ФОКУС

Глава 1

ФОКУС

Всегда помни, что толпа, рукоплещущая твоей коронации, - та же толпа, которая будет рукоплескать твоему обезглавливанию.

Люди любят шоу.

(Терри Пратчетт)

АКТ ПЕРВЫЙ

Итак, по общему сигналу в телестудии грянули первые аккорды «Dorian» Tocatta and Figue in D minor Баха, которые у простого обывателя ассоциируются с загробным миром, раздались аплодисменты и огни цвета крови (или брусничного джема, как вам будет угодно) выхватили из тьмы две мужские фигуры. Они сидели напротив друг друга, один – в удобном кресле, расслабившись, другой – скованный наручниками, - застыл в напряженной позе. Между ними находился журнальный столик хрупкой конструкции, предназначенный для того, чтобы символично отделить добропорядочного гражданина от нарушителя закона, а заодно показать, насколько зыбкой может быть эта грань.

Занавес поднят, камеры включены. Шоу начинается.

Том Смит иронично усмехнулся: это он, он (!) два года назад выбрал цветовую гамму для оформления студии и позаботился об освещении, которое должно было бы добавить драматизма в и без того накаленную обстановку. Что ж, зато теперь, неожиданно оказавшись главным героем собственной передачи, он с уверенностью может признать, что работа была проделана на славу! Хотя жутковато было и без спецэффектов…

Потому что жить ему оставалось всего один час.

Час, не больше и не меньше – ровно столько, сколько длится время эфира, как раз, чтобы успеть до начала выпуска вечерних новостей. Его усыпят, как собаку, сделав укол в вену. Но беспокоиться не о чем, это же абсолютно гуманная, быстрая и безболезненная операция (!), согласно данным последних исследований (которые, судя по всему, сводились к примитивному спиритическому сеансу в санитарных условиях химической лаборатории, т.к. все, на ком был опробован препарат, находились на том свете и поделиться своими предсмертными ощущениями могли разве что посредством медиума).

Том практически смирился со смертью. У него было предостаточно времени, чтобы попытаться убить в себе дурную привычкудышать, к которой он пристрастился с рождения. За несколько дней он успел составить завещание, продать дом и купить другой, значительно теснее предыдущего, - гроб. Дорогой, эксклюзивной модели гроб. И так как других дел у него не было, осужденный решил посвятить оставшийся час упоительной для человеческого разума вялой и бесцельной рефлексии.

- Добрый вечер, дорогие телезрители! Это программа «Смертный приговор» и с вами снова неутомимый, вечно ищущий (но до сих пор не отыскавший) справедливость Марк Вайт, - лучезарно улыбнулся ведущий, намеренно поворачиваясь к камере той стороной лица, которая была удачнее подтянута стараниями пластических хирургов. Том помнил, как из-за этой досадной ассиметрии пришлось менять местами кресла ведущего и героя передачи, иначе наблюдательный зритель наверняка бы подметил, что молодой преступник выглядит лучше звезды центрального телеканала. А это могло привести к катастрофе. Хотя… временный герой той передачи недолго составлял конкуренцию ее герою постоянному – всего через час он был усыплен и распотрошен на донорские органы.

Тем временем Марк Вайт продолжал:

- Напоминаю, что наша передача выходит ТОЛЬКО в прямом эфире, поэтому непредсказуемый ход событий предсказуем! Впереди – увлекательная беседа с главным злодеем дня, в ходе которой мы выясним, достоин ли он помилования, либо должен умереть и послужить источником донорских органов для нуждающихся в спасении. Именно от вас, дорогие телезрители, зависит жизнь этого человека! И это не пустые слова. В течение часа вы можете отправить Sms и повлиять на его судьбу. Цена Sms - $3 для любых абонентов. А теперь внимание: каждому сотому, отправившему Sms, – супер-приз!

«И этот супер-приз – фирменная ручка с логотипов канала, - мысленно продолжил Том, - обычная, в принципе, вещь, правда, ее единственным и легко оспоримым плюсом является встроенный фонарик, который светит не ярче фосфорной наклейки. Хм… возможно, между фонариком и наклейкой действительно есть связь, а, точнее, они представляют из себя одно и то же. Но вы же не собираетесь писать этой ручкой в темноте? Такие ценные вещи нужно хранить на одной полке с кубками и грамотами, если у вас таковая имеется; хотя вовремя отправленная Sms – сомнительное достижение».

- Герой нашей сегодняшней программы – Том Смит, 33 года, не женат. Обвиняется в том, что полгода назад в нетрезвом виде сел за руль автомобиля и насмерть сбил пешехода. Кстати говоря, Том является бывшим главным продюсером нашей передачи! Да-да, вы не ошиблись, это с него всё начиналось. Как только смертная казнь была официально разрешена, он предпринял попытку казнить преступников зрелищно и с пользой для общества. И сегодня, в результате эволюции его творческой мысли, мы имеем такую развлекательную передачу, как «Смертный приговор»! Итак, пора обратиться к нашему герою. Том, как настроение?

Свет прожектора ударил в глаза Тома. Он постарался не зажмуриться и поплатился обильной слезой, скатившейся по левой щеке.

Марк Вайт подпрыгнул на месте от восторга. О да, сейчас он был в своей стихии! Вполне возможно, его не зря нанимали. Более подходящего ведущего для такой передачи и не найти.

- Видите, у Тома просто нет слов. Он плачет! Похоже, несладко оказаться на его месте… - ведущий нервно хохотнул, ожидая, что эта эмоция заразит зрителей.

Но зрители молчали. Их лица были пусты и безучастны. Кто-то чавкал жвачкой, кто-то хрустел поп-корном, а кто-то храпел на плече у соседа.

Марк Вайт слегка нахмурился – ровно настолько, чтобы казаться женственнее, чем самец шимпанзе в роковой схватке за банан, но в то же время чуть мужественнее, чем девушка, по чужой вине сломавшая ноготь. Эта бесспорно умелая манипуляция мышцами лица была неоднократно отработана им перед зеркалом и являлась гордостью звезды телеэкрана.

- Том, ты признаешь себя виновным?

- Нет.

- А ты готов отдать свои внутренности ради спасения нескольких жизней?

- Тем более нет.

- А если тебя помилует зрительское голосование, что невозможно, так как еще ни один преступник на нашей передаче не избежал казни, что ты будешь делать ТОГДА?

Том даже не допускал мысли, что его, убийцу,могут помиловать.

- Посажу тебя на свое нынешнее место.

Зал оживился и начал радостно хлопать, явно одобряя злую шутку.

Том было думал, что возымеет успех, отшучиваясь от навязчивых вопросов, но вовремя вспомнил, что реакция зрителей всегда должна соответствовать надписи, которая высвечивается на экране за его спиной. В данном случае это была команда «смеяться». Бывший продюсер широко, почти искренне, улыбнулся и проклял тот день, когда принял решение контролировать таким образом поведение массовки в студии.

Он от всей души ненавидел этот скот, привыкший безропотно заглатывать всё, что предоставляли ему индустрия и шоу-бизнес. Вялые, инертные, безразличные ко всему и вся, имеющие пошловатый усредненный вкус, - именно такие люди могли стать зрителями и даже какими-никакими участниками «Смертного приговора» или подобного шоу, бьющего все рекорды циничности.

Смит с юности начал презирать людское стадо, чувствуя свое явное умственное превосходство, поэтому почти автоматически стал изгоем общества, незаметной тенью. Поначалу он очень страдал, близко к сердцу принимая вынужденное одиночество - ведь он так хотел изменить мир к лучшему, помогая людям, – но люди отвергали и предавали его, и никогда не понимали. Зато, спустя время, постоянное пребывание в состоянии разочарованности помогло ему осознать, что на самом деле способно принести ему гарантированное моральное удовлетворение и даже счастье…

Попасть в фокус. Оказаться в перигелии, в зените, на гребне, на пике, на самом острие славы; достичь своей точки максимум – точки, когда чувствуешь себя самым живым и самым настоящим; горишь, полыхаешь ярким пламенем, пусть и недолго, пусть всего день или час, пусть даже несколько секунд, – но горишь, и живешь, живешь, проживаешь сотни лет за миг! Время сжимается до размеров снежинки, становится компактным, для тебя одного – потому что ты стал великим за этим пределом, попав в точку максимума – и в точку невозврата...

Но, прежде всего, для достижения такой цели ему нужно было стать сильным. И в итоге продолжительной тяжелой борьбы с самим собой ему удалось захоронить неокрепшие зародыши чувств под маской безразличия. И, пожалуй, он слишком увлекся. Или устал. В итоге он был уже не человеком, но и не животным. Он ампутировал собственную душу и возомнил себя выше людей, он обратился в мертвую машину, и его сердце стало всего лишь слаженным механизмом, перегоняющим кровь. Не чувствуя угрызений совести, Том шел по чужим головам, он втаптывал в грязь врагов и бросал на ветер кровавые деньги, деньги, деньги, деньги…. Деньги были его единственной манией, страстью, любовью – потому что они могли привести его к осуществлению мечты... Он смел бы любого на своем пути и дошел бы до вершины мировой славы… если бы этому было суждено сбыться. Ведь теперь правосудие сковало Тома по рукам, и угрюмый поводырь вел его во тьму Мертвого Царства...

К счастью, машины не боятся прихода смертного часа.

Марк Вайт заерзал в кресле. Он явно не привык служить мишенью для насмешек, на этой трибуне он был королем и охотником. Но ведущий – всего лишь шут, посаженный на трон, которым ловко руководил продюсер, незаметно дергая за веревочки. И даже когда темная лошадка выходит на свет, шут остается шутом.

Золотое правило приговоренных к смертной казни: извлеки из ожидания максимум пользы. Том мог убить человека, сидящего напротив, - его неизбежно ожидала казнь. Том мог притвориться умалишенным – в конце его ждала казнь. В конце концов, Том мог бы попытаться покончить жизнь самоубийством прямо в студии – все равно бы из его чрева извлекли органы и отослали в клинику. И, пожалуй, эта жестокая предопределенность была страшнее самой смерти.

Ассистентка в короткой юбке поставила на столик небольшую бутылку, художественно обклеенную блестящей этикеткой, и два высоких прозрачных бокала, жеманно улыбаясь телеведущему, - девушка не имела дурной привычки заигрывать с теми, кто однозначно в скором, в очень скором времени должен был стать покойником. А от мертвых мужчин, как известно, гораздо сложнее добиться взаимности, чем от влюбленных.

Марк Вайт торжественно поднял бокал, подмигивая собеседнику. Со стороны могло показаться, что у известного телеведущего внезапно начался нервный тик.

Том выждал несколько сладостных, тягуче медленных мгновений, любуясь дергающимся лицом звезды канала, и наконец снизошел до того, чтобы подчиниться бесхитростному сигналу, то есть вслед за ведущим отпробовать щедро пожертвованное спонсорами зелье.

- Освежающий напиток «Тутти-Ютти» изготовлен на основе только натуральных компонентов. Попробуй новый «Тутти-Ютти» с экстрактом чилийского кактуса clavarioides! «Тутти-Ютти»: ощути вкус жизни!

Том поперхнулся. Это что, одно из проявлений вездесущего черного юмора? Почему приговоренный к смертной казни человек должен в целях рекламы глотать кислый напиток со саркастичным слоганом «Ощути вкус жизни»? Остается лишь прибавить: «…напоследок».

А что касается «Тутти-Ютти»… если жизнь такого же паршивого вкуса, что и эта химическая формула, неумолимо истончающая стенки бокалов, то продюсер был бы рад сегодня умереть. В таком случае, данная рекламная акция может служить весьма неплохим утешением для осужденных на смертную казнь.

- Том, надеюсь, тебе удалось отдохнуть, наслаждаясь чудесным напитком «Тутти-Ютти»? – с притворной доброжелательностью осведомился Марк.

- Да, конечно, я думаю, это последняя передышка, которую я получил. В аду ведь отпусков и отгулов не дают.

Зал рукоплескал. Это свидетельствовало о том, что всё, что было куплено зрителями перед представлением, уже съедено, и липкие от чипсов ладошки обрели временную свободу.

- Том, давай подробнее разберемся с тем, в чем ты обвиняешься…

- А зачем?

Марк метнул отчаянный взгляд загнанной лани туда, где находилась вспомогательная камера, но вдруг вспомнил, что тот, кто каждый раз подсказывал ему ответы через микрофон, в настоящее время сидит напротив и лукаво улыбается.

- Внимание на экран, - промямлил Марк, смущенно разворачивая свое кресло.

На большом экране показывали видеозапись с камер наружного наблюдения одного из небоскребов. Легко узнаваемая даже на черно-белой «пленке» спортивная машина Тома с откидным верхом неслась по трассе, лихо обгоняя остальные автомобили, как вдруг, подчинившись закону инерции, на ничтожную долю секунды вылетела на тротуар, сбив ребенка. Хозяин авто без спешки вышел из машины, осмотрел капот на предмет наличия царапин и, сделав звонок в страховую компанию, вернулся за руль и преспокойно скрылся с места аварии.

- Как видим, откровенное нарушение элементарных правил общественной безопасности, то есть вождение автомобиля в нетрезвом виде, повлекшее за собой одну и более смертей, статья 25 нашей великой и справедливой Конституции, - заключил Марк, щелкнув пальцами. Экран погас. – Том Смит представляет угрозу для нашего светлого будущего! Его следует казнить!

Должно быть, человеку 20-начала 21 веков покажется диким, что суд, как один из институтов цивилизованного общества, вышел за тесные рамки судебных заседаний. Но давайте проведем логическую параллель. Если «народ» уже в наше время имеет право голосовать за угодных ему депутатов, то рано или поздно, с принятием смертной казни, какой-нибудь гениальный ум, помешанный на демократии, должен прийти к мысли сделать судебный институт таким же достоянием общественности, как и политика.

Правительство изобрело очень гибкий и скользкий законопроект, согласно которому все преступники и нарушители общественных порядков заносились в один реестр на главном сервере полицейского управления. Список непрерывно подвергался дополнению и, само собой, вычленению уже казненных, лишь удлиняясь с течением времени. Специально созданная умная компьютерная программка обрабатывала весь список и выдавала несколько совершенно случайных имен. Под приговор попадали все: убийцы, маньяки, воры, насильники и даже мелкие нарушители правопорядка, правда, за редким исключением политиков или президентов особо крупных компаний. Поговаривали, они пользуются оберегами, недоступными простым сметным, и злой рок в воплощении незатейливой компьютерной программки обходит их стороной.

Такая система наказания, стоит признать, возымела некоторое наглядно-воспитательное воздействие на массы. Примерно то же самое происходит, если поле, атакуемое с воздуха ненасытными воронами, небрежно украсить парочкой мертвых экземпляров из числа их менее удачливых собратьев.

Том Смит никогда не предполагал, что станет этакой вороной, убитой в назидание другим. Тем более в эфире собственной передачи, своего любимого детища. Теперь же его творение разрослось и окрепло до такой степени, что принялось безжалостно поглощать родного творца и прародителя. Что ж, если Бог есть, то он явно обладает превосходным чувством иронии!

Кто угодно запаниковал бы на месте Тома, но только не Том. Неблагосклонная судьба приучила его философски переносить неудачи и не терять самообладание в самых критических ситуациях.

Он чувствовал себя загнанным зверем. Смит еще более, чем когда-либо, ненавидел людей, осудивших его на смерть, - ведь это он дал им зрелище, которого они ждали! У него оставался выбор: смириться и пасть духом, либо выплеснуть в последних ядовитых высказываниях копившиеся годами чувства.

Сейчас он мучительно рассуждал над тем, является ли он повинным в том, что общество стало взирать на смерть равнодушно, или же это необратимый процесс и «Смертный приговор» - всего лишь уродливое, но правдивое отражение реальной действительности? Но ни одна его мысль не имела логического исхода, и он быстро оставил попытки.

Но, стоит отметить, что наш главный герой все-таки испытывал некоторую нервозность. То ли его раздражала муха, неведомо коим образом проникшая в такие недра телестанции, то ли во всем был повинен непомерно тугой галстук – продюсер теребил хрупкую с виду цепочку оков, подчиняясь какому-то замысловатому ритму.

- Том, почему в тот злополучный день ты в нетрезвом виде сел за руль? Ты вообще отдавал себе отчет в происходящем?

- Само собой, не отдавал! Я возвращался с корпоратива и был мертвецки пьян. Тогда мне было не до пешеходов! – повинуясь мгновенному порыву, непонятному даже ему самому, Том вскочил с кресла и широкими шагами направился к встрепенувшейся аудитории, жестикулируя, насколько позволяли наручники. – Но не спешите судить меня и тем более осуждать. Я хочу спросить: кто, кто из вас на моем месте поступил бы иначе? Вот, например, Вы… Да-да, Вы, полный мужчина в первом ряду с крошками на подбородке! Часто ли Вы задумываетесь о последствиях, возвращаясь из бара домой на своем потертом Volvo?

Свет прожектора выхватил из тьмы мужчину, к которому обращался обвиняемый, - он молчал, застыв с выражением застигнутого врасплох суслика.

Бывший продюсер продолжал уже с бОльшим воодушевлением:

- Видите, я ничем не хуже вас и, может быть, даже лучше. Но сегодня вы единогласно приговорите меня к смерти, а сами останетесь существовать! – ярость клокотала в нем, подбираясь к самому горлу, он почти задыхался от слез и отчаяния. - Кого мне было терять в тот вечер? Кто теряет меня сегодня? Мои младшие братья скорее бы предпочли деньги вместо меня, чем меня вместо денег. (Джим, Кларк, можете не беспокоиться – я завещаю наследство только вам двоим). Я не имею детей, я не женат и у меня даже любимый женщины нет…

Зал ахнул, протирая глаза и чистя уши. Вот это сенсация! Том по привычке предположил, что рейтинг программы только что повысился на 7 целых и 439 тысячных процента…

Вдруг толпа издала вскрик изумления, словно один огромный многоголовый организм: вперед выбежала некрасивая женщина, спотыкаясь и теряя по пути туфли. Она упала перед ним на колени и принялась страстно осыпать поцелуями его руки, оставляя на коже алые следы от помады:

- Том, я твоя! Я люблю тебя!

Она выглядела безумной. В ее больших бесформенных глазах не было ничего, кроме слепого обожания кумира, возведенного ею в ранг богов. Жуткая, манящая пустота разрослась в ней настолько, что принялась беспощадно разрушать свою оболочку, как разрушает куколку бабочка. Еще миг – и это искаженное эмоцией лицо треснет, разломится пополам…

Том грубо оттолкнул новоявленную фанатку, и она разрыдалась от боли. Физической или душевной? Ему было плевать. Его мутило от отвращения. Подоспевшая охрана быстро уволокла ее под локти из студии. На полу осталась выпавшая из прически заколка в форме подснежника, напоминая о безымянной женщине, носившей ее в волосах. Похоже, ничто и никто не проходит бесследно…

Подсудимый, только что бойко произносивший пламенную речь, осекся, смешался и отвернулся от аудитории, и больше никто не видел его лица.

Тем временем в студии творилось нечто невообразимое. Люди выбегали на сцену, чтобы покрасоваться перед камерами, передать многочисленным родственникам привет и заодно сломать что-то из дорогой мебели или элементов декора. Само собой, первым был оприходован несчастный журнальный столик, и символичная грань между порядочными гражданами страны и нарушителями порядка окончательно стерлась.

Марк Вайт пытался догнать оператора, оператор убегал от хулиганов, чтобы спасти драгоценное оборудование. В конце концов перед телезрителями на фоне общего беспорядка появился превосходный образец беспорядка локального – это был знаменитый ведущий с подбитым глазом и в разорванной у ворота рубашке. Марк с неизменной улыбкой объявил: «Рекламная пауза!»

Занавес опускается

АКТ ВТОРОЙ

Казалось, всеобщая суматоха обходила стороной самого виновника торжества. Вокруг бегали люди, с оглушительным треском рушились декорации, кто-то истошно кричал, кого-то душили – Том Смит непоколебимым монолитом возвышался в центре студии, погруженный в глубокие раздумья.

Он впервые за столько лет почувствовал, как бьется его сердце.

- Любой ценой, но я доведу этот чертов выпуск до конца! – стукнул по столу кулаком Марк Вайт, в то время, пока заботливая гримерша покрывала его лицо двенадцатым слоем штукатурки. Упс, то есть уже тринадцатым, прошу прощение за неточность. Но, увы, даже спонсорская косметика была бессильна в борьбе против таких судьбоносных неожиданностей, как роскошный фонарь под глазом. Зато теперь его левая сторона лица могла смело конкурировать с правой за звание самой «красивой». О симметрии не шло и речи.

- Господин ведущий, - ворвался в гримерку главный стилист с вешалками, - вам придется срочно сменить костюм! Тот, который сейчас на Вас, совсем никуда не годится.

- Пара дыр и кровавых пятен еще не повод, - высокомерно отрезал Марк, любуясь своим отражением.

- Вы хотите, чтобы назавтра все заголовки газет кричали «Потрепанный костюм ведущего ведущего страны потрепал его репутацию»?

Вместо ответа Марк неохотно принялся переодеваться, успевая критиковать пуговицы и строчку нового костюма. Но больше всего его не устраивал цвет.

- Идиот! Моя фамилия Вайт, Вайт, что означает «белый»! и мой костюм должен соответствовать моей фамилии. Я представляю добро и справедливость, сама Фемида стоит за моими плечами и руководит моими поступками! А теперь… а теперь я буду серым и невзрачным, как Том.

- Но, господин… вообще-то он привлекает больше внимания, чем Вы…

- Молчи! Неужели не нашлось ни единого белоснежного костюма? Проклятье… мы выходим в эфир уже через три минуты, а меня не покидает чувство, что сегодняшний выпуск войдет в историю как самый провальный.

Разгром буквально преобразил студию: исчезли лишние готические элементы в виде цепей и решеток и на смену европейскому шику пришел восточный минимализм, отчего даже дышаться стало легче. На сцене материализовалось третье кресло, где с комфортом разместилось почтенное духовное лицо, бросающее интеллигентные взгляды поверх гламурных очков со стразами на оправе. В свою очередь, эти самые стразы на оправе его очков как нельзя лучше сочетались со стразами бутафорского нагрудного креста. Это с уважением отметили дизайнеры по всему миру, которым в настоящее время доводилось видеть трансляцию телепередачи.

- После короткого перерыва «Смертный приговор» снова в эфире и я, ее бессменный ведущий Марк Вайт, рад поприветствовать отца Валентина. По устоявшейся христианской традиции каждый человек перед смертью должен исповедаться в своих прегрешениях священнику. И прямо сейчас Том Смит прямолинейно попросит прощения у Бога в прямом эфире!

- Служите Господу, дети мои, - величественно склонил голову святой отец. – Давайте же вместе помолимся, дабы этот человек успел встать на путь истинный за то короткое время, что ему отведено свыше, и попасть в Царствие Небесное.

Вопреки наивным ожиданиям Валентина, мало кого волновала загробная жизнь Тома Смита и только самые рьяные верующие – а их в студии оказалось немного – ограничились лишь тем, что ненадолго сложили руки у груди, но стадный инстинкт быстро свел на нет и этот высокий душевный порыв.

Марк Вайт был решителен, как паровоз, и не собирался сворачивать с пути.

- Том, поведай всем нам, в чем ты раскаиваешься?

- Я жалею, что появился на свет. Но, как видит Бог, а, точнее, его официальный представитель отец Валентин, в том не было моей вины…

- На все воля божья… мы только искупаем грехи отцов своих… - пролепетал священник.

- Интересно, в чем должен был провиниться Ваш отец, если всю жизнь Вы не занимаетесь ничем, кроме замаливания его грехов? а, может, Вы вдобавок и собственные грехи…

Отец Валентин покраснел, его глаза расширились. Вот только от праведного ли гнева? Или всего-навсего от стыда?

Том лично знал «святого» отца Валентина. Несколько лет назад эта выдающаяся персона, пресытившись аскетическими нормами жизни в монастыре, решила «занять активную общественную позицию» и проповедовать божественные истины через СМИ. Кстати сказать, каждый телеканал или радиостанция имела в своем арсенале такого вот универсального священника, который за относительно небольшое вознаграждение перевоплощался то в скромного монаха, то чуть ли не в Папу Римского. Такой сотрудник обычно пользовался огромным спросом и его график был расписан на месяц вперед. В его обязанности входило содержать бороду как можно в более неряшливом состоянии и уметь говорить убедительно цитатами из Нового Завета.

Так или иначе, святой отец отлично держал марку и, воинственно указав перстом на Тома, во всеуслышание объявил:

- Дьявол вселился в этого человека!

Замечательно. Давайте проведем обряд экзорцизма под бой африканского барабана, сопровождаемый дикими плясками… нет-нет, это уже слишком. Хотя согласитесь, что это неплохой пиар-ход для повышения рейтинга шоу! Конечно, можно ограничиться сжиганием обвиняемого на костре, но, к сожалению, человек может умереть лишь раз, причем при прижизненной кремации вряд ли его внутренности пойдут кому-то на пользу. Разве что недруги облегченно прижмут недолговечный прах к своему ненамного более долговечному сердцу.

Продюсер не верил в Бога. Зато в существовании Дьявола он нисколько не сомневался. Дьявол был всюду: он вел скот, скопившийся в студии, за собой, он говорил устами священника, он смотрел на мир с экрана телевизора и хохотал в голос… И Том тоже был одержим Дьяволом. Он уже не мог противиться злу, пулей засевшему в сердце. Ему оставалось бесстрастно наблюдать, с какой головокружительной скоростью одно событие сменяется другим и как вокруг бурлят и клокочут человеческие страсти; как переплетаются судьбы, стремительно продвигаясь к своему логическому концу, и как неизбежно гибнут цивилизации, сменяя одна другую, – гибнут не от войн, эпидемий и природных катаклизмов, а подгнивают изнутри, точимые червями разврата и алчности, и постепенно вырождаются, достигая апофеоза своего упадка…

Том схватился за сердце. Ему было дурно. Кружилась голова и отовсюду слышался адский хохот. Казалось, весь мир проваливается в бездну. Осужденный было решил, что тронулся умом в связи с последними событиями уходящей жизни, но, оказалось, что это всего-навсего спецэффекты, умело пущенные в ход после громкого заявления отца Валентина. Свет померк, грянула мрачная музыка, изо всех углов пополз зловещий туман и… Марк Вайт будничным тоном сообщил:

- Спонсор программы – суперклей «Секунда».

«Секунда» - классный суперклей,

Заклеил - стало веселей!

На работе и на даче

Мне сопутствует удача!

Я везде ношу с собой

«Секунду» - клей любимый мой.

Уже знакомая ассистентка вышла на публику, на сей раз строя глазки не ведущему, а святому отцу, который, судя по игривый улыбке, запутавшейся в его бороде, не имел ничего против. Девушка выложила на столик упаковку суперклея… но вот незадача! Приводя студию в мало-мальски приемлемый вид после погрома, рабочие заручились поддержкой лишь силы земного притяжения и чудесного явления равновесия. Кто знает, возможно, этот стол простоял бы в таком положении еще долго и встретил Страшный суд достойнее, чем Колосс о глиняных ногах, но реклама, двигатель прогресса, не пощадила и его. С жалобным скрипом он обратился в руины, погребя под обломками злополучный клей.

«Слава Богу, теперь не придется на виду у всех пить клей, - с ликованием отметил Том, - иначе «Тутти-Ютти» с его вкусовыми качествами пришлось бы уступить «Секунде». Однако, если с каждой рекламной паузой тенденция «чем дальше – тем хуже» сохранится, то от подобных дегустаций я окочурюсь раньше, чем мясник со шприцом вонзит в меня иглу».

Когда яркий свет снова озарил сцену, отец Валентин смиренно сложил руки на груди и обратился к Тому:

- Раб божий Томас, сознаешься ли ты в том, что убил ребенка?

- Он погиб под колесами моей машины… А так как машины еще не судят и не казнят (как ни странно!), то, стало быть, виноват кругом один лишь Я. Но я не считаю приговор справедливым.

Зал пришел в движение. Затекшие шеи в едином порыве вытянулись вперед, дабы получше разглядеть лицо героя программы. А может, всего лишь для того, чтобы размять мышцы.

- Почему же? – вступил в разговор ведущий, положив ногу на ногу.

- Я считаю нашу судопроизводственную систему несовершенной…

- Как же так??? – искренне удивился Марк. – У нас демократия! Спустя тысячи лет мы наконец-то пришли к идеальному обществу! Да и с преступностью почти покончено…

- Марк, за это время мы сделали лишь колоссальный круг и вернулись к старому, доброму, развратному Риму. Мы отстроили новый Колизей… сотни новых Колизеев, мы убиваем людей на потеху толпе! Золотое правило шоу-бизнеса: серая масса требует хлеба и зрелищ. За века ничего, по сути, не изменилось. – Том обвел сверкающим взглядом собравшихся. - Меня казнят за то, что я по неосторожности сбил пешехода, но тем временем маньяк, на совести у которого больше десятка жертв, спокойно разгуливает на свободе, быть может, даже сидит в этой аудитории и смеется над всеми вами. Люди! Какая демократия? Не смешно ли?! Нами правит компьютерная программа, мы все дрожим перед волей случая!

Толпа безмолвствовала. Толпа не знала, что сказать. Толпа привыкла молчать. Толпа не умела думать. Толпа могла лишь безучастно наблюдать и изредка перебирать конечностями, чтобы справляться со своими физиологическими потребностями.

Неожиданно отец Валентин поднялся с места. Выглядел он решительно, как никогда.

- Я верю в то, что отнюдь не слепой случай выбирает тех, кто должен умереть, а воля Всевышнего! Я полностью доверяюсь и подчиняюсь Ему, я не подвергаю Его решения сомнению..!

Том хмыкнул, складывая руки на груди.

- То-то я буду смеяться, если завтра ТВОИ потроха упакуют в стерильные контейнеры.

Священник вскипел от гнева и начал брызгать слюной.

- Моя совесть чиста!

- …Жаль, что я уже не посмотрю завтрашний выпуск передачи, - со скучающим видом продолжил приговоренный, пристально разглядывая свои ногти.

Тут произошло ненаписанное ни в одном из возможных сценариев развития действия. Не в силах совладать с собой, святой отец смачно плюнул в лицо Тома.

Том, в свою очередь, воспользовавшись тем, что его оппонент находится в опасной близости, схватился за его бороду.

Камера 11, близкий план… Рейтинги передачи подскочили вверх. Зрители прежде всего любят зрелище, а не жаркие споры и интеллигентные беседы.

Но, похоже, на этом всё действие заглохло, и эффектный момент был упущен. Священник в абсолютной тишине стоял над осужденным, согнувшись под углом в 90 градусов и детально изучал шею своего врага. Его одолевали мучительные вопросы. Вцепиться в горло руками или же сразу зубами? еслизубами, то не испачкает ли праведно пролитая кровь рясу? А как драка в прямом эфире повлияет на репутацию святого(!) отца?..

- Стареете, отец Валентин? – внезапно прервал его размышления Том, разглядев в бороде несколько седых волосков. – Так скоро и на пенсию отправят… Хотя в вашей профессии, как ни в одной другой, ценится почтенный возраст.

- Я придаю тебя анафеме, - тихо отчеканил отец Валентин в лицо осужденного, но, не найдя в его глазах ни капли расстройства, расстроился сам и повторил громче, уже для зрителей, - я придаю его анафеме!

Шепот пробежался по толпе, как пробегает порыв внезапного ветра по осенней листве. Люди пытались узнать друг у друга значение таинственного слова «анафема».

Этот вопрос застал врасплох и Марка Вайта. Он судорожно рылся в карманном справочнике телеведущего, стыдливо и крайне неудачно пытаясь прикрыть его рукавом.

Видя всеобщее смятение, Том решил прийти на выручку святому отцу:

- Анафема - свидетельство Церкви об отпадении от неё одного из её членов. Если отлучённый рождается - его не крестят, если он холост – его не женят, если женат - не разводят, если умирает – его не хоронят. К счастью, мне светит не всё сразу из этого списка, а только последний пункт.

- Благодарю вас, - отец Валентин предпринял робкую попытку высвободить бороду, но поплатился парой выдернутых волос и стушевался.

А Том, судя по всему, настолько глубоко ушел в себя, что забыл, где находится и что в его руках – борода самогО «официального представителя Бога на земле».

- Анафема, значит… А я уж было думал, что мне больше нЕчего терять. Но люди крайне изобретательны. Они отберут последнее у умирающего, даже если это последние – надежда на покой. Бог здесь ни при чем. Люди, люди (!) пишут якобы небесные законы, люди вершат якобы справедливый суд…

Отец Валентин встрепенулся, услышав лишнее подтверждение еретическим воззрениям оппонента, и с новыми силами дернулся назад.

- Вы нравственно разлагаете общество!

- Разлагал, - машинально поправил его Том. - Святой отец, смиритесь. Мы все звенья одной цепи, мы все – шестеренки одного механизма. Между нами существует всего одно различие: по размеру. Со временем зубья шестеренки притупляются, и ее заменяют на новую, как, не будем далеко ходить за примерами, сегодня заменяют меня. Я признаЮ, что отработал своё, хоть мне нЕсколько обидно отправляться на свалку мира…

Святому отцу тем временем было не до философии. У него из глаз текли слезы боли и унижения, и он истошно завопил:

- Да отпустите же мою бороду, черт возьми!

Зал рукоплескал стоя. Сверху сыпалось что-то блестящее, сильно напоминающее так и не использованный на Рождественской вечеринке серпантин. Как-никак, святой отец был последним человеком в этой студии, включая зрителей и операторов, чьи уста могли исторгнуть подобные ругательства.

Том, словно очнувшись ото сна, ослабил хватку и рассеянно посмотрел на оставшийся в ладони пучок курчавых волос. Никто не знал, искренне ли он удивлен, либо умело играет роль.

- Извините, святой отец… Право, не заметил. Надеюсь, покаяние в этом грехе мне зачтется ТАМ..? – и он многозначительно указал пальцем на небо.

- Зачтется??? – рассвирепел Валентин. – Да я тебя самолично в ад за руку отведу!

Он хотел наброситься на невозмутимого осужденного, который, скорее всего, даже не успел удивиться, но дебошира вовремя оттащили в сторону охранники.

- Анафема! Анафема! Анафема!.. – в бешенстве кричал священник, корчась и извиваясь, как одержимый бесами при виде креста, пока его голос окончательно не стих за кулисами. Том заключил, что сеет вокруг одни помешательство и нервные срывы.

Марк Вайт проводил Валентина скучающим взглядом и открыл было рот, чтобы произнести привычное «А теперь, дорогие телезрители, мы прерываемся на рекламу. Не переключайтесь!», как вдруг один человек из зала поднялся и крикнул:

- Протестую! Не придавать Томаса Смита анафеме!

Одна за другой вверх поднимались руки, одобряя высказывание смельчака. Том удивленно изогнул правую бровь. Поддержки зала он не ожидал. Но что будет дальше?

- А я за то, чтобы придать этого урода анафеме! – заявил верзила в последнем ряду и вмазал соседу, который в этот момент с очень серьезной заинтересованностью выкручивал нитки из свитера.

Это и послужило поводом к началу новой свалки. Люди, привыкшие годами сдерживать свои эмоции, наконец-то могли выместить скопившуюся злобу на ком-то, чтобы потом назвать драку борьбой за справедливость и оправдать некрасивый поступок красивыми словами. Ситуация «один против всех» быстро мутировала в ситуацию «все против всех».

Первоначально причиной разногласий была судьба Тома, но через несколько минут спор разросся до вселенских масштабов: люди решали, пусть и прибегая к кулакам, есть Бог или нет. И самые рьяные верующие не собирались проигрывать и «подставлять вторую щеку для удара». Извечные противоречия на сей раз вышли на арену телевидения.

Марк Вайт, как разъяренный лев, расчищал себе дорогу в толпе зрителей к заветной камере. Ему претила мысль, что не он в центре внимания объективов. Но, как только он достиг желанной цели и открыл рот, чтобы объявить рекламную паузу, кто-то заехал кулаком ему в глаз и он упал без сознания. На этом трансляция была прервана.

Занавес опускается

АКТ ТРЕТИЙ

Том плеснул холодной водой себе в лицо и склонился над раковиной, безрадостно изучая собственное отражение. Он видел себя в последний раз.

Из недр зазеркалья на него смотрел изможденный, бледный человек с неряшливо торчащими темными волосами, похожий на оживший труп. Но его глаза сверкали от затаенной страсти к жизни, придавая его облику нечто демоническое – нет, он еще не сдался! Тонкую линию губ исказила надменная усмешка.

- Не может быть, чтобы Дьявол так просто дал мне умереть! Я нужен ему…

После короткого перерыва в телестудии, на возвышении материализовался белоснежный операционный стол, вокруг которого с энтузиазмом суетились хирурги.

Марк Вайт произнес вступительную речь, красуясь синяками уже под обоими глазами. Теперь он напоминал общипанного филина. Как обычно, он был нелеп до смешного и смешен до нелепого…

Но осужденный не смеялся. Хохот застыл в его горле на полпути и стал душить петлей. Том задыхался. Он не мог отвести взгляд от ослепительно-белой, великолепной в своей невинности плахи, которая звала его, которая еле заметно приближалась к нему, которая всегда была безукоризненно права…

До этого момента ему было трудно представить, что его ожидает смерть. Происходящее вокруг больше походило на трагикомедию в дешевом театре, чем на настоящую жизнь. И продюсер ждал, когда же опустится занавес и раздадутся аплодисменты, а он, блестяще отыграв свою роль, отправится домой.

Теперь сомнения развеялись. Он умрет.

Наконец он сделал усилие над собой и посмотрел на зрителей. Они все еще были здесь. Они уже не спали, они уже не ели. Они безмолвно наблюдали за представлением, часто моргая пустыми, абсолютно безразличными глазами. И так жутко было их неподвижное, отупелое молчание, что Тому на миг показалось, что не живые люди собрались в студии, а мертвецы пришли с кладбища принять в свои ряды новичка…

- Будь же проклято, людское племя! – зло зашипел продюсер. – Только что вы готовы были друг друга порвать из-за пустяка, а теперь сидите, как статуи, и ничто вас не тревожит, кроме собственных дел.

Боязнь гибели мгновенно переплавилась в гнев. Том часто дышал и поглядывал исподлобья по сторонам. Он думал о том, что казнить нужно не тех, кто нарушает правила, а тех, кто приговаривает нарушителей к смерти. Равнодушие – самый страшный грех.

- Том, у меня для Вас хорошая новость, - лучезарно улыбаясь, сказал Марк.

- Какая? Казнь состоится незамедлительно прямо сейчас?

- Нет, казнь-то будет проведена в соответствие с установившимися традициями в назначенное время. Хорошая новость заключается в том, что Вас НЕ придадут анафеме…

- А что в этом хорошего? – непонимающе пожал плечами Том. Прежняя невозмутимость понемногу возвращалась к нему.

- Как что??? Теперь Ваше тело погребут, как тело любого другого добропорядочного христианина.

- Господа, вы наверняка догадываетесь, что, когда я умру, меня мало будет волновать судьба моего трупа. Так что можете делать с ним что угодно, - Том, обхватив голову руками, резко рассмеялся. Ему стало свободно и весело от мысли, насколько глупы и суеверны эти людишки. Он чувствовал себя печальным богом, который совершил ошибку, сотворив человека. Но на сей раз не нужно устраивать Великий потоп. Народы истребят себя сами.

Марк Вайт пригласил на сцену главного палача в белом халате, который даже не скрывал лицо. Изменились времена, изменились и нравы. Он защитил докторскую диссертацию на тему «10 идеальнейших способов казни» и завоевал репутацию романтического героя, очищающего мир от скверны. Том много раз здоровался с ним за руку, не задумываясь, сколько крови пролила эта ухоженная, тонкая рука. И на этот раз доктор по привычке приветственно протянул осужденному ладонь, но, поймав его враждебный взгляд, поспешно отдернул.

- Добрый вечер, Джон! – Марк похлопал палача по плечу. – Все уже готово?

- Да, конечно, как всегда! – радостно отозвался лысеющий щупленький Джон, оглядываясь на кушетку, где собралась вся его команда. – Мы ждем вашего сигнала!

- Отлично! – кивнул ведущий, думая про себя, как же ему надоело повторять заученные фразы, в такие моменты он почти ненавидел свою работу.

Том с холодной ненавистью всматривался в крысиную мордочку Джона Мёрдера. Усики хирурга слегка шевелились, как локаторы, а глаза цвета грязи воровато бегали из стороны в сторону. О чем он думает сейчас? Наверняка о том, что пора сделать ремонт дома и купить жене новую машину. Совершенное орудие убийства. Бесстрастное, мелочное и ограниченное в кругу своих приземленных интересов. Трудно же им будет найти нового палача! Ведь абсолютно заменимых людей не бывает…

Том энергично поднялся с кресла и похлопал в ладоши, привлекая внимание зрителей.

- Кто за то, чтобы казнить Джона Мёрдера?

Сквозняк изумления пробежался по толпе. И медленно, словно неохотно, то тут, то там из зала стали вырастать вверх дрожащие руки, как вырастают поганки после дождя. Мнение оказалось единогласным.

Джон в ужасе попытался отодвинуться как можно дальше, но ему помешала высокая спинка кожаного кресла. Ах, какая ирония!

Том не спеша развернулся к нему на каблуках, жутковато улыбаясь. В его глазах горел безумный черный огонь. Он знал, что ему никто не помешает. Он приблизился к доктору и сдавил его тонкое гусиное горло одной рукой.

Джон не сопротивлялся. Он смотрел на своего убийцу расширенными покрасневшими глазами и тихо хрипел, задыхаясь. Он ничего не понимал.

- Я только хотел… сделать мир лучше!

- И я хотел. Но это пустые мечты. Мы лишь приблизили его неизбежную гибель.

Первым опомнился Марк Вайт.

- Кто-нибудь! Остановите его!

В студию вбежали охранники в масках, размахивая битами. Но было слишком поздно.

Под рукой Тома что-то жалобно хрустнуло, и тело палача обмякло в кресле. Навсегда.

- Я не могу позволить, чтобы меня убила лабораторная крыса, - внятно произнес он, возвращаясь на свое прежнее место. – Уж лучше я убью себя САМ.

Разбросав безвольно обвисшие конечности, в кресле напротив лежал труп, похожий на большую фарфоровую куклу, и бессмысленно таращился на убийцу сквозь запотевшие линзы очков. Его глаза больше не были похожи на глаза крысы. Это были глаза глубоко уставшего человека, которого разрывает на куски душевная боль.

Осужденный отвернулся. Его мутило. Его душили слезы. Он хотел отереть со лба пот – и не смог, дрожащая рука промахнулась и плетью упала вниз. Он хотел закричать – ни звука не вырвалось из сведенного оскоминой рта. И тогда он начал машинально раскачиваться из стороны в сторону, издавая невразумительные звуки.

Из оцепенения его вывел пронзительный крик. Это бился в истерике Марк Вайт, хватая за руки санитаров, которые пытались унести труп. Он боялся за свою жизнь. Кто-то дал ему отрезвляющую пощечину, и он замолчал так же внезапно, как и начал кричать. На его лице царило отсутствующее выражение, и по подбородку текла слюна, как у умалишенного. Он оказался не в состоянии вести передачу.

Зал оцепенел. Кто-то вскочил и убежал в панике, остальные смотрели в пустоту - туда, где находился убийца. Охранники стояли как истуканы.

- Что же вы не рукоплещете? – заново учась произносить слова, нарушил тишину Том. – Это вы, вы (!) приговорили его к смерти, не так ли? А я умываю руки…

Зал молчал. Тому даже показалось, что он – единственный, кто остался в живых в этом вечном царстве тьмы. Он поочередно подходил к каждому зрителю и пристально изучал его. Но все лица отчего-то казались ему одинаковыми, как лица манекенов. Такие же неподвижные взгляды и белые, плотно сжатые, отвердевшие губы.

- Дальше Я буду вести передачу, - наконец выдавил он в сторону главной камеры. – Сейчас я должен прорекламировать какой-то продукт… Где слова? Где ассистентка?

Опомнившись, на сцену выбежала девушка с корзиной косметики и опустила на многострадальный столик, который уже успели починить при помощи суперклея «Секунда». Столик скрипнул, покосился, но испытание стоически выдержал.

Том взял в руки первый попавшийся тюбик с кремом.

- «Вечная молодость»… хм, забавно! К счастью, мне не нужна косметика. Я никогда не состарюсь. Я умру молодым сегодня. Уберите это!

Том ощущал себя дирижером, которому подвластен огромный оркестр: миллионы, миллионы скрипок, контрабасов, виолончелей, флейт, фаготов, кларнетов, труб, литавров, тарелок, барабанов и ксилофонов. Некоторые инструменты фальшивили, другие не попадали в такт, но все они подчинялись малейшему мановению его палочки. Музыка выходила шумная, нестройная, непонятная слуху. В ней смешалось всё: и гул машин, и стоны нищих, и отдаленные раскаты войны, и плач вдов, и вздохи отмирающей планеты. Человечество, как жирный неповоротливый червь, ползло вспять в погоне за собственным хвостом и не замечало, как под его тушей разрушается и гибнет всё то, что было ему дано свыше как неоценимый дар. Да! Скрипки визжали, лопались струны, надрывались флейты и трубы, крошились белые клавиши органа. Музыканты играли как заведенные навязанный мотив, не замечая, что пальцы – давно в кровь, что мир вокруг – уже в тлен. Они играли…

Осужденный устало провел ладонью по лицу. Наваждение исчезло. Он стоял посреди студии под прицелом видеокамер. Зрители молчали. Марк, как насекомое, забился под кресло.

- Ну что ж… вот и настало время истины! – Том хлопнул в ладоши. – Давайте обратимся к результатам зрительского голосования, чтобы поскорее покончить со всем этим… Внимание на экран!

Зал взорвался криком и радостными овациями, как на стадионе. Люди обнимали тех, кого десять минут назад готовы были забить до полусмерти.

«Мне никогда их не понять,» - грустно подумал осужденный и направился в сторону своей персональной плахи – к белоснежной кушетке. Он ощущал отчетливую дрожь во всем теле, но заставил себя расправить плечи и гордо поднять голову. «Ты потерпел фиаско, Том Смит! Но не отчаивайся, в следующей жизни непременно повезет. Должно повезти…» - говорил он сам себе, разрывая запекшиеся губы нервно дрожащей улыбкой.

Кто-то до боли сжал его щиколотку. Вздрогнув, Том остановился.

За ним полз запуганный, раздавленный Марк в своем светлом костюме. Зрачки его были расширены, волосы растрепаны. Он явно тронулся умом.

- Ты не человек… - прошептал он в слезах. – Ты сам Дьявол!

Заподозрив неладное, Том обернулся на экран. Он покачнулся и проронил невольный стон.

Так и есть. 56% голосов «ЗА» помилование! Впервые за историю существования передачи преступник уйдет отсюда живым.

Четкий сухой план, который успел для себя составить осужденный, смялся и полыхнул синим пламенем. Он чувствовал себя совершенно потерянным, он был не готов к такому повороту событий… На ум приходили глупые и ненужные мысли. Он думал о том, что будет делать завтра, послезавтра, через месяц, через год… Сквозь эти мысли настойчиво прорывалось, трепеща, орущее во всю глотку слово «ЖИВОЙ!»

Том с беспокойством заметался по сцене, задевая и переворачивая на пути декорации и даже не замечая этого. Он плакал! Плакал, как ребенок, от счастья - каплями весеннего дождя. В его душе было светло. Он опять горел желанием перевернуть целый мир, он хотел начать заново прямо сейчас…

- Вы сказали, что завещали наследство своим братьям. Теперь вы потребуете всё назад? – спросил какой-то особо ушлый журналюга, пытаясь запихнуть микрофон в рот интервируемому. И сразу стало гадко и беспросветно…

Том швырнул микрофон на пол.

- А мир, оказывается, еще хуже, чем я представлял, - горько усмехнулся он. - Даже умереть теперь не так страшно! Страшнее остаться жить…

Толпа ахнула, увидев, что он уверенным шагом направился к кушетке, где его ждала смерть.

- Остановите его!

- Что он делает?

- Мы же помиловали его!

- Безумец!

- Самоубийца!

Том ликовал. Наконец у этих людей появилось свое личное мнение, наконец им не все равно!

- Что ты делаешь? – неслось со всех сторон. Его пытались удержать несколько пар рук. Он, смеясь, вырывался и ускользал.

- Том, ты нужен нам!

- Мы любим тебя!

Том остановился. Лихорадочное веселье впервые начертало на его щеках румянец.

- Остаться здесь? Ведь вы даже не люди, а всего лишь умные животные; стадо, которому нужен вожак. Вы ничтожества. Вы даже не знаете, чего хотите! Но, правда в том, что на самом деле за всю жизнь для счастья вам довольно лишь энного количества пищи, сна, секса и зрелищ. Никаких устремлений – шаблонное существование. Пассивность и безразличие… Вот причины, почему я презрел вас.

Толпа, замерев, жадно ловила каждое слово, чтобы потом разорвать его речь на цитаты и небрежно и гордо бросать окровавленные куски слитых воедино фраз в каждый переулок и в каждое лицо с целью прослыть щедрыми мясниками среди дворовых собак.

- Я вижу, что мир катится в бездну. Но Я не хочу умереть во всеобщем безумии безумцем! За какой-то час мне опротивел свет настолько, что я был бы рад попасть в ад. Еще вчера вы казнили старушку, укравшую ржавый чайник, а сегодня вы милуете убийцу ребенка! Понимаете? УБИЙЦУ!!!

Зал не понимал. Зал с восторгом заглядывал в рот оратора.

- Это бесполезно, - печально махнул рукой Том, продолжив последний путь. До новостей оставалось три минуты, они как раз укладывались в срок.

Марк бросился за ним, протирая рукавами скользкий пол.

- Стой! Умоляю, стой! Ты… Бог?

Том искренне рассмеялся. Он хохотал, пока в легких не закончился воздух.

- Нет, я не Бог. И даже не Дьявол. Я… я просто ЧЕЛОВЕК.

С этими словами он принял из рук анастезиолога миниатюрный шприц, похожий на осу с острым жалом, - жидкую концентрированную смерть – и, повернувшись лицом к бушующей толпе, сделал укол себе в шею. Он победно улыбался. Он все же достиг цели. Пусть и недолго, но он был на вершине, на гребне волны, на самом пике, в апогее славы, в зените утекающей жизни, в эпицентре, в фокусе, в огне, в ядре, да! Он полыхал так ярко, как возможно полыхать только в самый последний раз, в своей точке максимум – и точке невозврата…

Что подумал Том? Он подумал: «Это того стоило».

Занавес

Апрель 2011