнь. Мои поступки, мысли и действия не совпадают с мироощущением и логикой, что его отец вбивал в него на протяжении пятнадцати лет. Большая проблема в том, что он прав. Я – зазывала в бесплатный магазин, мимо которого ходят, опустив голову. Всё выглядит настолько неправильно в их глазах, что чувствуется подвох… Даже там, где его нет, и никогда не было. Понимание, доброжелательность – оно никому не нужно в одностороннем виде, в том виде, в котором его вижу я.

-Но что плохого в том, чтобы получать их взамен?

-Дело не в получении, а в ожидании этой самой отдачи, - просто отвечал Дима, - Ты ведь и сам это уже понял. Не зря же сейчас эта страница исходит дымом.

И вдруг Дима улыбнулся.

-Ты, правда, молодец. Честно.

Страница 3. Ненависть

I don’t need your arms to hold me

‘Cause misery is waiting on me!

Лёше не хотелось ничего. Вот совсем ничего. Предыдущие две страницы его вымотали настолько, насколько только может вымотать обыкновенное чтение дневника. С другой стороны, дневник Джейна никак нельзя было назвать обычным. В тысячный раз парень ущипнул себя, чтобы убедиться, что он не спит. Догорающая страница пыхнула на него пеплом. Одиночество… Так вот значит, как ты его воспринимаешь…

Лёша понимал, что в его личности происходят изменения. Книжонка, что должна была стать предметом насмешек, медленно, но верно запустила свои осклизлые щупальца в его душу. Мироощущение осиновым листом дрожало, угрожая обрушиться в любой момент. Не было уверенности. Не было злости, что преследовала каждый его шаг на пути прочтения дневника. Если первая страница показалась ему интересной аллегорией, то вторая...

Последний всполох пламени – и Лёша увидел, с какой грустной улыбкой помахал ему Джейн.

-Следующая часть – моя худшая, - проинформировал он, - но теперь мне кажется, что ты сможешь её прочесть.

-Я… - голос Лёши дрогнул, и он шумно вздохнул, - я не уверен, что справлюсь.

-Потому что ты не был готов. Никто не мог быть готов. Но с момента открытия дневника ты – его читатель. Однако запомни одну вещь – в жилах здешних обитателей текут чернила. Они живы на этих страницах. Навсегда. В отличие от тебя.

Спортсмена прошиб холодный пот.

-Что это…

-Тебя ждёт путешествие. Длиною в пятнадцать минут.

Реальность смазалась, исказилась, закрутилась спиралью… Краем глаза Лёша видел, как от него отвернулся очередной Джейн, отправляясь куда-то на ранние страницы – может, дальше раздавать листовки.

Лёше хотелось, чтобы он был вписан. Хотелось найти своё место здесь, на страницах. Чтобы хоть раз его узнали. Чтобы он понял, что он не безразличен этому загнанному пареньку, переживающему кошмар наяву. Смог бы он перенести нечто подобное? Смог бы пережить состояние, при котором одиночество может преследовать даже в забитом людьми торговом центре? Или думать о себе, как о несмешном скоморохе, которому обязательно следует обмазаться грязью, чтобы развеселить толпу?

И как только так обернулось. Они же были друзьями, лучшими, а теперь… Теперь Лёша даже предположить не мог, кто они друг другу.

Он тщательно вытер навернувшиеся на глаза слёзы, прежде чем вновь поднять веки. Он знал, что уже находится в другой главе – тому свидетельство странный мерный стук колёс.

Поезд.

Парень стоял посреди вагона-ресторана, залитого ярким солнечным светом. Убранство было… Ну, шикарным, нечего сказать. За изящными кофейными столиками, накрытыми шёлковой скатертью, сидели незнакомые люди. Некоторые читали газету, как странно выглядящая худосочная дамочка в углу, другие неторопливо вкушали яства, проталкивая мясо с тёмным вином. Кругом царила такая идиллия, что Лёша не сразу заметил приколотые к стенам вагона листовки с чем-то, напоминающим карту.

«Ненависть» - гласил листок. Ниже неумелой рукой (Лёша вспомнил, что Джейн довольно плохо рисует) изображался маршрут – сквозь горную цепь к мосту, что обрывался посередине между ущельями.

Лёша внимательно изучил карту. Ошибки быть не может. По пути не обозначено никаких населённых пунктов, позволяющих сойти раньше, и конечная остановка – смерть всего экипажа. На ум пришли слова Джейна о том, что у обитателей дневника в жилах текут чернила.

Раздался звук сирены, и над выходом из вагона загорелась красная лампочка. Ближайший к Лёше лысый мужик тут же сложил газету, достал из под стола лопату и вышел прочь. Другие и бровью не повели.

Что происходит?

Парень почувствовал, как в груди подымается удушающая волна панического страха. Ощущение безопасности отхлынуло, вновь уступая место интуитивному пониманию, что вокруг царит безумие. Ноги Лёши подкосились, и он, сам того не замечая, упал на ближайший стул.

-Прошу прощения? – удивилась худая женщина с тяжёлым взглядом. В отличие от других пассажиров, её контуры не были угольно чёрными, местами прослеживались синие блики. Что-то в ней показалось Лёше знакомым, но лишь отдалённо – пассажирка выглядела слишком гротескно – чересчур худая, мутно нарисованная, она невыгодно отличалась от всех остальных, кого Лёша был даже в состоянии узнать. Он узнал очкастого мужика, что был на фотографии у Джейна в комнате (очень много лет назад), узнал школьного психолога, пару одноклассников…

-Тут занято? Простите, - безучастно отвечал Лёша. Та захлопала длиннющими ресницами, а затем хрипло расхохоталась.

-Ой, да что вы! Тут всегда свободно. Я просто удивилась, что вы без лопаты.

-Убейте меня, если я хоть что-то понимаю, при чём тут лопаты?

-Так вы же кочегар! – с абсолютной уверенностью заявила дамочка, возвращаясь к чтению. –Тут других нет. Взгляните-ка.

Лёша машинально обернулся. И в самом деле, возле каждого столика, у каждой красиво расписанной стены была прислонена хотя бы одна совковая лопата. Кочегары. В вагоне едут лишь кочегары. В другой раз это бы показалось мальчишке забавным, но только не теперь.

«Тебя ждёт путешествие. Длиною в пятнадцать минут»

Лёша аж подскочил. Слава богу, наручные часы работали исправно – хоть в дневнике, хоть за его пределами. С момента его прибытия прошло три минуты. Нужно искать страницу! Если он хочет выжить – ему нужна чёртова страница!

-Слушайте, - парень силился изобразить непринуждённость, хотя на самом деле его лоб весь покрылся испариной, - вы не видели тут страницы? Ну, исписанной, исчёрканной, написанной невпопад…

-А это – не они? – резонно заметила дамочка, указывая на листки бумаги на стенах с надписью «Ненависть».

-Да нет же! – вскричал Лёша. Не в силах больше сидеть спокойно, он принялся ходить взад-вперёд, почти не обращая внимания на взгляд женщины. Та смотрела на него, как смотрят на смирного шизофреника, исправно глотающего предписанные лекарства.

-Вы слишком суетитесь. Хотите вина? Я понимаю, вы несовершеннолетний, но здешнему бармену, поверьте, абсолютно всё равно.

Надраться в таких условиях – верный путь к смерти. Лёша отмахнулся от женщины. Надо подумать. Надо найти выход!

Он ринулся к окну вагона. Они проезжали ущелье, и, если верить маршруту, скалы их будут окружать до конца пути – нечего и думать о том, чтобы выпрыгнуть на ходу. Аварийный тормоз?

-Кто машинист? – спросил Лёша, судорожно глядя на циферблат. Десять минут.

-Димочка Субботин, - тут же ответила женщина, точно ждала этого вопроса. Парень так и застыл. Он открыл было рот, чтобы продолжить допрос, но тут вверху вновь загорелась кнопка и сирена возвестила о необходимости в ещё одном человеке. Зачем?

-Ну, мне пора, - чинно поклонилась анорексичка, слаживая газету. Но Лёша не был готов её отпустить. Не сейчас.

-Подождите! Пожалуйста, пусть пойдёт кто-то другой! – умоляюще прошептал мальчишка, хватаясь за рукав женщины. Да удивлённо воззрилась на него, не дотянувшись до своей лопаты.

-Это едва ли возможно. Видишь ли, сейчас мы идём на подъём, нужен лучший из кочегаров. Со мной здесь сравнится разве что Алевтина Игнатьевна…

-Школьный психолог? – изумился Алексей, на миг позабыв о времени, - так она же ни разу ничего тяжелее ручки не держала!

Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но вдруг засмеялась, кивнув кому-то в противоположном конце вагона. Мимо них прошествовала чинной походкой, насколько позволял вес, Алевтина Игнатьевна, как всегда, со своим неизменным париком на голове и раздражающими рубиновыми серьгами. На плечо была закинута совковая лопата.

Семь минут.

-В тебе нет никакой тонкости, мальчик, - авторитетно заявила женщина, держа бокал за ножку, - я была уверена, что Дима научит тебя понимать эмоции немного иначе. Не зря же эта глава его дневника написана третьей по счёту, а не первой или второй.

Лёша откинулся назад на стуле. Теперь он присмотрелся к собеседнице куда внимательней. Одежда не говорила ровным счётом ни о чём, поскольку все в вагоне носили железнодорожные спецовки. Но её глаза – эти странные, мерцающие мрамором глаза… И нос! Вздёрнутый нос, покрытый конопушками, что так раздражало Лёшу и его приятелей!

-Вы –мама Джейна?

-Ну… Я его знаю, как Диму. Да, так и есть.

Молчание.

-Что тут происходит? – спросил Лёша.

-Я не для того пропустила свою очередь, чтобы давать тебе ответы, мальчишка! – огрызнулась мамаша. –Тебе уже известно абсолютно всё, осталось только вытащить голову из задницы. Где ты?

-В поезде.

-Как он зовётся?

-«Ненависть». Машинист – Джейн, вы все- кочегары… А! АААААА! – заорал Лёша.

Пьянящее чувство прозрения! Какие химические процессы проходят в мозгу, создающие эмоции столь сильные, что они могут повергнуть человека в такой глубокий шок? И насколько же он, Алексей, глуп, что не понял сразу столь простой и столь гениальной аллегории, которая могла прийти в голову только ему, Джейну? Его мама права, он…

Лёша вдруг вновь повернулся к женщине, что рассматривала его с чисто общеобразовательным интересом.

-А… А вы? Почему вы здесь? – спросил он. –Если вы кочегар, то…

-Я плохая мать, - бесстрастно отвечала женщина. –С точки зрения автора дневника, разумеется.

-А это не так? – в другой раз Лёша бы потратил некоторое время на реверансы, но до конца пути осталось всего каких-нибудь три минуты. Странно, но внезапное понимание, обрушившееся на его плечи с силой горы Тянь-Шань, отодвинуло страх за свою собственную жизнь на второй план. В который раз за эти несколько часов…

Женщина разом допила остатки вина.

-Нисколько, - отвечала она, -нисколько…

-Так почему вам отведено место именно в этой главе? – спросил Лёша, - Разве это – не «Ненависть»? Разве он не наказывает всех присутствующих таким образом, снова и снова помещая их в дорогу, конец которой – неизменная смерть?

Мама Джейна, не мигая, глядела на Лёшу полных десять секунд, пока не разразилась гулким хохотом. Тот непонимающе пожал плечами.

-Взгляни-ка, - отдышавшись, произнесла она, - мы одни.

Парень резко обернулся. И в самом деле, в вагоне-ресторане остались только они двое, все остальные, включая бармена, уже успели пройти через ненасытную дверь и бесследно исчезнуть.

-Это тебе ни о чём не говорит? Нет? Всё-таки ты непроходимый тупица. Ты ничего не знаешь о Диме. Совершенно ничего. Пошли к нему. Всё равно осталась минута.

Как раз в это время сирена настойчиво попросила ещё одного кочегара в вагон машиниста. Чувство озарения ушло, Лёша понял, что что-то в этом путешествии осталось для него тайной… Что неудивительно, ведь оно длилось каких-то пятнадцать минут.

Горная гряда кончилась, и по бокам обозначилась тёмная пропасть, со дна которой поднимался белый пар. Лёша ускорил шаг по вагону. Их было двое. Все остальные словно провалились сквозь землю. Солнце светило всё так же ярко и равнодушно. Ему-то что. Оно тоже из чернил.

Вагон машиниста. Джейн стоит спиной к Лёше, но тот узнал его без видимого труда. Он сосредоточенно тянул за рычаги, нажимал кнопки, изредка поправляя фуражку. Поезд постепенно замедлял ход.

-Приступайте, матушка - попросил мальчик, даже не повернув головы в их сторону.

Женщина потянулась, поплевала на руки и схватила в руки лопату. Лёше вдруг подумалось, что эта лопата гораздо более потрёпана, чем у остальных.

Лопата вгрызлась в чёрный уголь.

-Твои успехи – это успехи маленького недоумка, который позорит своих родителей. Ты определённо пошёл в своего двинутого отца, который без подсказки папаши не был в состоянии свои шнурки завязать. Ты, кстати, в курсе, что я бесплодна? Да, так и есть, я не могу рожать. А я хотела дочь. Очень хотела. Но судьба-злодейка распорядилась иначе, и выдала мне типа сына. Которому тоже не грех иногда примерить платьице…

-Ты… Ты что?! – у Лёши вновь подкосились ноги. Он дико воззрился на Джейна, что всё так же сосредоточенно жал на кнопки. Поезд вновь ускорился – теперь он ехал гораздо быстрее, чем весь путь до этого. У Лёши зазвенело в ушах, но он всё равно слышал размеренный, преисполненный жгучей ярости голос матери Джейна.

-Я почти уговорила твоего папашу на аборт. Но он, видите ли, нашёл Бога. Сказал, что будет сам воспитывать. И где он теперь? А я скажу – валяется в луже собственной блевоты где-то в Москве, а ты, вшивец…

-ДОВОЛЬНО! – заорал Лёша. –ХВАТИТ! ПОЖАЛУЙСТА!

Он вырвал лопату из рук кочегарки. Свист в ушах понемногу стихал. Поезд вновь замедлялся, но парню было наплевать – он вцепился в лопату, несмотря на орущую женщину, что пыталась её заполучить обратно.

Так вот почему поезд летит к обрыву.

-Отдай! Отдай! Там так написано! – вопила женщина, с завидной силой таща на себя лопату.

-Мне плевать, слышите?! Мне всё равно! – визжал Лёша, отказываясь отпускать инструмент.

-Прекратите, - раздался рядом с ними усталый голос.

Джейн держал в руках большой рюкзак, с которого свисало несколько металлических колец. Он протянул его матери.

-Спасибо за путешествие, пусть даже столь короткое. Ты всегда была лучшей.

-А я ему так и сказала, - невозмутимо заявила женщина. –А он, представь, предположил, что я плохая мать. Ну, удачи!

Она сиганула в открытые двери вагона. Лёша бросился вперёд, как раз вовремя, чтобы увидеть, как женщина раскрыла парашют.

-С ней всё будет в порядке, - тепло улыбнулся Джейн, лихо надвинув фуражку на глаз. –И с тобой тоже. Тебя недавно вписали? Ну-ну, успокойся, найдём парашют и для тебя.

Лёша не мог успокоиться. Нет.

Пассажиры поезда – кочегары. Кочегары, что своей ненавистью разгоняют поезд, вызывая его крушение, но в конечном итоге единственный, кто умирает в этой главе не кто иной, как сам машинист. Автор дневника. Он хочет умереть из-за глубокой, всепоглощающей злобы, направленной в итоге на самого себя.

Лёша, содрогаясь от всхлипов, поднялся на ноги. Джейн стоял перед ним – вежливый, ничего не понимающий, протягивающий лопату. Пусть даже его плоть из бумаги, а в жилах текут чернила – путь хотя бы этот Джейн почувствует на себе что-то кроме... всего этого.

Лёша обнял его.

В ту же секунду колёса поезда оглушительно завизжали – это сработал аварийный тормоз. Это, конечно, неважно – время давным-давно истекло, и никакие тормоза в мире не остановят разогнавшуюся машину. Но рвавшийся наружу вопль не давал Лёше возможности до конца понять, что он вскоре умрёт. Всё, что имело значение – это человек перед ним, которого другие, он сам, считали лишним. И который так сильно хотел уйти.

Тьма… Сильнейшие ушибы… Визг колёс..

До носа Лёши дотянулся запах чего-то горелого, словно кто-то рядом вздумал жечь спички. Он открыл глаза.

Он не был мёртв, хотя всё его естество кричало об обратном. Дело даже не в многочисленных ушибах по всему телу. Как и после предыдущей главы, мальчишка не чувствовал себя победителем, но на сей раз к невыносимой тоске добавилось ещё и тёмное, тяжёлое отвращение к самому себе.

Эта страница горела гораздо более неохотно, чем все остальные.

-Медленно, да? – спросил Джейн, присаживаясь рядом. В изумрудных глазах плясало отражённое пламя. –Это моё восприятие Ненависти. Она стирает – и не всех окружающих, но тебя самого. И, несмотря на моё полное понимание этого, я ничего не могу с собой поделать. В меня вбили уверенность в том, что я всегда во всём виноват, что я недалёкий, что я… Ну, в общем, просто не нужен.

По большей части это, конечно, мать. Тогда, когда ты… Мне было очень плохо, и мне правда хотелось, чтобы кто-то ещё сказал, что моя мама была неправа. Что меня не следовало одевать девочкой. Ну… Не судьба.

Алевтина Игнатьевна, ты её знаешь, не хотела делать свою работу. Меня насильно обязали пройти с ней курс психотерапии, но единственное, что я оттуда понял – что все окружающие проблемы созданы одним человеком – мной.

Я виноват, что родился таким. Я виноват, что у меня проблемы с нервами. Я виноват, что у меня нет друзей. Я виноват, что существую.

Знаешь, что самое страшное? Что я по-настоящему уверовал в это. Я создал главу «Ненависть», в конце которой погружаюсь в блаженное забвение. В конце которой никого больше не побеспокою.

Алексей Шерудов плакал. Слёзы лились безостановочно, он не мог их остановить, да и не хотел. Он прекрасно понимал, что единственная причина, по которой Джейн ни разу не плакал в результате их издевательств – это то, что у него просто не осталось ни слезинки. Вот и сейчас он просто тепло смотрел на него, сидя рядом, без намёка на обиду во взгляде.

Как так можно?

-С каждой сожжённой страницей я чувствую себя лучше, - усмехнулся Джейн. –Что подтверждает главную мысль этой главы – в конечном итоге, исчезнуть не так уж и плохо.

-Но я не позволю тебе этого сделать, - глухо произнёс Лёша.

-Что? – не понял Джейн.

-Я. Не. Позволю. Тебе. Этого. Сделать, - членораздельно проговорил мальчишка. Голос его ещё дрожал, но самообладание возвращалось довольно быстро. –И ты ни черта не понял из этой главы.

Джейн тихо засмеялся – в своей обычной манере, словно извиняясь за своё хорошее настроение.

-Прости, конечно, но я написал этот дневник, и уж точно…

-Тогда зачем я здесь? – спросил Алексей. –Зачем я читаю его, зачем сжигаю страницы? Почему они вообще сжигаются? Почему конкретно эта страница сгинула, стоило мне проявить сочувствие?

Джейн фыркнул. Поля страницы почти догорели. Яркие языки пламени осторожно, невзначай лизали чернильные следы, стирая из повествования нечто столь прочное, как Ненависть. Ненависть, направленную на самого себя.

-Будем надеяться, ситуацию немного прояснит следующая глава. Она несколько необычна, даже по моим меркам.

-Ну, что же… - пробормотал Лёша, с трудом поднимаясь на ноги.

-Ты прочтёшь её. Возможно, не с первого раза, но…

Последняя вспышка– и пламя погасло. Алексея начало засасывать в уже знакомую чернильную воронку, сгибать и растягивать, но под самый-самый конец главы он услышал последнее напутствие Джейна:

-Удачи со мной, настоящим.

Страница 4. Любовь

I will try to find my place

In the diary of Jane

Лёша уже не захлёбывался в густой иссиня-чёрной массе, что закручивала, сгибала его тело, подобно бешеному шторму. Напротив, сейчас он начал замечать, что чернильные волны на самом деле не столь агрессивны, как ему казалось с самого начала. Тёплые брызги ласково щекотали кожу, и если отбросить все обстоятельства и закрыть глаза, полное ощущение, что погружаешься в тёплую ванну.

Но Лёша и помыслить не мог ни о чем подобном. Сейчас два его желания – прочитать дневник до конца и выбраться из него – достигли своего пика. Сквозь невыразимое отчаяние, поселившееся в душе, он начинал понимать суть этого дневника.

Или ему так казалось.

Что бы произошло с книжкой, будь она написана обыкновенным текстом? Что бы он, Лёша, увидел? Простил бы его Дима?

Перед глазами вновь возник Джейн, с помертвевшим лицом стоящий на коленях.

-Успокойся, - судорожно проговорил Лёша сам себе, чувствуя, как глаза вновь защипало, - Успокойся.

Его выбросило на берег.

Это немного удивило Лёшу. Три предыдущие главы начинались совсем не так прямолинейно, чернила растекались, принимая настоящие формы настоящих людей и предметов. Наподобие портала.

Остров? Мальчишка огляделся. Вокруг узкой полоски земли с одной-единственной пальмой тихо шелестело чёрное море. Вверху зияло бездной безжизненное небо с уже знакомым нарисованным солнцем, толку от которого было чуть.

-Ничего не понимаю…

Лёша пошёл вдоль берега, поминутно останавливаясь. Чёрный песок не был рассыпчатым, чего ожидаешь от пляжа, скорее наоборот, Лёша твердо стоял на нём, как на новенькой мостовой. Зачерпнул немного чернил из моря – они стекали с его ладоней, не оставляя ни единого следа.

Поднимался ветер. Абсурдная пальма в середине острова, чуть скрипя, мерно покачивалась под его порывами.

Ни страниц, ни Димы – ничего.

Лёша присел, опершись спиной о пальму. Чувства, пронизывающие его, уступили место замешательству. Он не имел ни малейшего представления о том, что делать дальше, даже о том, о чём именно эта глава. Необитаемый остров посреди океана чернил казался тем мрачнее, что каждая песчинка напоминала эбонитовую крошку, небо затянуто грозовыми тучами, беспокойное море стегало берег хлёсткими волнами, размывая песок…

Ему стало страшно. Поначалу непрошенные мысли он прогонял, поскольку предыдущая глава научила его, что ненависти Дима решительно ни к кому не испытывает, а значит, он не должен тут умереть. Но неизвестность подтачивала страх Лёши с каждым обрушением волны на песчаный берег. ЧТО он должен был делать?

-Эй! – крикнул он, но не услышал собственного голоса.

«Возможно, ситуацию прояснит следующая глава. Она несколько необычна, даже по моим меркам», - вспомнились Лёше слова Димы.

Так он просидел, кажется, несколько часов. Поменяв в очередной раз позу, он почувствовал, как бедро что-то укололо.

Лёша мгновенно поднялся на ноги. В песке торчало что-то металлическое. Голыми руками он принялся копать, пока, наконец, в его руках не оказалось перо. Обыкновенное стальное перо для письма, которое обычно используют на занятиях по каллиграфии.

Мгновенно сообразив, Лёша бросился к морю и погрузил перо в его беспокойные воды. Чернила не стекали, даже наоборот, будто бы застыли, только и ожидая, пока ими что-либо напишут.

Алексей огляделся. Не было ничего похожего на бумагу, хотя бы отдалённо. На песке же не оставалось никаких следов. Лёша чертыхнулся, но перо не выбросил, справедливо полагая, что на острове оно оказалось не просто так. Отчаяние, отхлынувшее было с нахождением новой подсказки, вновь начало одолевать его естество, и он чуть не заплакал от бессилия. Что-то же здесь должно быть? Ну, хоть что-нибудь! Он принялся ходить взад-вперёд по пляжу, в надежде обнаружить что-то ещё, но безуспешно.

-Дима, помоги мне…

Ни звука. Оно-то и понятно, всё же Лёша не является частью этого дневника.

Лёша остановился столь внезапно, словно натолкнулся на кирпичную стену. Ну, разумеется!

Он пулей метнулся к морю и погрузил в него перо. Затем задрал рукав левой руки и занёс ручку. Помедлил. Что написать?

Чуть дёрнув плечом, легонько ткнул себя в запястье, оставив небольшую отметину.

Чернила не стекли. Вместо этого земля чуть задрожала, солнце моргнуло блеклым глазом, а волны зашептали голосом Димы:

-Точка, точка, точка, точка…

Лёша побледнел от страха. Шёпот прекратился столь же внезапно, как начался, но эти голоса!.. Лёша слышал визги, всхлипы, веселье – каждая «точка» произносилась с разным настроением и эмоциями Димы, а вместе они создавали жуткий хор, от которого хотелось закрыть уши руками.

Прошло немало времени, прежде чем Лёша решился на вторую попытку. Честно сказать, он понятия не имел, что надо написать, и стоит ли. Но время… Оно неумолимо катилось вперёд, а теперь ему надо было сказать Диме столько всего!.. Например…

Лёша занёс перо и старательно вывел на руке слово «Извини».

Молния ударила в каких-нибудь десяти метрах от пальмы. Мальчишка вскочил на ноги. Сердце бешено колотилось о грудную клетку, словно умоляя выпустить его на свободу. Волны чернил зашумели, всколыхнулись и обрушились на берег с неуёмным гулом.

- Я обязательно извинюсь перед ним, если он узнает… К чему эти извинения?.. Психолог говорит, что нужно извиниться – наверное, она права… Это что-то, что я не могу извинить… Извините, извините, извините, извините…

Волны шептали последнее слово, как заведённые. Лёша понял – в чернилах моря содержатся слова и предложения, когда-либо записанные Димой. Дневник нельзя прочитать обычным способом – это ясно, но он хранит в себе абсолютно всё.

-Извини! Ну, извини меня, я встану на колени, если хочешь, но отдай его! – завопили волны не своим голосом и Лёша вздрогнул, будто ему отвесили пощёчину. Это последние слова Димы, которые он слышал… Но почему они здесь?! Когда бы Дима успел их записать в дневник, ведь он, Лёша, не выпускал его ни на секунду…

Прошло немало времени, прежде чем море успокоилось вновь.

«Остров».

-Когда-нибудь это кончится, и я уеду жить на необитаемый остров, как в мультиках… Я похож на остров, который никогда не отметят на картах… Он сказал, что Швеция – островное государство, а мне стало его жаль…

«Дом».

-Мне становится сложнее возвращаться домой… Мне кажется, мой дом слишком близко, чтобы до него добраться… Дома меня ждала ёлка с подарками… Школа – наш второй дом… Что же будет дома?..

«Смерть».

-Максим смертельно ранил воробья – ему было весело по ним стрелять, а я… Бабушка не рассказывала мне, что такое смерть – по крайней мере, буквально… Больно до смерти – он опять это сделал…

Мальчишка чуть помедлил, прежде чем продолжить.

«Лёша».

Тишина. Ни шепотков, ни визга, ни криков ненависти.

Лёша задрал штанину, поскольку руки уже все были исписаны вдоль и поперёк. Окунув перо в чернила, старательно вывел:

«Алексей Шерудов».

И вновь тихие волны отвечали лишь шумом прибоя.

Несмотря на весь сюр происходящего, несмотря на все те вещи, что он успел вычитать в чернильных водах выдуманного моря, Лёша вдруг почувствовал щемящее чувство в груди. Он никак не мог понять, что оно означает – до тех пор, пока не исписал своё тело всеми возможными вариантами своего имени – Алёша, Алёшка, Лёшка, Алексей Владимирович (это пришлось выводит на всю длину ноги). Лёшу одолевала обида – серьёзная обида. Он прекрасно знал, когда выводил своё имя в первый раз, что ничего хорошего про себя он найти не сможет, и был морально к этому готов. Но Дже… Дима. Неужели в этом дневнике не нашлось места для него?

Лёша отбросил перо.

Для чего люди вообще ведут дневники? Вот он, Лёша, никогда бы не решился на нечто столь сентиментальное. Начнём с того, что доверять свои секреты бумаге – верх идиотизма, поскольку вероятность того, что их кто-то прочитает, слишком велика. Например, любопытные родители с лозунгом «Я же мать!/Отец! Мне можно!»

Нет, сука, нельзя. Дневник – это поход к психологу, только без идиота, кивающего башкой и бросающего общие фразы, вычитанные из гороскопа. Дневник позволяет собраться с мыслями, взглянуть на ситуацию со стороны, дать оценку собственным действиям – или действиям других. Никто не пишет в нём с расчётом, что его прочитает кто-то другой…

Лёша против воли хмыкнул, и принялся пересыпать песок из руки в руку. Если подумать, последняя мысль нуждается в доработке. В классе так пятом была у них одноклассница, тупая, как пробка, что писала в ежедневнике. Он запирался на простенький ключик. На перемене она оставляла ключ на дневнике, а сама громко заявляла, что пойдёт в магазин и вернётся не скоро.

Лёша даже хихикнул. Настолько разные подходы к записи своих мыслей могут шокировать – Дима готов был пройти самое большое унижение в своей жизни, лишь бы никто не заглядывал внутрь. А кто-то оставляет на видном месте свои, предположительно, искренние, ничем не отфильтрованные мысли.

Но это не имеет никакого смысла, подумалось вдруг Лёше. Дима относился к своему дневнику чрезвычайно серьёзно, он до краёв наполнен эмоциями, без ненужных примесей. Нет никаких шансов, что издевательства не оставляли на душе Димы никаких следов, что ему не было обидно или досадно хоть на йоту…

А если подумать?

Лёша в большом возбуждении заходил по острову. Глава, посвящённая Ненависти. А прочитал ли он её до конца? В том смысле, что в поезде были не все кочегары… Там была его мать – даже мать! Ещё психолог, куча незнакомцев… Но не он.

Море вспенилось, словно реагируя на его, Лёшины, мысли. Все те мерзкие вещи, что он проворачивал исключительно ради своего веселья не оставили в душе Димы даже толики ненависти – а именно её он должен был испытывать. До криков, до боли, истерики.

«Месть».

Тишина.

«Отчаяние».

Тишина.

«Страх».

-Мне становится страшно, если он прознает про эти проделки…

Лёша, перемазанный чернилами, даже рот раскрыл от изумления. Господи, это же так просто!

«Он».

Море словно и ждало этих слов. Волны взбаламутились, зашипели, затанцевали хаотичным ритмом, образуя целые водовороты слов, фраз и мыслей. Остров становился всё больше и больше, пока Лёша вдруг не обнаружил, что стоит на вершине огромной скалы, а внизу зияет бездонная пропасть. Чернила устремились ввысь непроницаемыми стенами, затмили солнце, заколыхались, и, наконец, приняли обличье.

Перед Лёшей стоял он сам, стократно увеличенный, состоящий из мутных, непроницаемых вод. Он был настолько похож на него настоящего, ныне полностью чёрного от писанины, что становилось страшно. Нарисованное солнце теперь казалось чрезвычайно близко, оно практически касалось макушки гиганта.

И Чернильный Он заговорил.

-Он сказал, что Швеция – островное государство, а мне стало его жаль… Он не любит свою мачеху, а она пытается купить его внимание сладостями и подарками… У него аллергия на орехи, как она может покупать ему шоколад с арахисом?.. Он не должен знать, что это я покупаю ему его любимый «Марс»… Он даже не заметил, что кислое молоко попало на его любимые кроссовки – дурак, он же их так сильно любит… Он увлекся Мариной из параллельного класса – обязательно расскажу ей, как следует себя вести, если выпадет возможность… Он любит своего отца, хотя тот постоянно в разъездах… Надеюсь, он не часто проверяет почту – ведь это я послал приглашение на родительский день его папе… Он постоянно спрашивает, какого черта мне нужно – в том-то и дело, что ничего… Мне становится страшно, если он прознает про эти проделки… Он ничего не узнает… Он не поймёт… Он… Он… Он… Он…

Местоимений было столь много, что чернильный гигант захлебнулся. С секунду он стоял, покачиваясь и, наконец, рухнул, наполнив вновь чёрными волнами морское дно вымышленного мира. С пальмы сорвался лист бумаги, которого там раньше не было, и плавно опустился Лёше на колени. Ошеломлённый, он взял его в руки и что было сил стиснул, пытаясь удержать в себе всю ту горечь, которую испытывал Дима.

-Чёрт! – сдавленно проговорил он и уткнулся лицом в ладони. С его одежды, кожи и волос стекала чёрная жижа, унося с собой всё то, что он испытывал к Диме на протяжении пяти лет. Сам Дима стоял чуть поодаль, растерянно теребя ремень брюк. Тощий, нескладный, маленький, он неуверенно улыбнулся в ответ на расплывчатый взгляд Лёшиных глаз.

-Ну… вот, - сказал он, обняв себя за плечи.

-И давно?

-Сколько себя помню. Ты должен понимать, что это ни на что не влияет. С момента открытия дневника у тебя не было выбора, кроме как дочитать его до конца. До конца понять – что за человек Дмитрий Субботин, и насколько далеко он ото всех находится.

Я следил за тобой, и твои мысли были совершенно верны. Никто не вправе заглядывать в чужой дневник, и мой не исключение.

-Прости.

-Да как-то уже поздновато, - рассмеялся Дима звонким голосом, - Сейчас то, что ты нашёл под словом «он» уже не имеет никакого значения. Мне было достаточно того, что меня замечали, пусть даже таким своеобразным способом. Я бы никогда не вписал тебя в поезд Ненависти, не сделал бы монархом в городе Самооценки или винил в Одиночестве торгового центра. Но, повторюсь, как только ты открыл дневник, всё было решено. Я не смогу глядеть на тебя прежними глазами, равно как и ты не сможешь принять это. Я был готов терпеть издевательства и отвращение – в конце концов, никто не сможет возненавидеть меня сильнее, чем я сам. Но я не приму жалость. Не приму сочувствие, потому что я не болен, не приму дружбу, потому что так вдвойне больней, не приму твоё чувство вины или извинения. Потому что мне этого не нужно. Если ты читал внимательно, ты понял, что мне ничего от тебя не нужно.

В конце третьей части дневника я сказал, что эта глава, заключительная, прольёт свет на все предыдущие. Вот кому-кому, а тебе я бы не стал врать никогда. Прежде чем мы перейдём к финалу, ответь мне на один вопрос – как называется эта глава?

-Любовь, - не задумываясь, отвечал Лёша, крепче стиснув помятый листок, - Настоящая любовь, поскольку тебе ничего не нужно.

На глаза навернулись слёзы, и он отвернулся.

-Ха-ха, ты и правда стал читать между строк, - судя по всему, Дима был чрезвычайно доволен тем, что Лёша угадал с первого раза, он даже сморщил веснушчатый нос, - А теперь осталась последняя часть.

Он откашлялся, принял серьёзный вид и протянул Лёше зажигалку.

-За сим, прочтение дневника объявляю законченным.

Лёша, шмыгнув носом, пощёлкал зажигалкой.

-А почему страницы надо сжигать? – вдруг спросил он.

-Потому что писалось всё это для меня, и в дневнике больше нет никакого смысла, раз его раскрыл кто-то другой.

-И что произойдёт, если я сожгу последнюю?

-Ты проснёшься на своей кровати и будешь помнить всё до мельчайших подробностей. Другое дело, что поделиться будет не с кем. Так что ты, быть может, даже заведёшь дневник, - Дима рассмеялся своей шутке и побежал к чернильному морю. Оно ласково лизало его босые ноги, не оставляя на них следов. Он весело пробежался по берегу, напевая какую-то навязчивую мелодию, а Леша сидел под одинокой пальмой и думал, найдётся ли ещё на свете человек, что полюбит его хотя бы на сотую долю безусловной любви этого загнанного паренька.

Дима окунулся в море с головой и исчез.

Лёша обмакнул перо в чернила, расправил исписанную страницу и размашисто вписал своё имя.

Будильник настойчиво требовал, чтобы его выключили. Лёша подскочил на кровати, щурясь от непривычно яркого солнца, заливавшего спальню. До ноздрей доносился запах чего-то горелого – это тлела небольшая чёрная книжонка на белоснежной шелковой подушке. Кожаный переплёт обгорел и свернулся, металлическая застёжка обуглилась, по комнате витал сизый вонючий дым. Лёша закашлялся.

Под боком завибрировал телефон. Почти не понимая, что делает, Лёша взглянул на сообщение. Это писала Марина.

«С добрым утром, зай!»

«Привет».

«Всё в силе? Я уже заказала билеты. Кстати, Джейн сдох».

Позади исходил дымом прочтённый до конца дневник.

Страница последняя. За гранью

You’re running after something that you’ll never kill

If this is what you want then, fire at will!

Валентина Ивановна сидела на скамье перед медицинским корпусом и курила. Сигаретного дыма она не чувствовала, но так у неё меньше дрожали руки. Растрёпанные волосы кое-как прихвачены резинкой, под глазами залегли глубокие тени – куда там изящному макияжу, без которого она не выходила из дома! Воротник сбился, французский шарф висел половой тряпкой, а на ногах – покрытые грязными брызгами мягкие тапочки.

Шёл девятый час операции. Время от времени во двор выбегала медсестра, и тогда Валентина Ивановна мгновенно поднималась на ноги, выслушивала новости и в изнеможении опускалась обратно. Когда же во дворе больницы появился Лёша, сжимая в руках обугленный ежедневник, она сурово прищурилась, но то ли была слишком разбита, то ли давала о себе знать усталость, но скандалить она не захотела.

Он что-то говорил, этот мальчик. И, кажется, она даже что-то отвечала. Удивительно, правда, как, поскольку её мысли были чересчур далеко. Что ей запомнилось, так это то, как Лёша заорал и принялся избивать фонарный столб. Когда же его оттащила охрана, его посиневшие руки были сбиты в кровь.

Вернулся он с перевязанными руками, в сопровождении дежурного доктора, что с явным беспокойством семенил за Лёшей, уговаривая его быть спокойнее.

-Мы дали ему лошадиную дозу успокоительного. Вы можете проследить за ним?

Валентина Ивановна кивнула, почти не понимая, о чём её только что спросили. Лёша обнял колени руками и по временам тихо всхлипывал. Поднимал он голову только когда скрипела входная дверь.

Валентина Ивановна сорвала плёнку с четвёртой пачки сигарет.

-Будешь? – спросила она, протягивая пачку Лёше. Тот, чуть помедлив, взял сигарету. Женщина дала прикурить и затянулась сама, уставившись куда-то вверх. –Ты изменился. Наверное, прочитал дневник.

Лёша дрогнул, но ничего не ответил.

-Прочитал, я знаю. Просто удивительно, сколько океанов может быть в душе одного маленького лишнего человека. Образы, мысли, чувства – всё по итогу смешивается, подобно чернилам в его дневнике. Чернилам, в которых он захлебнулся.

-И мы все в этом виноваты, - сипло проговорил Лёша.

-С его ли точки зрения? – слабо усмехнулась Валентина Ивановна, -«Любовь», как ты мог заметить, отрицает «Ненависть». В третьей главе он ясно даёт понять, кто превратил его в человека, преисполненного злобы к самому себе.

-Но он прощает всех.

-Да. Он прощает всех, - согласилась женщина, шумно вдохнув. Затем, поколебавшись, добавила – А кого-то вообще не вписывает.

Лёша раздражённо потёр глаза белоснежными бинтами, наблюдая, как из скорой выносят очередного пациента.

-Я нашла дневник пару дней назад. Боги, как я испугалась того, что увидела. Я перечитывала дневник снова и снова, пока он в школе, научилась понимать тонкости… В то же время было понятно, что он сделает, если узнает, что я добралась до его книжки. Но он узнал. Вчера он рано вернулся со школы и увидел, как я…

Я знала, что у него есть проблемы в школе. Я знала, что он ценит тебя, хотя до сих пор не понимаю, почему. Я знала, что рано или поздно этот дневник окажется у тебя – случайно, намеренно, по законам какой-нибудь больной Вселенной, по божьим или дьявольским заветам, но ты его увидишь. Такие чувства не остаются не услышанными. И я… Я дописала пару-тройку строк.

Лёша ошеломлённо взглянул на Валентину Ивановну. Вспомнил, что контур её образа в главе «Ненависть» был выведен синими чернилами, а не чёрными, как всё остальное.

-Глава «Ненависть». Вот почему вы со мной разговаривали.

-Да… Да, так и есть, - Валентина Ивановна, не выдержав, тихо заплакала, тлеющая сигарета прыгала в её руках, - Можешь ли ты представить себе боль матери, которое отведено ТАКОЕ место в дневнике своего сына? Кочегар, который растапливает ненависть, что разъедает моего мальчика, словно ржа, словно кислота, яд… В тот самый момент мне стало ясно – ничего уже не исправить. Это я должна была прыгать с крыши, не он.

Женщина несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

-Я сделала то, что мне оставалось сделать. Решила помочь тебе, поскольку только к тебе он ещё мог прислушаться. Записала, что бы я сделала, попади ты в тот поезд. Что же… В очередной раз я оказалась слепа, как крот. Мне следовало запереть его, отдать в лечебницу, установить наблюдение, сделать хоть что-нибудь!.. –Валентина Ивановна уронила голову на руки. Дальше говорить она не могла.

Равнодушно плыли незаконно красивые, пушистые облака, слишком ярко светило солнце, слишком громко смеялся кто-то на улице. Где-то в операционной боролись за жизнь самого лучшего человека на свете. Лёше это казалось чем-то невероятным – разве всем на Земле не следует устроить траур? Разве останется что-нибудь настолько кристально чистое? Всеобъемлющая любовь, о которой никто не должен был узнать, величайшая загадка человечества смогла найти приют в одном-единственном мальчишке, что ничего не просил взамен и никогда не попросит, который просил прощения… за то, что существует.

К чему эти облака, эти деревья, этот разбитый асфальт и тот дворник, что убирает территорию? Зачем вообще всё?

И Лёша сложил руки вместе в самой искренней молитве за всю свою жизнь. Рядом Валентина Ивановна всё пыталась не впасть в истерику.

Десятый час. Лёше позвонила Марина, и тот без особых раздумий, даже как-то методично, разломал телефон на мелкие кусочки.

-Она вообще-то тебя любит, - безразлично бросила Валентина Ивановна. Она успела заметить, кто высветился на экране.

-Не уверен, что понимаю значение этого слова, - резко отвечал Лёша, вновь забираясь на скамейку с ногами.

Женщина слабо улыбнулась, и вдруг мгновенно нахмурилась.

В ворота вошёл Максим. Ярко-красная ветровка развевалась, подобно штандарту, под ней была видна чёрная майка с надписью «White». На пояске блестела серебряная цепочка, а состаренные джинсы терялись в мерцающих неоном кроссовках. Не глядя по сторонам, он стремительно пересёк двор и скрылся в дверях. В правой руке у него что-то блестело.

Он разминулся с медсестрой, что выбежала к Лёше и Валентине Ивановне. Она счастливо улыбалась.

-Выкарабкается.

Женщина откинулась на скамье, испустив болезненный стон. Лёша же, наоборот, вскочил на ноги.

-Скажите, можно его увидеть?

-Разумеется, нет! – медсестра даже опешила от такой просьбы, - Его состояние стабильно тяжёлое, он под пристальным наблюдением. Никого к нему не пустят в ближайшее время.

Раздался выстрел. Все трое инстинктивно пригнулись.

Спустя секунду оглушительной тишины раздались панические крики. Из больницы повалил народ. Люди в халатах, гражданские, техперсонал – все бежали прочь. Кто-то рыдал, кто-то спешно звонил в полицию.

-Дима… - выдохнул Лёша и стремглав помчался вперёд. За ним, ничего не понимая, поспевала босоногая Валентина Ивановна – тапочки она оставила около скамьи.

Оба что есть духу бежали против иссякающего потока людей, в палатах пациенты слабо звали на помощь, за дежурной стойкой рыдала медсестра.

-Скажите, что случилось?! – проговорил Лёша, на секунду остановившись. Ответом ему были лишь всхлипывания. Мальчику понадобилось десять секунд, чтобы осознать, что около девушки лежит мужчина средних лет с кровавым пятном на груди.

-Он… Он отказался его пускать, и…

Девушка зашлась пронзительным воплем. Валентина Ивановна оглядывалась, цепко всматриваясь в каждый уголок. Наконец, она дёрнула за рукав Лёшу. Тот проследил за её взглядом и обмер.

Максим стоял посреди палаты, дверь в которую была широко распахнута. В руках у него был пистолет.

Это была палата Димы.

Валентина Ивановна стремительным шагом пересекла коридор.

-Что бы ты ни задумал, урод, только попробуй выстрелить! – заорала она, но тут же остановилась. Максим направил оружие на неё. В глазах у него плясал бешеный огонь, который Лёша видел лишь однажды – когда Дима стал перед ними на колени.

-И что ты сделаешь, а, мамаша? – тихо спросил он. –Посмотри, до чего ты довела своего сына. Хочешь сказать, твой способ гуманней моего? Хочешь сказать, что убить таким способом хуже, чем доводить его до такого состояния?

Лицо женщины помертвело. Лёша, поколебавшись, встал рядом.

-О, а вот и главное действующее лицо, - Максим, улыбнувшись, перевёл прицел на Алексея. – Скажи, что ты испытал, когда узнал, что Джейн – педик? Попробовать захотелось?

-Убери пистолет, Макс.

-Только ты был настолько туп, чтобы не видеть этого. Даже идиотка-мамаша это поняла. Не видеть, насколько ему плевать на твои издевательства. Быть может, ему это даже нравилось – не знаю, у нас не было возможности пообщаться на тему фетишей…

-Чего ты хочешь?! – заорал Лёша так, что в окнах зазвенели стёкла, - Какого чёрта тебе надо, Корольков?!

Максим растянул губы в плотоядной змеиной улыбке. Поглядел на сожжённую книжицу в руке друга. Пальцем поигрывал на спусковом крючке.

-Я хочу знать, что было в этом дневнике.

Молчание. Валентина Ивановна застыла изваянием, не в силах пошевелиться. Лёша же задрожал. Его точно оглушило ударом в ухо.

-Ну? Что было в долбаном дневнике? – Максим переводил взгляд с одного встревоженного лица на другое.

Затем резко вскинул руку вверх и выстрелил. Лампа разлетелась на мелкие куски, часть осколков попала на кровать Димы.

-Ладно-ладно! – Лёша вскинул руки. Ещё никогда в жизни ему не было настолько страшно, - Там… Там было признание.

-Признание кому?

Лёша быстро взглянул на Валентину Ивановну.

-Мне.

Максим заморгал, словно пытаясь осознать происходящее. Затем вдруг неистово заржал в лицо своего друга. Хохотал-хохотал и долго не мог остановиться.

-Боже, господи, что за умора такая! Признание! От Джейна! Я уж думал, школа не сможет его ненавидеть больше, чем сейчас! Ты только представь, сколько шуток можно придумать!

Он сошёл с ума. Он просто слетел с катушек. Лёша видел, насколько далеко заявления Максима находятся от здравого смысла. Пару минут назад он застрелил человека, а сейчас говорит об учёбе в школе. Сумасшедший.

За окном завыли сирены полицейских машин.

-А знаешь, как я узнал об этом заранее? – хихикал Макс, - Так это он мне сказал. Рассказал мне всё – про чёртовы шоколадки, про Марину, даже, - Максим исполнил издевательский полупоклон в сторону Валентина Ивановны, - Про свою бездарную мать. Для меня оставался только один вопрос – почему он решил запасть на тебя.

Я знаю тебя достаточно давно, Лёшка. Ты маленькая тварь, паразит на шее своих родителей. Слегка удачлив в спорте и учёбе, а гонору сколько! Учителя – и те готовы тебе в задницу дуть. Ты хоть понимаешь, насколько ты ничтожен? Но не для Джейна.

С того памятного дня, где миледи (вновь поклон) заставила его прийти в женском платье, ты не упустил момента, чтобы поиздеваться над ним. Мочился в его рюкзак, рвал его тетради, отвешивал пощёчины. У него ухудшились оценки, он стал выглядеть, как бомж. Одного этого достаточно, чтобы возненавидеть тебя. НО НЕ ДЖЕЙНУ.

У Максима начали закатываться глаза, голос становился всё громче и громче. Становилось понятно, что он впадает в то состояние, в котором все слова становятся бесполезны. На улице слышались крики и многоногий топот.

-Что с ним не так?! Какого чёрта с ним не так?! Это за гранью моего понимания! Да будь он трижды педиком, невозможно, нельзя не испытывать ненависть к такой мрази! Кто был всё это время рядом?! Кто проявлял к нему сочувствие?! Кто ему помогал, кто?!

-Он просто любит, - едва слышно прошептала Валентина Ивановна.

-ЛЮБИТ! – завизжал Максим. В эту минуту он едва походил на человека, - Любят за понимание, за ответную любовь, за внимание, за грёбаную симпатию, за что-то! За что тебя можно полюбить, слышь ты, скотина?! За что, твою мать?! ОТВЕЧАЙ!!

-Я не знаю! – закричал Лёша, - Не знаю! У него нет условий!

-Условия есть всегда! – Максим, сорвавшись на фальцет, возвёл руку.

Мама Димы бросилась к нему, но не успела. Дима покачнулся на кровати.

Максим полетел на пол. Он истерически смеялся, из глаз беспрерывно текли слёзы, капая на нелепую футболку с надписью «White». Пистолет залетел под тумбочку, но Макс уже не обращал на него никакого внимания.

-Нет, боже, нет…

Только из фильмов Лёша знал, что означает противный затяжной писк. Приборы работали исправно – они бесстрастно отображали «0» по всем показателям.

Как и положено, если в человека выстрелили в упор.

Под рубашкой Лёша почувствовал какое-то жжение. Это догорало то, что оставалось от дневника, и стало ясно – надежды нет. Он умер.

Он почти не слышал горестного плача Диминой мамы. Он спокойным шагом обошёл кровать, аккуратно переступил через корчащегося от смеха Максима. Чуть высунув от сосредоточенности язык, достал из-под тумбочки пистолет. Про себя отметил, что он довольно-таки тяжёлый. Прицелился точно в лицо бывшего друга.

Тут чья-то мягкая рука взяла его за запястье. Лёша почему-то не сопротивлялся. Мама Димы посмотрела на него и чуть покачала головой. И легко, почти любовно отняла оружие.

-Это моя последняя услуга моему сыну.

Затем взвела курок и выстрелила. Смех Макса мгновенно оборвался, и палата погрузилась в тягостную тишину, прерываемую лишь полицейскими сиренами.

Эпилог

There’s time I stayed alive for you

There’s time I would’ve died for you

There’s time it didn’t matter at all

Доктор, Анатолий Кириллович, осторожно пощупал плечо. Прошло уже два месяца, а рана всё даёт о себе знать.

-Сонечка, сменить утки в четвёртой палате. Ещё приходила бабулька, Лилия Сергеевна, выпишите ей направление к терапевту.

Медсестра Соня кивнула и театрально понизила голос:

-А что делать с этим?

Анатолий Кириллович развернулся. Голубоглазый юноша играл на своём телефоне, периодически цыкая или, наоборот, улыбаясь.

-Вроде бы ясно уже сказали, так нет же…

-Успокойтесь, Соня, - раздражённо бросил доктор, мгновенно прекратив заискивания. Затем прошёлся взад-вперёд по коридору, ловко уклоняясь от проходящих мимо людей. Слова уже давно закончились, но у него всё не хватало духу вызвать охрану. Быть может, дело в ноющем от боли плече, кто знает. Глубоко вздохнув, Анатолий Кириллович сел на мягкий офисный стул рядом с Лёшей.

-Во что играешь?

-Драконий Камень III. Ничего так игрушка, - улыбнулся Лёша.

-Круто. Послушай, я понимаю твои чувства, но мы уже ммм… сказали тебе, что…

-Я никуда не уйду, - вежливо, но твёрдо сказал Лёша, - Я хочу с ним поговорить.

Анатолий Кириллович открыл было рот, чтобы возразить, но тут же передумал. В конце концов, у него обход.

А ещё плечо болит.

Соня проскрипела кроссовками мимо Лёши с совершенно незаинтересованным лицом. Убедившись, что он не смотрит, шмыгнула в ближайшую зашторенную палату и заперлась на ключ.

Дима уставился на неё. Он поигрывал костяшками пальцев на обугленной корке дневника.

-Что, опять?

-Снова, - огрызнулась медсестра, с тревогой выглядывая в коридор, - Да поговори уже с ним, он работать мешает.

Дима слабо усмехнулся и взглянул в окно. Там безмятежно плыли пушистые комки облаков и светило летнее солнышко.

-Я давно уже перешёл грань, за которой с ним всё ещё можно разговаривать.

С этими словами он бросил дневник в стоящую у двери урну.

Попал.

2018-2020