Фотовспышка

Часть 1. Память. Пролог. Лестница и фотография

Он лежал на широких ступеньках главной лестницы в холле особняка практически фигурно. Смотря на него сверху, она думала, что ракурс для фотографии был бы самый подходящий: живые, естественные позы были обязательным пунктом ее видения. Скульптурно твердое тело мужчины и при жизни было похоже на искусство, оно было прекрасно, оно было музой, и теперь это хладеющее с каждой минутой тело больше никогда не изменится. Руки полурасслабленно обнимали воздух, касающийся раскрытых ладоней: мужчина не тянулся вверх, пытаясь ухватиться за что-то при падении. Чуть выдающаяся вперед грудь со сломанными ребрами сокращалась от движений кровеносных сосудов, задетых острыми костями. Он словно пытался дышать, безуспешно надеясь подняться со ступенек, подняться наверх и дойти до своей цели.

Жеми не знала, какой была его цель и как он в итоге оказался внизу: она вышла из своей спальни только после того, как услышала крик горничной. Миколай до сих пор отсутствовал так долго, что ей было сложно вспомнить, видела ли она его хоть раз за последнюю неделю. По средам она обычно и сама уезжала куда-нибудь на «природу», чтобы половить удачные кадры: тайных изменников, интересные находки детей и собак (что бы ни говорила статистика, а им удается найти старых мертвецов, закопанных в неположенных местах, гораздо чаще других). При самом неудачном раскладе она могла сделать по крайней мере пару кадров мелких нарушений закона вроде открытого распития спиртного или карманников за работой. Было бы здорово делать это чаще, но однажды оказаться вот так, лежащей где-нибудь на лестнице или дне пруда в городском парке, Жеми бы не хотела.

Миколай уехал из дома в четыре часа утра в понедельник: она тогда обрабатывала снимки и слышала, как лаяли собаки на отъезжающий Хеннеси. Вторник Жеми провела за работой, а в четверг слегла со страшной мигренью, которая одолевала ее стабильно раз в месяц. В субботу родители принимали гостей, поэтому в пятницу ей спешно пришлось помогать матери с подготовкой банкета. Нанять малый оркестр из местной филармонии ей так и не удалось: они сослались на занятость, весьма вежливо порекомендовав церковного органиста и хор. Жеми шутку оценила, а вот ее мать не очень: едва не пообещав вырвать язык дирижера, вынужденного говорить с разъяренной хозяйкой дома, которую не удовлетворил отрицательный ответ, она сломала новый телефон Жеми. Поэтому все воскресенье она гуляла по городу, жалуясь в сообщениях друзьям на участившие истерики матери.

Скучать по Миколаю ей не приходилось: каждый вечер он отправлял сестре дежурные пожелания спокойной ночи. Скоро приехать не обещал, но Жеми знала, что его отъезды были достаточно редкими, а потому особенно важными. Все, что ей нужно было от брата, – чтобы он не забыл про их фотосъемку, запланированную на его День рождения. Жеми на пару с матерью уговаривала его: маме нужна была модель для рисования, а Жеми – для фото-портфолио в академию. Собственно, именно из-за того, что маме никак не удавалось нарисовать удачную картину, эмоции все чаще брали верх над ней.

Облокотившись на перила, Жеми смотрела вниз за Миколая и с усталостью думала, как теперь ей справиться с матерью, с неистовым желанием сфотографировать мертвого брата, раз фотосессия сорвалась так внезапно (ее профессору совершенно необязательно знать, при каких условиях были сделаны фото). Пока внизу не начали суетиться люди, она спешно забрала камеру из спальни и сделала снимок. Вспышка осветила темнеющий первый этаж. Жеми побегала из угла до угла, снимая с разных ракурсов и с разной высоты. Последнее фото ей удалось сделать, почти свесившись вниз, когда мать вышла из мастерской справа от лестницы и закричала. Естественно, испуганного возгласа горничной она не слышала, занятая уничтожением своих неудавшихся творений.

Жеми, вцепившись ногами в столбики перил, поспешила слезть на пол, унесла камеру в комнату и стремительно спустилась. Миколай был мертв. А для Жеми настало время предаться горю. В голове зашумело, губы задрожали от несдерживаемых слез.

Входные двери распахнулись.

Глава 1. Воспоминания о счастливых днях

Отец появлялся дома гораздо реже, чем Миколай. Но они занимались разным бизнесом, поэтому Жеми не удивлялась их отличающемуся друг от друга расписанию. Однажды только ехидно отметила за обедом, когда брат сообщил об очередной важной поездке, что его отъезды поразительно часто (всегда) совпадают с датой приезда отца. Он в ответ наступил ей на ногу, невозмутимо сославшись на «удручающее стечение обстоятельств». К слову, в последний раз он встречался с отцом на Рождество, которое прошло в кругу семьи в составе семидесяти человек.

– Надо вписать в список еще и Наталью, она должна приехать из Петербурга, –постукивая ручкой по столу, задумчиво проговорила мама.

– Это та Наталья, которая моя двоюродная тетка, или та, которая была первой женой деда отца? – пыталась сыронизировать Жеми, что успешно было проигнорировано.

- Та, что живет в России в тремя детьми. Ее совсем недавно вписали в семейный реестр, – мама нахмурилась, – кажется, ей в наследство оставили домик на Мартинике, ранее принадлежавший прадеду Оскару. Ох, сколько же у него было внебрачных детей?

В итоге вместе стандартного списка на пятнадцать-двадцать человек, мама вписала туда всех, кто имел хоть какое-то отношение к их семейному древу. Половина из них даже не догадывалась о существовании друг друга, а другая половина надеялась на беспечность большинства родственников в отношении главного наследства отца Жеми и Миколая: в обеспеченных семьях, как полагается, особо дальние претенденты на трон были самыми алчными до богатства. Муж Жеми, как ни странно, в их число не входил: зная об отказе Миколая занять место отца после его отставки и симпатии тестя, Корте был уверен, что корона достанется ему. К счастью, в то Рождество об этом не знали другие родственников, иначе, кто знает, чем бы закончился семейный праздник.

Так что из-за большого наплыва родных, пытающихся подмазаться к отцу, у него не было времени на сына, поэтому разговор не состоялся. А когда все разъехались, ему срочно пришлось покинуть город. Миколай спокойно выдохнул, когда машина отца выехала за территорию особняка, смиряя недовольным взглядом в голос смеющуюся Жеми.

– Ты так боишься его после того раза, братишка? – сквозь хохот выговорила она.

Миколай неосознанно размял плечо.

– Не в тебя стрелял собственный отец после того, как ты отказалась от наследства.

– Он же случайно попал в тебя на охоте, а ты теперь на цыпочках бегаешь, когда отец оказывается дома с тобой в одно время.

– Отец стрелял в меня, условия мало что меняют. Когда он возвращается?

Жеми утерла слезы, выступившие на глазах от смеха, и прикинула в уме:

– Дней через десять, думаю, может, больше.

– А ты? Сегодня уезжаешь? Корте забирает тебя домой?

Девушка взяла Миколая под руку и потянула вверх по лестнице.

– Мы поедем завтра, через неделю каникулы в академии закончатся, я вернусь в Париж. Корте собирается присоединиться к отцу в его следующей поездке. Я ему говорю: поезжай сегодня, он – ни в какую. Если бы поехал – я могла бы остаться дома на подольше, – театрально шмыгнув носом, пожаловалась Жеми.

– Успеешь еще соскучиться по нему, когда учеба начнется, – встретив скептический взгляд сестры, Миколай рассмеялся. – Или нет. В любом случае, там тише, чем дома.

В доказательство его слов из мастерской матери послышался грохот и ругань на ломаном французском: отец называл это нижегородским акцентом, хотя чем он руководствовался в таком сравнении, никто не понимал: в России бывал только он.

– Зато дома тихо настолько, что я в своей спальне могу услышать, о чем сплетничает прислуга. Тоска, – протянула Жеми. – Поехали со мной? Пессак – отличный город, возьмешь с собой ноутбук – и никаких проблем, сможешь поработать там. И мне будет хоть с кем поговорить.

– У вас в доме такая ужасная звукоизоляция, что по ночам, когда ты будешь болтать с Корте, я не смогу спать.

– Хочешь, познакомлю тебя с местными свободными владелицами виноделен? Будешь занят ими в одинокие ночи?

– Обойдусь, – кисло скривился Миколай, когда они дошли до его спальни. Перед тем, как войти, он обернулся на резко притихшую Жеми. – У вас с Корте точно все в порядке?

– Я всего лишь жена Эндрю Уайета. Просто надеюсь, что с Хельгой[1] не будет проблем, так что да, все нормально.

Двери в спальни закрылись одновременно.

╔═╗╔═╗╔═╗

Фотографирование для Жеми было главным способом отвести душу, особенно, когда она по средам ездила в Бордо и снимала встречи Корте с его Хельгой. Корте с присущим ему постоянством водил ее в одни и те же рестораны, парки и отели, что и других своих любовниц. Жеми не знала наверняка, сколько их было до обнаруженной ею Хельги, и жалела, что не могла запечатлеть их всех. Кроме постоянства Корте в выборе мест – он подбирал себе девушек удивительно одинаковых и похожих на Жеми как две капли воды. Для нее это оказалось очень нелогичным: зачем покупать копии картин, если есть возможность владеть оригиналом? Миколай именно так и делал, на этом держался весь его антикварный бизнес: подделки его не интересовали. Зато очень интересовали отца. Наверное, на этой почве у них и пошли разногласия. Корте отца поддерживал больше, и, похоже, не заставляя себя и не лицемеря: своим убеждениям он был предан не меньше старшего сына Мишеля Д’Авор. Подделкам, фальшивкам, копиям в жизни мужа Жеми отводилось больше места, чем собственной жене.

Хотя, учитывая нынешнюю заинтересованность самой девушки в этом браке, он занимал в ее жизни еще меньше места. Она вышла за него из-за уговоров родителей в шестнадцать лет, тихо-мирно пыталась полюбить его ближайшие три года, но в последние месяцы как-то перестала. Удручало только, что сама не могла завести какого-нибудь Оскара Кокошка[2] и купаться в его безумной одержимой любви к ней.

Следуя с камерой за влюбленной парочкой по парку, Жеми подавила зевок. Ездить за мужем в Бордо каждую неделю ей уже надоело. Кадры с каждым разом все меньше ей нравились и все больше злили Миколая. После того, как брат узнал об изменах Корте, он взбесился, что на него совершенно не было похоже. Это радовало гораздо больше, чем последующие извинения мужа, уличенного в предательстве.

– Идите вы, – буркнула девушка и приземлилась на ближайшую скамейку, к которой сразу зачастили голуби. – У меня через полтора года выпускной экзамен, нормальных кадров – ни одного, а вы тут со своим «покорми». Кыш, – она шуганула ногой особо наглую птицу.

Недовольный курлык голубя и нервный шелест его крыльев заглушил выстрел. Тогда Жеми еще не знала, но для нее приглушенный звук пистолета ознаменовал череду похорон.

[1] Отсылка на картину Эндрю Уайета, «Хельга» и его отношения с моделью для этой и многих других своих картин, с которой изменял жене.

[2] Отсылка к художнику Оскару Кокошка и его возлюбленной Альме.

Глава 2. Местилище

Медленно уходила весна, а Жеми был практически двадцать один год, когда она стала вдовой. Не вполне радостное известие для девушки, которая только начинала жить, и очень огорчившее ее отца, имевшего вполне конкретные планы на выгодное использование ее мужа. Мишель Д’Авор не входил в официальный список самых богатых людей Франции, хотя вполне мог оказаться где-то в десятке, если бы не скрывал свои доходы и способы заработка тщательнейшим образом.

Вообще Жеми, смотря иногда на свою семью со стороны, думала, что они застряли где-то между девятнадцатым и двадцать пятым веком. Присущие ее матери чопорность и снобизм успешно гармонировали с прогрессивным отношением к общественной мысли. Она могла улыбаться, скрывая белые зубы за веером на тематическом банкете, а могла ругаться на нижегородском французском (что бы это ни значило, – думала Жеми), когда вдохновение покидало ее в самый неподходящий момент – на самом деле, каждый раз был неподходящий.

Отец ходит на охоту с русскими гончими в совершенно непонятном костюме, утверждая, что этому ремеслу его научили именно в России. А в следующую секунду промахивается из охотничьего ружья, простреливая плечо старшему сыну. Все в их огромной семье знали, что Мишель всегда бьет в цель – именно это помогло ему построить бизнес так, чтобы остальные семьдесят плюс родственников грызлись друг с другом, пока он с гончими притаится где-нибудь в кустах. Жеми однозначно уважала отца за одно простое качество: он никогда никого не недооценивал и всегда знал, что есть люди, способные его перехитрить. Поэтому строил бизнес вместе с ними.

Их дом в Буживале буквально вмещал в себя слишком много от мира, Жеми была уверена, что в какой-то момент он должен был лопнуть. Это был трудный путь, и когда это наконец случилось, ей не было тяжело. Возможно, потому что ничего пока не менялось.

- Ты разослала приглашения? – тихо, не прерывая священника, спросила Жеми мать.

- Да. Не мешай, – «играть безутешную вдову» хотелось дополнить ей, когда хор запел и священник попросил присутствующих встать.

О да, Жеми разослала приглашения. Одно из них она передала лично последней Хельги Корте. Их встреча в день смерти ее мужа была похожа на сцену их древней оперы-буффа: комичной и тривиальной.

Жеми быстрым ровным шагом дошла до аллеи у фонтана, где, трясясь от страха, на коленях сидела любовница Корте и бессознательно гладила его по волосам. На ее белом костюме в районе живота расплывалось пятно от вытекающей из затылка мужчины крови. Жеми внутренне подобралась, моргнула три раза, прежде чем кинуться в слезах к опешившей девушке.

– Корте, любимый! – дрожащими руками она набирала номер полиции, плакала, обвиняла неизвестного в смерти мужа, застреленного посреди дня.

Вокруг собрались люди, много людей, особенно любопытных, снимающих на камеру, как две молодые женщины делят на двоих тело одного мертвого мужчины. В реальности Жеми делилась просьбой передать остальным Хельгам – «если ты знаешь кого-нибудь», – прийти и попрощаться с ее мужем.

Неудачливая любовница во все глаза смотрела на законную жену Корте, не желая признавать очевидного: они были очень похожи. Жеми была вместилищем всего, что мог желать Корте когда-нибудь в своей жизни. Но зачем-то ему была нужна она, копия, которую он одаривал лаской такой холодной, будто девушка могла полюбить его за неискренние чувства. В таком случае, она была скорее местилищем, вероятно, не бесцельным, а планомерно улучшаемым предметом, человеком – чем-то, что использовали для конкретной цели.

– Как тебя зовут-то, Хельга?

– Что? – девушка не сразу поняла, что обращаются к ней. Выдернувшая ее из мыслей жена Корте смотрела сквозь слезы совершенно непонятным взглядом. – Я Оззи.

– Все ясно, Оззи, – она не понимала, как давно Жеми знала об изменах мужа, и как она сейчас относилась к ней, но в какой-то момент она отняла ее руки от Корте и вложила визитку. – Позвони мне через неделю, я скажу время и место похорон, передашь остальным Хельгам… или Оззи. Не важно.

Любовница не была уверена, испытывает ли внезапно овдовевшая девушка немногим младше нее самой хоть что-то, но она явно видела: Жеми не ненавидела ее, не презирала, не желала ей смерти. Она только мягко переложила голову мужчины себе на колени, закрыла его глаза, задерживая на веках пальцы чуть дольше положенного: боясь отпускать Корте навсегда или борясь с соблазном еще и выдавить яблоки из глазниц.

Вдалеке зазвучала полицейская сирена. Оззи знала, что ее будут допрашивать, но понятия не имела, что сказать. За деревьями стоял человек, который был знаком им всем: Жеми, Оззи, Корте. Но стрелял ли он в последнего? и должна ли она сообщить о своих подозрениях? Оззи наконец поняла, что была лишь объектом мести Корте жене. Именно это она и сказала следователю. Пускай обстоятельствами смерти занимается Жеми.

╔═╗╔═╗╔═╗

Корте Д’Авор был неглупым мужчиной. Возможно, не настолько, чтобы завести интрижку только после наследования состояния семьи, просчитав, чем ему может грозить разбитое сердце любимой дочери Мишеля. Однако это была одна из многих причин, почему он никогда не назвал себя умным.

После возвращения с Рождественского семейного сборища, когда Жеми спешно сбежала в свою комнату в мансарде дома, Корте занялся работой. Его кабинет был узким, достаточно длинным, чтобы вместить с десяток стопок разных бумаг: особенностью работы с Мишелем Д’Авор было обязательное условие – использовать реальный носитель информации.

– Техника ненадежна, – говорил он, – ты не можешь навсегда удалить что-то из сети, но тебя всегда могут взломать другие, украсть твои документы. В век технологий мы вынуждены подчиняться им. Поэтому всегда меняй данные, высылай несколько вариантов, чтобы конкуренты не могли переиграть тебя. Они просто потеряют время, пока обнаружат, какая документация верна. К тому моменту вирусы уже украдут их файлы. Фальшивка – лучший способ отвести подозрение от оригинала, понимаешь меня, сынок?

Корте был достаточно неглупым мужчиной и внимательным, чтобы отметить, что Мишель ни разу не обращался так к Миколаю. Сын – это статус наследника, который носит фамилию семьи. И для него не играли роли прежнее положение, кровное родство и совпадение взглядов, если ты принимаешь на веру ту политику, которую тебе навязывают, и подчиняешься беспрекословно, перенимая все знания, вкладываясь в работу и обучаясь.

Корте принимал, задавал вопросы и не боялся услышать ответ. Он мог любить Жеми, но подчиняться обязан был ее отцу, чтобы оправдать ожидания. Простые правила, поэтому он и не боялся брать то, что хотел от жены, у тех, кого мог отпустить так же просто, как собственную жизнь.

В день, когда он захотел признаться Жеми в своих чувствах, попросить прощения за то, что сделал, она только сказала:

– Гораздо больше, чем твоя искренность, меня заботит ярость, которую испытывает мой брат по отношению к тебе.

И это было доказательством их общей веры в сильнейшее отличие копий от оригинала: разрушительная сила первого. Миколай никогда бы не променял Жеми ни на что: он отказался от трона, отказался от подделок, отказался от «сына», чтобы оставаться с ней рядом. Корте никогда не понимал, как могут быть крепки узы брата и сестры, и не желал принимать, что они гораздо важнее для Жеми, чем их чувства друг к другу.

После этого Корте поклялся сделать все, чтобы Миколай исчез из их жизни, растворился, чтобы его проглотил огромный удав, и он, отравленный соками его желудка, мучился внутри, пока сытый змей спокойно отдыхал, наслаждаясь слезами Жеми.

Если бы он дожил до дня, когда Миколай оказался на той лестнице, где Корте, встав на колени, шесть лет назад сделал Жеми предложение, его бы удовлетворило то, как это воспоминание смылось кровью ее брата. Но он не был умным мужчиной, поэтому умер раньше, чем дождался.

Глава 3. Вторые похороны

Оликка была совершенно здоровой женщиной. Она родила двух таких же полных сил и здоровья детей-погодок, а ее гены были настолько сильны, что внешне она с детьми выглядела как разновозрастные и гендерно-противоположные версии одного человека. Чем старше становились Миколай и Жеми, тем больше черты обоих были схожи с ее: арктически белые волосы, узкая челюсть, выдающиеся скулы, изящные тонкие линии тела. Мишель с годами старел и все больше негодовал о генетике, несправедливо выбравшей ДНК Оликки и ее северную красоту. Дети пренебрегали всем, что им доставалось от отца: деньгами, властью, правилами, любовью.

– Они не отказываются от того, что мы им даем, Мишель, – Оликка сидела на балконе с мини-вентилятором, едва спасающим ее от июльского зноя. Маленькие Жеми и Миколай бегали под окнами, стреляя друг в друга из водяных пистолетов.

– Жеми всего девять, Миколаю – десять, в таком возрасте будешь интересоваться только тем, что происходит под самым носом.

– Знаешь, что мне вчера принесла наша дочь? – устало потерев глаза, спросил Мишель. Он сел на соседнее кресло и вытащил из кармана смятый полароидный снимок. На обратной стороне ровными буквами было выведено вторые похороны. рыбка Анастейша.

– Разве у нас были рыбки? – изнемогая от лучей палящего солнца, женщина недовольно простонала. – Может, пока завести что-нибудь, что сможет переключить погоду наконец-то? Вторую неделю без изменений.

– Пойдем в дом, пускай балуются дальше.

На столике перед плетеными дачными креслами стоял запотевший стакан. Прозрачные капли стекали по стенкам, отсчитывая секунды до столкновения кубиков таящего льда. Мишель знал, что при всем своем здоровье его жена страдала провалами в памяти. Недостаточно частыми, чтобы это стало поводом для беспокойства.

Отец давал своим детям самое главное, чем они никогда не пренебрегали, потому что не получали этого напрямую, – защиту. Поэтому все снимки Жеми он прятал подальше, а места захоронений переносил куда-нибудь в другое место: дети вряд ли запоминали, а если бы Оликка нашла хоть одно, то ее хватил бы удар. Ему даже пришлось сделать в ее мастерской небольшую перестановку, чтобы она не обнаружила пропажу своей новой картины: русалка Наташа, героиня русской драмы Пушкина. Сама женщина нередко уничтожала неудавшиеся свои работы, считая, что они мешают ей своей негативной энергией создавать шедевры. Уничтожение картин, которые попадали под категорию «гениально», маленькими ручками Жеми (с помощью Миколая, или без) могло навредить тонкой натуре Оликки. Ее здоровья бы не хватило на действительно сильные потери.

╔═╗╔═╗╔═╗

Мать Жеми зачахла в ту же секунду, когда в дом вернулся отец.

Сама девушка не хотела шутить по этому поводу, но в голове все равно проносились мысли, что Миколай таки успел прикинуть особняк до того, как отец зашел на порог. Успел… вот только она сама не успела.

Жеми сидела рядом с матерью, обняв ее за плечи. Оликка уткнулась в колени и нервно покачивалась, проговаривая что-то на своем родном языке. По дрожанию ее обычно твердого голоса Жеми поняла, что мама плачет сухими слезами, тихо и монотонно что-то бормоча и бесконечно повторяя имя Миколая. Жеми боялась посмотреть на брата, повернуться или просто кинуть взгляд. Осознание его смерти наступило далеко не сразу, а если быть точной, вообще не наступило, даже спустя три часа.

– Когда застрелили Корте, я уже была готова к его смерти, когда бы она ни пришла, – смотря строго перед собой, Жеми вполголоса продолжила исповедь. – Но я так и не осознала этого даже спустя несколько месяцев после похорон. А когда я в последний раз поцеловала его, лежащего в гробу, мне казалось, что это какая-то фикция, игра, которая закончится быстрее, чем началась. Но уже октябрь, скоро полгода с его смерти, а нам теперь нужно нести траур по брату. Мама, – она отняла ее лицо от коленей, мягко обхватила ладонями лицо и прямо спросила, – ты никогда не рисовала нашу смерть?

Глаза Оликки расширились настолько, что были готовы вылететь из глазниц. На смену мертвенной бледности пришла краснота. Кожа у обеих была чуть смуглая, и любые изменения от страха до возбуждения цветными пятнами выступали на лице. Жеми думала, что мама может этого и не помнить, ведь от большинства картин, на которых она изобразила смерть, Миколай избавился еще в самом начале своей карьеры. Но Жеми хотелось знать, почему Оликка рисовала такие сюжеты, и, если она помнила их до сих пор, в каком порядке в воображении матери их семья умерла?

Мишель подошел так внезапно, что Жеми чуть не вскрикнула от ужаса, за стуком колотившегося сердца ей показалось, что Миколай позади нее что-то прохрипел. Разумеется, ей просто показалось. В этом не было никакого смысла.

Сегодня она собиралась всю ночь провести в их с братом месте. Они не пускали туда никого и никогда, за исключением одного случая.

╔═╗╔═╗╔═╗

Родители вошли в дом, чтобы скрыться от жаркого солнца.

Жеми и Миколай в ту же секунду побросали свои водяные пистолеты и убежали в глубину сада. Когда-то давно почти на самой верхушке дерева они обнаружили небольшой летний домик. Они хранили в нем свои самые-самые большие секреты, которые никто и никогда не должен был найти. С ним были связаны их самые большие тайны: здесь они хранили самые любимые мамины картины, вырезанные из рамок, здесь жила семья птиц, которую они кормили каждый день, здесь они вместе впервые напились уже через несколько лет после вторых похорон, отмечая собранную коллекцию из двенадцати полотен.

– Когда-нибудь я стану дилером и продам эти работы за несколько миллионов евро.

– Отлично, тогда купишь мне новую камеру, снимки на этой получаются все хуже, – Жеми увлеченно просматривала получившиеся фотографии, каждую секунду разочарованно вздыхая.

– Ну что не так? – устав от постоянного недовольства Жеми своей работой (эту черту она точно переняла у матери), Миколай выхватил ее камеру. На большинстве кадров в камеру улыбались разные люди, пожимали друг другу руки, отец приобнимал маму за талию, Миколай влюбленно смотрел на Кафи – дочку соседей, приезжавшую в Буживаль каждое лето. – Хей, ты не могла бы не снимать на меня компромат?

Довольная собой, сестра забрала из его рук камеру и наклонилась ближе, почти касаясь своим носом его.

– Это кадр единственный, который мне нравится, – она шкодливо чмокнула Миколая в губы и рассмеялась. – Тебе определенно нужно перестать стесняться своих чувств.

Кафи и Корте, судя по частому дыханию только поднявшиеся в этот домик, сидели на пороге, беззвучно открывая и закрывая рты.

Следом за вторыми похоронами следовали двойные. Сегодня в землю закопали два разбитых сердца.

Глава 4. “Дэжёнэ” на завтрак

Когда сегодняшним утром Миколай открыл глаза, над ним нависала Жеми, с любопытством водя по его лицу крохотным пальчиком. Она сразу заметила, что он проснулся, но не дала издать ни звука: когда ее брат приоткрыл рот, она немедленно стукнула его по губам. Неаккуратно отросшие погрызенные ногти царапали кожу губ и щек неприятно и щекотно. Жеми иногда выкидывала что-то из ряда вон; знал кто еще, какова вероятность существование границ ее шалостей. Девочка-то знала свои границы, сама установила и очень честно пообещала себе их не нарушать. Так честно, что соблюдала уже восемь лет.

Белые, чуть отросшие волосы Миколая рассыпались по коричневой подушке, приятно контрастируя на фоне молочно-белой спинки кровати. В лучах рассветного солнца блики от самодельной игрушки-дискотеки из поломанных CD неспешно перебегали от пола к стене, на секунду задевая тонкий нос и веки с прикрытыми глазами.

– Так нечестно, – пробурчала Жеми. – Мне тринадцать через полгода. Мама сказала, что моя теперь уже сломанная камера была преждевременным подарком. Сейчас я даже на полароид тебя сфотографировать не могу: пленки осталось мало, а карманные за эту неделю я потратила еще вчера на корм для птенцов.

– Они уже… - начал мальчик, но его снова заткнули сердитым взглядом.

– Вылупились, да. Ты молчи, я запомнить пытаюсь.

Брови удивленно поползли вверх, и Жеми снова нахмурилась. На хорошеньком детском лице эмоции выражались очень живо: с тех пор, как она научилась копировать большинство эмоций, все тетки пророчили ей карьеру актрисы в будущем. Но, похоже, главная ее позиция оказалась определена за камерой, а не перед ней.

Миколай высвободил левую руку из-под одеяла и сжал исследующую его лицо кисть, сжимая в кулак. Сестра недовольно цокнула и отсела подальше на кровати.

– Вечно тебе все не нравится, как мама прям, – фыркнул отвоевавший право говорить мальчик, – что тебе надо?

– Кафи мне рассказала, – она обиженно сложила губы уточкой, отводя глаза от пытливого взгляда брата, – ты ее приводил в наш домик?

– Она сама пошла за мной. Все ныла: боюсь высоты, боюсь высоты. А как вспомнила, что ты меня там поцеловала, весь страх как испарился.

– Вот и Корте тоже. Заявил вчера, что больше не оставит нас с тобой там одних. Они что, – в притворном ужасе прикрыла она ладошками рот, – совсем идиоты?

Резко сменившееся на снисходительное выражение девчоночьего лица рассмешило Миколая. Удушающее чувство любви и умиления захватило его, и, поддавшись порыву, он сжал сестру в объятьях.

– Жеми, я тебя люблю.

– За что? Что сводницей поработала? Я тебе давно говорила, что Кафи в тебя влюблена, а ты: да не, да отстань.

Миколай потрепал ее по волосам:

– Пойдем завтракать?

– Сегодня дома никого, поехали в Дэженэ?

– Хочешь Дэженэ на завтрак?

– Блинчики, – Жеми показала ему язык, спрыгивая с кровати прямо в свои теплые мягкие тапочки. – А после заглянем в парк, я пофотографирую.

– Так у тебя же пленка заканчивается? – донесся из ванной прерываемый водой из крана голос Миколая.

– А ты не купишь?

– А завтракать на что?

– На чеки, как всегда. Или давай позовем с нами Кафи и Корте – они старше, займем у них денег.

– Нет, – брат всегда отказывал твердо. А Жеми всегда знала, что он имел в виду, – Дэженэ было местом, куда они ходили только вдвоем. Как и их летний домик, который осквернили два новоявленных защитника морали.

Вспоминая детство, Жеми всегда это забавляло: насколько обертона и подтексты стали чудиться всем и везде, раз влюбленные в детей Д'Авор соседские подростки разглядели неприличное в обычных отношениях Миколая и Жеми. Наверное, в них тогда сыграла ревность. В Корте так уж точно: до свадьбы он ревновал свою девушку к каждому столбу, включая брата, любимую камеру и даже профессора по истории, который однажды оставил ее на дополнительные занятия. Ревностью он отвечал на любые знаки внимания с ее стороны. Будто считал, что она никогда не полюбит его правильно: как, ему казалось, она любит своего брата.

– Братишка, а Кафи тебе призналась в любви?

Послышался звук удара и сдавленные ругательства. Каждый раз, стоило Жеми упомянуть соседку, он пугался так, будто она уже стояла за его спиной.

– Нет, но и я тоже ей ничего не сказал.

– Дурак ты, Миколай. Она потому и ревнует, что ты ей ничего не пообещал, – она скрестила руки на груди и облокотилась на стену возле ванной комнаты. – Корте все время хочет, чтобы я влюбилась в него как полагается. Хотя наши понятия правильности вообще не совпадают. Такая разная аналитика, – последние слова были из арсенала отца.

– Что, он не считает логичным завтракать в Дэженэ?

– Именно.

– Вот почему я не хочу приглашать туда Кафи. Ты готова?

Жеми встрепенулась, когда до нее дошел смысл: в душе сегодня она еще не была, а Миколай был уже почти готов.

– Через десять минут буду внизу, дождись меня!

Напоследок она широко раскрыла дверь в ванную, издевательски улыбаясь и подмигивая зажмуренными глазами. Она опять опоздает на бесплатную порцию карамели, если не встанет хотя бы восьмой в очереди.

Миколай, опираясь руками в стену душа, думал: завтракать в завтраке[1] было скорее странно, поэтому, может, им стоило сменить любимое место. Но там давали бесплатную карамель к блинчикам, за которую Жеми была готова убивать. Идея была совершенно дурацкая. Но пока это кафе оставалось местом только для них, все хорошо. Можно и деньги из копилки потратить. Все равно юбилей Кафи только следующей весной, он успеет накопить ей на кольцо.

[1] Дэженэ – по-французски «завтрак».

Глава 5. Випассана

У прадеда Оскара было 13 жен. Число считается несчастливым, но он прожил почти сто двенадцать лет. Оликка полусерьезно-полушутя говорила, что несчастье крылось как раз в долгой жизни: ему пришлось похоронить пятерых детей и даже двух внуков, умерших от Сибирской язвы. Жеми не видела ни одной его жены, зато была знакома с любовницей – самой ценной, родившей ему троих детей. Она просила всех родственников называть ее тетушкой Марго, неприятно щипала детей за щеки, но дарила самые ценные подарки: первую камеру Жеми получила именно от нее, хотя тогда еще никому не говорила о своем желании заниматься фотографией. Первым снимком стало довольное лицо Марго, с наслаждением отпивающей из своего бокала. В тот же вечер ее поразил сердечный приступ: врач долго убеждал разбушевавшегося прадеда Оскара, что все дело в вине, и ей давно уже прописывали отказ от алкоголя. Прадеда ее смерть поразила больше смерти первой жены, любимого сын и внучат: он сложил свои обязанности по бизнесу на наследника, отца Жеми, и уехал в Россию. Через полгода семье объявили о его смерти: поэтично продекламировав стихотворение Есенина, любимого писателя Марго, он уснул и не проснулся. Почему он так и не женился на ней, никто не знал: дела сердечные в семье Д’Авор никогда не выходило за рамки отношений двоих. В память об ушедшем прадеде Оскаре устроили большой банкет, где насмерть подрались еще двое родственников, не поделивших наследство.

Жеми всю жизнь удивлялась, как матери удавалось помнить каждого человека в семейном древе Д’Авор, несмотря на то, что она сама до свадьбы принадлежала другой семье, другой стране, другой национальности. Родственников со стороны Оликки было всего трое: дядя, его жена и сын. Миколай вел с дядей Иноем свой бизнес, они обменивались подарками и идеями развития, но сама мама с ним не общалась. Почему-то ее мир ограничивался только той семьей, чью фамилию она носила.

Несмотря на то, что мужчины Д’Авор были плодовитые, в семейный реестр вносились не все дети, а только те, кто был вписан в завещание. Причем после внесения в реестр уменьшить долю завещанного было нельзя, но и отказаться от соблюдения правил семьи было невозможно. Хотя Миколаю удалось: он, в конце концов, отказался от наследства, от семейного бизнеса, стал вести дела самостоятельно, даже сменил фамилию, чтобы при случае отцу нечем было его упрекнуть. Именно в этот момент и пошла трещина по их дому.

– До тех пор, пока ты замужем за Корте, он остается частью семьи. Он теперь мой наследник и пока не займет мой пост, ты не можешь развестись, – так сказал Мишель дочери, когда она невзначай намекнула ему на супружескую неверность Корте. В тот день она отказалась от попыток «любить мужа как полагается».

╔═╗╔═╗╔═╗

Смиряться с утратой было действительно сложно, но Жеми делала все, что в ее силах. Похороны Миколая назначили на тринадцатое октября, и она была единственной, кто действительно заботился о них. Оликка слегла с лихорадкой, и уже три дня не выходила из спальни. Отец уехал на охоту в тот же день, то ли притворяясь, что ему наплевать, то ли пытаясь скрыть, какую сильную боль причинила ему смерть сына. В отличие от своих братьев, у Мишеля было всего два ребенка, а теперь семейная коса смерти забрала у него одного. Возможно, теперь ему нужно было больше думать о безопасности и здоровье дочери, но так не было заведено. Правило семьи Д’Авор гласило, что нельзя противиться жизни и смерти, поэтому семейное древо расширялось с большой скоростью и с такой же скоростью редело. Сама Жеми столкнулась со смертью настолько близких и дорогих людей впервые.

Девушка сидела на террасе с планшетом, вычеркивая из списка дел к подготовке похорон уже выполненные:

– Венки заказала, гроб тоже, о свечах и месте в семейном склепе договорилась, со священником вопрос решила, – она хмыкнула, – если бы не правила, ни за что не стала бы хоронить так, Миколай бы мне не простил.

Брат Жеми был ярым отрицателем церкви и их обрядов. Конечно, когда кто-то женился или умирал, посещать эту «псевдообитель бога» он был обязан, но чаще он совершенно случайно оказывался в разъездах по стране. Он скорее бы поверил в семейное проклятье, которое одного за другим убивает членов их огромной недружной семьи, чем в то, что какие-то люди, создающие церкви, реально могли говорить с богом. Или в то, что прихожане, помолившись перед статуей распятого Христа, исповедовавшись святому отцу, могли отпустить свои грехи.

– Каких историй только ни наслушался наш священник, – смеялся Миколай. – Если бы мне постоянно каялись в своих грехах, я бы уже давно ушел отшельником в ближайшие леса.

– Зато людям это помогает. Церковь – инструмент манипулирования гражданами, – тихо ответила ему Жеми, настраивая камеру. – Но в то же время, они получают безусловную поддержку и веру в то, что к моменту смерти они смогут искупить вину за неправильные поступки. Облегчить свое сердце. Можно подумать, ты сам ничего не совершал, за что не хотел бы попросить прощения.

– Никогда…

– А у… Кафи?

– У живых, по крайней мере, – уточнил Миколай, не теряя самообладания. Но Жеми обратила внимание, что после упоминания бывшей девушки он заметно сник.

– Прости. Я заболталась. Зря я вообще вспомнила про нее. Забудем, ладно?

Они не забыли. Тем не менее, смогли вернуться к этому разговору только после того, как крупно поругались, и в пылу ссоры слово за слово Жеми припомнила брату его грешок перед Кафи. Щеку тогда обожгло так, будто ее коснулась не мужская ладонь, а по меньшей мере раскаленный металл. Через неделю после она выходила замуж за Корте, не получив от Миколая даже сообщения с поздравлением.

Теперь Жеми самой казалось, что подготовкой похорон она пытается искупить свои ошибки перед ним. Она не была суеверна, не верила в бога в принципе, но вот в то, что Миколай мог злиться на нее до сих пор за те неосторожные слова, верила, даже если сейчас, мертвому, ему не было по факту дела ни до чего. Но принимать настоящее, с его приносящими боль воспоминаниями было мучительно тяжело. Жеми пыталась справиться, но не могла. Она терзалась чувством вины, а страх того, что мама предвидела смерть каждого в их семье, не отпускал ни разу с того дня, как она увидела картину с Оззи на коленях у фонтана и Корте, лежащим на ее ногах с простреленной головой. Ей было всего восемь, и, хотя Оликка уничтожила эту работу, изображение смерти до мельчайших деталей записалось на сетчатке глаз Жеми.

Девушка все сидела на террасе, кутаясь в плед и смотрела на дорожки, по которым они бегали в детстве с братом, стреляя друг в друга из водяных пистолетов летом и кидаясь снежками зимой. Единственный вопрос, который мучил ее с того времени: рисовала ли мама ее смерть? Ожидание пугало больше всего остального. Она действительно не хотела умирать. Випассана не спасала, в голове прокручивались всевозможные сценарии. Нужно ли ей было завести 13 мужей и любовника, чтобы дожить хотя бы до восьмидесяти лет?

Глава 6. Значимое решение

Оликка помнила первый день дочери в Академии изящных искусств гораздо лучше, чем сама Жеми. В тот день девушка была очень неспокойная, нервничала без повода: отношения с Корте только стали налаживаться после двух лет брака, и ей не хотелось портить их, давая повод для ревности. Разумеется, Оликка прекрасно видела, как сильно Жеми любила своего мужа; их скреплял не только брачный договор, но и проверенные десятью годами чувства, переросшие детскую симпатию и подростковую угловатую влюбленность.

– Он постоянно требует от меня чего-то, что я не могу понять, мама, – однажды вечером Жеми пришла к ней в мастерскую, пока она рисовала новую картину. Оликку всегда удивляло, что никто, кроме дочери, никогда не осмеливался этого делать. – Корте говорит, что я люблю его неправильно. Но разве есть критерии для оценки чувств? Прошло уже шесть лет… боже, да я выхожу за него замуж через два месяца! А он как заведенный: разве ты меня любишь? любовь проявляется не так. Зачем он тогда сделал мне предложение? Зачем таскается за мной с самого детства? Только потому, что он кузен Кафи, которая все приходила к нам ради Миколая?

Не отрывая кисти от холста, Оликка сосредоточенно соображала: перед глазами пробегали картины воспоминаний о детских отношениях ее дочери. Жеми никогда не была робкой девочкой и при случае все время влезала в дела взрослых, чувства Миколая и Кафи, нарушая важные правила семьи Д’Авор. Притом, она мало что понимала в своих отношениях. Неудивительно, люди вообще редко пользуются теми советами, что раздают другим с легкой руки.

– Детка, а Корте никогда не говорил, какого проявления чувств хочет от тебя?

– Только то, что о брате я забочусь гораздо больше, чем о нем. Но ведь это нормально: в нашей семье принято много думать о родных, он станет ее частью, и тогда их ценность уравновесится. Я неправа?

Оликка наклонилась к палитре, примеряя зеленые краски к картине.

– Права, – только и ответила Оликка.

– Я очень устала, любить всегда так тяжело, мам? Да и посмотреть только, к чему любовь привела Кафи и Миколая. Я не хочу, чтобы у нас все закончилось… так.

– Жеми, я могу спросить? – девушка кивнула. – Ты хоть раз замечала, что никогда не плачешь?

Оликка не хотела бы помнить этот разговор, но в тот момент она повернулась и выражение лица дочери отпечаталось в памяти. Спокойное, уверенное. Конечно, она замечала. Знала, что у каждого человека психика работает по-разному, и знала, чем была особенна ее собственная, потому никогда не выражала эмоции достаточно уместно для момента.

– Я читала о любви столько, сколько читают только престарелые одинокие девы, которые так и не встретили свою. Я видела достаточно фильмов, да и перед глазами у меня все время чьи-то отношения. Почему я все никак не могу понять, что нужно Корте? Он ведь знает меня, лучше даже, чем вы все.

Оликка не могла объяснить, поэтому просто слушала дочь до тех пор, пока картина не была закончена. Она наконец-то смогла повторить свою потерянную картину восьмилетней давности: русалка Наташа. Удивительно, как сильно она напоминала ей Жеми.

В первый ее день в академии Жеми старалась слишком сильно соответствовать волнующимся первокурсникам, была рассеянна, говорила иногда слишком громко и нервно: перебарщивала с игрой, как всегда. И когда в один момент вокруг нее собралось слишком много людей, восхищенных ее внешностью и талантом в фотографии, ситуация практически вышла из-под контроля: одним из доступным ее нервной системе эмоций была ярость, которая выплескивалась слишком сильно, если Жеми была вымотана. Тогда ее – или других, зависит от перспективы – спас Венир. Оликка никогда не хотела их встречи, но многими годами позже поняла, что это было не просто так. В тот вечер в своем номере в отеле она нарисовала Жеми в подвенечном платье, счастливо улыбающуюся рядом с этим мальчишкой.

╔═╗╔═╗╔═╗

Жеми узнала Оззи среди сотни гостей, приехавших на похороны Миколая. Светлые волосы, идеально выкрашенные, лежали прядка к прядке на ровной спине. Она стояла в очереди для прощания с Миколаем за три человека до нее: по правилам, самые близкие родственники прощались последними и следовали за гробом первыми.

- Зачем ты здесь? - незаметно подкравшись, спросила она, когда люди начали выходить из церкви.

- Чтобы встретиться с тобой, - больше Оззи не испытывала того трепета, как в день смерти Корте. Она осознала, что слезы овдовевшей Жеми были искусственными, как и вся она в отношениях с покойным мужем. – Я хотела рассказать, что знаю, кто убил Корте. И что твой покойный брат был связан с этим.

- Оззи, это совершенно тебя не касается. И обвинять Миколая на его же собственных похоронах просто невероятно грубо.

- Я не собираюсь извиняться за то, что не соблюдаю правила приличия. Они созданы такими богачами, как вы, я не вхожу в число чопорных аристократов.

Это слово уже давно перестало существовать в современном обществе. Когда люди смогли заработать на чем угодно и попасть в списки самых богатых людей через неделю после того, как еще днем ломали спины, работая в бюджетных сферах за гроши, аристократии пришел конец. Кто станет доказывать чистоту крови, когда она не имеет в обществе никакой ценности? Семья Жеми отличалась от аристократов, и она уже не удивлялась, что люди вроде Хельги Корте смешивали понятия, в которых совершенно не разбирались.

- Оззи, - она потянула ее к ближайшей скамье. – Я понимаю, что мы с тобой вроде как делили одного мужчину, но совершенно не вижу смысла иметь какие-либо контакты после его смерти. Если тебе есть что сказать: делай это сейчас и побыстрее, я должна присоединиться к родителям, когда по улицам понесут гроб.

- Корте говорил мне, что ты привязана к брату гораздо больше, чем к кому-либо. Знаешь, что он ревновал тебя?

Жеми закатила глаза:

- В первый раз слышу. Оззи, переходи к делу, или я ухожу.

В доказательство серьезности своих намерений девушка привстала со скамьи.

- Ты знаешь, что я хочу тебе сказать, но не сделаю этого, пока ты сама не попросишь, - она схватила Жеми за запястье. – Ты не уйдешь, пока не услышишь этого.

- Хорошо, я слушаю.

- Миколай заказал одного человека из своих следить за нашими отношениями. И если после разговора твоего брата и Корте мы не расстанемся – убить его.

- И кто же это?

- Знала, что ты все же заинтересуешься, - Оззи победно улыбнулась. – Это твой подопечный – Венир.

Жеми встала, не поведя и бровью, взяла девушку под руку и потянула к выходу. Оззи оторопело уставилась на нее, но позволила вести себя. Пройдя через толпу к началу похоронной процессии, девушки остановились.

- Я надеюсь, что мы больше не встретимся, Хельга. Ты можешь не знать правил приличия, и, тем более, тебе неизвестны правила моей семьи, но я тебе расскажу одно: мой отец знает все обо всех и наказывает виновных по справедливости. Главное, что должны принимать члены семьи: то, что случилось, уже случилось. А ты обвиняешь не одного, а целых двух членов моей семьи в убийстве третьего. Не думаешь, что я донесу на тебя, и ты просто не доживешь до завтрашнего утра?

Испуганная Оззи попыталась вырваться:

- Ты этого не сделаешь.

- Тогда прекрати копать в деле, которое тебя не касается. Корте уже мертв, Миколай тоже. Найди себе нового богатого мужчину и живи с ним счастливо.

Жеми отпустила девушку так резко, что та чуть не споткнулась о собственные туфли. Спутаться с Семьей не хотелось и уж тем более не хотелось из-за этого умереть. Оззи всего лишь собиралась спустить Жеми с небес на землю, показать, кто ее окружает.

- Может, я и была всего лишь заменой для Корте, но я любила его по-настоящему. Ты не умеешь дарить любимым счастье, может, поэтому все вокруг оставляют тебя?

Круто развернувшись, она твердым и уверенным шагом направилась прочь. Жеми даже не посмотрела ей вслед. Спешно подошла к родителям, встала рядом с мамой, прикрывшей болезненное лицо за траурной вуалью, и мягко взяла ее под руку. Оззи не могла понять тот порядок, что царил в ее семье. Жеми не могла ее винить в желании добиться справедливости. Но… даже если Венир действительно был убийцей Корте, могла ли она теперь заставить его признаться в этом? заставить понести наказание?

- Я могу присоединиться к вам? – из мыслей Жеми выдернул мужской голос. В темном костюме молодой мужчина выглядел гораздо старше своих лет.

- Это против правил, но… отец? – тихо обратилась к Мишелю девушка. В ответ он только кивнул. Мужчина чуть приобнял Жеми за плечи, и они встали сразу за родителями.

- Здравствуй, Жеми, - прошептал он, не отрывая от нее взгляд.

- Спасибо, что пришел сегодня, Венир.

Глава 7. Грация-грацие

Из правил семьи Д’Авор было одно основополагающее: если ты входил в семью, ты был обязан взять фамилию вне зависимости от гендерной принадлежности. Кафи отказалась делать это, когда Миколай спросил, хотела бы она в будущем стать его женой. Тогда он пообещал взять и себе другую фамилию – одну на двоих, быть счастливыми вне семей, к которым оба принадлежали. Она в ответ пообещала, что сделает все, чтобы они смогли обойти запрет ее отца на их отношения.

Миколай любил свою семью за строгое соблюдение собственных правил с совершенно равнодушным отношением ко всему, что пытались навязать другие: именно на территории его дома Кафи и Миколай встречались как влюбленные, краснея от подначиваний Жеми, которой доставляло удовольствие учиться на них, познавать теорию любви в стиле Ромео и Джульетты, подтверждать собственные гипотезы. Корте это никогда не нравилось.

Знакомая с ним с еще более ранних лет, чем Кафи с Миколаем, Жеми знала Корте как облупленного и позволяла ему узнавать себя. Кроме членов дома: брата и родителей – и него никто не знал об ее особенном восприятии и понимании мира. Ее тяга к знаниям позволяла ей анализировать и примерять на себе те же чувства, что испытывали другие, выражать их живой мимикой и жестами так яростно, что первое время удивляла и даже пугала своим стремлением не отличаться от других людей.

Корте и в детстве был очень неглуп, а еще был старше Жеми на три года, поэтому развязать ей язык труда не составило. Он с легкостью подтвердил все свои догадки, а Жеми взяла с него слово никогда и никому не распространяться об этом.

Выходило так, что с возрастом для Жеми открывались некоторые эмоции и чувства, она начинала не только понимать их, но и воспринимать по-настоящему. К двадцати годами их было уже восемь: страх, гнев, чувство вины, недовольство, смех, удовольствие, вина и удивление. Они появлялись сами по себе, ничем не вызываемые, лежали на своем месте, будто всегда там и были – внутри. Были и те, что она не ощущала, но понимала и привыкла выражать: поддержка, забота, волнение, детские капризы, раздражение и любовь. Но их она постоянно либо переигрывала, либо не доигрывала. И Корте поддерживал ее в каждом начинании, объяснял непонятные ей, новые чувства, и только не одобрял все попытки понять любовь. Любовь, которую так неистово надеялся вызвать у нее сам, чтобы она почувствовала, не поняла, а сама сумела проникнуться всеми оттенками любви. Но год за годом она оставалась глухой стеной, через которую он устал пробиваться.

- Ты выйдешь за меня? – он стоял на коленях перед ней на лестнице в холле, когда в доме собрались все гости, приглашенные на День рождения Жеми. Это была последняя попытка, после провала которой он обещал себе смириться. Их непонятная около-ответная любовь должна была закончиться или наконец расцвести. Корте надеялся, что спустя долгие десять лет ожидания в Жеми проснется настоящее чувство к нему.

Ему удалось. Он пробудил в ней способность испытывать горе от утраты.

╔═╗╔═╗╔═╗

- Да ты просто невозможен, Лени! Все, я не собираюсь говорить с тобой, пока ты не слушаешь меня… Что? Значит, расстанемся, - соседка по комнате в Академии ругалась со своим парнем в два раза чаще, чем сама Жеми – с Корте. Вернее, ссорился с ней он, а у Амели с ее Лени обвинения были вполне обоюдные. На этой почве Жеми и подружилась с ней.

Это произошло в одну из первых недель первого года обучения в Академии. Жеми потерялась в общежитиях, и Амели помогла ей найти комнату, когда оказалось, что они живут вместе. Шумная и громкая со своим парнем она становилась очень покладистой и тихой в отношениях с друзьями. Первое время Жеми часто ей говорила, что Лени влияет на нее слишком сильно.

Амели ввела ее в свой круг общения, и у Жеми появились первые друзья за пределами ее дома, где она обучалась у частных репетиторов. Лени стал одним из них: еще более шебутной, громкоголосый и активный, вместе с Амели они были праздником в их компании. Спокойной, но такой же веселой была тогда еще второкурсница и лучшая подруга Амели – Шуми. Спустя некоторое время в их небольшую компанию влился еще один человек, к которому Корте ревновал Жеми даже после того, как их отношения практически сошли на нет.

Венир приехал во Францию из Италии в тринадцать лет, когда его тетю-опекуншу вписали в семейный реестр Д’Авор. Младше Жеми на три года, он стал в их компании главным развлечением. Венир вел себя очень непредсказуемо, настроение его менялось каждую секунду, а сам он ни на шаг не отходил от Жеми во время учебы в академии, чем вызывал очевидные подколы от друзей. Личный телохранитель, личный дворецкий и личный фанат, с восхищением смотрящий на каждую работу, которую представляла Жеми на уроках. Жеми училась новому проявлению любви у него, и Венир охотно демонстрировал ей все чувства, которые мог показать, ничего не требуя в ответ, благодарный за внимание с ее стороны. В ответ она учила его фотографии, помогала с обработкой и несколько раз соглашалась позировать. Венир любил в ней живые эмоции, которые она без труда дарила на каждом фото. Они никогда не говорили об их отношениях, о том, почему Жеми не может любить его в ответ, но еще мальчишкой он все знал, понял в тот момент, когда увидел ее, со слезами на глазах отвечающей «да» на предложение Корте.

Жеми любила мир, любила жизнь, любила людей, не умея делать этого, не испытывая ничего напрямую, она просто делала то, что умела – фотографировала. А Венир делал то, что любил, – пытался увидеть ее мир через талант, через искусство. Он закрывал глаза и чувствовал Жеми в каждом кадре, в каждом оттенке, который она использовала в обработке.

- Ты очень забавно морщишь нос, когда тебе что-то не нравится, - они сидели в комнате Жеми, обрабатывая новые фото, пока сама Амели убежала на свидание с Лени – первое после их долгой ссоры. – Есть что предложить?

- Резкость задника слишком сильная. Это же макросъемка была, нет?

- Макро, - соглашается Жеми. Она обрабатывала фото, но мысли ее уносили все больше к отношениям Амели. Отложив мышь, девушка повернулась к Вениру. – Вот объясни мне, почему они ссорятся так часто, все время разбегаются, на следующий день ведут себя как лучшие друзья, а еще через день идут в кино в честь воссоединения?

Парень откинулся на спинку, складывая руки на груди.

- Это же нормально, нет? Они не пытаются понять конфликт, который у них произошел, принимают, как есть, пытаются оставаться друзьями, но у них каждый раз не выходит, и они снова мирятся. Честно говоря, я сам не вижу логики в таких качелях, но кто я такой, чтобы судить других? – он всегда был честен с Жеми и знал, что их отношения тоже мало чем похожи на нормальные, потому и не спешил давать советы.

- Это НЕнормально. Разве любовь может быть периодической? Сегодня люблю, завтра я обижу своими словами, послезавтра опять люблю? Никогда не понимала такие отношения. Ладно я могу сказать что-то, но я же… - девушка замолчала, не зная, как продолжить. – Неважно.

- Нет, важно, скажи.

Жеми хотелось показать, что Венир входит в число тех, кому можно доверять, хотелось поблагодарить его, но не знала, как.

- Грацие, Венир. Спасибо, что помогаешь мне с моей проблемой. Знаешь, Корте когда-то тоже был, как ты, - Жеми встала из-за стола и села на кровать по-турецки. – Он мне объяснял все чувства, с которыми я встречалась и которые не могла понять самостоятельно, кроме любви… Так что ты делаешь для меня очень много.

Она встала, обхватила его лицо и оставила мягкий поцелуй на лбу. По-взрослому, отвечая ребенку на его старания. Венир, морща нос, ответил:

- А ты очень умело проводишь границу между нами. Грациозно, - он промычал что-то, соглашаясь сам с собой, и, не дав Жеми опомниться, исчез из комнаты. На экране компьютера висело фото – сцепленные руки Корте и его первой Хельги, о которой узнала Жеми. Она чувствовала вину, не зная, за что.

Глава 8. Иллюзион

- Ты никогда не доверял мне, Мишель! Скрывать все столько лет – ты считаешь это правильным? – из кабинета отца никогда не слышались настолько громкие ссоры родителей.

Жеми сидела под дверями, неуверенная, стоит ли ей войти внутрь, отвлечь внимание на себя. Совсем недавно открывшееся ей чувство страха обдавало ступни ледяной волной, бежало мокрой дрожью по спине и концентрировалось где-то в голове. Жеми сидела у спальни родителей, зажимая уши, и не могла сдвинуться с места. Она пыталась спрятаться от криков матери, отчаянно тяжелых шагов отца по полу: девушка слышала их все.

Из комнаты донесло более тихое:

- С бедной девочкой произошло просто ужасное. Ей даже пятнадцати не было! Представь, если бы на ее месте… - мама запнулась, будто боялась даже произносить вслух то, что встало у нее перед глазами. – Что, если бы там была Жеми?

Тихого в моменты ссоры голоса отца не было слышно, но девушка и не хотела знать ответ. Она не понимала, что вызвало такую бурю. В момент затянувшейся тишины в спальне ей послышался металлический стук недалеко от комнаты Миколая. Из-под двери выкатилось маленькое золотое колечко, останавливаясь на самом краю балкона.

«Подарок для Кафи» - пронеслось в мыслях Жеми, и она медленно отползла от родительской спальни ближе к нему. Колечко освещалось закатным солнцем, пробивающимся сквозь окна в потолке. Красивое, с аккуратным серебристым камнем оно лежало на боку, будто бы не решаясь катиться дальше – вниз. Убежать подальше, скрыться, не ощущать себя ненужным – таким Жеми видела это кольцо. Если Кафи все-таки окажется в целости, позволят ли ее родители похоронить ее с подарком Миколая?

Дверь его комнаты тихо проскрипела. Брат выглядел так, будто не мог решиться. Жеми не могла чувствовать, но ей казалось, что его разрывает на части что-то изнутри. Это был первый раз, когда в душе появились проблески чувства вины. Кусая сердце Жеми, вина за произошедшее с девушкой Миколая почти успокаивающе поглаживала ее по спине: ласка, расслабляющая тело, приносила еще большую боль. Глаза защипало, словно Жеми была готова заплакать.

- Брат? – осторожно приподнявшись, не выпуская из рук кольцо, она встала у перил, но не решилась сделать шаг вперед. – Ты… злишься на меня?

- Отдай его мне, - севший голос Миколая хрипел, когда он выдавливал из себя эти слова. Жеми попыталась вспомнить, на что именно похоже проявление его чувств и что именно вызывает такую реакцию. – Если не хочешь сделать выбор за меня, отдай кольцо. Жеми, - ее имя прозвучало так тихо, словно один звук его ломал брата изнутри.

Она опасливо подошла ближе, протягивая ладонь с зажатым в ней кольцом. Жеми не была глупой и всегда делала то, что от нее просили, когда это было действительно важным. Он чуть дрожащей рукой раскрыл ее кулак и забрал кольцо.

╔═╗╔═╗╔═╗

Зеленовато-черные пятна на ногтях Миколая тогда не привлекли к себе столько внимания, но годами позже Жеми поняла, что это значило. Идя вперед за гробом, в котором в последний раз брата проносили по родным улицам, она сжимала руку Венира так сильно, что оставляла синяки на тонких пальцах. Если Миколай не был убит – мог ли это быть осознанный выбор, как тогда, в день смерти Кафи?

Жеми сама ничего не знала о любви, только то, что до сих пор она приносила такое счастье, что отказ он него был равен смерти. В голове пронесся их разговор о священниках и церквях. Мог ли Миколай испытывать настолько сильную вину за произошедшее, что не смел верить в то, что церковь поможет ему отпустить его грехи?

- Венир, прости меня. То, что ты полюбил меня, неправильно. Так не должно было случиться, - она говорила это шепотом, смотря ему в глаза, встречая такой же прямой взгляд.

В нем она столкнулась со знакомыми чувствами: так Миколай любовался фото Кафи, вертя в руках купленный ей подарок, ожидая ее реакции, представляя радость и смущение своей девушки. Ей бы пришлось подождать по крайней мере три года, чтобы принять его предложение официально. Но оба были готовы к этому, верили в то, что в конце им никто не помешает быть счастливыми.

Венир был исполнен такой же надежды. А Жеми испытала такой же страх, как в день ссоры родителей. Оззи была в чем-то права: все оставляют ее. Сначала делают ради нее все, что в их силах, а потом уходят, потому что не могут дать больше. Она потеряла Кафи, Корте и Миколая… Перед глазами стояли зеленые ногти брата. Наверное, потерять Венира будет настолько же ужасно, насколько нестерпима для Миколая была боль от смерти любимой. Если здесь вообще допустимы сравнения.

Иллюзион Жеми потерял еще одну эмоцию, подарив ей настоящее неподдельное чувство отчаяния.

- Я не хочу потерять и тебя.

- Не потеряешь, - он сжал ее руку в ответ.

Глава 9. Ниагара

В тот день была сильная гроза. Ураган, или что-то вроде. На морском побережье, где они с семьей отдыхали, недалеко от Марселя, поднялся ветер силой настолько огромной, что снес в море все лежаки на пляже. Софи – девочку из соседнего номера, с которой Жеми вместе играла с первого дня приезда, смуглая, с темными кудрявыми волосами и прекрасным французским – ударило по голове одним из шезлонгов и унесло в море. Жеми до сих пор не знала, выжила ли она тогда: нахлебавшуюся соленой воды, с сотрясением мозга и сломанным ребром ее доставили на скорой в ближайшую больницу. Последний раз Жеми слышала о ней в день отъезда: Оликка успокаивала маму Софи, убеждая, что кома – это еще не смерть.

Написанная на следующий вечер мамина картина слишком точно описала увечья маленькой девочки. Миколай не дал Жеми рассмотреть картину лучше – закрыл ей глаза. Это был момент, когда для нее открылся страх. Ужас, который видела она перед глазами, когда людей уносило в море, отец, помогающий спасать детей на берегу, мама, трясущимися руками глотающая свои таблетки, и Миколай, не знающий, куда себя деть, не смогли впечатлить Жеми как эта картина.

Жеми спросила маму на утро, почему она узнала страх именно в изображенной Софи, а не в реальных событиях.

- В искусстве, детка, все эмоции разом. Их не одна и не две. Люди, пишущие книги или музыку, режиссеры – никто не рассказывает одну историю, не показывает одну эмоцию. Всегда есть основа, остальные сопровождают. Это как водопад, Ниагара – огромная и буйная, поток чувств, диалогов и сюжетной линии. И твоя голова выбрала одну эмоцию, которую хотела, - Оликка потрепала Жеми по волосам и мягким движением прижала к себе.

Страх уже ушел, Жеми перебирала в мыслях нужную стратегию поведения. В девять лет это было делать еще сложно, но она честно старалась соответствовать образу хорошей дочери. Маму было слишком легко обидеть, чтобы стоять бездвижной статуей, не отвечая на теплые родительские объятья. Подняв руки, она прильнула щекой к острому плечу Оликки.

- Ураган – это страшно, мама. Софи тоже выглядела… как? – она на секунду задумалась. – Пугающе, да? Это же одно и то же? А чего боишься ты?

Ровно стучащее сердце матери забилось сильнее. Если бы Жеми знала больше, она бы поняла причину: это было беспокойство, тревога, предшествующая страху. Оликка боялась, и за ее страхом стояла настоящая история, такая же мощная, как толчок для пробуждения новой эмоции Жеми.

- Когда-нибудь я тебе расскажу. Но не сейчас, хорошо? – Оликка мягко отпрянула от дочери и посмотрела ей в глаза. – О некоторых вещах нельзя так просто сказать.

- Мне не стоит спрашивать, почему, да?

Оликка тихо засмеялась, усаживая Жеми на колени. Когда дочка была совсем малышкой, она часто брала ее к себе в мастерскую, и они вместе рисовали – абстракции, натюрморты. Много краски и огромные холсты, дописанные после уже профессиональной рукой, ушло на их развлечения, но это был лучший способ для Оликки справляться со своим стрессом. С ссорой с семьей, от которой она предпочла отказаться, вместо того, чтобы идти на уступки, выполнять требования, которые были ей не по силам.

- Хочешь порисовать вместе?

- Давай нарисуем Кафи? Будет отличный повод дразнить Миколая, - Жеми хитро прищурилась и потянулась к кисти. Она была уверена, что это нужно маме сейчас. Нас секунду в ее глазах промелькнуло что-то: словно из-за вопроса Жеми внутри Оликки разверзлась своя собственная Ниагара.

╔═╗╔═╗╔═╗

Учебный семестр начался для Жеми намного позже, чем для ее друзей. Соблюдя все традиции семьи, она носила траур несколько недель после чего вернулась в Париж из своего долгосрочного отпуска. Стоял прохладный ноябрь. Она работала и отсылала свои фотопроекты с самого сентября профессору, надеялась на одобрение хотя бы одной сессии. И профессор Эколь выбрал. Те, на которые она больше не могла смотреть. Жеми обработала эти фото, стараясь не думать, кто на них изображен, и тем более – о том, в какой момент она решила, что полученные снимки компенсируют пропуск фотосессии.

В Париж она приехала 6 ноября – в День Рождения Миколая. Сошла с поезда, которые с детства не переносила, и упала в объятья счастливой Амели.

- Ты наконец-то вернулась, - она коснулась замерзшей щекой теплого лица Жеми, приветствуя ее легкими поцелуями. – Без тебя была такая тоска, еще и Малыш Венир куда-то слинял в самый разгар учебы. Знаешь, что он пропустил три пары у Море?

Возмущенно выдохнув, Амели выхватила один из чемоданов подруги, взяла ее за руку и уже более спокойно потянула их вперед. Мягкие флисовые перчатки практически обжигали ладонь Жеми. Прикасаться так к близким людям всегда было странно. Это не вызывало никаких чувств, но руки и щеки горели огнем каждый раз, когда они с Амели приветствовали друг друга и касались рук.

- Профессор Море его простит, Венир же любимчик в своей группе? – придав голосу веселые нотки, Жеми зашагала вперед. - Лучше скажи, как у вас с Лени?

- Мы не ссорились уже пять недель и 3 дня. Со среды, кажется. Каждый день жду, когда поругаемся, но он стал такой идеальный, - Жеми показалось, что Амели впервые говорила так мечтательно о своем парне и непременно захотела спросить об этом.

- Да, он будто за одну ночь изменился. Я никогда еще не была такой счастливой, - подруга смотрела на Жеми, и ее глаза сияли так ярко, как Полярная звезда на ночном небе. Маленькая медведица – колыбель большого счастья Амели.

- Это же хорошо. Тогда перестань ждать, что у вас опять испортятся отношения. Притянешь к себе проблемы, - в поддержку своих слов Жеми сжала ее руку, не обращая внимание на усиливающееся жжение.

- Кстати, о проблемах. Где ты была все это время? Венир отказался тебя сдавать, а я-то уверена, что он знал. Так что? – Амели резко остановилась и преградила дальнейший путь, раскинув руки в стороны. – Мы не сдвинемся с места, пока не признаешься.

Жеми засмеялась, увидев серьезный взгляд Амели в сочетании с делано-сердито надутыми щеками. Она бы поверила в любую причину, которую скажет Жеми, и за это их дружба была еще более ценной. И она знала, что Амели абсолютно искренне посочувствует смерти Миколая, расстроится до слез и обнимет так сильно, чтобы передать всю свою любовь к Жеми. Поэтому она и решила промолчать.

- Дома. Профессор Эколь разрешил мне подготовить фото к квалификационной работе оттуда. Остальные предметы, к сожалению, придется нагонять походу дела. Все Рождественские каникулы буду заниматься. Мама опять разбушевалась, я же говорила, - Жеми устало вздохнула, прикрыла глаза рукой, выражая сильнейшую тоску. – Так что учеба станет моим спасением. И ты.

Амели просияла, уже забыв про все на свете, и радостно кинулась ей на шею. Счастье любит тишину. Несчастье – полное молчание.

Девушка обняла подругу крепче, ощущая укол чего-то внутри. Было ли это новое чувство, или нет, но впервые в жизни на глаза набежала влага. Даже смерть двух близких людей не вызвала искренних слез. А Амели своим существованием и теплыми объятьями смогла.

Жеми больше всего на свете в это мгновение хотела жить.

Глава 10. Куруш

Венир никогда не скрывал своих чувств.

Все во Франции удивляло его с самого первого дня. В столице он был проездом когда-то совсем давно, еще будучи семилетним мальчишкой, он прятался за спину отца: Мишель Д’Авор добродушно посмеивался, крутя густые усы, немного по-гусарски закрученные вверх. Где-то на заднем дворе дома слышался детский смех, скрипели качели. Жеми и Миколай иногда пробегали мимо них, не обращая внимание ни на взрослых мужчин, ни на Венира. В тот день он запомнил немного, но первое и главное воспоминание, бережно хранимое в памяти, касалось именно десятилетней Жеми. Его привлекло то странное сочетание выражения ее лица и глаз: широкий смеющийся рот и совершенно спокойный светлый взгляд, сухо скользнувший по выглядывающему из-за широкой спины отца Вениру. Это был первый раз, когда они встретились, хотя через столько лет Жеми его, естественно, не вспомнила. Каждая минута, проведенная с ней, была запечатана так бережно, чтобы ничто не могло потревожить воспоминания в голове Венира.

Она стояла в окружении, кажется, бесконечного количества людей, все внимательнее желающих разглядеть сделанное ею фото для вступительных испытаний: улыбающаяся девочка, малышка, на фоне жуткой картины – абстрактном изображении отражения ее спины в ремнях смирительной рубашки. Венир видел, что Жеми было неуютно, кончики ушей покраснели так сильно, словно она сдерживалась, чтобы не применить как минимум огнестрел и не разогнать толпу.

- Приношу свои извинения, я совершенно не специально! – он пролил воду совсем рядом со стендом, едва не заставив нескольких человек поскользнуться на моментально подмерзшем полу. Большая часть отвлеклась от Жеми на него, кто-то подбежал помочь «пострадавшим», освобождая дорогу для девушки. Краем глаза Венир увидел, как Жеми скрывается в соседнем коридоре.

- Ты не сильно-то пыталась сбежать... если так неприятно быть в центре внимания, надо было уйти, нет? – Венир вышел из-за угла, не смотря на Жеми, устало присевшую у большого окна. Она облокотилась головой о стену, зажмуриваясь и слегка потягиваясь.

- Ты кто? - она спросила это мягко и максимально вежливо, стараясь ничем не выдать себя.

- Венир. Племянник Виктории, она тебе приходится... троюродной тетей по первому браку дедушки Арти, - взгляд Жеми не прояснился ни на грамм. – Ты не помнишь ее, да?

Он махнул рукой, присаживаясь рядом.

- Это неважно. Я твой фанат, на самом деле, - Жеми немного нервно дернула плечом. - И поэтому спас от той толпы. Не благодари.

- Спасибо, Венир.

Венир весело засмеялся. Да, именно такой он и встречал Жеми каждый раз: наперекор другим, каждый раз – делать то, что удивит и иногда шокирует.

- Тебе нравится Картье-Брессон?

- Мм, немного, - протянула она задумчиво. - Тебе поэтому понравились мои фото? Я вдохновлялась его работами.

- Тетя говорила, что однажды встречала его, хотя ей никто не верит. Я тоже.

- Почему?

Венир пожал плечами и протянул руку.

- Приятно познакомится?

Жеми пожала руку в ответ, согласно кивая.

Они поднялись с пола. Шум в главном холле поутих. Вышли вместе, но через секунду Жеми уже захватила мать, слегка взволнованно поглядывая на парня.

- Не волнуйтесь, мадам. Я просто подошел познакомиться.

Оликка пробормотал что-то вроде "шустрый мальчишка" и увела дочь.

Венир начал усердно заниматься, планируя поступить в академию через три года. Его взяли раньше: сначала на подготовительные курсы через год, а через два - на полноценное обучение. Море, преподававший на курсах, увидел в нем талант, и с первого дня вкладывал немало сил в его картины и самого Венира. Было тяжело. Требования в академии были выше, чем он представлял изначально. А спрос с него за ожидания преподавателей казался просто непосильным для оправдания ожиданий. Это утомляло бы больше, если бы благодаря учебе он не виделся с Жеми каждый день. Потом Венир познакомился с ее друзьями: Амели, Шуми и Лени, и влился в их круг, мог находиться рядом не вызывая подозрений. Но он был честным в своих чувствах, потому не скрывал и любовь к Жеми.

Тяжелее учебы оказалось другое: с первого дня знакомства, постепенно сближаясь, он постоянно чувствовал, что для Жеми оставался важным только на одну сотую. Были друзья, были родные, был ее муж, который словно знал обо всем и ревностно оберегал ее от любого общения с ним. Венир, ослепленный еще незрелыми чувствами, тринадцатилетний мальчишка, боялся даже взглянуть на отца Жеми, и не думал ни о каких препятствиях. Горячая кровь и бурное воображение рисовало ему безоблачное будущее.

Однажды у них состоялся очень странный разговор. Тогда Венир еще не знал о болезни Жеми, не догадывался о том, что все его планы рушатся не только людьми, но и природой, обделившей девушку способностью чувствовать хоть что-то, кроме физической боли.

Они сидели во дворе академии. Жеми лениво листала ленту в инстаграме, уткнувшись лицом в колени. Один глаз был сонно прикрыт, другим она цепляла мелькающие записи и фото, не обращая внимание на что-то конкретное. Венир подозревал, что социальные сети и любое виртуальное общение для Жеми было совершенно как мелкие монеты – неважные, не весомые, практически бесполезные.

Он сплетал ее белые волосы в простую косу, мурлыкая под нос услышанную где-то песню, когда девушка медленно подняла голову и четко спросила:

- Знаешь это чувство, когда смотришь на человека – и тебя переполняют эмоции? И ты словно набит чем-то до отказа, во всех частях тела, уголках сердца; в голове шум и какой-то переполох, словно в теле пожар, и что-то внутри пытается собраться с мыслями, чтобы его потушить.

Жеми не оборачивалась, но чувствовала его взгляд, Венир уверен, что чувствовала, знала, что он слушает. Парень ждал чего-то: возможно, что она хоть немного откроется ему, покажет нечто большее, чем свой талант. Он слышал предисловие, уверенный, что дальше прозвучит ее история, суховатые описания жизни (Жеми никогда не говорила слишком много, путаясь в мыслях и чувствах – конечно, потом Венир узнал, что путаться было не в чем). Она была река, текущая в одном направлении, и все в ее голове – как ему казалось – шло стройно и ровно.

- Ошибка системы, перегруз, будто еще секунда – и останется от тебя уголек, когда сгоришь, или кто-то завладеет твоим разумом, чтобы прожить не больше пары минут. И все это – от одного взгляда. Каждый раз. На определенного, единственного человека, способного довести тебя до этого состояния… Знаешь, - она повернулась лицом к Вениру, глядя серьезно, в упор. – Я никогда не чувствовала подобного.

Признание застало его врасплох. Он с негодованием во взгляде смотрел на Жеми, не решая спросить, с чего она тогда заговорила об этом. В ее взгляде было другое: она хотела рассказать ему, показать себя настоящую. Девушка знала о его чувствах к ней и надеялась, что, может, теперь он поможет ей понять эмоции. Новые, любые. Возможно, объяснит ей любовь?

Венир думал, что он ничего не значил для Жеми. Но увлеченный ее странной одержимостью понять то, что оказалось недоступно, не смог отстраниться. Зажить обычной жизнью, начать жить для себя. К любви, до краев наполненной чувством восхищения, примешался азарт. Со дня смерти Корте теперь Венир делал все, чтобы по-настоящему сблизиться с Жеми, стать ее проводником, поводырем, другом.

В день похорон ее брата его старания наконец принесли плоды. Жеми признала его место. Рядом с ней. Одна сотая на одного мертвого мужа и брата уже не казалась такой маленькой долей.

Глава 11. Отвращение

Изображать отвращение получалось у Жеми лучше всего. Настолько, что однажды ей показалось – на пару минут, когда она ощущала этот зловонный запах, исходящий от растерзанного тела, и еще минутой дольше, пока девушка бежала в дом, что она теперь знает его. Ее гнал страх, а главное – чувство вины. Никогда еще она не ощущала настолько сильных искренних реакций своего мозга. Ее вырвало в первом же туалете. Мерзко, липко – запах, казалось, налип на волосы и кожу, на язык, который Жеми мыла бесконечно. Она слышала крики, слышала, как отец командовал охраной: вынести тело за ворота, накрыть плотным полиэтиленом, вызвать скорую и полицию.

Ей было смешно – и понять причину своего смеха не удавалось: она наивно полагала в день ссоры родителей, всего неделю назад, что Кафи найдется, возможно, мертвая, но это была бы та же Кафи – без четверти невеста ее брата, кузина Корте, единственная подруга, что у нее была, прекрасная и умная девушка.

Тело, лежащее на дорожке рядом со входом в особняк, совершенно не было похоже на того человека, который должен был вчера надеть кольцо на безымянный палец. Миколай каждый вечер сидел в своей комнате, крутя его в руках. Если бы Жеми не знала его, она бы пыталась войти. Но только сидела у двери, слушая его задушенные рыдания. Брат никогда не молился – даже сейчас, на пороге отчаяния, ожидая, когда туман неизвестности рассеется. Он только спрашивал, как заведенный:

- Почему? Зачем это было нужно? Как ты – кто бы ты ни был – посмел забрать ее у меня? У мадам и месье Малер[1]?

Фамилия семьи Кафи и Корте прозвучала слишком тихо, но протяжно. Жеми будто сама видела, как несчастно растягивается рот Миколая. Как неприглядно течет из носа, как катятся слезы из его глаз. Он мучился каждый день, не зная, куда себя деть: его съедала такая сильная любовь, что Миколай физически болел от собственной никчемности. Мишель обещал помочь: отцу Кафи, собственному сыну, Оликке и самому себе. Жеми съедало чувство вины, по-прежнему. С самого дня похищения Кафи и до самой последней минуты, которую она помнила теперь.

Прошло много лет, действительно много: летом, через три месяца после смерти Корте, они с Миколаем ходили на ее могилу.

- Они теперь лежат рядом: моя жена и твой муж.

Миколай плакал, обнимая ее памятник. Жеми стояла рядом, погрузив пальцы в его волосы. Она утешала его молча, понимая, что не сможет понять ни доли его чувств. Только Жеми знала, как было плохо брату. И только она понимала, что в глубине души он действительно винит ее, как бы ни пытались убедить Жеми Корте, мама и она сама.

Беда была в том, что сама девушка знала, что несла часть ответственности за смерть Кафи, но при всем жутком осознании ее причастности она не жалела. Ведь благодаря этому она была жива.

И тогда, и сейчас, обучаясь на четвертом курсе в Академии, она знала, что в свои двадцать один ей удалось сохранить свою жизнь. Потеряв при этом самых близких. Внутри скребло что-то еще, тихо, но постоянно, каждый день, каждую ночь, сопя в ухо, она ощущала это – и не могла понять это новое чувство. Dégoût[2]. Это было самое сложное чувство, которое ей удалось выразить всего раз в жизни. И которое поселилось вне иллюзиона Жеми, вросло в нее так глубоко, что выкорчевать было невозможно.

Она ощутила его явственно на языке еще один раз, всего раз: когда Венир впервые озвучил свои чувства к ней. Это было ужасно.

╔═╗╔═╗╔═╗

Венир не подслушивал, практически даже не стоял близко к аудитории, в которой Жеми обсуждала выбор фото для квалификационного экзамена, который ей предстоял в этом году. Он не подслушивал: просто профессор Эколь критиковал Жеми слишком громко.

- Вы отправляли мне замечательные снимки, мадемуазель Д’Авор, того молодого человека на лестнице. В них было столько жизни, экспрессии. И ваша обработка, ваши зеленые тона – это могло стать вашим шедевром, понимаете? Это явная победа на международном фестивале! – профессор говорил быстро, тараторя и явно не собирался дать Жеми вставить хоть слово.

Венир знал, что она и не пыталась. Только не понимал, почему. Нервы в районе горла грызло маленькое разочарование: Жеми вернулась уже два месяца назад, но он не видел этих фото. Порядок был нарушен. Она не доверяет ему?

- Я ведь уже сказала, что не могу использовать их по моральным соображениям. Я сделала фото без разрешения родных, просто на каком-то странном подъеме, - голос девушки звучал ровно, не терпящим возражений тоном она пыталась откреститься от профессора. Чуть тише она добавила. – На этих фото – мой мертвый брат. Для деятеля искусства это может быть мелочью, но для меня это непозволительно, поймите, профессор.

Венир слышит громкий вздох Эколя и подходит ближе к двери. Профессор покровительственно положил ладонь на плечо Жеми и произнес уже спокойнее:

- Это ваше право, но, насколько мне известно, ваша Семья никогда не противилась смерти, - девушка скривилась на такое заявление. Но не казалась удивленной. – Возможно, победа на масштабном конкурсе могло бы стать данью памяти вашего брата. Подумайте еще. Время есть.

Жеми медленно кивнула, попрощалась и вышла в коридор.

Венир отошел чуть дальше, но не слишком. Ему не нужно было скрываться.

- О каких фото говорил Эколь? – может, он и был бесцеремонным, но вопросом Венир не мог задеть Жеми. Не после того, как она сама скрыла от него снимки.

- Я сделала их сразу после смерти Миколая. Не знаю, чем я думала, когда отправляла их профессору.

- Винишь себя?

- Очень.

Они шли к выходу из академии. Венир по традиции провожал ее до общежития, мягко придерживая за запястье. Сегодня было очень тепло, белые волосы Жеми колыхались на прохладном ветру, кончики ушей слегка покраснели, но ей не было холодно. Ее грело изнутри слишком много: не утихшая боль от смерти Миколая, чувство вины перед ним – за фото, за то, что ничего не понимала и не поняла до сих пор, за Кафи.

- Кто такая Кафи? – голос парня пробился сквозь плотную пелену огня, поглотившего ее мысли. Рядом с ним всегда пробуждалось еще одно чувство, назвать которое она не могла. Жеми не ощущала его достаточно явственно.

- Что? – она подняла на него широко раскрытые глаза. Откуда он?

- Ты только что сказала: за Кафи.

- Боже, - она простонала, желая хлопнуть себя по лбу. Идиотка. – Я сказала это вслух.

- Да.

- Только это?

- Только ее имя – это же она?

Нечто, названное Жеми Дэгу, заинтересованно шевельнулось внутри. Оно ждало бури, ждало еды, подкорма, чего угодно: есть стабильную Жеми изнутри ему уже надоело. Воспоминания нахлынули: зеленые ногти Миколая, кольцо с серебряным камнем, левая рука, почерневшая, с тремя пальцами: без безымянного и среднего – символично.

- Безумие какое-то.

Жеми остановилась, некрасиво шмыгнула носом и потерла защипавшие глаза. Слез быть не могло, но что-то вызвало яркую реакцию всего организма на воспоминания.

- Я вижу, что тебе тяжело об этом говорить. Но… - Венир развернул девушку лицом к себе. – Я готов разделить с тобой эти воспоминания. Что бы это ни было.

Жеми услышала: чем бы оно ни было. Может, Венир поможет ей понять Дэгу, узнать, что это такое?

Говорить не хотелось, но голос шел сам. Девушка не слышала себя, не осознавала, что именно выдавала сейчас: какие тайны, говорила ли сухо, как привыкла говорить о важном? Она замолчала только в момент, когда решила посмотреть ему в глаза. Дэгу разросся до таких размеров, что Жеми закашлялась. Ей показалось, что язык ее кусают бесчисленные зубы, острые, как бритвы, горло сдавило, внутри зашевелилась тысяча червей. Почему он говорит это? Зачем? Как ты – кто бы ты ни был – позволил нам встретиться?

Венир прижал девушку к себе.

- Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя. И ты ничего не сделала, чтобы винить себя.

«Я сделала!» - кричало внутри Жеми чувство вины.

- Замолчи, пожалуйста, замолчи, - шептала она ему в ухо, отвечая на отчаянные признания.

Дэгу оправдал свое имя. Налипший в тот день запах трупа оказался ее собственным – она была омерзительна себе. Это было отвращение.

[1] Malheur (с фр.) - несчастье

[2] Dégoût (с фр.) – отвращение, омерзение

Глава 12. Слепота

Жеми посещали воспоминания. Плавным потоком, одно за другим. Иногда ей казалось, что память пытается вывести ее на новые эмоции, заставить прочувствовать то, что не удалось в прошлом.

Сейчас она стояла на улице в паре метров от академии, прижатая к телу лучшего друга, и глотала горький ком в горле. На смену отвращению пришло постоянно мучающее ее чувство вины, теперь – за то, что Венир как-то полюбил ее. Зачем-то.

- Не говори, что любишь меня, - задушено прошептала Жеми в его плечо.

- Считаешь, что не заслуживаешь? – его голос звучал насмешливо и как-то покровительственно, словно она говорила со старшим братом.

Ассоциация вызвала новую цепочку воспоминаний: игривый невинный поцелуй с Миколаем в их домике на дереве, его тоскливый взгляд в момент, когда она бесконечно просила прощения после вестей о похищении Кафи. Сотня ссор с подростком-Корте, зло шипящим ей в лицо: никогда не полюбишь меня, как своего Миколая? Перед глазами всплыла Оззи, которая как-то потерянно отмечала странную привязанность Жеми к брату.

Девушка мягко отстранилась от Венира, ошарашенно смотря куда-то вдаль.

Разве она любила хоть одного человека в своей жизни? Почему все вокруг твердили о том, как привязана она была к Миколаю?

Венир схватил ее за руку, окидывая фигуру Жеми странным взглядом. Девушка застыла, моргнула несколько раз и резко выдохнула.

- Дело не в этом. Я слепая и беспомощная без тех, кто посвящает свою жизнь мне, - прозвучало достаточно твердо, Жеми не успела удивиться этому, как парень сделал шаг в ее сторону.

- Я не хочу, чтобы ты положил все на то, чтобы показать мне любовь. Или другие чувства. Знаешь, что они появлялись постепенно и очень медленно? – девушка отошла еще на пару сантиметров, потирая замерзшие руки. В груди замерло отвращение, она только ощутила слабый холодок, прошедший по позвоночнику. Все мысли и слова, которые она произносила, казались такими правильными в этот момент. И с каждой секундой Жеми становилось все спокойнее. Она знала, что это – это было новое чувство. Уверенность. – В последние полгода я узнала еще четыре. И…

Девушка вздохнула и улыбнулась. Вениру показалось – облегченно.

- Одно из них я чувствую сейчас – уверенность. В том, что делаю и что говорю. Забавно, как сильны новые чувства, подавляют все, даже мое вечное отвращение к себе.

- Ты же не… - Жеми не дала договорить.

- Прости, Венир. Мне правда жаль, что ты тогда подошел ко мне возле стенда и спас от толпы назойливых студентов. Если бы мы не познакомились тогда, ты бы не начал влюбляться в меня.

- Это был не первый раз, - резко перебил ее Венир. Внутри парня закипала злость. Жеми проводила черту постоянно, но сейчас звучала так, будто прощалась с ним. – Я не позволю тебе оставить меня сейчас!

- Что? – она посмотрела на него. Время бежало так быстро. Но в этот момент Жеми видела только полыхающий взгляд напротив. В мыслях застыло: любил ли он ее настолько, чтобы вот такими же глазами смотреть на Корте, прежде чем поднять зажатый в руке пистолет?

- Я видел тебя в Париже в тридцать пятом году. Мой отец сотрудничал с твоим несколько лет до своей смерти, и взял меня тогда с собой. Когда мы с тобой встретились в Академии, я сразу понял, что ты меня не узнаешь. Я стоял прямо возле лестницы в твой День рождения, когда Корте сделал тебе предложение, - Венир провел рукой по волосам, сердито вдыхая. Легкие жгла невыраженная злость, и больше всего на свете хотелось поцеловать Жеми. Это казалось лучшим решением проблемы – доказать, что он любит по-настоящему.

- В первый раз тебе было всего семь. Во второй – около четырнадцати? Венир, это все сказки: нельзя семь лет быть влюбленным в человека, которого мельком увидел.

- Ты посмотрела на меня. Бежала за Миколаем, но в один момент посмотрела прямо мне в глаза. Я до сих пор не встречал ни одного человека с таким взглядом, как у тебя, Жеми.

- Послушай, Венир. Я не могу любить, физически, психологически – никак. Это неважно. Но я думаю головой. Если ты сейчас продолжишь любить меня – ничем хорошим это не кончится. Корте и Миколай любили меня настолько, что погибли, а Кафи… я уже сказала тебе, что произошло: в ее смерти моя вина. Еще многих, но и моя.

Венир почувствовал себя мальчишкой, которого отчитывают за плохое поведение, за ошибку, тыкая в нее носом, как котенка. Столько лет прошло, он уже не ребенок, но плакать хотелось нестерпимо. Он поднял глаза в небо, когда налетел сильный ветер.

- И что ты теперь хочешь?

- Чтобы ты зажил своей жизнью, делал то, что хочешь. Для себя.

- Для себя я хочу тебя, как ты не поймешь? – он сделал шаг навстречу.

- Мне до выпуска полтора года. Я уеду, Венир. И я давно решила свою жизнь после академии. Я столько лет гналась за своими эмоциями, что это тормозило меня. Четыре – за полгода, восемь – за двадцать лет. Огромная разница. Венир, я не потяну тебя на дно. Ты не моя собака.

Венир почувствовал, что сравнение с собакой ударило его под дых. То, кем он пытался стать, если провалятся все попытки привязать Жеми к себе, - поводырь, собачка, помогающая слепым. Только теперь оказалось, что она не нуждалась в нем. Восемнадцатилетний подросток с бушующими гормонами – так говорят, да? Не думающий о последствиях, готовый на все ради любви, опьяненный чувствами. Осознание нанесло еще один удар – отрезвляющую пощечину. Жеми верила в искренность его чувств. Только считала, что это не любовь. Он не хотел верить, что она просто поняла это раньше. Внутри заговорила уязвленная гордость, обида, еще усилившаяся ярость, смятение.

- Пошла ты… - прорычал он, разворачиваясь в противоположную сторону от общежитий. Возвращаться в академию больше не хотелось совсем. Только исчезнуть.

Слезы все-таки набежали на глаза, пока он торопливо шел широкими шагами. Венир развернулся лицом к Жеми. Девушка стояла в паре десятках метров – голубой силуэт костюма и коричневое пальто практически сливались. Хотелось совершенно по-детски подбежать ближе, крикнуть – в последний раз, – что он любит ее.

Жеми понимала его взгляд в этот момент. В день, когда Корте пытался извиниться за свои измены – и даже раньше, многими годами до свадьбы – он смотрел на нее также отчаянно, потерянно.

Внутри переплелись отвращение к себе и уверенность в том, насколько правильно она поступила.

До выпуска осталось полтора года. Ее ждал север. И семья матери.

Часть 2. Суоми. Пролог. Олавинлинна

Впервые Жеми испытала чувство удивления в шесть лет. Сейчас с высоты своего возраста она могла бы сказать, что пробуждению этого чувства способствовало две вещи: отношения между отцом и дочерью в легенде и то, что это был единственный раз, когда она слышала хоть что-то о родине мамы.

Миколай лежал на мягком ковре у камина, листая что-то в телефоне и тихо шмыгал, тяжело дыша: соседский мальчик разбил ему нос за то, что не смог обойти его в какой-то компьютерной игре. На этом недолгая дружба закончилась. Оликка сидела на диване рядом с Жеми, тихо объясняя ей разницу между некоторыми оттенками синего. Девочка зевала, боролась со сном, и пыталась внимательно слушать мать.

- Мама, а что это? – резко подскочив, Миколай едва справился с головокружением. Экран телефона практически влепился в лицо Оликки. Она нахмурилась и сердито посмотрела на сына. – Прости. Это замок, да? Я сегодня в игре видел точно такой же!

- Дай посмотреть, - мягким движением женщина забрала телефон. Нахмурилась сильнее, потом сделала пару глубоких вдохов и выдохов и сказала. – Да, это крепость в Финляндии. В детстве нас несколько раз водили туда на экскурсии. Красивое место, хотя я не очень любила тогда всякую историю.

- Как можно не любить историю? – удивленно заявил Миколай.

- А как можно не любить искусство? – с улыбкой спросила в ответ Оликка. Брат Жеми надулся. Сама девочка уставилась на них, замерев с «это лазурный» на губах. Она приподнялась на коленях и заглянула в телефон. Под фото большими буквами висела надпись – Легенда об Ингнель.

- Мааам? – протянула Жеми, обращая внимание Оликки на слова. – Что за легенда? Расскажи.

- Кажется, вам еще рановато про нее слушать – не поймете.

- Тогда расскажи так, чтобы мы поняли, - совсем серьезно ответила Жеми.

- Тогда для вас история будет короткой, - Оликка похлопала на место рядом с собой, зовя Миколая сесть. Жеми забралась к ней на колени. – Помните вашего прадедушку Оскара? Он родом из России. Россия воевала в древности очень много, и со Швецией больше всех. Этот замок на фото построили именно шведы, и в одну войну русские пытались захватить Олафсборг – так он называется. Тогда появилась эта легенда о шведской девушке Ингнель. Она полюбила врага и втайне виделась с ним. Отец ее был комендантом крепости.

- Комен… кем? – переспросили Жеми и Миколай в голос.

- Комендант замка – это самый главный руководитель. Продолжать? – дети кивнули. – Однажды Ингнель не смогла встретиться со своим любимым – он не пришел на встречу. Тогда она решила выйти за пределы Олафсборга. Ее заметили. И обвинили в предательстве. Даже отец ей не поверил, когда она рассказала правду, и приказал замуровать в стены замка.

- Что, живую? – удивленно воскликнул Миколай. Оликка только кивнула и погладила его по голове.

- Теперь там растет рябина. У нее красные ягоды и белые цветы, которые напоминают об Ингнель.

Жеми сидела не шелохнувшись с широко раскрытыми глазами. Сердце словно остановилось.

- Но… но ведь она его дочь! – с трудом проговорила она. Оликка внимательно посмотрела на девочку, чувствуя, как дрожат руки. Это была вторая эмоция, которая пробудилась в дочери. Женщина едва сдержала слезы.

- Ты удивлена?

- Что? - спросила она мать. – Я не… я не знаю. Просто… Это же его дочка? Разве мог бы наш папа так сделать?

Оликка прижала девочку к себе.

- Это просто легенда, детка, - покровительственно проговорила она. – Не думай об этом так серьезно. Легенды придумывают, чтобы было интереснее туристам осматривать всякие места. У нас в Буживале тоже их полно.

Миколай с улыбкой наблюдал за сестрой. Она ему всегда казалась очень забавной. Особенно сейчас. Эмоции на лице были такими живыми, что хотелось сфотографировать ее в этот момент.

Жеми не могла понять, как можно так жестоко поступить со своим ребенком. Пока несколькими годами спустя Миколая не увезли в больницу с простреленным плечом. Девушка спрашивала себя: стоит ли ей бояться собственного отца?

Глава 1. Завершение

- Жеми, солнце мое, как мы будем тут без тебя? – Амели развела целую трагедию, когда подруга рассказала им про свои планы переезда. – Ты мой единственный свет в жизни!

Лени обиженно пробурчал:

- Совсем офигела? Эй, дорогая, а я? – и по-детски ткнула его в бок.

Венир сидел тихо, лениво жевал обед и всеми силами старался не смотреть на Жеми. Год, целый год бесконечных недомолвок, обид на нее и сжигающей его снова и снова любви не отпускал. Тетя не позволила ему бросить академию.

- Мы столько денег вложили в твои курсы, ты не можешь просто забрать документы! – это стало последним словом.

Венир каждый день, снова и снова ощущал себя ребенком, малышом, не имеющим права решать за себя, не понимающим, что происходит вокруг. Жеми работала все так же, как и раньше. Выиграла два конкурса со своими фото, училась. Казалось, что в ее жизни ничего не поменялось. Но подойти и спросить напрямую: жалеет ли она, что думает об их дружбе теперь, как ему, Вениру, жить, если с самого детства он думал только о том, чтобы встретиться с Жеми?

Амели и Лени великодушно оставили его в покое, когда он заявил:

- Жеми меня отшила.

Его жалели, но старались не слишком это демонстрировать, чтобы не задеть еще сильнее. Все, кроме Жеми. Она продолжала помогать ему с обработкой его фото. Давала свои лекции и рекомендации, чтобы облегчить его учебу. Но больше ничего. Словно издеваясь, специально. Занимались они только в кафе и библиотеках.

Сегодня они сидели все вместе в их с Амели комнате в общежитии. Вчетвером. Сэндвич был неудачным обедом, но питаться нормально не получалось – рядом с девушкой кусок в горло не лез.

- А ты, Лени, мой любимый парень и лучший друг – тебе этого недостаточно?

Амели сидела на кровати с Жеми, обнимая руками ее за талию и уткнувшись в плечо.

- Но ты же будешь на выпускном? Ты должна будешь сказать речь – ты же лучшая студентка всей академии!

- Скажу, сначала удачно защитить диплом нужно. Пять лет не должны пропасть даром.

Теперь уже очередь Амели пришла:

- Хочешь сказать, что учеба ничего кроме диплома тебе не принесла?

- Принесла. Вас. И много плохого, - честно ответила девушка, не обращая внимания на то, как напрягся Венир. Он был уверен, что Жеми говорила о нем. – И я хочу сказать, что счастлива иметь друзей, как вы. Вы лучшие.

- И поэтому ты просто обязана будешь позвать нас в Хельсинки, когда обживешься. Зимой там столько снега, что нам и не снилось.

- Ты же не любишь холод, - подколол Амели Лени.

- Не люблю, но Жеми же меня согреет?

Эти двое снова собачились и вели себя как маленькие дети, будто бы обоим еще не было и восемнадцати.

- Ах Жеми тебя согреет, - Лени угрожающе встал, подмигнул Жеми. Девушка отцепила руки Амели от себя и пересела на другую кровать, пытаясь сдержат смех. Подруга боялась щекотки больше всех, кого она знала в мире. Причем боялась – именно то слово. Кроме дикого хохота от легкого прикосновения по общежитию пронесся пронзительный крик.

Жеми дорожила своими друзьями совсем как семьей. Не посвящала их ни в какие секреты, не говорила с ними о семье, о брате. Все, что они знали, – она была вдовой, а ее родные проживали в Буживале. И что мама-художница была родом из Финляндии. А отец обожал охоту и имел бизнес.

Друзья научили ее новому чувству – единственному, что действительно вызывало у нее слезы, настоящие, краткие, наполнявшие глаза и тут же высыхающие – благодарности. За то, что всегда знали, когда нужно промолчать, видели границы ее личного пространства, ценили ее, никогда не лезли в личную жизнь. Такой была Оликка. Такой была когда-то Кафи. И таким был Миколай. Если бы не юридические формальности, Жеми могла бы считать Амели и Лени семьей.

Жеми была готова. До выпуска было всего два месяца. На почте лежало письмо от Элин Брудеру. Финский фотограф была уже стара: совсем скоро ей исполнялось семьдесят лет, и она приглашала девушку к себе в резиденцию.

╔═╗╔═╗╔═╗

Жеми сидела в большом актовом зале академии на первом ряду и слушала речь ректора. Вокруг сидели лучшие выпускники с каждого факультета, без конца о чем-то переговаривались студенты позади нее. Девушка справа от Жеми теребила порядком измятый лист бумаги с текстом своей речи. Оставалось надеяться, что она не упадет в обморок прямо на сцене, если сильно перенервничает. Парень слева листал ленту инстаграма, периодически останавливаясь на особенно провокационных фото и быстро облизывал губы. Жеми стало смешно. Она действительно не понимала тех, кто тратит кучу времени на то, чтобы вести фото-блоги, всякие страницы в телеграме или инстаграме. А привычка Лени каждую минуту постить какую-нибудь ерунду в твиттере вводила ее практически в состояние транса: это было то, чего она совершенно не понимала. Амели любила выкладывать селфи в инсту, но проводила в реальном мире гораздо больше времени, чем ее парень. Из их компании взгляды Жеми всегда разделял только Венир, хотя после их личного разговора почти полтора года назад ей казалось, что это был широкий жест поддержки, способ найти еще одну точку соприкосновения.

- Среди выпускников нашей Академии сложно назвать особенно талантливых людей – все вы много работали, чтобы сделать первый шаг к своей мечте. Однако, - ректор сделал многозначительную паузу, – встречаются и настолько одаренные студенты, которые успели прославить нашу Академию не меньше, чем себя. Мы гордимся тем, что наши профессора обучают лучших их лучших.

Зал взорвался аплодисментами.

- Приглашаем на сцену победителя международного художественного фестиваля, обладателя французской молодежной премии за лучшую скульптуру… - Жеми внезапно почувствовала себя очень сонной. Конфедератка грозилась слететь с гладких волос, когда ее голову подхватили и положили на плечо.

Девушка моргнула пару раз, села ровно и во все глаза уставилась на севшего вместо парня со скульптурного факультета Венира.

- Ты что тут делаешь? – максимально тихо спросила она. Венир помахал перед ее лицом телефоном с открытым what’s app-ом. Жеми кивнула и быстро повторила вопрос в сообщении.

- Пришел поддержать. Амели с Лени сидят сзади.

- Знаю. Амели волнуется так, будто речь сказать предстоит ей, а не мне.

- Кто-то же должен. Волноваться, - пояснил он, бросая на Жеми быстрый взгляд. Девушка пожала плечами.

- Когда ты улетаешь? – пришло следующее сообщение.

- Через неделю. Завтра возвращаюсь домой.

Венир на секунду замешкался, но начал быстро печатать.

- Не забывай писать, ладно? Мы тогда поговорили… и я не хочу терять с тобой связь, - Жеми знала, что он говорил «терять тебя», это вызывало легкую улыбку на ее лице. – Я не буду извиняться, но я не мог не попрощаться.

- Не проводишь меня завтра?

- Нет.

Жеми не стала уточнять причину. Предположений было много, но бередить старую уже рану на сердце Венира ей не хотелось. Девушка спрятала телефон в карман мантии и положила ладонь на его плечо, с благодарностью кивая. Он сжал руку в ответ, когда прозвучали аплодисменты, проводящие второго выпускника.

- Гордость академии и факультета медиатехнологий и фотографии, победительница трех международных фестивалей фото- и видеосъемки, обладательница гранта за первое место в международном фотоконкурсе ISEM, мадемуазель Жеми Д’Авор.

Жеми встала с места и поднялась на сцену.

- Благодарю, месье Эрже, - она приняла диплом от ректора и встала у кафедры, приподнимая микрофон. – Я не готовила речь. Да я и не особо люблю говорить слишком много. Есть вещи, на которые, по-моему, лучше потратить больше времени, чем на то, чтобы залипать в телефон, обсуждать окружающих или делать то, что ты не любишь. В моей жизни всегда была только фотография – и это то, что я умею лучше всего. Это самое важное. Я не понимаю в мире слишком много, но это меня не волнует, потому что, - Жеми подняла вверх камеру, висящую на ее шее. – У меня есть она. И есть люди, которые понимают меня и объясняют вещи, в чем я не могу разобраться самостоятельно. И я знаю, что фотография и друзья проведут меня дальше, если я потеряю способность видеть. И это – смысл моей жизни. То, что снова доказала мне академия. До сегодняшнего дня.

Жеми отошла от кафедры, кивком показывая ректору, что она закончила.

«До сегодняшнего дня я не знала о мире достаточно, чтобы освободиться. И если не смогу – я уйду одна. Как и принято в семье Д’Авор – не жалеть о жизни и смерти. Это завершение всего».

Венир смотрел на нее. Амели и Лени встали со своих мест, поддерживая ее криками и аплодисментами. Грудь жгли фото, которые она так и не смогла удалить с камеры. Последнее, что она знала о Миколае, – его спокойно лежащее на лестнице в холле тело. Не сопротивляющиеся падению руки. Выбор.

Глава 2. Интерлюдия

Жеми сидела на высоком барном стуле в просторной кухне, уставившись в спину Оликки.

- Ты так редко готовишь, мама.

Не отрываясь от чугунной кастрюли, женщина мурчащим голосом ответила:

- Наш повар не умеет готовить настоящий Калакейтто. Хотя я и сама за столько лет разучилась, - она помешала бульон и накрыла кастрюлю крышкой.

Оликка села рядом с дочерью, стараясь ничем не выдать своего волнения спросила:

- Может, все-таки скажешь, зачем тебе переезжать в Финляндию? Ты можешь продолжать работать здесь, - мать взяла руки Жеми в свои и заставила посмотреть себе прямо в глаза. – Я, конечно, такой себе пример для подражания. Но бежать не выход, я поняла это еще после вашего с Миколаем рождения. Мне было столько же, сколько и тебе, кстати, когда я уехала из дома.

- С чего ты стала такой откровенной? Всю жизнь молчала про себя, а теперь… -Жеми не пыталась задеть, и выглядела вполне искренне удивленной. – И вся эта готовка – ты же терпеть ее не можешь, не поэтому ли отец нанял повара?

Оликка скосила взгляд, и сказала, что думала, не пытаясь скрывать свои опасения.

- Я хочу, чтобы ты узнала от меня хоть что-то о моей родной стране. Даже если я терпеть не могу все, что во мне есть от моих родных. Иной и Фици – мой брат и его жена – единственные, кому я могла бы доверять там.

- Твоя семья такая же опасная, как наша? – спросила Жеми.

- Они достаточно плохие люди, чтобы я забыла о них навсегда. Не представляю, как смогли ужиться Иной со своей семьей и наши родители в одном городе. Хотя я сама не лучше, - послышалось шипение плиты. – Видишь, вот, что происходит, если твоя мать пытается готовить. Хоть бы вкусно получилось.

- Будет у нас финно-французский прощальный ужин? – от этих слов плечи Оликки поникли. – Ну мам, я должна поехать, может, мне не понравятся Хельсинки, и я вернусь, как закончу все дела.

Мама Жеми промолчала. В тишине она закончила готовку как раз к тому моменту, как вернулся их домашний повар.

- Мадам, мадемуазель, - он приветственно поклонился, с тяжелым грохотом отпуская толстые пакеты из рук. Жеми вернулась в комнату.

Три больших чемодана стояли у двери, в ванной капала вода из крана. Из одной тишины она пришла в другую. В окно светило яркое летнее солнце. Свой двадцать третий День рождения она встретит где-нибудь в ресторане в высотке с видом на парк Сибелиуса. Если, конечно, напротив него есть небоскреб с рестораном.

Жеми упала на кровать, бессмысленным взглядом рассматривая потолок. Все, что произошло до этого момента, казалось давно прошедшим, ускользающие воспоминания тускнели с каждым днем. Только фото со свадьбы на комоде и аморальные снимки Миколая в камере позволяли не забыть то, как выглядели Корте и ее брат. Казалось, что все внутри пытается забыть.

Рядом со свадебным фото стояла первая камера, подаренная ей тетушкой Марго. Она была русской, как и далекие предки отца. Мишель любил эту страну, хотя несколько раз говорил, что ни за что не хотел бы в ней жить. С ним соглашались все, кто там бывал. Жеми обязательно хотела съездить и в Россию. Может, после Финляндии?

В комнате стало совсем пусто, и эта пустота наполняла Жеми непонятной уверенностью в себе. Она не знала, чего боялась Оликка, но собиралась это выяснить. Жеми перевернулась на бок. В кармане домашних штанов что-то щелкнуло. Резким движением девушка вытащила оттуда маленькую черную карту памяти. Последнее напоминание о смерти Миколая было уничтожено.

- Давно пора, - вслух сказала она самой себе.

Бумаги о последней его сделке с дядей Иноем лежали на подушках. Договор на покупку трех картин. Одна из них носила название «Жеми».

╔═╗╔═╗╔═╗

Ужин начался ровно в 19:35 – в это время в семье Д’Авор было заведено прощаться. В центре стола стоял мамин Калакейтто – Оликка настояла, чтобы была сервировано огромное блюдо, способное вместить финский суп. «Очередная причуда мамы», – ничуть не удивилась Жеми и села на свое место. Сегодня их было трое, и эта цифра не на шутку казалась жуткой. Девушка сидела, облокотившись на мягкую кожаную спинку стула, а по спине бегали мурашки, точно кто-то то и дело касался ледяными руками ее голых рук и плеч. Стараясь не подавать вида, она постаралась отвлечься. Как раз вовремя отец обратился к ней:

– Жеми, так насколько ты едешь? Оликка сказала, что ты собираешься познакомиться с ее родней.

– Не уверена, если честно. На пару месяцев. Я собираюсь познакомиться с Элин Брудеру: она устраивает банкет в честь своего юбилея и надеется, что я там буду.

Мишель кивнул, потом дал знак гувернеру, чтобы тот разлил суп по тарелкам.

– Надеюсь, он окажется неплохим на вкус, – улыбнулась мама.

– Все, что ты раньше готовила, было великолепным, как твои картины, дорогая.

«Ну прямо разговор престарелой замужней пары», – с теплотой подумала Жеми. Ощущение холода никуда не делось, только усиливаясь с каждой минутой тишины. Что-то в воздухе неуловимо менялось: атмосфера в доме стала более чужой со смертью Миколая. Несмотря на его натянутые отношения с отцом, эти перепалки никогда не ощущались так… словно начало конца. Жеми сколько могла гнала от себя эти мысли, но что-то рушилось: их дом, семья – это не просто не будет прежним, все постепенно принимало форму жуткого чудовища, с которым либо сразиться, либо покинуть и никогда больше не вспоминать.

«Возможно, я и правда бегу отчего-то, как мама в свое время, но мне нужны ответы. Я выясню все о смертях, которые происходили перед моими глазами, даже если ради этого придется вывернуть наизнанку все чувства, которые у меня есть. Даже если придется отказаться от фамилии.»

Размышления Жеми были прерваны звонком. Мишель нахмурился, когда увидел номер звонящего, – это равно отметили и жена, и дочь.

– Простите, мне нужно ответить, – бросил он и вышел из-за стола.

То, каким он вернулся спустя несколько долгих минут, Жеми никогда не забудет: ее отец был в ярости.

– Дорогой, на тебе лица нет, что случилось?

– Все под контролем, не берите в голову. Давайте продолжать ужин, – голос даже не дрогнул, но взгляд его горел адским пламенем. Девушка помнила этот взгляд, совсем как тогда, десять лет назад, в утро похищения Кафи.

Глава 3. Микродвижения

Она вернулась домой: вот что Жеми почувствовала с первым порывом снежного ветра, когда вышла из аэропорта. Пусть она никогда не была на родине матери, ей казалось, что именно здесь, скрываясь за заснеженными пейзажами, ее ждут.

– Жеми? – услышала она мужской голос позади себя. Обернувшись, она увидела дядю Иноя.

– Здравствуй, eno[1] Иной, – звучала Жеми достаточно холодно, но мужчину, казалось, это не смутило.

– Tervetuloa[2], племянница. Рад наконец-то познакомиться с тобой. Ах, красотка, совсем как твоя мама.

Дядя совсем не был похож на Оликку. Хотя мама и сама часто говорила Жеми, что ощущала себя отщепенцем в семье, этаким уродцем, которого ни во что не ставили. Именно так Оликка объясняла все порванные связи с родными: освободилась, упорхнула из семейства тюремных надзирателей и не собиралась продолжать портить свою и жизни детей, общаясь с уже чужими людьми.

Иной умел располагать к себе, а еще оказался довольно тактильным мужчиной: Жеми насчитала три прикосновения к тыльной стороне ладони, два объятья, одно поглаживание по голове и два прижимания к себе за плечи. И все это за полчаса от первой встречи. Но все эти едва заметные движения дяди не вызвали в девушке совершенно ничего.

Ей было 23 года, когда она попыталась начать новую жизнь, забыть все, что было, не вспоминать ни о резервных копиях фотографий мертвого Миколая, не думать о странном поведении отца, о пропавших документах о последних продажах полотен брата, не задумываться о том, скольким людям она успела причинить вред и боль. Потому что она ни разу еще не испытала ничего подобного.

Она только видела боль. И это было чувство, которое она никогда не хотела воплотить, надеялась, что оно навеки останется в Иллюзионе. Но что-то внутри подсказывало ей – она трепыхается там, в подкорке нервной системы, у центра спинного мозга и чуть выше, в попытке подчинится работе лимбической системы головного мозга.

Во всем, что было сейчас в ее голове, была только одна правда. Хорошо, что она научилась у своего отца скрывать ее за бесконечными белыми стопками лжи. Еще никогда правда не была настолько темной.

– С чего начнем? Хочешь познакомиться с Фици и Лоркой? – Жеми настолько погрузилась в свои мысли, что на осознание реальности пришлось потратить еще несколько секунд, прежде чем она поняла, что Иной спрашивал ее мнения.

– Если честно, я сначала хотела бы посмотреть ту квартиру, что я сняла на первое время.

– О, – губы дяди вытянулись так сильно, словно ему их выкрутили. Это не выглядело смешно, это даже не выглядело нелепо. Девушке просто удалось принять это: и вечные касания, и яркая мимика, и жизнерадостность, которую она видела, пожалуй, только у детей. Странно, но это тоже ничего не всколыхнуло внутри. Жеми вновь ощущала себя камнем. Даже у воздуха не было запаха.

– Я думал, – вернее, это Фици настаивала, – что ты останешься у нас.

– Нет, не хочу вас стеснять, да и я не знаю быта финнов, мы наверняка будем сталкиваться, хотелось бы избежать любого негатива для вас.

Иной резко поменялся в лице, а в глазах промелькнуло что-то, что Жеми не успела понять. Он произнес голосом тона на два ниже привычного:

– Ты говоришь, точно как Оликка. Сразу видно, что ты ее дочь. Она была ледяной, как снежинка и улыбалась, как солнце в Наантали[3]. Вы явно одной и той же земли [4].

– Что уж есть. Мы с мамой всегда были слишком честными с окружающими, – «ложь, конечно же».

– Честность землю унаследует[5], – совсем непоучительно произнес Иной. Жеми ощутила, как по спине ее ползет рука и касается лопаток.

– А вы любите пословицы, я вижу, – она дернула плечами и сделала пару быстрых шагов вперед. – Если вы не против, я бы хотела поскорее добраться до места, а потом, может, мы бы сразу поговорили о делах?

– Нет-нет, сначала приходи к нам на ужин, только не забудь взять с собой напитки, мы не угощаем, – подмигнул дядя.

Жеми внимательно посмотрела на него. Темные волосы, светлая кожа, серые как силикатный кирпич глаза, морщины на лбу и в уголках век.

– Вы не похожи на маму, совершенно.

– Разве она никогда не говорила, почему? – нервно хохотнул мужчина, сдуваясь под тяжелым взглядом племянницы.

– Она вообще никогда не рассказывала о вас. Я узнала-то про то, что вы с братом работали периодически, совершенно случайно. И ни единой фотографии.

– Оликка не любила фотографироваться.

– М, да, это на нее похоже. Зато я очень люблю. Но больше фотографировать.

– Микро-детали подмечать можешь, значит? – не к месту сказал он. У Жеми задергалась бровь: верный признак того, что она что-то недопонимает.

Они остановились в парке, в конце которого виднелась наземная стоянка.

– Тут недалеко машина моя, извини, что пришлось идти до нее так долго, я решил прогуляться из-за того, что приехал раньше.

– Ерунда.

Дядя Иной был совершенно непохож на Оликку.

Жеми с нетерпением ждала знакомства с Фици и в особенности – с их сыном. Дети не умеют врать.

[1] С фин. – дядя (по матери)

[2] Добро пожаловать.

[3] Посл.: очень редко.

[4] Посл.: два сапога пара.

[5] Посл.: честность – лучшая политика.

Глава 4. Вальхалла

– Иной, а вы давно знаете французский? Удивительно, но вы говорите едва ли не лучше, чем мама.

Они ехали на старенькой хоть и чистой машине дяди Жеми медленно, и девушке удавалось осматривать улицы и здания, плавно проплывающие мимо. Архитектура отчего-то напоминала ей скорее центральную Европу и небольшие провинциальные городки далеких на самом-то деле от Финляндии стран. Множество современных зданий – неудивительно, это все-таки столица, – не слишком разбавляли общую традиционную атмосферу. Порой, приезжая в разные страны, Жеми сильно удивлялась, в какую гармонию сплетаются история и прогресс в главных туристических городах мира. Они с родителями практически не путешествовали, но все-таки до сих пор она ни разу не видела места за пределами Франции, которые бы не поддавались описанию по единой формуле: традиции и эволюция. Хельсинки казались точно такими же. Порой, приезжая в Париж, Жеми видела только привычные уже с детства виды, множество кафе и улочек, которые казались излишне современными. Она не ощущала себя там так, как за пределами родной страны.

– На самом деле, мы с Оликкой начали учить его еще в детстве. Как-то просто сложилось так: мы могли выбрать в школе любые языки для изучения. Оба решили изучать французский. Говоришь, я даже лучше разговариваю?

Дядя Иной посмеялся и слегка скрипнул зубами, словно в попытке сжать что-то, что вот-вот выскользнет из его рта. Фантомная сигарета, готовая обжечь Жеми при неосторожном слове, которое может вылететь изо рта дяди. Наверное, даже жаль, что мужчина прикладывал столько усилий к тому, чтобы скрыть нечто, что не могло никак воздействовать на саму племянницу.

– Давно вы с мамой не общаетесь?

– Много лет уже, только с Миколаем и созванивались. Фейс-тайм да скайп – старые-добрые приложения всегда спасают.

Жеми что-то промычала и снова уставилась в окно. В зеркало заднего вида она поймала взгляд дяди Иноя: сальный и странно-мутный. Сама ситуация вообще казалась ей довольно пространной, в их встрече и разговорах не было прямой линии, а прикосновения мужчины не были похожи на родственно-отеческие.

«Снова придется решать проблемы. Искать решения. И бороться с чем-то, чему я до сих пор не придумала названия. Дядя Иной какой-то мутный тип – это нельзя отрицать, хотя, как знать? мама тоже порой со странностями»

– Жеми, ты где квартиру сняла? В каком ра йоне?

– А, на какой-то большой улице, не вспомню название. Секунду, – она полезла в сумку, чтобы найти в телефоне адрес. Когда они встали на светофоре, девушка развернула экран к лицу мужчины.

– Алексантеринкату? Разориться хочешь? – снова вытянулся Иной в лице. – Фици узнает – ее удар хватит.

– А вы не говорите жене про это, ее не касается. Как и вас, – слова Жеми звучали немного грубо, но и на это Иной никак не отреагировал, словно бы слушал подобную речь каждый божий день.

– Хорошо, без проблем, – примирительно кивнул он. – Ехать еще с пару часов, если хочешь, можешь немного подремать.

– Я бы хотела поговорить о раб…

Дядя Иной перебил ее:

– Нет-нет, о работе поговорим вечером после ужина, договорились?

Жеми не была подозрительной, по крайней мере, не слишком, но ей снова показалось, что от ее вопросов увиливают. А интересующих ее вещей было слишком много, чтобы так просто оставить их без внимания: семья Оликки, причина, почему она порвала все связи с ней, последний разговор отца, который они с матерью слышали перед отъездом, пропавшие документы Миколая, акции, которые выкупил неизвестный ей до сих пор человек, и последние три картины, которые, как убеждал ее брат, будут вершиной собранной им коллекции: «Жеми», «Троица», написанные рукой неизвестного художника, и «Обман» Оликки.

– Жеми, не хочешь присоединиться к Фици, моей жене в эти выходные? Она собиралась в баню с подругами, но так вышло, что те не смогут прийти. Вы еще не знакомы, я знаю, но было бы неплохо, если бы вы сходили вместе.

– Конечно, без проблем, – идти с незнакомой ей женщиной куда-то девушке хотелось меньше всего, но Иной выглядел вполне искренне расстроенным тем фактом, что Фици осталась без похода в баню. Забота о жене его была на высшем уровне. Это напомнило Жеми ситуацию много лет назад, когда картину матери впервые за много лет не захотели покупать.

╔═╗╔═╗╔═╗

– Как это – нет покупателя? Миколай, разве они уже не согласились? – пачка новых кистей выпала из рук Оликки на твердый паркет. Глухой стук, смягченный шорохом упаковочной бумаги, слился с голосом женщины.

– Мам, – Миколай потер переносицу, хмурясь. Он ожидал, что этот разговор дастся им тяжело, но все-таки не был готов. – Я постараюсь найти покупателя, но на аукционе никто даже не поднял руку.

– Ты оценщик искусства – так почему мою картину не желают покупать? Voihän nenä![1]

Миколай замер. Он еще ни разу не слышал от Оликки слов на ее родном языке. Это была совершенно новая ситуация, незнакомая и настораживающая: почему его мать, которая всей душой ненавидела свою прошлую жизнь, которая никогда не вспоминала свою семью и лишь в глубоком их детстве рассказывала о Финляндии как о собственном доме.

– Мам? Ты в порядке? – он привстал с кресла, чтобы подойти к ней, но женщина покачала головой.

– Да, Миколай, прости. Просто такое произошло впервые с тех пор, как меня посчитали достойной художницей, и слышать, что мою работу отказываются, – она выделила это слово, – приобретать – дико, если честно.

Оликка вышла, не подобрав кисти. Дверь осталась чуть приоткрыта.

– Можешь войти, Жеми. Опять подслушиваешь? Дурная привычка.

Девушка заглянула в кабинет.

– Чудно звучит финский язык, скажи? – она плюхнулась на диван в углу и осмотрелась. – У тебя не висит ни одной картины в кабинете.

– Это же не основное место работы. И я предпочитаю продавать, а не коллекционировать.

– Сбыть все, что у тебя есть, пока тебя не уличили в преступной деятельности? – хитро прищурилась она.

Миколай нахмурился и цыкнул на сестру.

– Молчу-молчу. Слушай, – протянула она как бы невзначай. Так она изображала любопытство. – А что за картина, которую не хотят покупать? Она здесь?

– Да.

– Покажешь?

– Нет.

– Ну и ладно.

– Эта картина тоже показывает будущее, я бы не хотел, чтобы ты знала его. Не сейчас.

– Будущее? А чье?

– Она называется «Обман», – мимо ответил Миколай, но попал в самую суть.

– Обман, говоришь? – Жеми опустила голову. – Ну да, мне лучше не смотреть. Ее поэтому не хотят покупать?

– Покупатель есть, но маме не понравится, если я скажу правду.

– А что такого? Она, по-моему, гораздо больше расстроилась от того, что картину не покупают.

– Поверь, этого покупателя она ненавидит столь же сильно, как я ненавидел Корте, – Жеми даже не скривилась, хотя с его смерти прошло не больше двух месяцев.

– Кто он?

– Наш дедушка.

Жеми вышла из кабинета и сразу же направилась в мастерскую Оликки, чтобы успокоить мать: она единственная могла сделать это – так ей казалось. Но в мастерской было уже занято. Мать и отец стояли у пустого холста. Мишель обнимал Оликку крупными руками, закрывая ее от всего мира, а Оликка что-то шептала ему на ухо, капая слезами на его жилетку. Когда отец вернулся домой? Это было так же важно, как то, что он сразу отправился к матери. Это было что-то необъяснимое для Жеми. Она уже сама была замужем, конечно, но подобные жесты для них с Корте были несвойственны. Из-за нее, разумеется. Что-то всколыхнулось внутри, что-то едва заметное, как тлеющий огонек, взмывший в небо и оставшийся незамеченным. Больше никогда Жеми не ощущала подобного.

╔═╗╔═╗╔═╗

Фици оказалась настолько милой девушкой, что обижать ее и отказываться от похода в баню не пришлось. Один только Лорка с подозрением отнесся к появлению Жеми и словам:

– Я твоя кузина Жеми, рада знакомству.

– Да, – просто ответил он и пожал руку. Иной влепил ему слабый подзатыльник и, смеясь, сказал:

– Поздоровайся, как нужно, Лорка. Ты как не родной.

Мальчик скосил на отца язвительный взгляд. Все его выражение лица так и кричало о том, что он думает об этих словах. Жеми не смогла понять, что это значило, но взяла на заметку. Ощущение от Финляндии как дома постепенно рассеивалось. И что становилось основным фактором этого – вопрос. У девушки была цель приезда. Она была уверена, что найдет ответ на этот и другие вопросы.

Лорка вздохнул:

– Рад знакомству, Жеми. И спасибо за подарок.

Девушка кивнула ему.

[1] Какого черта!

Глава 5. Опасность

Финская баня оказалась несколько более странным местом, чем Жеми себе представляла. К своим годам она ни разу не бывала в подобном месте, было жарко немерено, но что действительно любопытно – они с Фици вошли туда полностью обнаженными. Женщина кидала на нее обеспокоенные взгляды, пока сообщала об этом и правилах, в частности, что понятие общественные бани понимается полностью и дословно. Жеми только пожала плечами и сказала, что это ее не волнует. Это действительно не было важно, потому что основная цель сейчас сидела прямо перед ней.

– Неужели вас это не смущает? Признаться, я удивлена, правда. Все туристы редко с таким спокойствием посещают бани за пределами домов, что они снимают.

– Мне повезло, что я не испытываю стыда, – честно призналась девушка, хотя и видела, что Фици поймет это немного по-своему. Женщина радостно улыбнулась и откинулась на спинку деревянной полки, глубоко вдыхая аромат хвои.

Они пошли совсем рано и пока что были одни.

– Фици, как вы познакомились с моим дядей?

– О, это очень долгая и скучная история, тебе не понравится слушать ее, – не открывая глаз, ответила она.

Взгляд Жеми потемнел, и она поджала губы. В мыслях пронеслось: «Кто будет говорить о том, что их история любви была скучной? Это всегда самое лучшее воспоминание для каждого из партнеров», но сказала только:

– Жаль, я бы с удовольствием послушала, – и через пару секунд снова спросила. – Любопытно, что вы дома говорите сразу на трех языках – тренируете Лорку?

– А? Да, я сама несколько лет прожила в Канаде прежде чем вернуться в Хельсинки и выйти замуж. Знать языки полезно, поэтому стараемся способствовать образованию Лорки.

– Канада, наверное, чудесная страна.

– От нее у меня осталось множество чудесных воспоминаний, как-нибудь я покажу тебе фотографии, маленький Лорка на них просто чудо.

– Буду рада, – улыбнулась Жеми и тоже расслабилась, наслаждаясь ощущениями. Это было в новинку, но скорее вызывало положительный отклик. Стоило отпустить свои вопросы хоть ненадолго. Хоть она и приехала не для того чтобы отдохнуть.

– О, между прочим, одна моя подруга тоже из Франции – жила там еще ребенком, она чуть старше тебя. Если представится случай, я вас познакомлю, – внезапно сказала Фици и тут же замолчала, увидев, что открывается дверь.

Жеми подняла голову и посмотрела в сторону вошедшего мужчины, от взгляда на которого по спине сразу пробежала неприятная дрожь. И, судя по тому, как опустила взгляд Фици, не только у нее одной. Мужчина не отрывал от них взгляд и ухмыляясь, сел рядом с женщиной. Та выдохнула и посмотрела на него, приветствуя на финском.

Жеми не понимала ни слова и просто отпустила ситуацию, решив, что это нормально – встречать знакомых в таких местах. Все было тихо, они перебросились парой фраз, но в какой-то момент Фици сделала ему замечание, повысив голос, и заставила девушку обратить на них внимание. Мужчина бросал на нее нечитаемые взгляды, и настойчиво повторял одно и то же. Женщина резко встала и обратилась к Жеми:

– Пойдем, надо уходить.

– Что-то не так? – девушка кивнула на прощание неизвестному мужчине и вышла следом за Фици. – Кто этот мужчина?

– Один из партнеров Иноя, Мирич. И мой давний друг.

– Не очень-то вы рады были ему.

– К сожалению, не всегда удается назвать другом человека, с которым тебе приятно иметь дело. Нас связывает множество историй и людей, поэтому я вынуждено отзываться о нем именно так.

День, который начинался весьма неплохо, снова приобрел неприятный оттенок оранжевого. Внутри все твердило о нарастающей опасности. Жеми усмехнулась про себя: значит, она все же не задержится тут. Просто нужно скорее со всем разобраться, пока вопросов не стало слишком много.

╔═╗╔═╗╔═╗

Проводив Фици до дома, Жеми первым же делом вызвала такси и отправилась в галерею Иноя «Stavkyrkje[1]» – набор букв, не иначе. В крайнем случае, о значении девушка не догадывалась. Когда она вышла из машины, то непроизвольно присвистнула: галерея была масштабной, этажа в четыре и располагалась в здании, которое напоминало змею из-за огромных стеклянных окок и скрученной формы. Она вошла внутрь, где ее встретила приветливая девушка-администратор. Узнав, что она пришла к Иною, тут же засуетилась, предложила кофе, от которого Жеми вежливо отказалась, и пригласила пока пройти в зал, пока директор освободится и выйдет к ней.

Строение галереи было совершенно асимметричным, но, когда девушка посмотрела на карту в буклете, выданном ей администратором, интерьер, деление на залы и этажи оказались вполне логично выстроенными. На первом этаже располагались картины современного искусства и самые знаменитые скульптуры со всего мира. Второй занимали залы искусства разных эпох – от античности до модернизма. На третьем находились склады и мастерские по реставрации, а на четвертом – отделы работников и кабинет Иноя. Жеми не могла не согласиться, что такое расположение было самым удачным, и довольно кивнула головой свои мыслям.

Надеясь, что сейчас три картины, которые так ее интересовали, висели в одном из залов первого этажа, она отправилась на поиски. Посетителей было немного, как это обычно бывает в будние дни в культурных местах. В музеи, театры и галереи ходили люди, только увлеченные искусством в той мере, чтобы восхищаться увиденными произведениями не только со стороны гармонии или для вида, а понимая значение каждого мазка, линии и детали, которые были наполнены эмоциями их создателей. Жеми всегда казалось, что она понимала, но времени на то, чтобы найти нужные ей работы, было немного, поэтому насладиться в полной мере работами известных ей художников она решила в следующий раз. Если представится случай, конечно же.

Пробегая внимательным взглядом по табличкам с названиями и именам художников, она в какой-то момент наткнулась на нужное ей – «Троица». Она подняла взгляд и застыла. Это не была кисть ее матери, однозначно, но двоих, изображенных на полотне, спутать было невозможно: маленькая Оликка, Иной и третий человек, чье лицо ей напомнило кого-то недостаточно знакомого. Ее мать и дядя изменились достаточно, но выражение их лиц так точно отражали их чувства, что сложно было назвать это совпадением. Оликка смотрела вперед прямым взглядом, а в блестящих глазах ее стояли слезы. Губы были искривлены в рыдании, а покрасневшая щека намекала на нанесенный удар. Что-то кольнуло внутри Жеми, что она не могла обозначить одним словом. Иной сидел рядом со скрещенными на груди руками и обиженно надутыми губами, а третий ребенок чуть старше их обоих касался смуглых плеч ее матери, пальцами одно руки спуская лямку платья. Что-то было неправильное в цветах и мазках, которые угнетали изображенную на картине ситуацию, но Жеми не могла точно сказать, что было не так.

Вторая картина «Жеми» нашлась через несколько пролетов – она висела в центре стены, окруженная двумя аляповатыми картинами. Эта работа была менее очевидна, было сложно описать технику, которой она была сделана – если Троица была написана классическими мазками и по стилю похожа на портрет начала 19 века, то Жеми явно была ближе современному искусству – экспрессивные и угловатые черты Бэкона, наверное, описали бы картину точнее всего. Жеми не любила подобную живопись, считая ее скучной, и в некотором роде даже была оскорблена тем, что подобная картина была названа ее именем.

«Надо будет подать в суд на художника. Мама всегда так скрупулезно подбирала нам с Миколаем имена, чтобы не было никого, кто был бы назван так же. Авторские права в таком случае можно признать нарушенными?»

Третья картина так и не была найдена, но и времени не осталось: когда Жеми вернулась к началу залов, Иной уже ждал ее и, как оказалось, даже несколько раз звонил.

– Пришла поговорить о делах? – Иной приобнял племянницу за плечи и повел к лифту, где ключом направил их на четвертый этаж.

– Да, я ненадолго, на самом деле, хотела задать несколько вопросов о том, как именно вы вели с Миколаем дела.

– Ты собираешься занять место Миколая?

– Нет, мне сообщили, что я имею право на то, чтобы быть в совете акционеров. Он завещал мне 10%, кому принадлежит большая часть, – понятия не имею.

Жеми лгала, на самом деле, она прекрасно знала, кому брат оставил почти все свое состояние, и так же отлично понимала, что отцу не досталось ничего. Своей смертью Миколай отрезал все пути, по которым отец мог использовать его. Насколько был глубок их конфликт, что брат поступил с Мишелем так жестоко? – наверное, это единственное, что укладывалось в голове. Но Жеми интересовало совсем не это.

Третья картина нашлась в кабинете Иноя.

– Кафи? – удивленно спросила девушка, заставляя дядю недоуменно воззариться на нее. – Дядя, откуда у вас эта картина?

– А, – протянул мужчина и прошел к своему столу, любовно касаясь рамки. – Эту работу сделала твоя мама. Прекрасна, не так ли? Скажу по секрету, я должен был жениться на ней, но жизнь сложилась иначе.

Девушку как молнией ударило. Жениться? Что Иной имел в виду? Сглотнув слюну, Жеми переспросила:

– Это вы купили картину?

– Да. Вернее, это сделал мой отец, твой дед, и пожертвовал в нашу галерею.

Жеми кивнула, ощущая, как в голове привычные знания комкаются подобно кускам бумаги и просто выбрасываются в урну за ненадобностью.

– Муж Кафи, конечно, недоволен, что именно у меня висит портрет его жены, но мы партнеры, сумели договориться.

В голове запульсировало, девушка покачнулась и под взволнованный голос дяди, который подвел ее к стулу, села на него. Муж? Что вообще происходит?

– Дядя, хотите сказать, что Кафи сейчас живет в Финляндии, – напряженные интонации в голосе Жеми заставили и Иноя забеспокоиться.

– Да, в Хельсинки. Жеми, с тобой все в порядке? Нужно что-то? Воды?

– Нет, просто выйду на свежий воздух. Дядя, на самом деле, – Жеми встала, как ни в чем не бывало, – я хотела только уточнить подробности покупки картины Обман. Миколай был очень взволнован ее продажей в Финляндию, поэтому я очень хотела ее видеть.

– Он лично ее привез. Пойдем, я провожу.

– Лично?

– Да. Прошло прилично времени, но это произошло незадолго до его смерти.

– Вот эту картину?

– Да. Твоя мама не хотела продавать ее отцу, но Миколай уговорил ее.

«Нет, она ничего не знала. И до сих пор, вероятно, не в курсе, кто покупатель. Брат однозначно что-то наплел ей, чтобы не беспокоить».

– Дядя, если я оставлю у себя эти 10% акций, на меня будут возложены какие-либо обязательства? Я бы не хотела заниматься бизнесом такого рода, присутствовать на собраниях и выносить решения. Если я их не продам, мне придется делать это?

– Конечно, Жеми. Может, поговорим позже? Прогуляйся, тебе нужно отдохнуть. Видимо, перелет так подействовал?

– Я через пару дней уезжаю на встречу с Элин Брудеру, она пригласила меня на свой юбилей, – все также бесцветно ответила она, ощущая, как прикосновения Иона заставляют дрожать от неприязни.

– Надо же, вы знакомы? Хотя такой талантливый фотограф, как ты… она не могла тебя не заметить. Тогда встретимся после того, как вернешься?

Жеми кивнула, попрощалась и вышла из галереи.

[1] Ставкирка – распространенный в Скандинавских странах вид средневековых церквей.

Глава 6. Обман

Гуляя по улицам Хельсинки, Жеми не заметила, как добралась до района, где жили ее дядя с семьей. Фотокамера, как и прежде, висела на шее, но впервые в этот день девушка ощутила ее вес: тяжелый камень, до сих пор пустой, хотя это было ей совершенно не свойственно – не прикасаться к камере больше пары дней. Если говорить честно, то Жеми брала ее в руки. Она каждое утро, выходя на балкон, думала о том, что стоило сфотографировать краткий рассвет, золотистыми лучами льющийся на стены здания напротив. Но стоило ей настроить камеру, выбрать объектив, как руки слабели и аппарат снова оказывался на тумбочке у кровати. Хотелось чего-то иного. Мысли не покидали голову: Кафи была жива и здорова, замужняя девушка, счастливая и обеспеченная. Это не затрагивало ни одной струны ее души. Жеми была удивлена услышать о ней от дяди – не более того. Но что же тогда не давало покоя?

Порой ей казалось, что ее попытки полагаться на те слабые подобия чувств приводят к тупику. Все, что она чувствовала, обдавало ее теплыми и прохладными волнами, но Жеми так привыкла выражать то, чего не было в ее сердце, что притворялась уже автоматически. Она пыталась обмануть саму себя.

Девушка села на лавочку, смотря на людей, проходящих на противоположной стороне улицы.

«Вот идут они. Люди. Финны, русские, французы – мне неизвестны их национальность, язык и профессия, но каждый из них идет куда-то с какой-то целью. Даже если эта цель – бесцельное блуждание, прогулка. Насколько эти люди честны с собой? Насколько они доверяют своим эмоциям и желаниям, мыслям, чтобы без опаски принимать себя такими, какие они есть? Сомневаюсь, что эта доля достигает хотя бы половины от целого. И вот я – приехавшая в Финляндию, чтобы найти ответы на вопросы, которые сама себе боюсь задать».

Не сдержавшись, Жеми откинулась на спинку, яростно жмуря глаза и накрывая лицо руками. Раздражение нахлынуло малой волной, и обычно спокойное сердце возмущенно затрепетало. Под пульсирующими глазами забегали зелено-красные круги.

«Корте всегда говорил: сядь и выдохни. Спроси себя: кто я?»

Жеми села ровно, не открывая глаз.

– Я – Жеми из семьи Д’Авор, фотограф.

Чего ты хочешь?

– Узнать причину смерти брата.

Ты уверена, что это истинная причина твоего приезда?

– Нет, – ответ вырвался так внезапно, но Жеми успела ощутить горечь на губах, это тошнотворное послевкусие обмана. Она лгала самой себе. Дело вовсе не в Миколае. Или не совсем в нем.

Тогда зачем ты здесь?

– Я не знаю.

На плечи вдруг кто-то положил руки, на ухо шепнули:

– Говоришь сама с собой? – эти низкие игривые интонации было сложно спутать с кем-то еще. Жеми открыла глаза и спросила, оборачиваясь:

– Что ты здесь делаешь, Венир?

Парень смотрел на нее полными радости глазами. Не сдерживая себя, он склонился ниже и обнял девушку за шею.

– Мы не виделись не больше двух недель, соскучился?

– Я не обязан отвечать на провокационные вопросы.

– Это кто еще кого провоцирует, эй, – Жеми стукнула его по плечу, – отпусти, у меня сейчас шея отвалится.

Нехотя он оторвался от нее и обошел лавку с другой стороны, присаживаясь рядом.

– Ты выглядишь загруженной, – обеспокоенно спросил он. – Что такое?

– Ничего такого.

– Я знаю, что в последний год ты отдалилась от меня, но сейчас я здесь, чтобы помочь тебе, поэтому, пожалуйста, не надо скрывать от меня то, что я хочу знать.

– А ты все так же эгоистичен, да? – с ухмылкой спросила девушка, складывая руки на коленях. Ее взгляд зацепился за двоих, выходящих из ресторана напротив. – Подожди-ка, Венир.

Дорога была не широкая, и Жеми было отлично видно лица.

– Это же Фици. Кто это с ней? – когда мужчина обернулся так, чтобы его можно было рассмотреть, девушка нахмурилась. – Мирич? Она встречается здесь с мужем Кафи?

Она не поворачивалась к Вениру, и не заметила, как он изменился в лице. Он отлично помнил это имя, и ту историю, после которой их с Жеми дружба сошла на нет.

– Что ты имеешь в ви-

Девушка не дала ему договорить.

– Извини, Венир, позвони мне через пару дней, я скажу, когда мы сможем встретиться. Мне нужно идти.

Эгоизм. То, в чем Жеми обвиняла его, и само было одним из многих ее пороков. Жаль, что сердце Венира не прекращало болеть сильнее от того, как равнодушно она относилась к нему теперь.

Жеми стучала в дверь их дома чуть сильнее и быстрее, чем нужно. Но она не хотела опоздать с подтверждением тех догадок, что внезапно возникли в голове. Давний друг, да, Фици?

– Что вы здесь делаете? – двенадцатилетний Лорка смотрел серьезными глазами на Жеми. Серьезными серыми глазами, грозовыми облаками, которые проливаются дождями лишь глубокой ночью, когда все люди укрыты сновидениями.

– Лорка, ты ведь на самом деле мне никакой не двоюродный брат? – ударила в лоб вопросом девушка, легко толкая ребенка в дом.

Мальчик смотрел все также, только моргнул смущенно и буркнул:

– Если расскажу, мама будет расстроена.

– А я ничего ей не скажу, обещаю, – Жеми могла лгать себе, но смысла врать другим она не видела, не этому ребенку, в которого она вцепилась как в спасительный заряд сигнальной ракеты, что рыжими всполохами с легкостью очертят ей путь к свободе. – Лорка, скажи мне, кто твой родной отец?

– Не знаю, мама никогда не говорит о нем и запрещает мне кому-либо рассказывать, что Ион не мой папа.

Жеми отпустила его плечи и села на пол, смотря на растерянного мальчишку. Ей могло бы стать жаль его, если бы она знала это чувство.

Она вышла, оставив Лорку стоять в коридоре и пошла обратно домой. В голове понемногу начинало все вставать на свои места: Лорка слишком взрослый для того, чтобы быть сыном Иона, и Фици родила его еще до того, как вышла замуж, еще в Канаде. Значит, он – внебрачный сын, или же ребенок от первого брака.

Мысли снова вернулись к брату. В те полтора месяца, когда Миколай отсутствовал, он отвозил картины Иону. Он знал о том, что на Обмане изображена Кафи, и специально скрыл это от нее. Он знал и специально поехал сюда, чтобы узнать, правда ли Оликка нарисовала пророческую картину: Кафи в мехах, с прикрытыми в томном порыве чувств глазами – такое выражение, какое никогда не бывало на ее лице.

Не хватало чего-то, небольшого кусочка паззла, чтобы связать эти две истории воедино. Жеми в сильнейшем порыве желания докопаться до него ехала на арендованной ей машине до Соткамо. Недостаток знаний о произошедшем прямо у нее перед носом злил, заставляя нажимать на педаль газа сильнее положенного.

Кто-то говорит, что Бог уготовил каждому человеку свою собственную историю, линию судьбы, по которой он идет всегда прямо, даже если ему кажется, что он обходит высокие горы, ледяные вершины или увязает в раскаленных песках? Жеми, как и Миколай, не верила ни в каких трансцендентных существ, которые создают человеческие истории. Но если сегодняшняя ее встреча с Элин не будет напрасной – она обещает, – она перестанет лгать себе, перестанет лгать другим и перестанет играть на публику, наконец скинет с себя эти тяжелые путы прозрения, которые заставляют всех вокруг верить в то, что она такая же, как и остальные. В глубине души девушка прекрасно понимала, что это совсем не так.

– Добро пожаловать в мой скромный дом, мадемуазель Д’Авор, рада наконец-то встрече с вами.

– Спасибо большое за приглашение, мадам Брудеру, это большая честь для меня, – пусть на губах ее играла учтивая улыбка, в глазах стояла решимость.

Aut Caesar, aut nihil. Спасительная ложь в последний раз.

╔═╗╔═╗╔═╗

Скромная вилла оказалась настоящим замком, размерами в два раза превышающим дом семьи Жеми в Буживале. Произносить даже в мыслях название родного города было липко, как от пота, ручьями струящимся по всему телу в знойный день. Душно и тяжело. Как бы не было тяжело признаваться себе, но она не скучала. Ни дня с отъезда. Она не скучала по Пессаку, когда вместе с Корте приезжала домой. Не думала ни дня о том, когда вернется в Буживаль, пока жила и училась в Париже. Было гораздо сложнее осознавать, что для нее все это – родные места, и ни для одного из них в слове родной не было ни капли искренности, только лицемерие.

Элин взяла Жеми под руку и пригласила войти.

– Я так рада, что вы приехали, Жеми. Безумно приятно, когда приглашения старой женщины не игнорируются, а принимаются с благодарностью. Родители прекрасно воспитали вас.

– Спасибо, мадам Брудеру.

– Просто Элин, я уже говорила вам при нашей первой встрече.

– Ох, мы встречались? Прошу прощения, не может быть, чтобы я забыла об этом.

– Да, это было на награждении ISEM три года назад.

– Так это были вы, надо же! – Жеми вспомнила, как худощавая сухая женщина в экстравагантном панк-костюме с провокационной надписью и выкрашенными в алый волосами вручала ей статуэтку. – Вы, кажется, полностью поменяли свой стиль.

– Да, многое произошло тогда. Как вам гостиная?

Жеми огляделась. Комната была весьма заурядная, все гармонично подобрано, мебель в пастельных тонах, дорогие вазы и часы, картины – огромная площадь явно была рассчитана на прием гостей.

– У вас чудесный вкус, Элин.

– Не у меня, у невестки. Она все устроила здесь по своему выбору. О, – протянула она как бы невзначай. Женщина относилась к тому типу матерей, которая не гнушалась хвастаться не только своими собственными детьми, но и достижениями людей, связанных с ними. – Посмотрите на наш семейный портрет. Пока еще нас только трое, но однажды Кафи – так зовут мою невестку – подарит мне внука.

Портрет был выполнен в стиле барокко: меха, темные тона, полуповорот и пышные платья – Элин совершенно точно не любила экономить, предпочитая расточительство и бахвальство. Ее спасало лишь то, что она имела на это право – бедная юность, борьба за право жить ради своего таланта, – нельзя упрекнуть человека за попытки показать всем, что она выдержала испытания и сейчас счастлива в несколько крат больше, чем те, кто от рождения не знал таких проблем. Жеми уже точно не могла хоть слово сказать против.

Лицо мужчины на картине прояснилось в памяти не сразу. Редкие и короткие встречи не позволили отложиться в памяти слишком четко.

– Элин, ваш сын – Мирич?

– Как вы догадались? – глаза ее горели восторгом. – Ну конечно, мой сын знаменитый художник, вы не могли не слышать об этом.

– Разумеется. Но, боюсь, я вживую не видела ни одной его работы, – Жеми нашлась с ответом, хотя в действительности понятия не имела вообще ни о том, кто он такой и как связан с Элин. Внутри разлилось спокойствие – кусочки паззла наконец были близко.

– Он не любит широкую публику и никогда не выставляется отдельно, его картины покупают разные галереи и меценаты. Несколько своих работ он подарил Ставкирке, галерее в Хельсинки, вы просто обязаны там побывать – чудное место, и работы отличные.

– Его картины только тут, в Финляндии?

– Ну что вы, Жеми. Свои первые картины он написал еще когда жил в Канаде. Тяжелое время для него было, но что поделать? Чудесные, чудесные картины, – мечтательно проговорила Элин. – Вы, наверное, устали с дороги? Я попросила подготовить вам комнату.

– Простите, Элин, но я уже забронировала номер в отеле и вещи оставила там. Как же быть?

Женщина понимающе улыбнулась и кивнула.

– Все в порядке, Жеми, – они прошли в столовую, где уже был накрыт стол. – Не желаете пообедать со мной? Повар должен был приготовить чудных моллюсков.

«Какая предусмотрительная. Заботится о своей репутации».

– Спасибо, с радостью.

День прошел в разговорах о фотографии, и Жеми наконец вспомнила, как здорово, когда можно непринужденно болтать об искусстве с человеком, который знает в тысячи раз больше тебя – узнавать новое, делиться мыслями и слушать чужие было лучшим, что подарило ей любопытство, которое проявилось спустя четыре года после рождения. Наполненные смыслом несколько часов ее пустой жизни.

Фици позвонила, когда стояла глубокая ночь. Ее взволнованный голос срывался, пока она просила подождать, не класть трубку и выслушать ее.

– Жеми, прости, если разбудила, я хотела кое-что спросить тебя.

– Я еще не спала, все в порядке.

– Жеми, пожалуйста, никому не говори, что я встречалась с Миричем.

Девушке понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем была речь.

– Вы о том, что я видела вас с тем мужчиной из сауны?

– Прошу, если Иной узнает, то явно расскажет своему отцу, а тот с таким трудом принял Лорку и все еще подозревает, что Иной не родной отец ему. Я не хочу потерять еще и сына, прошу тебя! – Жеми хотела заверить, что в планах ее не было разрушать кому-либо жизнь, но Фици, кажется, не могла сдержать весь поток речи. – Ты не знаешь своего деда, нет человека ужаснее его. Он жестокий, и то, что ты все еще не знакома с ним, заслуга своего отца и Иноя. Поэтому, прошу, не говори ничего.

– Фици, успокойтесь, я не собираюсь ничего никому рассказывать. Более того, я скоро уеду обратно во Францию и больше не увижусь ни с кем. Передавайте привет Лорке.

Экран, горящий синим, погас. Жеми недовольно простонала. Почему всем кажется, будто бы она выступает в роли ангела мщения? Она не детектив и не собирается раскрывать множественные тайные дела. Только отыщет ответы на свои вопросы.

Глава 7. Кафи

Празднование юбилея Элин было сравнимо разве что с приемами из детства, когда на них собирались самые крупные партнеры отца со своими семьями, и все они потягивали вино, в чьих-то руках золотился виски, раздавались голоса, а Жеми, стоя у перил стеклянного балкона, во все глаза смотрела на панораму ночного Парижа. Огни, мириады светящихся уличных фонарей, стационарных ламп, горящих в окнах домов и офисов – столица была как на ладони. Она не хотела находиться здесь, но и домой возвращаться желания не было – в те годы она была ребенком, еще не знающим силы собственных потребностей, не испытывала нужды и просто делала то, что говорили. Жеми не соврала бы, если бы заявила, что сейчас она предпочла бы вернуться в то время, когда жизнь была проще. В погоне за незримой целью, которую она себе выдумала исключительно для того, чтобы был смысл жить, девушка не видела вокруг себя того ореола света, как от других.

– Смысл жизни в самой жизни, Жеми, – сказала ей Кафи много лет назад. – И мы должны делать все, что в наших силах, чтобы идти путем, который подсказывает нам интуиция.

– А что, если это причинит боль окружающим?

Жеми не помнила ответ, который дала ей Кафи, и даже взгляд, наполненный сожалением в то мгновение, пока губы двигались в такт словам, уже померк.

Ярко горели огромные люстры, в резных канделябрах горели имитированные свечи. Элин Брудеру стояла в центре зала, одетая в костюм от Шанель, подняв изящный бордо чуть выше головы. Она благодарила своих старых друзей, которые сопровождают ее на долгом пути уже годы и десятки лет; благодарила новых друзей, которые тепло отзываются о ней и с рвением перенимают ее опыт; благодарила свою семью. Мирич со своей женой вышли вперед, когда фотограф подозвала их.

Жеми была готова к встрече уже, казалось, с того момента, как Кафи пропала. Будто она лишь считала месяцы до того, как их дороги вновь пересекутся. Была готова увидеть ее лицо, повзрослевшее, с сияющей улыбкой, ее тонкие руки, которыми она радостно обнимала Элин, и губы в красной помаде, которыми она целовала ее щеки, а когда-то сминала губы Миколая.

Сияние их семьи вмиг потеряло для Жеми всякие краски.

Перед глазами пронеслись воспоминания, бледные и забытые, не наполненные эмоциями, пустые без смысла. Кафи прижимается к ее брату, Кафи целует его в подбородок и смеется, Кафи делится с ней своим тайным желанием убежать из дома и найти счастье где-то далеко, Кафи говорит о смысле жизни, Кафи просит Жеми встретиться в секрете ото всех, обугленное тело Кафи лежит во дворе у самого дома, Миколай пытается совершить самоубийство, Миколай разрывает общение с ней и не приходит на свадьбу.

Кафи стоит под руку с Миричем и обнимает его мать так же, как десять лет назад обнимала Оликку.

Реальность укрылась плотным одеялом разочарования. Дышать вмиг стало тяжело, и Жеми, держась за грудь, протолкнулась через толпу, бросая сухие извинения, вышла на балкон. Прохладный воздух ударил в голову, даря облегчение. В последнее время чувств становилось все больше, и это заставляло ее взрываться. Словно бы они возникали не по одному, а все вместе. Пары чувств, одновременно вспыхивающие в сердце, создавали свое дитя – оттенок, эмоцию, которые электрошоком били непривыкшее к ним тело. К горлу подкатил ком, который Жеми, глубоко вздохнув, проглотила.

– Жеми? – финский акцент Элин в сочетании с бархатным альтом звучал просто невероятно.

Девушка обернулась, сталкиваясь взглядами с Кафи. Ее глаза расширились в ужасе, и правая рука, которая была опущена вдоль тела, задрожала.

– Элин! Простите, что так покинула зал, там стало безумно душно.

– Все в порядке, Жеми. Я просто хотела представить вам своего сына, Мирича, и его очаровательную жену, Кафи.

Мужчина, ничем не выдав своего удивления, аккуратно коснулся протянутой руки губами:

– Рад познакомиться с молодым талантом. Мама очень хвалила вас.

– Элин много рассказывала о ваших успехах, они не перекроют всех похвал, что были адресованы мне, – улыбнулась Жеми и, когда Мирич отпустил ее руку, протянула ее Кафи. – Счастлива встрече, Кафи. Я видела вас на картинах, но рада наконец-то увидеть вас в живую. Мирич, вы выиграли эту жизнь.

Все они рассмеялись. Кафи выдавила из себя смущенную улыбку и опустила глаза.

– Прошу меня простить, – сказала она спустя пару минут, не выдержав взгляда Жеми на себе. Девушка довольно улыбнулась. Все маски сняты, пора узнать всю правду. Когда Кафи скрылась за дверьми, Жеми пригласила всех вернуться в зал, а там затерялась в толпе и направилась в туалет.

Кафи не изменяла своим привычкам: после каждой ссоры с родителями, после недомолвок с Миколаем или неудачных ситуаций она всегда бежала в ванную, где стояла, уперевшись в раковину руками со сжатыми до побеления костяшек пальцами. Она тяжело дышала и не сразу услышала, как щелкнула дверь. Они остались вдвоем.

– Что ты хочешь от меня? – выговорила Кафи сквозь зубы.

– Не такое приветствие я ждала от тебя. Сколько прошло уже? Десять лет? А ты живешь весьма неплохо тут, я смотрю. Маска не жмет?

Кафи расслабила руки и обернулась на нее, смотря пустыми глазами. Миколай когда-то смотрел на нее так же.

– Не нужно делать мне выговор. Неужели ты думаешь, что я буду испытывать чувство вины за то, что бросила всех и отправилась искать свое счастье?

– Нет, – пожала плечами Жеми и встала, оперевшись о стену. – Скажи мне только, разве свое счастье стоит того, чтобы причинять боль другим?

Она спрашивала не для того, чтобы вызвать в Кафи вину, и не пыталась вывести на другие эмоции. Весь вечер ей не давал покоя ответ, который дала она дала ей в тот день.

– Они справятся со своей болью, если для них ты будешь мертва.

Точно. Именно это она тогда и сказала. На лице Жеми расцвела улыбка. Все вставало на свои места. Даже сердце наконец-то замедлило свой темп и забилось ровно и равнодушно, как это было прежде.

– Я хотела вернуть себе свою жизнь, Жеми. Все во Франции давило на меня: родители, учителя, бабушка с дедушкой, Мишель. Ваши с Миколаем родители были готовы принять меня, но каково было бы мне? Быть птицей в золотой клетке? Твой брат бы никогда не смог пойти против Мишеля, а я бы заняла место Оликки – искать утешение в хобби и стать домохозяйкой, страдающей от нервных припадков и паранойи? Жеми, ты не представляешь, какой удачливой родилась. Ты единственная в этом мире, кто была свободна от всех. Даже твои чувства – разве не прекрасно не испытывать боли и страдания? Не надеяться, не любить и ненавидеть? Жеми, я ненавидела тебя так сильно, что из-за своей зависти едва не дала тебе погибнуть.

Кафи сделала шаг к ней.

– Но сейчас я свободна от этого, веришь? Я была в ужасе от того, что мы встретились, особенно после того, как я Миколай умер. Но он все еще, похоже, любил меня и страдал. Я испугалась, что ты захочешь мне отомстить.

– Ты виделась с ним, – Жеми не спрашивала. Это было и так очевидно, потому что последний раз Миколай был на грани жизни и смерти только после того, как Кафи была «убита». – Кафи, что произошло в день, когда тебя похитили?

– Мне нечего тебе сказать больше. Не заставляй меня проходить через тот ужас снова, прошу тебя. Жеми, я хочу жить своей жизнью. Я счастлива быть свободной здесь. И все благодаря Миричу. Я не предам его доверия.

Жеми понятия не имела, что девушка имела в виду под «предать доверие». Хотя это, наверное, и так было очевидно. Кафи уже взялась за ручку двери, когда она вцепилась тонкими пальцами в ее плечо, сжимая до боли.

– Я здесь не за тем, чтобы заставлять тебя сдавать махинации твоего мужа. Мне плевать, кто и какой бизнес ведет – мой отец и сам не святой. Я здесь только для того, чтобы кое-что понять. Расскажи, почему тебя похитили.

Плечо начинало синеть, а Кафи молчала. Пожевав нижнюю губу, она бросила холодное:

– Это тоже было из-за тебя. Не лучше ли спросить Мишеля? Отпусти.

Она разжала руку, позволяя девушке выплыть в зал как ни в чем не бывало.

Жеми видела, как Кафи вернулась в зал, как подошла в Миричу и с радостной улыбкой прильнула к нему. На все вопросы о том, куда она пропала, девушка только успокаивала его и гладила по волосам. Сколько было в этом притворства, Жеми не знала, но сияние глаз подделать всегда сложнее всего. Она была счастлива?

Они справятся со своей болью, если для них ты будешь мертва?

Если не оставить и надежду другим, им придется смириться с тем, что они потеряли любимого человека, – Кафи ведь это имела в виду? Отвращение, поднявшееся из глубины, весело махало хвостиком, словно собака, радостно встречающая хозяина. Жеми подошла с Элин, еще раз поздравила ее с Днем рождения и извинилась, что покидает ее так рано.

Уже в комнате в отеле, лежа на кровати, она держала у уха телефон, из которого шли протяжные гудки. Жеми была уверена, что Кафи не лгала: все это происходило из-за нее, и чувство вины это подтверждало – возникшее совершенно неожиданно, оно тонкой расстроенной скрипкой играло в голове несколько месяцев после известия о ее смерти.

– Алло? – Оликка зевнула в трубку.

– Мама, ты знаешь, что именно произошло в день похищения Кафи?

С той стороны послышалась тишина и шорох.

– Секунду, – ответил растерянный голос. Оликка явно не ожидала такого вопроса в час ночи.

– Выйди туда, где отец не будет тебя слышать.

– Он еще не вернулся.

– А где он?

– Решает некоторые проблемы. Не стоит переживать. Пожалуйста, – женщина сглотнула вязкую слюну, – повтори свой вопрос.

– Как так вышло, что похитили Кафи вместо меня?

– Жеми, – Оликка запнулась, не зная, как ответить.

– Мама, просто ответь. Мне нужно знать это.

– Я… не знаю всех подробностей. Мишель никогда не посвящал меня в свои дела, сама знаешь.

– Вы поэтому тогда ругались?

– Ч-что? Когда?

– Когда Миколая выписали из больницы после отравления угарным газом. После того, как он не справился с ее смертью. Ты кричала в кабинете отца.

– А, да, такое однажды было. Не буду спрашивать, откуда ты знаешь, – послышался нервный смешок. – Да, тогда у твоего отца были напряженные отношения с несколькими иностранными компаниями. И бизнес едва не пошел ко дну. Я ничего не знала, пока со мной не связался Иной и не обвинил в том, что мы продолжаем поддерживать нашего отца, твоего деда, в его незаконных делах. Я ничего не поняла сначала и решила, что он пьян, просто отключилась и не стала перезванивать. Как оказалось, отец помог Мишелю выбраться из долгов. Он требовал, чтобы ты отправилась в Финляндию, как подрастешь. Видимо, хотел как-то тебя использовать, как меня в свое время, – голос матери дрожал, она явно не хотела вспоминать былое, но Жеми должна была понять все, что происходило. – Мишель отказал ему и, когда тебя попытались забрать силой, договорился о том, чтобы взяли другого, Кафи. Я не знаю, на каких условиях, может, чтобы влиять потом на Миколая или еще что-то. Господи, – прошептала Оликка и всхлипнула. – Жеми, мой отец ужасный человек, я не зря предупреждала тебя не ездить туда.

– Успокойся, мама, я не виделась с дедом. Только с Иноем. Спасибо, что рассказала.

– Когда ты возвращаешься, Жеми? Без тебя в доме стало совсем тоскливо.

– Прости, пока не могу. Я позвоню позже, хорошо? Ложись спать. Спокойной ночи.

Ответ Оликки встретила только тишина.

Глава 8. Веритас

Жеми провела еще два дня в Соткамо, прогуливаясь с Элин, расспрашивая о ее жизни и искусстве, о значении ракурса и тем ее фотографий. Эта женщина не лезла к ней в душу, и пусть самой девушке было тошно думать о семье Брудеру – Мирич и Кафи, история со странным сводничеством и внебрачным ребенком заставляли испытывать далеко не уважение самой Элин, но Жеми успешно абстрагировалась от этой стороны фотографа.

Возвращение в Хельсинки было весьма прохладным – она вернула арендованную машину и тут же начался дождь, под которым она прошла почти полчаса до своей квартиры. Замерзшая, с привкусом горечи во рту, она столкнулась с Вениром, сидящем у двери на холодном бетоне. Нисколько не романтично – это вызвало лишь раздражение, единственным желанием Жеми было выгнать его, принять ванну и… Что должно было быть после и, она не могла сообразить. В голове все смешалось, и попытки хоть как-то разобрать по полочкам полученную информацию не удавалось.

Все было просто, ведь так? Миколай привез картины Иною лично, потому что на «Обмане» была изображена Кафи. Оликка, естественно, не ответила ему, почему нарисовала именно ее, но когда дядя рассказал, что знает девушку с картины, а отец их предложил ее купить, Миколай тут же отправился в Финляндию, полный надежды.

Жеми кивнула Вениру:

– Я бы хотела побыть одна, поэтому если тебе нечего мне сказать, я бы хотела, чтобы ты ушел.

– Пойдем наверх, ты замерзла, – грустно улыбнулся он, подошел ближе и приобнял за плечи. Дядя Иной тоже любил такие жесты заботы. Жеми тошнило. Внезапная мысль о том, что подобное она терпела только от Миколая, беспокойно забилась о края черепной коробки.

Она лежала в ванной, укрытая пеной, пока Венир сидел на полу, прислонив голову к бортику.

– Ты тоже думаешь, что я была привязана в нему сильнее, чем это должно быть?

– К кому? – парень звучал устало. Любопытно, что именно его утомило так сильно. Ожидание? Жеми ни о чем не просила.

– К Миколаю. На похоронах Корте его любовница сказала мне, что он изменял мне, потому что я не любила его так, как брата. И его это оскорбляло. Я все думала, что это бред.

– Миколай и сам любил тебя больше всех остальных, Жеми. Он беспокоился о твоих отношениях, хотя сам страдал без Кафи.

– А ты откуда знаешь? – усмехнулась она, прикрывая глаза. Горячая вода броней защищала ее душу от нападения. Хотелось остаться тут навсегда.

– Мы с ним хорошо общались последний год до его смерти. Он знал, что я влюблен в тебя и готов на все, чтобы защитить.

– Тогда причем тут его беспокойства?

– Он не хотел, чтобы ты была так же несчастна, как Кафи. Миколай рассказывал, что он сам умер бы, лишь бы она осталась жива. Я так понимаю, что-, – Венир обернулся, ожидая ответ.

– Ага, брат исполнил свое желание: умер, а она нет. Бред, да?

– Он сказал мне убить Корте, если он причинит тебе слишком сильную боль, – внезапное признание заглушило все звуки в комнате.

Она резко открыла глаза, поднялась и шокировано уставилась на парня.

– Ч-что? Оззи сказала правду?

– О чем ты?

– Оззи сказала мне, что это ты застрелил тогда Корте.

– А, ну да. Очевидно же, нет? Миколай защитил меня, поэтому даже Мишель не был в курсе.

Жеми ощутила, как с ее плеч сбрасывается большой груз. Она не должна была корить себя: все вокруг пытались сделать для нее что-то, но она не просила ни о чем из этого. Не просила свободы, не просила счастья, не просила совершать ради нее преступления, умирать или страдать.

– Кафи была права, – в горле застрял ком, а глаза защипало. – Венир, зачем тебе все это? Ты убил человека, в курсе?

– Я пытался уберечь тебя, и ни о чем не жалею.

– Уберечь от чего? – уже, казалось, утихшее раздражение поднялось в груди, заставляя кулаки нервно сжиматься. – Я хотела жить своей жизнью, даже если мне чего-то недоставало, я могла с этим справиться. Корте не мешал мне, он не причинял мне боль своими изменами – мне всегда было плевать на это. Тебе не кажется, что ты просто для себя путь расчищал?

– Миколай считал, что я буду любить тебя достаточно сильно, чтобы сделать счастливой.

Ее брат пытался решить ее судьбу за нее.

Осознание этого давалось с трудом. Жеми ценила Миколая больше остальных, потому что он оставался самой близкой ее семьей, и неважно, какие чувства были в ее груди – пусть даже она остановилась бы на тех скудных 8 или вообще забыла обо всем – верить ему было проще всего. Просто говорить с ним, просто высказывать свои мысли, просто шутить или обнимать его, делить секреты на двоих – Миколай ее брат. Был.

– Миколай умер. Он планировал это. С тех пор, как Кафи отшила его, когда они виделись здесь. Он написал завещание, закончил все дела и просто убил себя.

Что-то обжигающе-белыми всполохами пламени кусало ее за шею, заставляя всхлипывать. Слезы впервые в жизни лились из глаз бурным потоком, щипая щеки и искусанные губы.

Правда была в том, что это Жеми не хотела отпускать Миколая. Плевать на других – она надеялась, что Кафи осталась жива только для того, чтобы у него был стимул жить дальше. Боль в груди была нестерпима.

Выть в потолок, бить руками по бортикам ванны и глотать слезы – это и есть настоящее чувство потери дорогого человека?

Если для всех ты будешь мертв, люди справятся с болью?

Жеми ни за что не хотела бы ощущать это снова. Все чувства, которые она так лелеяла, вмиг оказались пустышкой, на одну тысячную от того, что делает их полными.

Плевать на все – заберите их, подарите забвение, я никогда не хочу чувствовать это больше.

Глава 9. Колчан

Первая истерика. Первые утешающие объятья от Венира. Первый беспокойный сон.

Жеми все думала, что это совершенно не подходит ей. Объяснить даже самой себе, сформулировать мысль о том, как чуждо ей ощущать нечто сильнее укола иголкой и выражать это так бурно, казалось невыполнимой задачей. Она очнулась в постели завернутая в одеяло, голова раскалывалась на части, глаза веки с трудом отлипли друг от друга. Она попыталась встать с кровати – руки и ноги не слушались. За окном была глубокая ночь, на кухне шумела плита.

– Венир? – позвала она его.

– Я сейчас, – послышался подозрительно счастливый голос. Жеми устало выдохнула: похоже, ей удалось отключиться на пару часов, хотя она совершенно не помнила ничего после короткого разговора с парнем.

На сердце было тяжело, но что-то все равно изменилось; прислушавшись к себе, она поняла: исчезли постоянные спутники, отвращение и вина. Испарились, словно их никогда и не было. Жеми смыла их своими первыми слезами, мощными, как проливной дождь – ей никогда не нравилась такая погода. Больше не нравилась. Все мысли и скудные чувства напоминали ей ландшафты после жуткого шторма – как тот, в котором погибла ее маленькая знакомая много лет назад. Разрушенный фундамент – все то, на чем строилась ее жизнь; крепления – желания и вера; естественные минималистичные декорации – утихшие переживания и решенные вопросы.

Кто я?

– Я – Жеми. Без фамилии, без сковывающих меня отношений.

Чего ты хочешь?

– Отпустить Миколая.

Что тебе необходимо, чтобы сделать это?

– Уехать туда, где не будет людей, трогающих мою душу.

Венир вышел с тарелкой, в которой дымилась каша. Он поставил ее на тумбу у кровати и присел на край.

– Как ты?

– Просто ужасно, я даже не буду этого скрывать.

Парень потускнел и наклонился, чтобы проверить температуру, но Жеми рукой остановила его. Она все еще дрожала, но начала слушаться. Теперь было необходимо сделать так, чтобы и Венир послушался.

– Венир, зачем ты приехал сюда? Снова бежишь за мной?

– Зачем ты так? Жеми, ты уверена, что хочешь сейчас говорить об этом?

– Именно сейчас об этом и нужно сказать. Я все решила – и говорила тебе это. Мне не нужен брак, мне не нужны отношения. Мне нужна я сама, понимаешь?

– Нет, и никогда не пойму.

То ли дело было в молодости, то ли в том, что влюбленность настолько застилала здравый смысл для Венира, что он не мог адекватно воспринимать слова девушки. И это было то, что отличало молодые горячечные чувства от настоящей любви. Жеми не была готова вырасти сильнее, чем она была сейчас, но и поддаваться чужим желаниям уже не соответствовало ее ожиданиям. Венир, который всегда понимал и поддерживал, вел себя не больше, как собака, побитая, но преданная, даже когда хозяин бьет и пинает ее, когда лишает ее конечности или глаза, а она продолжает его любить. Жеми считала это слишком жестоким, но он не был собакой, и ей больше не нужен был проводник в реальный мир. Хотелось прощупать свободу собственными руками, даже если придется идти на ощупь и рисковать.

– Тогда не понимай. Я не буду пытаться объяснить тебе. Ты можешь продолжать меня преследовать, можешь лелеять надежду на то, что я однажды приду к тебе и скажу, что была неправа. Но не смей перекладывать на меня эту ответственность. Кто бы тебе не сказал, что ты можешь сделать меня счастливой, – я сама – уверяю тебя – буду чувствовать себя несчастной рядом с любым человеком. Мне нужно одиночество.

Венир не мог принять этого, к большому сожалению. Но Жеми не нуждалась в его разрешении или мнении.

– Уезжай домой. Я пробуду здесь еще несколько дней, и будет здорово, если ты не будешь мне мешать.

Она старалась задеть, обидеть его, как сделала полтора года назад – когда он ушел и больше не пытался наладить контакт. Этого будет достаточно.

╔═╗╔═╗╔═╗

В списке дел Жеми было ровно четыре задания. Она хотела выполнить каждое из них как можно скорее, поэтому не теряла времени зря: на следующий день, проведя всевозможные процедуры по снятию красноты и отека с лица, девушка созвонилась с Иноем и предложила ему выкупить ее акции. Он заявил, что это займет около недели, но если они поторопятся, то справятся быстрее.

Всю неделю она гуляла по Хельсинки, начала фотографировать все то, за что цеплялся ее глаз, – так прощалась с городом. Жеми устраивала сессии Парижу, Буживалю и Пессаку, и хоть тогда она еще не знала, что это были последние кадры, ей казалось правильным попрощаться. Так было принято у людей. В один из дней после встречи с Иноем и Миричем, который входил в совет акционеров, девушка решилась и пригласила Кафи на обед. Она не хотела извиниться или получить еще какие-то объяснения, только хотела вернуть то, что хранила в память брату и от чего не могла избавиться иначе, как отдать истинному владельцу.

Жеми сидела у окна, вдыхая аромат горячего коричного чая, – Кафи ненавидела корицу, но нельзя было сказать, что она заказала именно его намеренно. Девушка вошла в ресторан подобно императрице: благодаря Миричу она была богата и не гнушалась демонстрировать это. Жеми было любопытно: любила ли она Миколая хоть немного?

– Зачем позвала? – все те же грубые интонации. Она нападала, чтобы защититься. Предсказуемо и очень зря. Тратить энергию, когда Жеми не собиралась сражаться.

– Кое-что отдать. Ты умерла раньше, чем Миколай подарил тебе его, но сейчас он висит тяжелым грузом на мне: и продать не могу, и оставить тоже.

– Поэтому хочешь, чтобы тяжело было мне? – усмехнулась Кафи, сложив руки на груди. Она сделала заказ, после чего продолжила разговор. – Так что это?

Жеми покопалась в сумке, прежде чем достать оттуда бархатную фиолетовую коробочку. Девушка нахмурилась:

– Что там?

– Открой – и увидишь, – просто ответила Жеми и положила подбородок на руки, с любопытством разглядывая меняющиеся выражения лица Кафи. Фейерверк. Разумеется, она была в курсе, что там лежало. Догадывалась, и надежда на то, что ее мысли были неверны, разрушалась с каждым мгновением, как под ловкими пальцами, привыкшими к прикосновениям к подобным футлярам, открывается крышка.

Коробочка выпала, словно в ней был человеческий палец, а не обручальное кольцо. Из груди вырвался смешок – Жеми не смогла сдержаться.

– Что, проклятье колечко? Я не знаю, нужно тебе или нет, но для Миколая оно многое значило.

– Он купил его к моему пятнадцатилетию, да? – по лицу Кафи пробежала судорога. – Я думала, что он шутил, когда говорил о свадьбе.

– Ну нет, раз уж я вышла замуж в шестнадцать, думаешь, Миколай не был серьезен? – реакция девушки оказалась более чем забавной, и Жеми ощутила, как с сердца спадает этот неприятный осадок, который остался после их разговора. Он не был закончен. – Он любил тебя больше всего на свете. И, может, я не должна бы этого говорить, но Миколай не попрощался со мной перед тем, как умереть. Ты дала ему такое право, потому что он не смирился с твоей смертью. Знаешь, может быть, ты права, но ты действительно поступила подло. Для себя – правильно, но для других людей – нет. Надеюсь, тебе не придется жить с этим до конца дней, потому что я не испытываю ненависти ни к тебе, ни к кому бы то ни было. Просто проживи остальную жизнь без сожалений.

Кафи закрыла лицо руками. На безымянном пальце, над обручальным кольцом, блестел бриллиант – аккуратный и изящный, какой Кафи помнил Миколай.

Жеми встала из-за стола, напоследок положила руку на ее плечо в знак поддержки и вышла на улицу. В большом окне было видно, как девушка целует запоздалый подарок, роняя на руки черные слезы.

«Непрезентабельно, но в кои-то веки искренне», – усмехнулась Жеми. Оставалось еще два пункта.

Разговор с мамой вышел короче, чем ожидалось. Ее ослабший голос, постаревшее лицо, даже в экране телефона выглядящее пугающе-нездоровым, удивили Жеми, пусть и недостаточно сильно, чтобы действительно не поверить в услышанное.

– Я уезжаю в Россию, Жеми. Через два дня.

– Что произошло?

– Знаешь, детка, потеря ребенка порой слишком сильно подкашивает. Со дня смерти Миколая я не нарисовала ни одной картины. Врач советует мне уехать куда-нибудь подальше, где ничто не будет напоминать мне о нем. Выписал килограммы таблеток – и толку? Мне ничто не помогает, поэтому я решила уехать. В России умирали самые стойкие из семьи Д’Авор, может, я и не такая, конечно…

– Конечно, ты сильная, мам, – перебила ее Жеми. – Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Спасибо, что всегда заботилась обо мне. О нас.

– Жеми, ты не собираешься вернуться, да? – вопрос был полон уверенности, Жеми лишь кивнула. – Ну ничего. Я надеюсь, что ты навестишь нас с отцом в Петербурге.

– Обязательно скажи, если будешь чувствовать себя хуже или лучше – и я тут же приеду, ладно?

– Останешься в Финляндии? Как тебе там?

– Элин была очень гостеприимна, и я сделала все, что собиралась, так что и сама скоро улетаю.

– Куда?

– В Австралию. Хочу посмотреть на страусов.

Оликка рассмеялась. Ее тусклый голос хрипел, и смешки выходили тяжело. Она действительно не смогла справиться с потерей.

– У нас обеих страсть к большим животным. Страусы тоже умирают достаточно рано.

– Ты все продолжаешь шутить, это хороший знак.

– Просто я рада слышать твой голос. И видеть тебя. Ты выросла так быстро.

– Будь осторожна, мам, хорошо? Я еще позвоню.

Один. Осталось купить билет на самолет.

На погасшем после звонка экране телефона высветилось уведомление: у вас восемьдесят восемь пропущенных. Бесконечное число.

«Нужно будет сменить сим-карту», – между прочим промелькнуло в голове.

Телефон завибрировал. Восемьдесят девять. Действительно надо.

Эпилог. Ёльперо[1]

– Что ты имеешь в виду? – руки Миколая дрожали. – Какие пятьдесят процентов? Ты в своем уме?

Жеми сидела под дверью, прижав голову посильнее к двери, чтобы слышать как можно лучше.

В стену влетело что-то тяжелое и хрупкое, осыпаясь на полу такими звонкими осколками, с какими разбивалось сердце ее брата. Воспоминания давили на нее теперь все сильнее, когда отношения Миколая с отцом совсем разладились. Чем ближе они были когда-то, тем более жуткими рисовались картины ссор.

– Я предупреждал тебя, что половина отойдет семье Малер, я не собирался связывать наши бизнесы с самого начала.

– Ты никогда меня не слушал, – голос отца навис над ним тяжелой грозовой тучей. – Я позволил тебе отказаться от права наследования, но ты согласился остаться в доме. Разве это не значило, что ты готов передумать?

– Ты уже вычеркнул меня из реестра, – интонации Миколая не сулили ничего хорошего. Жеми не хотелось слушать это, но что-то не давало покоя внутри. Это редкое теплящееся в ней ощущение – лоскут хлопковой ткани, летящий в направлении ветра, – вспыхивающее почти незримо и обдающее все внутри горьким жаром.

– Ты все еще наследник нашего дела. Завещание не изменено, пусть ты и пытаешься отказаться от этого.

Жеми встала. В таком возрасте было поздно уже сидеть на ковре под дверями взрослых членов ее семьи и тайно слушать их разговоры. Она никак не могла почувствовать себя взрослой. Что-то противилось этому – Жеми едва помнила свое детство, когда она еще не познала ни одно из чувств. Будто до тех пор, пока ты остаешься равнодушным ко всему, пока тебя не тронет музыка или книга, пока тебе не любопытно все то, что происходит вокруг, – твоя память не записывает на длинные пленки жизненные события. Наверное, в таких воспоминаниях не было бы и смысла: воспоминания созданы для того, чтобы греть свое сердце или чтобы подпитывать все гадкие мысли, что когда-либо проникали в мозг. Жеми не ощущала своего развития, взросления. Все время ее короткой жизни превращалось в отрезки времени от освоения одного чувства до другого. Если бы не природный ум, ей бы никогда не далось даже запомнить свой возраст. Сколько ей было, когда она впервые встретила Корте? Когда она и Миколай начали красть у матери ее работы? Сколько лет она жила без Кафи, которая пожертвовала своей жизнью ради той, кто никогда не испытывала к ней даже малейшей привязанности? Мир был серым, в нем едва угадывались оттенки, и фотография – единственное, что помогало запоминать его в красках. Дорожить другими людьми, ценить их присутствие рядом – ей понадобилось двадцать лет, чтобы научиться этому.

Жеми всегда думала, что с возрастом приходит мудрость, приходят обязанности, приходит желание жить все больше – когда тебе не приходится беспокоиться о деньгах, когда ты живешь в безопасности и тебя окружают любящие родные. Она родилась с золотой ложкой во рту, но все это не имело никакого смысла. Ей хотелось однажды ощутить хоть что-то. Сильно, мощным ударом морской волны о скалы. Но все чувства были в десять раз слабее тех, что ощущали люди вокруг нее. Невозможность со всей полнотой понимать этот мир забирала у Жеми возможность жить так же, как и другие. Ей оставалось только желать, чтобы другие люди не восполняли эти чувства к ней во сто крат.

Любовь Венира была слишком тяжела для нее. Ее хотелось сбросить с плеч как можно скорее. Так же страшно было терять его, когда Миколай погиб… умер. Когда он шагнул к балкам, ненадежно закрепленным из-за недавних ремонтных работ в особняке. Когда никого не было рядом, и он, потерявший всю свою жизнь, терзаемый мучениями от потери той, кого любил сильнее всего на свете, сделал шаг назад, слыша скрежет металла, с открытыми глазами смотрел в потолок в последний раз. Это был его выбор. И Жеми приняла его наконец. Ей была необходима причина этого, она должна была знать, почему внутри нее так боролось все с тем, что происходило вокруг. Она не могла уйти, пока не поняла, почему на ее мольбы ощутить всю силу эмоций откликнулось только отвращение.

Жизнь в этом доме была еще тяжелее.

Она не хотела признавать, что смерть каждого вокруг нее не приносит ей тех страданий, как должно. Гибель Марго, подарившей ей ее первый фотоаппарат, запустила этот порочный круг. Тогда Жеми впервые была готова просить освободить ее от уз этой семьи. Марго была мудрой женщиной, и отчего-то внутренний голос твердил о том, что она знала обо всем еще до того, как это случилось. Как Оликка – чужие в семье, прорицатели.

На душе ее был груз, который уменьшался с каждой минутой, проведенной на похоронах.

Жеми хотела свободы. И теперь, смотря вниз в иллюминатор, она без сожалений думала о том, что никогда не вернется во Францию. Освободиться от других ценой их жизней или просто забыть их, позволив им жить в неведении о своей судьбе? Этот жестокий выбор она сделала, практически не задумываясь.

Это именно то, что ощущала Кафи, когда согласилась выйти за того, кого она не любила? Когда оставила Миколая, своих родителей. Причинить им страдания своим уходом или заставить мучиться и остаться рядом – в таких вопросах не было верного ответа.

Первым делом по прилету она решила купить новый фотоаппарат. Все прошлые воспоминания останутся фотовспышкой, кадрами на пленке где-то за несколько сотен километров от нее. Потухнут, не оставив в памяти никакого следа.

Щелчок.

Жеми смотрела сверху вниз на облака. Распластанное на лестнице тело потеряло очертания. Прекрасный черно-белый мир. Эмоциональная слепота.

[1] С корейского – десятикратно.