Флиска не туда

Глава 1

Хозяйка поставила на стол новый рабочий ноутбук и даже погладила крышку, как будто это был не ноутбук, а редкая удача.

— На работе дали. И помощника — Мега-чат. Теперь сам поправит всё, что не компилируется.

Флиска замерла в паре сантиметров от корпуса. Принюхалась к запаху заводской стерильности и холодного металла. Медленно, словно проверяя тонкий лед на луже, вытянула лапу. Подушечка коснулась крышки.

Ни гула кулеров, ни вибрации. Ноутбук молчал. Металл жадно вытягивал тепло из лапы, оставаясь ледяным и равнодушным.

Флиска посмотрела на хозяйку, как смотрят на людей, добровольно отказавшихся от батареи зимой.

— Ну что ты, котенька, — обрадовалась хозяйка, уже протягивая руки, — иди сюда, раз греться не об что.

Кошка вытянула лапу и скребанула по столешнице. Сначала один раз, потом — ритмично, с остервенением, словно под серебристым алюминием скрывался кошачий лоток последнего поколения.

— Эй! — Хозяйка всплеснула руками. — Флисочка, перестань! Это новый ноутбук! Его не надо… так!

Ноутбук смотрел на кошку мертвым черным глазом экрана и высокомерно молчал. Он не дышал, не вибрировал и вообще не собирался признавать в ней живое существо. Флиска старательно загребала воображаемый песок на девственно чистую клавиатуру.

— Ну он же холодный! — почти оправдывалась хозяйка, пытаясь отодвинуть устройство. — Зато там помощник, там нейронки, он сам за меня всё…

Флиска в последний раз махнула лапой, ставя точку в этом ритуале погребения, и соскользнула со стола раньше, чем её успели поймать.

Юра лежал на полу и смотрел в потолок.

Не потому что потолок — интересный. Потолок обычный, белый, с маленькой трещиной возле люстры, которую Юра изучил уже давно. Просто больше некуда было смотреть.

Каникулы кончились неделю назад. Школа шла своим ходом. Во дворе — обычный двор, обычный сентябрь, обычные голуби. Компьютер стоял на столе. Юра специально не включал — просто чтобы посмотреть, сколько выдержит. Выдержал уже третий день. Немного гордился. Немного скучал.

В окно влетел сначала ветер, потом Флиска.

Она приземлилась на подоконник и замерла — одна лапа на весу, уши развёрнуты в стороны. Секунду изучала комнату. Потом спрыгнула на пол и прошла внутрь, не оглядываясь.

На середине комнаты зевнула, широко, с подрагивающей челюстью. Подошла к дивану, ткнулась носом в угол — старый, пыльный, пахнущий диванной тканью. Диван скрипнул, когда она запрыгнула.

Юра приподнялся на локте.

— Привет.

Флиска посмотрела на него одним глазом — правым, сонным — и отвернулась к стене.

Юра лёг обратно.

Они помолчали.

Флиска умела молчать по-настоящему: не как человек, который молчит и при этом думает что сказать, а просто — была здесь, тихо, без всяких планов. Юра это знал с того лета. С тех пор они уже несколько раз проваливались в Кодландию — туда, где баги ходят как люди и Флиска разговаривает вслух. Но и здесь, в обычной комнате, она как-то меняла всё. Не делала ничего особенного. Просто была.

Флиска завозилась, ткнулась носом в сгиб лапы и замерла. Мурчание заполнило комнату, потом начало затихать. Тело обмякло. Ухо в последний раз дёрнулось и застыло.

Юра подождал ещё несколько секунд. Медленно сел. Положил руку ей на бок.

Флиска не пошевелилась. Она уже была там.

Сам. Первый раз — сам.

Юра почувствовал, как пол уходит вниз.

Они появились не в Кодландии.

В Кодландии всё текло и переливалось — потоки данных, живые Функции, мягкое серебристое свечение. Здесь всё было квадратное.

Буквально квадратное.

Мимо пролетела птица — угловатая, из нескольких кубиков, с крыльями, которые сгибались рывками. Юра проводил её взглядом и опустил глаза. Земля под ногами — квадратная. Трава — квадратными пучками. Небо над головой — в блоках, как гигантская плитка. Деревья — стопки зелёных кубиков.

Флиска появилась рядом, посмотрела на горизонт — и вздохнула.

— Ого, — сказал Юра.

Потому что это — как конструктор. Как самый большой конструктор в мире, живой, трёхмерный, в котором можно было ходить. Взять. Поставить. Сломать. Построить. Юра уже видел что вот тот холм впереди — он из слоёв, из чётких горизонтальных полос, и можно пойти и сосчитать сколько там блоков. И вон то дерево — у него нет веток, только кубики листьев, приклеенные к кубику ствола.

Он обернулся.

— Флиска, ты видишь это? Это как будто мы попали в Май…

— Кубятник, — перебила Флиска.

Рядом. Хвост висел ровно, без единого подрагивания. Уши торчали прямо — не настороженно, а скорее… безразлично. Она даже не понюхала воздух.

— Примитивная архитектура, — сказала она. — Юр.

— Что?

— Примитивная архитектура. — Она обвела взглядом горизонт, как будто составляла инвентарь. — Это класс «Песочниц». Я слышала о таких. Всё из блоков, строй что хочешь, ничего особо умного.

— Но это же… — Юра снова посмотрел на квадратное небо. — Это же здорово!

Флиска хмыкнула.

— Для кого как.

Где-то вдалеке что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. Потом — десять раз подряд, потом двадцать, потом уже не сосчитать: тик-тик-тик-тик-тик, ровный, настойчивый, бесконечный.

Юра прислушался.

— Что это?

— Тик-машины, — сказала Флиска. Уши чуть повернулись, поймали звук, вернулись обратно. — Тикают.

— Это… нормально?

— Для Песочниц — да.

Она сказала это уверенно. Так, как говорят что-то само собой разумеющееся. Юра подумал было уточнить, но не стал — Флиска не любила, когда переспрашивали.

Сбоку раздался ещё звук: будто кто-то очень далеко кричал много разных слов одновременно. Всё это перемешивалось в один белый шум голосов, из которого ничего нельзя было разобрать.

— А это? — спросил Юра.

— Таблички. — Флиска покосилась в ту сторону. — Орут.

— Зачем?

— Логи, Юр. Записывают каждый чих и орут вслух.

А потом откуда-то с краю — там, где горизонт обрывался туманом — раздался такой звук, как будто кто-то взял огромный кусок мира и прищёлкнул его к остальному. БУМ. Земля чуть вздрогнула.

Потом ещё. БУМ.

— И это? — спросил Юра.

— Прогрузка, — сказала Флиска. — Мир достраивается. Это нормально.

Она снова сказала «нормально» этим же тоном — спокойным, немного скучающим. Юра посмотрел на неё. Флиска стояла прямо, хвост свободно свисал, уши — торчком. Всё в порядке. Всё под контролем. Она здесь бывала — ну, или слышала про такие места, что почти одно и то же.

Юра пожал плечами и снова посмотрел вперёд.

Тик-тик-тик-тик-тик.

Орущие таблички.

БУМ. БУМ.

Громко. Очень громко. Всё это вместе — тиканье, крики, грохот — складывалось в один большой непрерывный шум, который висел в воздухе и не собирался никуда уходить.

Но зато — квадратные деревья. И квадратное небо. И этот холм, который явно можно было пересчитать по блокам.

— Ладно, — сказал Юра и огляделся. — А куда идём?

Флиска моргнула на него одним глазом.

— Пока никуда. Осматриваемся.

Она поставила одну лапу вперёд, потом другую, и прошла несколько шагов по квадратной траве. Остановилась. Посмотрела на горизонт.

Юра пошёл следом.

Мир тикал, орал и грохотал вокруг них. Флиска шла вперёд — уверенно, без сомнений. Юра смотрел на квадратные кусты и уже прикидывал, можно ли выдернуть один блок из ближайшего, когда Флиска остановилась.

Резко. Уши прижались.

— Юр, — сказала она тихо. — Не двигайся.

Глава 2

Юра замер.

Когда Флиска говорит «не двигайся» таким голосом — ты не двигаешься. Это как с контрольной по математике: учительница сказала «ручки положили» — и ты кладёшь, даже если не дописал.

Флиска замерла с прижатыми ушами, уставившись вниз. Юра проследил за её взглядом — и увидел, что земля перед ними кончалась. Блоки впереди были другого цвета. Тёмные, почти чёрные, и между ними — щели, сквозь которые проглядывала пустота.

Тёмные блоки мелко дрожали. Как крышка кастрюли на плите. Один из них вдруг дёрнулся — сполз на полсантиметра вбок, и из-под него выплеснулся короткий свист, тонкий и колючий, как от чайника.

— Граница биома, — сказала Флиска тихо. — Здесь один тип местности переходит в другой. Не наступай.

— А что будет?

— Провалишься. Или нет. — Пауза. — Лучше не проверять.

Она развернулась и пошла влево, вдоль линии тёмных блоков. Юра двинулся следом.

Граница тянулась полосой метра три в ширину. С одной стороны зелёная квадратная трава, с другой — рыжеватые блоки, похожие на песок. Между ними — эти тёмные штуки, которые дрожали и не внушали доверия.

— Это как переход между наборами конструктора, — сказал Юра. — Знаешь, когда на стыке детали не до конца защёлкиваются.

Флиска не ответила. Но хвост, до этого висевший ровно, качнулся — один раз, влево.

Они обогнули границу и вышли на ровный участок — зелёные блоки, квадратные кусты, невысокие деревья с прямоугольными кронами. Тик-машины щёлкали где-то позади. Таблички кричали справа. Прогрузка грохотала на горизонте.

Но здесь, между кустами, было почти терпимо.

Юра остановился у ближайшего куста. Ещё по дороге он прикидывал — можно ли выдернуть блок? Теперь можно попробовать.

Он взялся за зелёный блок двумя пальцами. Потянул.

Блок выскочил.

Легко, как кубик из «Дженги», когда башня ещё новая. Куст не изменился — просто стало одним блоком меньше. Дырка на месте вытащенного блока не затянулась, не исчезла. Осталась квадратная пустота.

А блок в руке — гладкий с зелёной стороны, шершавый с коричневой, размером с ластик. Юра повертел его в пальцах.

— Флиска, смотри!

Флиска обернулась. Посмотрела на блок. Одно ухо дёрнулось.

— Листва.

— Я знаю, что листва. Но он вытаскивается! Просто так, руками!

Юра присел и поставил блок на землю. Блок щёлкнул — прилип к травяному блоку снизу, ровно, без зазора. Как магнит на холодильник, только со всех сторон.

Ещё один блок. Ещё. Столбик из трёх — каждый щёлкнул к предыдущему, неохотно притираясь, но держась намертво. Ни клея, ни выступов.

— Это же как… — Юра подбирал слово. — Это как конструктор, только настоящий. Настоящий-настоящий.

Флиска не ответила. Она сидела в трёх шагах, повернув голову чуть набок. Наблюдала — но не за Юрой. Уши поворачивались медленно, каждое в свою сторону, как антенны.

А Юра уже разбирал второй куст. Зелёные блоки — гладкие, тёплые. Коричневые — шершавые, чуть холоднее. Один оказался темнее, и когда он поставил его рядом с зелёным — между ними щёлкнуло, по-другому, глуше.

— Юр.

— Секунду!

— Юр.

Он обернулся. Флиска сидела — не лежала и смотрела ему за спину. Хвост обвил передние лапы. Плотно.

— Что?

— Ничего. Дальше пойдём.

Юра посмотрел на свой столбик. На разобранный куст. На блоки в руках.

— Подожди. Я только…

— Юр. Дальше.

— Да подожди ты! Тут целый мир из этих штук, а ты — «дальше»?!

Флиска моргнула. Одним глазом.

— Дальше, — повторила она и пошла, не дожидаясь.

Юра схватил два блока — зелёный и коричневый — и сунул в карман худи. На всякий случай.

Догнал.

Они шли молча. Юра на ходу провёл рукой по стволу дерева — блоки упрямо защёлкали под пальцами, как клавиши на игрушечном пианино. Дерево не шелохнулось.

Флиска шла чуть впереди. Быстрее, чем нужно. Уши не торчали — лежали плоско, прижатые.

Где-то далеко заорала табличка — протяжно, на одной ноте, как сигнализация за окном в три часа ночи. Флиска дёрнулась всем телом. Коротко, еле заметно — и тут же выровнялась. Пошла дальше.

Юра нахмурился.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты дёрнулась.

— Рефлекс. Иди.

Он пошёл. Но теперь смотрел не только по сторонам — смотрел на Флиску. Как она шла. Не текуче — рвано, короткими перебежками, останавливаясь после каждого громкого звука. Хвост — низко, почти по земле. Шерсть на загривке — приподнята.

БУМ. Прогрузка.

Флиска села.

Просто — села. Посреди тропы, между двумя квадратными камнями. Села и сжалась, подобрав лапы. Как дома, когда включали пылесос.

— Хватит, — сказала она.

Юра остановился.

— Чего — хватит?

— Гулять. Хватит. Нужно место.

Она встала и пошла быстро — почти побежала — к невысокому холму справа. За холмом обнаружилась впадина: ямка из блоков, огороженная с трёх сторон стеной высотой в четыре кубика. Будто кто-то начал строить комнату и бросил.

Тут было тише. Стенки неохотно глушили крик табличек, как подушка на будильнике. Тик-машины звучали приглушённо и только прогрузка по-прежнему бухала, но реже — раз в минуту.

— Сойдёт, — сказала Флиска и спрыгнула вниз.

Юра сел на край.

— Уже? Мы же только…

Флиска не слушала. Она прошлась по дну впадины. Обнюхала угол. Потрогала лапой стенку — блок чуть сдвинулся, потом встал обратно. Фыркнула.

И легла.

Вытянулась, положив голову на лапы. Как дома, на диване. Юра, кажется, видел это сотню раз: Флиска укладывается, закрывает глаза, мурчание нарастает, потом затихает, и она — там.

Тик-тик-тик — приглушённое, далёкое.

Её ухо дёрнулось.

Она подтянула лапы ближе к телу. Голова опустилась ниже. Хвост обвил бок — привычный жест, знакомый, домашний. Юра даже задержал дыхание. Вот сейчас она засопит, потом замурчит, и тогда он положит руку, и…

Флиска вздрогнула.

Сначала не сильно, но через секунду начала перебирать лапами, как будто во сне бежала от кого-то. Глаза распахнулись и уставились в стенку.

— Нормально, — выдавила Флиска. — Ещё раз.

Она снова закрыла глаза. Устроилась. Уши прижались к голове.

Тик-тик-тик-тик-тик.

Далёкое «А-А-А-А!» от табличек, еле слышное, но постоянное — как комар, которого не видно, но он где-то есть.

БУМ. Прогрузка.

Флиска вскочила.

Вскрикнула и не встала — вскочила, разом, на все четыре лапы, спина выгнута, шерсть дыбом. Замерла так на секунду. Потом медленно разогнулась и села.

Юра смотрел на неё.

— Флиска?

Кошка не обернулась.

— Вьетнамские флешбеки, Юр, — выдохнула она. — Уже семь жизней прошло, до сих пор не отпускает.

Юра не понял про Вьетнам. Но понял другое: Флиска не могла уснуть.

Не «не хотела» — не могла. Шум не давал. Он лез отовсюду: тиканье, крики, грохот. Даже здесь, в этой ямке, где было «менее громко» — всё равно слишком. Для кошки, которой нужно провалиться в настоящий, глубокий сон — слишком.

В груди у Юры стало тесно. Как когда на физкультуре бежишь последний круг и уже не можешь вдохнуть до конца.

Потому что без сна — нет мурчания. Без мурчания — нет рукопожатия. Флиска так это называла: мурчащее рукопожатие. Она мурчит, он кладёт руку, говорит что-нибудь правильное — и они возвращаются. Без рукопожатия — они не выберутся.

А разбудить их некому. Может, мама зайдёт, может — нет. Но даже если зайдёт — она не знает, что нужно делать.

Они застряли.

— И что теперь? — спросил Юра.

Голос вышел тихий.

Флиска сидела неподвижно. Хвост лежал на блоках, не двигался. Уши — торчком, развёрнуты в разные стороны, каждое ловило свой звук.

Потом она встала.

Встряхнулась — коротко, от ушей до хвоста, как собирая себя обратно в одно целое. Повернулась к Юре и посмотрела ему в глаза. Прямо, не мигая.

— Нужно заглушить три главных источника, — сказала она.

Юра ждал.

— Тик-машины, таблички, прогрузка. — Флиска кивнула в сторону горизонта и замолчала. Одно ухо дёрнулось — прислушалась. — Убрать полностью нельзя. Но можно… — пауза, быстрый взгляд в сторону тик-машин, — можно заглушить достаточно, чтобы я уснула.

— Ты знаешь как?

Пауза.

Длинная. Флиска моргнула одним глазом. Потом другим.

— Знаю, — сказала она.

И пошла к выходу из впадины, не оглядываясь.

Юра встал. Сунул руку в карман — два блока, тёплый и шершавый.

А она так и не сказала — как.

Глава 3

Чем ближе они подходили, тем сильнее дрожали блоки под ногами.

Сначала чуть-чуть — как телефон на вибрации в кармане. Потом заметнее: подошвы кроссовок начали подпрыгивать на каждом шаге, пол подыгрывал. Тиканье, далёкое и ровное у впадины, теперь разбилось на десятки голосов. Щёлк. Щёлк-щёлк. Тик-тик-тик-щёлк. У каждого механизма — свой ритм, своя скорость, и ни один не совпадал с другим.

Флиска шла рвано — два шага, стоп, голова вбок, ещё три шага, стоп. Хвост висел низко, почти волочился по блокам. Каждые несколько шагов она останавливалась и трясла головой — быстро, мелко, как от воды в ухе.

Юра оглянулся на неё.

— Далеко ещё?

— Нет.

Она сказала это сквозь зубы — челюсть сжата, уши прижаты, голос плоский.

Они вышли из-за холма, и Юра увидел поле.

До горизонта — механизмы. Сотни. Кубические коробки от низких до тех, что в полтора человеческих роста, из блоков, но с торчащими рычагами, маятниками, зубчатыми колёсами. Всё двигалось. Маятники раскачивались нехотя, будто их разбудили не вовремя. Рычаги поднимались и падали. Шестерёнки цеплялись упрямо — медленно, тяжело, скрежеща гранями.

Как в столовой, когда двести ложек стучат по тарелкам и ни одну не выделить.

Юра сделал шаг вперёд. Вибрация ушла в колени.

— Ничего себе, — сказал он тихо.

Флиска не ответила. Она села — прямо на тропе, между двумя ближайшими машинами. Обвила хвостом передние лапы. Плотно. Уши — каждое в свою сторону — поворачивались на щелчки, ловили.

Юра подошёл к ближайшей машине. Рычаг — блочный, шершавый, с зазубринами на гранях. Маятник — тяжёлый кубик на блочном стержне, качался неторопливо, но неровно, как будто кто-то толкнул и забыл. Шестерёнки крутились внутри корпуса, видные через щели между блоками. Всё грубое, угловатое — и живое. Тикало.

Он протянул руку к маятнику, но не тронул. Просто почувствовал — каждый раз, когда кубик проходил мимо, воздух чуть толкался в ладонь.

Сзади — шорох.

Юра обернулся.

Из-за группы машин вышла фигура. Угловатая, из блоков — как всё здесь.

Воздух сдвинулся. Не ветер — ближе, плотнее, как когда мимо проезжает автобус. Фигура двигалась так, будто каждый блок знал, куда идти. В каждой руке — инструмент: что-то вроде ключа и что-то вроде отвёртки, только кубические. Фигура была выше Юры на голову, без лица — ровная поверхность фронтального блока, никаких глаз. Но она смотрела. Юра это чувствовал.

Фигура остановилась в трёх шагах и подняла руку. Ладонью вперёд. Стой.

— Привет, — сказал Юра.

Фигура не шевельнулась.

— Мы тут… мы ищем, кто может помочь с… — он обвёл рукой поле. — С этим.

Ничего.

Флиска поднялась. Подошла — осторожно, боком, как подходят к чужим собакам — и остановилась рядом с Юрой.

— Десинхронизация, — сказала она. Голос ровный, как в Кодландии.

Фигура повернулась к ней.

Секунду. Две.

Потом повернулась обратно к Юре, будто кошка ничего не сказала. Будто её здесь не было.

Флиска помолчала. Ухо дёрнулось. Хвост, который она успела чуть приподнять, опустился обратно.

— Я могу объяснить подробнее, — начала она.

Фигура уже шла к ближайшей машине. Не оглядываясь.

Флиска села. Лапы подобраны, хвост вокруг них, подушечки спрятаны. Уши развернулись назад.

Юра посмотрел на неё. Потом на фигуру, которая уже стояла перед машиной. Фигура обернулась и сделала жест: иди сюда.

Юра пошёл.

Фигура стояла перед машиной и ждала. Когда Юра подошёл, она показала на маятник — медленным жестом. Потом на шестерёнку внутри. Потом — на рычаг.

Юра кивнул. Маятник, шестерёнка, рычаг. Три части.

Фигура потянулась к рычагу и сдвинула его — чуть-чуть, на полблока вниз. Маятник качнулся шире. Потом повернула шестерёнку — пальцы скользнули по зубцам, как по клавишам, — и маятник замедлился. Ещё поворот. Ещё. Машина тикала всё ровнее, нащупывала ритм.

Потом фигура подошла к соседней машине — та тикала быстрее, дёргано, — и кивнула на Юру.

Твоя.

Юра встал перед ней. Потрогал рычаг — шершавый, тёплый, знакомый. Как блоки из кустов. Только вмонтированы в механизм.

Он сдвинул рычаг вниз. Маятник дёрнулся — шире, неуклюже. Не то. Вернул обратно, попробовал шестерёнку. Повернул. Зубцы щёлкнули под пальцами — раз, два, три. Маятник замедлился, но рывками, неровно.

Ещё. Ещё чуть-чуть.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Юра не думал — слушал руками. Шестерёнка отзывалась на каждый поворот, и где-то между третьим и четвёртым щелчком он почувствовал: вот. Маятник качнулся ровно, попал в ритм с соседней машиной — и звук изменился.

Стал ровнее. Две машины тикали вместе, и это было как разница между тем когда весь класс говорит одновременно — и когда двое случайно начинают хлопать в одном ритме.

Юра убрал руки.

Он обернулся. Хотел посмотреть на Флиску — она сидела далеко, маленькая, с прижатыми ушами. Открыл рот — позвать, — но фигура уже стояла рядом. Жест: сюда. Следующая.

Фигура медленно подняла большой палец — кубический, угловатый — и опустила. Потом развела руки и обвела горизонт. Широко, от края до края.

Сотни машин.

Юра посмотрел на две свои — синхронные, ровные — и на всё остальное поле. Тик-тик-тик-щёлк-тик-щёлк-тик-тик — сотни ритмов, ни один не совпадает.

Флиска подошла.

— Если разбить поле на секции, — сказала она, — можно начать с периферии и двигаться к центру. Оптимальный…

Фигура уже отвернулась. Подошла к следующей машине и положила руку на рычаг. Показала Юре: давай.

Флиска замолчала. Подняла заднюю лапу и начала вылизывать подушечку — медленно, тщательно, будто вокруг не было ни поля, ни машин, ни мальчика с кубическим мастером. Хвост лежал на блоках, расслабленный. Уши — вперёд, безразличные.

Только кончик хвоста дёргался. Мелко, быстро. Как секундная стрелка.

Юра вытер руки о штаны. Посмотрел на поле — от края до края, машины, машины, машины.

Тик-тик-тик.

Ровное — там, где он прошёл. Хаотичное — впереди.

Фигура показала жестом: не по одной.

Две руки — ладонями вниз — описали круг. Потом одна рука ткнула в центр круга. Юра посмотрел на ближайшую группу машин — шесть штук, стоят кучкой, каждая тикает по-своему. В середине — одна побольше, с рычагом длиннее остальных.

Он подошёл к центральной. Положил руку на рычаг — тёплый, шершавый, знакомый. Сдвинул вниз. Повернул шестерёнку — раз, два, три щелчка.

Центральная машина замедлилась. И соседние — две справа, одна сзади — дёрнулись, будто их потянуло на верёвочке за ритмом — медленно, неровно.

Как когда кто-то в классе начинает хлопать, и через пять секунд хлопают все.

Юра повернул ещё раз. Ещё. Шестерёнки отзывались всем кластером — не одна, а шесть, и каждая подстраивалась, нащупывала общий пульс. Последняя сопротивлялась — маятник качался рвано, упрямо, — но Юра придержал рычаг, подождал два такта, и она сдалась.

Шесть машин. Один ритм.

Фигура кивнула — коротко, без лишнего — и показала на следующую группу.

Юра закатал рукава худи после третьего кластера. После пятого — перестал считать. Руки запомнили: найти центральную, сдвинуть рычаг, повернуть шестерёнку, подождать. Иногда хватало трёх щелчков. Иногда — десяти. Пальцы чувствовали, когда достаточно — зубцы шестерёнки проскальзывали мягче, и вибрация из дёрганой становилась ровной, как далёкий поезд за окном.

Блоки под ладонями были тёплые от трения. Пот стекал по вискам — квадратное солнце не грело, но от работы было жарко. Юра бормотал себе под нос — раз-два, раз-два, — как метроном, и руки двигались в такт.

Фигура шла рядом. Наблюдала. Иногда показывала направление: туда. Иногда — жест ладонью вниз: подожди, послушай. Юра слушал. Не ушами — ладонями. Вибрация говорила яснее любых слов.

Десять кластеров. Пятнадцать. Поле за спиной тикало ровно — один пульс, один ритм. Впереди — хаос. Но хаоса становилось меньше с каждой группой.

Юра вытер лоб рукавом и обернулся.

Флиска сидела на блоке в стороне.

Не смотрела по сторонам. Просто сидела — лапы подобраны, хвост обвит вокруг них, кончик неподвижный. Уши развёрнуты вбок. Глаза полуприкрыты.

Вокруг неё было тише — синхронизированные машины за спиной тикали ровно, без рывков. Шерсть лежала гладко, не дыбилась, как в прошлый раз.

Юра хотел что-то сказать. Не знал — что.

Кончик уха повернулся за ним — чуть-чуть, на полсантиметра, — когда он прошёл мимо к следующей группе.

Юра вернулся к машинам.

Последний кластер стоял на краю поля — четыре машины, одна скособоченная, маятник болтается как сломанный дворник на лобовом стекле.

Ноги гудели. Спина — одна сплошная струна, натянутая от затылка до поясницы. Пот щипал глаза. Юра не знал, сколько щелчков — сбился. Руки делали сами.

Потом — тик.

И всё поле — от края до края — тикнуло одновременно.

Один тик.

Пауза.

Один тик.

Пауза.

Как сердцебиение. Земля под ногами пульсировала ровно, спокойно, будто мир наконец-то вспомнил, в каком ритме ему положено жить. Воздух стал плотнее — или так казалось после часов хаоса.

Юра опустил руки. Выдохнул. Пальцы — чужие, тёплые, с вмятинами от зубцов шестерёнок.

Фигура стояла в двух шагах. Подняла ладонь — медленно, ровно. Подержала секунду. Опустила.

Потом развернулась и пошла к своим машинам. Не оглянулась.

Юра смотрел ей вслед. Хотел крикнуть «спасибо» — но фигура была уже далеко, и в её походке не было ничего, что ждало бы ответа.

Он повернулся к Флиске.

Земля вздрогнула — глубоко, тяжело, из-под подошв. Юра качнулся. Тень упала сверху — огромная, накрыла и его, и машины, и полполя. Квадратное солнце погасло.

Он поднял голову.

По небу шёл гигант. Или по земле — непонятно. Весь из блоков — выше любой машины в десять раз, в двадцать. Метла в руке — больше дерева, больше дома. Каждый шаг — толчок в подошвы.

— СТО-О-ОП!

Не крик — команда. Как свисток судьи, только на всё поле, на весь мир. Голос ударил в грудь.

Мир замер.

Тик-машины остановились. Маятники повисли — на середине размаха, неподвижные. Пылинки зависли в воздухе. Юра попытался сделать шаг — ноги не слушались. Или слушались, но тело забыло как. Тишина — абсолютная, без единого звука, без вибрации, без ветра.

Секунда.

Две.

Три.

Пульс стучал в висках — единственное движение во всём мире.

Щёлк.

Всё включилось. Маятники качнулись, пылинки полетели, воздух сдвинулся. Тик-машины тикали — ровно, в ритм, как он их настроил. Юра вздохнул — оказалось, не дышал.

Гигант был уже далеко. На горизонте. Мёл что-то — метла двигалась широкими размашистыми дугами, поднимая облака кубической пыли.

Руки были мокрые. Юра вытер их о штаны и побежал к Флиске.

— Что это было?!

Флиска сидела на том же блоке. Шерсть стояла дыбом — и укладывалась обратно на глазах, волна за волной, от головы к хвосту.

— Сборщик мусора. — Она помолчала. Зевнула — широко, медленно, показывая все зубы. — Останавливает всё, чтобы подмести. Примитив, Юр. Полный stop-the-world. В Кодландии от такого отказались давно.

Юра стоял перед ней, руки на коленях, дыхание рваное. «Stop-the-world» ему ничего не говорило. Но по тону — по тому как Флиска зевнула, как хвост лёг обратно, как уши встали вперёд — он понял главное.

Не страшно. Просто необычно.

— Он ещё придёт? — спросил Юра.

— Придёт, — сказала Флиска. — Это его работа. — Она посмотрела в сторону горизонта, где пыль уже оседала. — Обойдём.

Юра выпрямился. Пальцы саднили, в ушах стоял ровный пульс поля — тик, тик, тик. Один в секунду.

— Дальше куда? — спросил он.

Флиска спрыгнула с блока. Приземлилась так, что блок даже не щёлкнул.

— Второй источник. — Она пошла вперёд, хвост поднят, кончик покачивается. — Идём, Юр.

Юра пошёл за ней. Поле тикало. Один голос вместо ста.

Глава 4

Поле осталось за спиной.

Флиска шла впереди — хвост поднят, кончик покачивается в такт шагам. Не оглядывалась. Юра плёлся сзади, и ноги у него стали чужие. После часов с шестерёнками и рычагами в голенях что-то гудело, как гудит в проводах у трансформатора во дворе. Пальцы саднили. На ладонях остались красноватые полосы от зубцов.

Пахло деревом и травой — или чем-то похожим на траву, только квадратным. Тихо. Сначала — тихо.

Потом Юра услышал первый крик. Далеко. Одно слово — не разобрал. Он решил: показалось. Но через десять шагов крикнуло ещё раз, ближе. И ещё раз, с другой стороны. И ещё.

Звуки наползали друг на друга, как если бы кто-то включил все радиоприёмники в подъезде одновременно, и каждый — на своей станции. Отдельные слова пробивались сквозь общий гвалт: «ОСТОРОЖНО», «ПРОВЕРКА», «КРАСНЫЙ», «ВОДА».

Флиска остановилась на гребне холма. Юра догнал её и посмотрел вниз.

Внизу лежало не здание. Скопление. Таблички всех размеров — маленькие, как тетрадный лист, и огромные, как забор у школы, — торчали из блоков, были налеплены на стены, висели на верёвках между столбами. Каждая орала своё. Стена звука поднималась от них и дрожала в воздухе, как горячее марево над асфальтом летом.

— Второй, — сказала Флиска. — Источник.

Юра сглотнул.

— Ничего себе.

Уши Флиски прижались к голове одним движением, как будто их кто-то выключил снаружи. Но хвост она не опустила. Шаг не сбила. Спустилась с холма первой.

Внутри — хуже, чем снаружи.

Снаружи стена звука к которой можно привыкнуть. Внутри голоса шли со всех сторон одновременно, сверху, снизу, сбоку — и каждый требовал внимания. Юра сначала пытался не слушать. Потом понял, что не слушать нельзя: таблички сами лезли в уши.

Он остановился у первой же. Прямоугольная, с потемневшим краем, воткнутая в блок на уровне его плеча. Надпись — буквы разного размера, прыгающие, как будто их писал тот, кто всё время отвлекался.

«ВНИМАНИЕ: блок номер семь тысяч двести сорок один закреплён неправильно.»

Табличка произнесла это вслух. Буквы шевельнулись — каждая отдельно, снизу вверх.

Юра наклонился ко второй. Поменьше, замшелая снизу, и голос у неё оказался тонкий, пискливый.

«МАРШРУТ СКОПИРОВАН. 80% ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ ДОВОЛЬНЫ.»

— Ух ты, — тихо сказал Юра.

Третья — просто орала имя: «КУБЕРТ! КУБЕРТ! КУБЕРТ!» — одно и то же, с одинаковыми паузами.

Он провёл пальцем по одной из букв. Буква дрогнула под пальцем — тёплая, как клавиша на папиной клавиатуре, когда он весь вечер чинит что-то с кодом. Юра отдёрнул руку. Потом снова провёл. Потом наклонился к четвёртой табличке — нижней, на корнях мха, — и начал читать её вслух, губами, шевелясь как на уроке.

«Если уровень достиг критического — переключи рычаг до упора.»

«Критический» Юре не понравилось. Слишком уж это слово умело портить день.

Вскоре он забыл про поле, про Сборщика мусора, про гудящие ноги. Тут — целый мир, который можно прочитать весь, с начала до конца.

— Юр.

Голос Флиски прорезался сквозь крик табличек — не громче, просто точно в момент между словами.

Юра не обернулся.

— Щас. Тут прикольная…

Шаги за спиной. Тихие, как всегда у кошки. Но Юра их услышал — не ушами даже, а кожей на затылке.

Флиска подошла. Остановилась в полушаге.

— Можно — не значит нужно, Юр.

Сказала ровно — так, как говорят учителя в конце четверти, когда устали, но должности не бросишь.

Юра не отвёл пальца от таблички. Сказал не ей — через плечо, в блок:

— А вдруг тут важное написано?

— Тут всё важное. — Пауза. Рядом табличка проорала «СРОЧНО!» — Юра вздрогнул, а у Флиски дёрнулось ухо. — И ничего.

Он распрямился.

— Да ну тебя! — вырвалось у него, задиристо, по-мальчишески. — А чё сразу нельзя?!

Пауза.

И посмотрел на неё — в упор. Не снизу вверх, как смотрят на того, кто ведёт. Просто глаза в глаза.

— Ты всегда знаешь, как лучше.

Флиска не ответила. Хвост у неё замер — не вильнул, не опустился. Замер, как стрелка старых часов, когда у них кончается завод.

Она развернулась и пошла вперёд. Не оглянулась.

Юра засунул руки в карманы худи. Нащупал в правом кармане два блока — зелёный и коричневый, те самые, которые подобрал в начале. Сжал. Прохладные.

Пошёл за ней.

Шли молча.

Проходы между столбами делались уже, таблички — плотнее. Сверху висели самые большие — тяжёлые, басовитые, с верёвок, которые поскрипывали под их весом. Юра проходил под ними и чувствовал, как слова падают ему на плечи.

«ОРИГИНАЛ ЗААРХИВИРОВАН.»

«ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: читать с конца.»

«БЛОК 1144: не трогать до понедельника.»

В какой-то момент ему захотелось заткнуть уши ладонями — просто прижать их покрепче, как в школе на уроке физкультуры, когда все одновременно орут. Он посмотрел вперёд. Флиска шла так же ровно, уши так же плоско, хвост так же поднят.

Юра руки из карманов не вынул. Пошёл дальше.

А потом — как будто кто-то прикрыл дверь.

Он сначала не понял, что поменялось. Шёл и шёл — и вдруг услышал собственный шаг. Отчётливо. Подошва о блок — звонко, как если мелом по доске.

Проходы разошлись. Открылась маленькая площадка — не больше обеденного стола на кухне у бабушки. В центре — блок, похожий на табурет. По углам — столбики с маленькими табличками.

Эти молчали.

Юра остановился. Вокруг — по периметру — стена звука продолжалась, видна как марево. А над площадкой ничего. Тишина стояла как купол, только невидимый. Юра поднял голову, ища потолок. Потолка не нашлось. Только квадратное солнце, уже чуть-чуть съехавшее вбок с прошлого биома, — хотя сам Юра поклясться бы не смог, что оно вообще двигалось.

Он услышал собственное дыхание.

Флиска замерла у одного из столбиков. Уши у неё развернулись вбок — не вперёд ещё, полувопросительно. Стояла. Не садилась.

— А почему тут…

Юра не договорил. Не знал, какое слово поставить в конец. Получилось шёпотом, хотя он не собирался шептать — просто в тишине громко стало стыдно.

Флиска не ответила. Смотрела мимо него — на табурет.

С табурета поднялась фигура.

Кубическая — как мастер на поле, только меньше. Юра отметил это не сразу: сначала он увидел движение, потом руку, потом всё остальное. Фигура — ниже его на голову. В руках — скрученный кусок мха, мягкий, чуть влажный, похожий на свёрнутое полотенце.

Фигура поднесла палец к лицу. К тому месту, где у нормального человека был бы рот. Палец остался там.

И сказала.

Шёпотом.

— Мы тут шепчем. Даже таблички.

Юра открыл рот. Закрыл. Оглянулся на ближайшую верёвку, на маленькую молчаливую табличку — и показалось, что та чуть-чуть кивнула ему. А может, качнулась от движения воздуха. Он не был уверен.

— Дядя Варн, — сказала фигура. — Хранитель.

Шёпот у него — ровный. Не тихий даже — экономный. Как если бы каждое слово тратилось из маленького запаса, и тратить его зря Дядя Варн не собирался.

— А… — Юра тоже перешёл на шёпот. Получалось странно, непривычно, но громче говорить — как-то неправильно, как в библиотеке. — А это всё ваше?

— Это всё ничьё. — Дядя Варн повёл рукой в сторону — туда, откуда они пришли. Туда, где стояло марево из голосов. — Логохранилище. Я за ним смотрю.

Он показал мхом-полотенцем на табличку рядом с собой. Маленькую. Молчаливую.

— Если слушать всех — оглохнешь, — сказал Дядя Варн шёпотом. — Если не слушать никого — пропустишь важное. Я настраиваю таблички. Тикокрут настраивает поле. Каждому — своё.

Дядя Варн повёл мхом в сторону столбика рядом с табуретом. На столбике, аккуратной стопкой, лежали маленькие таблички. Не висели — лежали.

— Эти я снял, — сказал Дядя Варн тем же шёпотом. — Перевесить нужно. Эти уже не про то.

Юра скосил глаза на верхнюю. Надпись на ней была выцветшей, как будто её долго тёрли:

«Заменено. Старое значение: покой. Новое значение: тишина.»

Прочёл. Прочёл ещё раз. Не понял. Стало холоднее — как сквозняк из-под двери.

Голос у Дяди Варна шелестел. Как страницы учебника. Юра чувствовал этот шелест где-то внутри уха.

Он наклонился ближе. Не специально — само получилось.

— А можно сделать… — Юра запнулся, не зная, как сформулировать. — Можно сделать, чтобы они все… потише?

Дядя Варн посмотрел на него долго. Дольше, чем смотрят на вопрос, на который собираются ответить. Потом перекатил в руках мох-полотенце — раз, другой, поправил складку. Юра уже подумал, что ответа не будет, но тут Дядя Варн кивнул.

— Есть, — сказал он. — Рычаг Тишины.

Пауза. И в паузе откуда-то из самой гущи табличек, очень далеко, одна басом проорала слово — «ТИШИНА!» — с такой силой, что у Юры в груди ёкнуло.

Дядя Варн даже не моргнул.

— Моё место — здесь, — сказал Дядя Варн всё тем же шёпотом. — Он — в середине.

Он показал рукой — глубже. В сторону стены звука, где таблички гуще всего.

Юра посмотрел туда. Отсюда, из-под купола тишины, стена звука снова казалась стеной. Только теперь понятно: в ней есть середина, и в середине — что-то важное.

Дядя Варн перевёл взгляд. Посмотрел на Флиску. Кивнул ей. Так же, как Юре.

Уши Флиски развернулись вперёд — чуть-чуть, но впервые с тех пор, как они вышли с поля. Юра это заметил краем зрения.

— Мы дойдём. — Флиска сказала это тихо, подстроившись под шёпот.

Дядя Варн не провожал.

Он опустил палец от рта. Развернул мох-полотенце, положил его на табурет. Сел рядом — на корточки, по-кубически, аккуратно. Как будто у него впереди ещё целый день работы, и Юра с Флиской в нём — маленький пункт, который уже можно вычеркнуть.

Флиска пошла первой. Вглубь — туда, куда показал Дядя Варн. Юра — за ней.

На границе купола он замешкался. Сделал полшага назад — там ещё держалась тишина. А впереди начинался крик.

Он сделал шаг.

Стена звука накрыла сверху — сразу, всем весом. «ОСТОРОЖНО». «ПРОВЕРКА». «ВНИМАНИЕ НА БЛОК». Юра моргнул, помотал головой — привыкал заново.

Впереди — хвост Флиски. Поднятый. Кончик покачивался в такт шагам.

Юра сжал блоки в кулак. Тишина осталась за спиной.

Глава 5

Тишина осталась за спиной.

Флиска шла первой, Юра — следом.

Проход между табличками делался уже. Самые большие висели сверху — на верёвках, которые поскрипывали под их весом. Басовитые. Самые маленькие торчали из боков — пискливые, как будильники. И все орали.

«БЛОК 1144 ПРОВЕРЕН.»

«ОСТОРОЖНО.»

«НЕ КАСАТЬСЯ.»

«ПРОВЕРКА ЦЕЛОСТНОСТИ.»

Поодиночке ни одна фраза не пугала. Но они накладывались друг на друга и от этого начинало ломить в затылке.

Плиты под ногами глотали звук.

— Не останавливайся, — сказала Флиска. Не оборачиваясь.

Юра хотел ответить «чего?!». Набрал воздуха. И проглотил. Сам удивился. Пальцы в кармане сжались крепче.

Пробирались ещё долго.

Таблички лепились друг к другу как попало — одни прибитые к блокам гвоздями, другие подвешенные, третьи просто воткнутые в щели. У каждой — своя фактура. Юра задел ладонью одну, проходя мимо: дерево, тёплое, будто нагретое от крика. Следующая — камень, ледяной, как перила зимой. Потом что-то шершавое, похожее на наждачку, но холоднее.

Отдельные фразы выпрыгивали из общего «А-А-А» и снова тонули.

«СРОЧНО.»

«МАРШРУТ ОБНОВЛЁН.»

«ПРИЧИНА НЕ НАЙДЕНА.»

Эта последняя не орала. Она дребезжала — тихо, почти на грани слуха, как плохо закрученный болт. Юра шагнул мимо. Замедлился на половину шага. Моргнул. Повёл плечом. Пошёл дальше.

Впереди Флиска вильнула хвостом — один раз, коротко, «вон туда». Проход сворачивал влево. За поворотом крик стал глуше — не тише, а как будто его сначала завернули в тряпку.

Юра повернул и чуть не налетел на Флиску.

Она стояла.

Проход открывался в неправильный квадрат — площадку в несколько блоков. Те же плиты под ногами. А в центре — столб. Вертикальный, кубический, чуть выше Юры. Из столба, из одной его стороны, на уровне груди торчали три рукояти.

Три. Юра ожидал одну — тянешь, щёлкает, всё. А тут — три.

Одинаковые. Одинаковой длины и толщины, одинаково тускло-серые. Над каждой — крошечная табличка, прибитая к столбу: L1, L2, L3. И всё. Никаких объяснений.

По краям площадки таблички продолжали орать, но тут, вокруг столба, крик был тише. Не как купол у Дяди Варна — просто на полтона приглушённее. Как будто столб немного втягивал звук в себя.

Флиска подошла к столбу. Села.

Смотрела на три рукояти.

Одно ухо — вперёд, другое — назад. Юра таким её ушей ещё не видел. Он смотрел на неё со спины, и у него в груди что-то мелко зазвенело — не испугом, а вот этим: раньше она не так держала уши.

Он тоже подошёл. Встал рядом — чуть сбоку, чтобы не загораживать ей.

И — увидел. Как когда у мамы вечером в глазах тихо, и она не сказала, а уже понятно, что на работе что-то случилось.

Флиска не знала.

Юры сунул руку в карман — пальцы нашли блоки. И в памяти всплыла фраза.

«Если уровень достиг критического — переключи рычаг до упора.»

Он прочитал её на четвёртой табличке. Вслух прочитал, пока Флиска на него не сердилась ещё.

Юра сглотнул. Подумал, как сказать. Так, чтобы это не прозвучало «я же говорил». Так, чтобы она не обиделась. Чтобы не подумала, что он умничает.

Он посмотрел не на неё — на рукояти.

— Там у Дяди Варна табличка была. — Голос у него вышел тихий. — Про уровень. Что если критический — то до упора.

Флиска долго молчала.

Дольше, чем обычно. Но она не сказала «знаю, Юр».

— До упора, — повторила Флиска. Не «да». Не «молодец». Взяла фразу, повертела в голове и положила обратно — уже своей.

Она поднялась. Прошла вдоль столба — сначала в одну сторону, потом в другую. Нос её подергивался. Верёвки от рукоятей уходили вверх, в проходы над головой, — Флиска смотрела им вслед.

Три верёвки. Три разных направления.

Флиска постояла у одной. У другой. Вернулась к столбу.

— Средняя, — сказала она. — Нам нужна средняя.

Юра кивнул.

Встал напротив столба. Обе руки на среднюю рукоять. Металл — холодный и скользкий, с гранями , что упирались в ладонь рёбрами. От него по запястьям пошёл холодок.

Ноги он поставил шире. Упёрся в плиту.

Флиска рядом. Не подсказывала. Смотрела.

Юра потянул.

Сначала пошло туго — как будто рукоять не хотела двигаться вообще, в принципе, никогда. Потом — рывок. Рукоять поддалась на один щелчок и остановилась. Как будто кто-то внутри столба сказал «стоп, на этом хватит».

Плита под ногами мелко задрожала — раз, и всё.

Где-то в дальнем конце площадки одна табличка дрогнула — и замолчала. Одна. Остальные продолжали орать.

Юра поднял глаза на Флиску.

— До упора, Юр.

Он снова упёрся. Руки заболели — не как на поле тик-машин, а коротко, в одном месте под большим пальцем. Тянул.

Ещё щелчок. И ещё. Рукоять шла вниз делениями — тяжело, как через густое масло. До самого конца. До упора.

И — щелчок, последний. Рукоять встала в нижнее положение и замерла.

Секунда.

Две.

И потом — оседание.

Крик в проходах начал рваться пачками. Сначала вокруг — пискливые, самые маленькие, — замолчали первыми, как будто у них кончились батарейки. Потом — средние. Потом — тяжёлые, басовитые, те, что сверху на верёвках. Они глохли медленнее, как будто большим нужно было больше времени, чтобы сообразить, что пора перестать.

Тишина шла волной. Юра никогда в жизни не слышал, как тишина распространяется. Обычно она просто уже есть. А эта — катилась от середины наружу, к краям. Он чувствовал её спиной.

Воздух стал как будто легче. Юра только сейчас понял, что ему всё это время тяжело — не ногам, не рукам, а чему-то внутри. Как если бы у него там сидел маленький вентилятор на максимуме, и вдруг его выключили.

Он выпрямился. Отпустил рукоять — и она не вернулась обратно. Осталась внизу.

И тогда, на этом осевшем фоне, в полуметре от Юры, прорезался один голос.

Он шёл от таблички, которая висела прямо сбоку — среднего размера, деревянная, с гвоздём сверху. На ней огромными, орущими, выпирающими буквами написано:

«ШЕПОТ ВКЛЮЧЁН!»

Она орала это так, будто ей забыли сказать, что теперь тихо. Как будто её поставили сюда вчера, и с тех пор никто не обновлял инструкцию.

Юра смотрел на неё. Секунду. Полторы.

И у него изо рта, против воли, вырвался короткий смешок.

Не от радости. От «…серьёзно, что ли?».

Флиска посмотрела на табличку. Одно ухо у неё дёрнулось — раздражённо, как от мухи. Но хвост — хвост смягчился. Кошки не умеют смеяться. Но что-то в ней чуть-чуть отпустило.

Она перевела взгляд на Юру.

— Молодец, Юр.

Юра замер на секунду. Пожал плечом, как бы «угу», и уставился в сторону.

«ШЕПОТ ВКЛЮЧЁН!» продолжал орать голос сбоку.

И тогда Юра увидел вторую табличку.Она висела чуть дальше, на уровне его лица, между двух теперь уже молчащих соседок. Среди замолкших она выделялась.

Но звучала она не как остальные. Остальные орали словами. Эта — гудела. Ровно, монотонно, без интонации. Как будильник в соседней комнате, когда его не идут выключать, потому что и так уже встали.

Юра сделал шаг.

Второй.

Он не звал Флиску. Не оборачивался. Что-то в нём не хотело, чтобы она это видела. Не сейчас. Не рядом с её «Молодец, Юр». И он сам не понял, откуда это «не хотел».

Подошёл ближе.

На табличке буквы. Чёрные, плоские. Без засечек. В строчку, ровно, в одну линейку:

MODULE mirror.cat.echo ATTACHED

Буквы Юра прочёл — по одной, но вместе они ничего не объяснили.

Шея у него напряглась — сама, как будто холодной водой провели по позвоночнику. Плечи вжались. Юра сделал один шаг назад.

Он не думал «странно». Он не думал «это что-то важное». Он вообще ничего не думал словами. Просто тело отступило на шаг.

Табличка всё так же монотонно гудела.

Юра развернулся. Пошёл обратно к Флиске — у столба, смотрит в сторону, ждёт. Он подошёл и встал рядом. Молча. Пальцы в кармане — снова в кулак, но уже не как после ссоры. По-другому. Сжал — и кулак стал плотным. Тёплым.

— Пойдём? — сказал он, глядя мимо неё.

— Пойдём.

Они двинулись обратно — к выходу из площадки, в проход, по которому пришли.

Крик оседал и в проходе. Таблички замолкали пачками, как в центре, но с небольшим опозданием — волна докатывалась. Юра шёл и слышал, как позади, где-то далеко, одна за другой они глохнут. Как если бы кто-то шёл по ряду будильников и выключал.

Флиска впереди держала хвост поднятым — но чуть-чуть ниже, чем когда они только вошли. Юра шёл сзади — но ближе, чем раньше. Между ними сократилось примерно на полшага.

Они шли.

И тогда земля вздрогнула. Сверху накрыла тень — длинная, прямоугольная, гораздо больше их обоих вместе. Юра только голову успел поднять.

— СТО-О-ОП!

Мир замер.

Сразу. Целиком. Как когда нажимаешь «пауза» в игре — и всё останавливается ровно так, как было. Флиска застыла на полушаге: одна лапа ещё в воздухе, хвост чуть вбок. Юра застыл с рукой в кармане, на блоках. Воздух не двигался. Пыль, которая секунду назад ещё куда-то летела, зависла крохотными точками, как в аквариуме.

И в этой тишине Юра услышал собственное сердце.

Один удар. Второй. Третий.

В прошлый раз, на поле тик-машин, он просто паниковал. В этот раз он уже знал - оно длится три секунды. Оно не страшное. Оно пройдёт.

Поэтому он не боялся — смотрел.

Сборщик двигался не к нему. Гигант шёл по касательной, мимо, куда-то вбок от их прохода. Метла покачивалась в одной руке — большая, с широкой щетиной.

А на спине у него висел короб.

Угловатый, кубический — как всё здесь. Размером с гараж, может больше. Металлический, поцарапанный, с вмятинами на углах. Сбоку — решётка, крупная, как на вентиляции в школьном подвале. Через решётку было видно.

Не мусор. Не обломки.

Блоки.

Юра успел разглядеть: в коробе у Сборщика лежали блоки — одного размера, одного цвета, серо-белёсого.

Беззвучные.

Сборщик шёл, короб покачивался на спине — а блоки внутри не звенели. Ни разу. Юра знал: его собственные, в кармане, при каждом шаге чуть-чуть стучат друг о друга. Он привык. А эти — нет. Как будто внутри у них пусто.

Сборщик уносил их куда-то — не в сторону прохода, по которому пришли Юра и Флиска, а вбок. Юра той стороны раньше не замечал. Он её сейчас, за три секунды, даже разглядеть толком не успевал — только запомнил направление.

Щёлк.

Мир включился. Пыль снова полетела. Флиска опустила лапу. Юра выдохнул.

Сборщик мусора уже уходил вдаль — его широкая спина мелькнула в просвете между табличками и пропала за поворотом. Никто на них не смотрел.

— Опять, — сказала Флиска. И пошла дальше.

В голове у Юры осталось направление — тот боковой проход, куда Сборщик унёс тихие блоки.

Юра догнал Флиску — поравнялся с ней. Они шли к выходу из Логохранилища.

В кармане у него лежали два блока — тёплые, живые. А где-то сбоку, куда ушёл Сборщик мусора, — лежала тишина.

Глава 6

Юра шёл рядом с Флиской и думал о боковом проходе. Куда ушёл Сборщик с тихими блоками.

Тик-машины вдали щёлкали ровно — один тик в секунду, как большие часы. После Рычага в Логохранилище стало тише, но не тихо. Флиска шла быстро, не оглядывалась на боковые ходы. Не интересовалась. Может, потому что знала, куда идёт. Может, потому что не хотела, чтобы Юра заметил — она не знает.

— Флиска, — Юра догнал её на повороте. — А если…

Флиска остановилась. Одно ухо развернулось к нему, другое смотрело вперёд.

Юра замялся.

— Там, куда Сборщик Мусора ушёл. — Юра торопился, слова скакали. — Он же уносил тихие блоки. Может, он их куда-то складывает. И там уже… всё готово. Чтобы не шумело.

Флиска медленно повернулась. Смотрела на него. Пауза тянулась — три тика, четыре, пять.

— Ты уверен?

— Не уверен. — Юра пожал плечами. — Но… там, у Рычага, когда Сборщик прошёл — те блоки, что он нёс. Они были… совсем другие.

Флиска вздохнула. Тяжело и по-человечески — как вздыхала бабушка, когда в третий раз объясняла ему дроби.

— Готовое, — сказала она, — редко бывает нужным.

— Но мы же ищем тишину. — Юра достал один блок из кармана, покрутил в руках. — Если тишина уже есть — зачем нам ещё что-то делать?

Флиска посмотрела на блок в его руках, потом — медленно, с видом кошки, которой всё равно куда идти, — обвела взглядом оба прохода. Хвост опустился ниже, уши на секунду прижались. Зевнула — по-настоящему, не демонстративно.

Кивнула.

Проход менялся.

Сначала стал шире на два, потом на три блока, снова сузился. Стены побелели, потеряли цвет. Юра заметил, что не слышит ничего. Совсем.

Ни тиков. Ни далёкого щёлканья прогрузки. Даже шаги — звук проваливался в пол, не доходя до ушей.

Юра остановился.

Впереди открылось пространство. Потолок — слишком высоко, в белёсой дымке. Стены состояли из стопок. Блоки серо-белёсые, одинаковые, с ровными-ровными гранями. Уложены рядами. Как на складе. Пустота давила на уши — хотелось говорить шёпотом.

На стене у входа — табличка, вдавленная в блок. Четыре буквы: EDEN

В центре, между двумя стопками, стояло нечто. Гладкое, без швов, круглое — как большое яйцо. Из того же серо-белёсого материала.

Юра почувствовал, как внутри что-то подпрыгнуло.

— Смотри! — Он шагнул вперёд, потом ещё. Пальцы сами потянулись к гладкой поверхности — потрогать, покрутить, обойти вокруг. — Оно же уже… готово!

Флиска не двинулась с места.

Юра почти коснулся. На блоках — маленькие метки, вдавленные в поверхность. Канцелярские, серые, как на школьных папках.

> ОРИГИНАЛ УДАЛЁН. РАБОЧАЯ КОПИЯ НАЗНАЧЕНА ГЛАВНОЙ.

Бровь у Юры дёрнулась. Пошёл дальше.

Другая метка — ближе к «яйцу»:

> ПОХОЖЕ — ЗНАЧИТ ПРАВИЛЬНО.

Холодок прошёл по шее. Юра сделал шаг назад.

Третья — сбоку, на блоке, который лежал криво:

> ОРИГИНАЛ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ СПЕЦИФИКАЦИИ.

— Юр.

Флиска вошла. Прошла в центр пространства, к гладкому яйцу. Встала рядом. Секунду стояла — может, две.

Уши прижались — Юра уже знал разницу. Прижались по-настоящему, втянулись, так кошка делает, когда слишком громко. Хвост лёг на пол. Не свернулся, не обвил лапы — лёг, как брошенный.

— Не тихо, Юр. — Голос у Флиски стал тоньше. — Пусто.

Она развернулась. Не ждала его. Не командовала. Просто пошла обратно — быстро, почти бегом, как бегут из места, где не должно быть.

Ещё секунду он смотрел на яйцо.

Там было тихо. Рядом с Флиской тишина другая — когда она мурчит на коленях, и вроде всё на месте. Здесь тишина давила на уши.

— Но оно же работает, — сказал Юра сам себе. Голос провалился в пол. — Тихо же.

— Тихо — не значит спокойно. — Флиска уже уходила.

Юра оглянулся на яйцо ещё раз. Отвёл глаза.

— Нет, — сказал он тихо. — Не хочу тут оставаться.

И отправился за ней.

Шёл быстро, почти бежал. Блоки в кармане прыгали, бились о бедро. Живые. Шумные. Настоящие. Ему захотелось домой — к скрипу папиного кресла, к маминому голосу из кухни, к обычному дневному шуму, который раньше раздражал.

Площадка Дяди Варна встретила их тишиной — но другой. Своей. Не пустой, а какой-то домашней.

Дядя Варн сидел на своём блок-табурете, перекатывал мох-полотенце в руках. Увидел их — прижал пальцы к месту, где у обычного человека был бы рот. Жест: «я знаю, я слышу, говорите».

Флиска села. Не напряжённо — как кошка, которая нашла тёплое место и наконец может. Юра рядом. Руки свободны, блоки в кармане уже не сжимает.

— Мы нашли… — Юра начал и запнулся. Подобрать слово. — Там, куда Сборщик уносит. Там есть… яйцо. Гладкое. Оно убирает звук. Всё убирает.

Дядя Варн перекатывал мох. Раз, два, три.

— Вы нашли пустоту, — сказал он шёпотом. — Вам нужно не пусто. Вам нужно мягко.

— Мягко? — Флиска подняла голову.

Дядя Варн кивнул.

— Не выключить мир. Чтобы перестал царапать. Пустота — не покой. В пустоте ничего нет. В покое — есть всё, но не кричит.

Юра слушал. Слова ложились на место — как блоки, которые вдруг встали правильно. Не так, как яйцо — чужое, гладкое, без швов. А так, как его собственные постройки — кривовато, но держатся.

— Где найти… мягкое? — Флиска спросила тихо.

Дядя Варн кивнул в сторону — куда-то за стены Логохранилища, туда, где кончались таблички и начиналось что-то другое.

— Мосс. К ней ходят за мягким.

Флиска поднялась. Хвост — уже не прижат, не ровный. Чуть приподнят, кончик загнут.

— Идём, Юр.

Юра встал. Плечи сами расправились — как после долгого сидения за партой, когда наконец звонок.

Глава 7

За стеной Логохранилища воздух стал другим. Зеленоватым, влажным.

Флиска вдохнула зеленоватый воздух и чихнула. Потом ещё раз.

Юра вдохнул и почувствовал лес после дождя. Только лес здесь рос квадратными деревьями, и дождь, наверное, падал квадратными каплями.

Тик-машины далеко за спиной щёлкали ровно — один тик в секунду, большие часы мира. Откуда-то из Логохранилища доносился писк: «ШЕПОТ ВКЛЮЧЁН!» — табличка, которая так и не заглохла. Юра усмехнулся.

Мох под ногами пружинил — уступал, мягко подвигался. Юра наступал осторожнее, чем обычно. Не хотел портить.

Лавка оказалась не лавкой.

Юра представлял прилавок — доски, весы, ценники. Вместо прилавка — кучки. Мох — разных оттенков: тёмно-зелёный, почти чёрный, светлый, салатовый, серый, как старая губка для мытья посуды. Ковры разлеглись свёрнутыми рулонами — одни с ладонь, другие больше Юры. Шерсть клубками. Юра потянулся и тронул — пружинит, вцепилась в палец, как живая.

В центре — кучка повыше, как гнездо. На ней сидела Тётя Мосс.

Кубическая — как всё вокруг. Но тёплых тонов: охристый, коричневый, рыжий — как осенний лист, только кубиками. Двигалась медленно. Как мама, когда выходной и некуда спешить.

Тётя Мосс подняла глаза. Не на Юру — на Флиску. Смотрела долго. Не моргая.

Флиска заёрзала — передние лапы переступили, хвост дёрнулся. Когда на тебя так смотрят без слов и не тискают — это непривычнее всего.

Тишина в лавке лежала по-другому. Держала — как подушка, в которую упал и лежишь.

— Ты ждёшь следующего удара, кошка, — сказала Тётя Мосс.

Флиска замерла. Все четыре лапы, хвост, уши. Глаза сузились.

Юра посмотрел на Флиску, потом на Тётю Мосс. Между ними висело что-то, чего он не мог потрогать. Флиска стояла так, будто собиралась прыгнуть.

Тётя Мосс подняла кубическую руку — медленно, без спешки — и показала на рулон рядом. Тёмно-зелёный мох, плотный, как ковёр.

— Тебе не тише нужно. — Голос у Тёти Мосс тихий, как у мамы, которая не хочет будить. — Тебе мягче.

Флиска медленно разжалась. Хвост лёг на пол мягко, по-домашнему.

— Я знаю, что мне нужно, — сказала она.

Юра непроизвольно сжал кулак в кармане — пальцы сами нашли блоки. Вспомнилась та тишина, когда стены сомкнулись. Дышать ровно. Не показывать.

Тётя Мосс кивнула.

— Знаешь. — Пауза. — Но не скажешь.

Флиска не ответила. Не фыркнула, не ушла. Стояла — хвост на полу, уши прямо. Может, поняла: здесь не надо притворяться. Может, устала.

Тётя Мосс взяла комок мха — тёмного, шершавого. Положила на ладонь. Другой рукой — кубической, плавной показала на рулон ковра. Потом на клубок шерсти. Потом — двумя пальцами — на маленькую чёрную кучку рядом. Сажа. И на кубик льда, который медленно таял.

— Слой за слоем. — Голос ровный. — Мох — первый. Снимает резкость. Ковры — второй. Держат тепло. Шерсть — третий. Живое внутри.

Юра смотрел. В голове что-то щёлкнуло — не как Рычаг, а мягче. Как когда пазл встаёт на место: не со стуком, а с ощущением «вот куда».

— Слои? — Он уже соображал вслух. Руки сами потянулись к материалу. Мох — шершавый, чуть влажный. Ковёр — ворсистый, пружинит. Шерсть — тёплая. — Как бутерброд?

Тётя Мосс посмотрела на него.

— Как кошка на ковре, — сказала она.

Флиска моргнула. Мимоходом. Тело по-прежнему напряжённое — спина чуть дугой, лапы ровно, — но ухо дёрнулось.

Юра уже думал. Не «прикольно», не «урра» — как бывало на поле тик-машин, когда всё новое и хочется всё трогать. Сжался внутри. Как перед тем, когда строишь что-то важное и боишься, что не получится.

Но это — он сможет.

Тётя Мосс разложила перед ним три кучки — мох, нарезанные куски ковра, шерсть. Показала руками: первый слой, второй, третий. Не чертёж. Образ.

— Не выключить. — Она сложила ладони — кубик к кубику, но не плотно, с зазором, с воздухом внутри. — Смягчить. Снять резкость — оставить живое.

Юра кивнул. Три слоя. Мох на пол, ковры по стенкам, шерсть вовнутрь — как кошка на ковре лежит, снизу мягко, сверху тепло. Размеры — на кошку и мальчика. Форма — что-то мягкое, округлое, как гнездо. Он не знал, можно ли округлое из кубиков. Попробует.

— Но сначала, — Тётя Мосс подняла палец, — сырой край. Пока он рядом грохот, никакая мягкость не поможет.

Сырой край. Юра вспомнил далёкий грохот — тот, что бухал с самого начала, за горизонтом.

Отошли от лавки. Слова ещё сидели в голове — «смягчить, снять резкость, оставить живое» — как формула, которую ещё не до конца понял, но чувствуешь, что она правильная. Юра шёл и повторял про себя: смягчить. Не выключить — смягчить.

Мох под ногами кончился, началась обычная кубическая земля — твёрдая, ровная, без пружинистости. Плечи у Юры расправились. Сами. Как после батута — ноги поняли, что пол не пружинит.

Флиска замедлилась. Выровнялась с его шагом — не сразу, а постепенно. Потом остановилась.

Подтолкнула носом блок. Потом ещё один. Потом ещё. Молча. Складывала рядком — невысокую ступеньку, три блока в ряд.

Отошла на шаг. Посмотрела на Юру — коротко, без слов.

— Ничего. Я сам, — сказал он. Но сел.

Достал палочку и начал чертить на земле. Квадрат. Нет, полукруг. Линии получались угловатые — палочка по кубикам не рисует ровно. Но суть держалась.

— Мох — первый слой, на пол, — бормотал он, тыкая палочкой. — Ковры — стены. Шерсть — внутрь, между. Как утеплитель. Чтобы тепло внутри оставалось.

Папино слово, с балкона.

Рядом. Молчала. Смотрела на рисунок. Хвост медленно двигался — кончик загибался и разгибался, как стрелка старых часов.

— Умеет строить, — сказала она.

Юра поднял голову. Флиска смотрела на рисунок, не на него. Хвост перестал двигаться. Она сделала шаг назад — отошла от чертежа ровно на длину лапы. Освободила место.

Палочка чертила уже второй квадрат — поменьше, внутри первого.

— Мосс сказала — сначала край закрыть. — Юра ткнул палочкой за квадрат. — Разберёмся.

— В таких мирах — крафт, — сказала Флиска. — Берёшь одно, берёшь другое — получаешь третье. Тётя Мосс показала.

Юра посмотрел на неё. Флиска смотрела в сторону — не на него.

— Проверим, — сказала она.

Грохот услышали издалека.

Не слова, как таблички. Не щёлканье, как тик-машины. Далёкий гром — ритмичный, ровный. БУМ. Пауза. БУМ. БУМ. Земля отвечала вибрацией — мелкой, но ощутимой. Как когда стоишь рядом с колонкой на полной громкости.

Юра прибавил шаг. Флиска — за ним, чуть позади.

На горизонте — туман. Густой, серый, непроглядный. За ним прищёлкивались новые кварталы: кусок земли возник из ничего — с глухим ударом, как крышка сундука. Блоки встали на место. Потом ещё один. Потом ещё. Мир достраивался на глазах.

Юра остановился на границе. Туман — в метре. Земля дрожала. Воздух гудел вибрацией, как большая машина где-то совсем близко.

— Край, — сказал он. — Там что-то строится. Может, если показать ему, что тут уже готово — перестанет.

Флиска подошла ближе. Встала рядом. Не впереди — рядом.

— Крафт? — спросила она.

Юра достал руку из кармана. На ладони — комок мха, который Тётя Мосс пододвинула ему на прощание. «На пробу», сказала.

— Разберёмся.

Не спрашивал разрешения. Не ждал, что Флиска скажет «давай» или «идём». Кивнул и шагнул к туману.

Флиска — за ним.

Глава 8

БУМ.

Юра замер. Зубы заныли — мелкая вибрация, как когда стоишь в метро, а поезд проезжает под ногами.

Перед ним стояла стена. Туман. Серый, густой, почти неподвижный. В нём плавали полупрозрачные грани — кубики или нет — трудно разобрать.

БУМ.

Земля под кроссовками дёрнулась. Юра уперся каблуком — не упал, но колено дрогнуло. Флиска фыркнула и сделала шаг назад.

Пауза. Длинная — сосчитал до трёх.

БУМ. БУМ.

Два удара подряд, почти слитно. За туманом что-то прищёлкивалось — звук короткий, сухой, как костяшки по столу. Только громче. Намного.

Юра сжал кулак в кармане. Пальцы сами нашли тот блок, который он таскал с собой. Холодный, угловатый. Сжал крепче — а вдруг не выйдет, а вдруг сейчас грохнет и край обвалится.

Он шагнул назад.

Тишина.

Тихая, но не мёртвая — где-то далеко тикало, как всегда. Но БУМы прекратились.

Юра ждал. Раз… два… пять… десять…

БУМ.

Земля глухо дрогнула. Юра смотрел на полоску, где готовая земля кончалась и начинался туман. Не край — шов. Как на футболке, когда два куска ткани сходятся, и видно, где сшито. Только этот шов ещё не затянулся.

Шов не остановился. Просто замедлился.

— Ему зритель нужен, — Юра кивнул сам себе. — Но и сам по себе не успокоится.

Флиска не ответила. Юра покосился: хвост медленно качается из стороны в сторону. Уши — вперёд. Ждёт.

Пять секунд. Десять. Туман перед ним не шелохнулся.

Юра шагнул вперёд.

Ждал. Пауза тянулась — он считал. Раз… два… три…

БУМ.

Земля дрогнула. Из тумана, прямо на глазах, проступил край — угловатый, зелёно-коричневый, как трава и земля, но весь из кубиков. Прищёлкнулся, встал на место. Ещё один блок рядом с ним — щёлк — и готов.

Юра попятился. Мох в другой ладони сжался — тёплый, чуть липкий. Мосс пододвинула ему «на пробу». Юра его даже не развернул, всё держал.

Он отступил ещё на шаг.

Тишина.

Шаг вперёд. Пауза. Раз… два… три… БУМ — и новая полоска земли вылезла из тумана, как из воды.

Флиска подошла ближе. Нос приподняла — нюхает. Туман тянулся к усам тонкой влажной ниткой. Флиска мотнула головой, отряхнулась.

— Ну? — спросила она.

Юра опустил руку в карман. Мох — тёплый, чуть влажный, с запахом сырости. Он его развернул: зелёный, рыхлый, как комок земли, только легче.

— Мох — первый, — пробормотал он. — Слой за слоем.

Он посмотрел под ноги. Сажа — чёрная кучка, рассыпчатая, как зола после костра. Дома бы не трогал — руки потом не отмоешь. Но выбора не было.

Юра присел на корточки и размял мох в левой ладони, пальцами правой пощупал сажу — липкая, оставляет тёмный след на каждом пальце. Блин.

Он прижал сажу ко мху, придавил — комочек рассыпался. Зелёное с чёрным — и сразу развалилось на крошки.

— Нет, нет, не так…

Он замер, держа рассыпавшийся комок. Туман тянулся к рукам сам — мелкая влага оседала на мох, и тот темнел, набухал, переставал крошиться. Юра почувствовал, как пальцы стали мокрыми и тяжёлыми. Мох больше не рассыпался. Стал липким, почти как глина.

Он поднялся, протянул ладонь — влажный. Как когда на окне конденсат собираешь. Капля повисла на указательном, потом скатилась.

Затем посмотрел на свои пальцы: чёрные от сажи, зелёные от мха. Идея пришла сама, не из головы — из рук.

Юра снова присел. Размял мох, набрал — побольше, в кулак.

Сверху — сажу, аккуратно, подушечками пальцев.

Потом поднёс обе ладони к туману, ладонями внутрь, как будто ловит что-то. Туман осел мелкой влагой на пальцы, сам полез в кулак. Он сжал — и выжал.

Мох, сажа и вода спрессовались. Юра разжал ладони.

Чпок.

Звук не тихий — как большая банка с закручивающейся крышкой. В его руках лежал блок. Серый, полупрозрачный, тёплый — и большой: с подушку, Юре примерно по колено. Не холодный, как лёд. Юра поднёс ближе — внутри что-то мерцало, медленно, будто облако застряло.

Он повернул его. Поверхность чуть шершавая, грани неровные, но форма держится. Туман-блок.

— …ага.

Юра осторожно положил кубик на землю, как яйцо. И стал делать второй.

Вдруг — а вдруг первый случайный.

Плечи поднялись к ушам. Брови сдвинулись, кончик языка высунулся между зубов. Тот же ритм: мох, сажа, туман — выжать, сжать.

Чпок.

Второй кубик. Такой же — тёплый, серый, с мерцанием внутри. Юра поставил его рядом с первым. Они дрогнули — и потянулись друг к другу. Мягко. Сцепились.

Флиска — чуть в стороне. Смотрела. Уши — вперёд, не шелохнутся. Потом она сделала шаг, ещё один. Лапой подтолкнула комочек сажи — ближе к Юриным коленям.

Юра не поднял головы. Третий блок. Четвёртый. Руки чёрные, но ему было всё равно.

Флиска постояла ещё секунду. Потом легла. Не свернулась — легла нормально, живот не поджат, лапы вытянуты. Без напряжения, без готовности сорваться.

Стена росла от шва — блок за блоком, в дугу. Присасывались мягко, без щелчка, как мокрые стекляшки.

— Это не просто стена, — сказал он тихо, сам себе. — Это я ему границу рисую.

Рука нашла ритм: мох, сажа, туман — выжать, сжать, поставить. Чпок. Следующий. Шов за стеной бухал, но реже — будто замечал, что граница уже есть.

— Сколько ещё? — спросила Флиска.

— До угла.

Юра поставил следующий. Ещё один.

Очередной блок не встал.

Он прижал — не клеится. Повернул — выпал из ряда, наклонился, крошится по грани. Юра прижал сильнее — край осыпался мелкими серыми крошками, как сахарная пудра.

— Давай, давай, не подводи… — тихо, сквозь зубы.

Флиска замерла. Уши — вперёд, оба. Хвост перестал дрожать.

Юра остановился. Посмотрел на блок. Посмотрел на свои руки: чёрные, сухие. Вода из тумана — последние капли выдавил, ладони уже не мокрые, только влажные.

— Сухой, — сказал он. — Воды мало.

И поднёс обе ладони к туману, прижался ладонями — влага осела, холоднее, чем в первый раз. Собрал. Прижал ко мху — побольше, до грязи. Сверху сажу. Выжал.

Чпок.

Блок получился тяжелее. Поставил на место. Тот дрогнул — и притянулся. Крепче, чем остальные.

Юра выдохнул, а плечи расслабились. Флиска выдохнула следом. Уши встали ровно.

Он не оглянулся. Не остановился. Рука шла сама, уже не думал о рецепте, только о ритме. Мох, сажа, туман. Выжать, сжать, поставить. Присосался. Следующий.

БУМ — шов за стеной бухнул один раз. Потом ещё один. Потом — тишина. Этот участок больше не строился. Мир увидел границу — и оставил в покое. Юра это слышал — и не доверял ушам. Может, кажется.

Ещё один. Ещё. Рука шла сама.

БУМ — грохнуло сбоку, оттуда, где стена ещё не доходила до угла. Открытый край. Там земля дрогнула, новый блок выполз из марева — шов бил туда, где границы не было. Значит, обводить целиком. Замкнуть.

Угол — он уже видел, где должна замкнуться стена. Ещё пара. Ещё один.

Последний блок встал на место — и стена замкнулась. В рост, серая с мерцанием, полупрозрачная. Граница. Юра отступил на шаг. Руки тряслись — от ритма, который вдруг кончился.

Тишина. Настоящая — БУМов не было. Юра подумал: как забор вокруг стройки. Рабочие видят забор — и дальше не лезут. Знают: тут край. Мир тоже увидел стену и понял: тут уже всё, дальше не надо.

Глава 9

Воздух стал зеленоватым раньше, чем они увидели лавку.

Юра шёл первым. Под кроссовками снова пружинило: мох уступал, мягко подвигался, как старая подушка. Флиска шла сбоку, на полшага позади. Лавка показалась за поворотом.

Тётя Мосс сидела на той же кучке-гнезде. Кубическая, охристая, как осенний лист, только из кубиков. Не двигалась. Только глаза подняла — медленно, без удивления.

— Пришли, — сказал Юра. Стало жарко в ушах. Поправился: — Прогрузку — закрыли. Теперь — это.

Тётя Мосс кивнула.

— Нужно, — Юра перечислил на пальцах, как в магазине, — мох. Ковёр. Шерсть.

— Мох, ковёр, шерсть, — повторила Тётя Мосс. — И лёд.

— Лёд?

Тётя Мосс показала кубической ладонью на маленькую чёрную кучку рядом с гнездом. Поверх кучки лежал кубик льда — один, почти прозрачный, с прожилками внутри, как зимняя лужа.

— Один. В середину пола.

— Зачем лёд?

— Чтоб сверху казалось теплее.

Юра нахмурился. Если в середине лёд — должно быть холоднее, а не теплее. Он открыл рот, чтобы сказать. Закрыл. Тётя Мосс смотрела не на него — на Флиску.

Та сидела ровно. Передние лапы сложила, хвост обвил их у пола. Глаза на материалы — не на Тётю Мосс, не на Юру. На рулоны ковра, на клубки шерсти, на кучку мха. Будто проверяла комплект.

— Мягко — не сразу, — сказала Тётя Мосс. Тихо, будто только Флиска должна услышать. — Сначала лапы. Потом тело.

Флиска не ответила. Но одно ухо у неё дёрнулось — короткое, мелкое движение, будто муха села. Дёрнулось и встало обратно. Юра это заметил. Не понял, но заметил.

Тётя Мосс пододвинула охапку мха.

— Бери.

Юра присел. Мох — рыхлый, пах сыростью и ещё чем-то — может, грибами, может, дождём, который только что кончился.

Он подгребал двумя руками, пока не получилась охапка до подбородка. Мох щекотал кожу под носом. Юра зажал чих. Сверху Тётя Мосс положила свёрнутый ковёр — пыльно-красный, тяжёлый, ворс закручивался на конце, как кошкин хвост. Юра прижал охапку подбородком, чтобы не уронить. Сверху лёг клубок шерсти — белый, тёплый, и сразу прилип нитками к рукаву худи.

Кубик льда Тётя Мосс положила ему в кулак — отдельно. Холодный. Не таял. Юра сжал — лёд не выскальзывал. Был как сахарная кость, какую дают собакам. Только меньше.

— Ну, — сказала Тётя Мосс.

Не «удачи». Не «давай». Просто — «ну».

Юра кивнул. Флиска — следом. Лапа в лапу с его шагом. Один раз обернулась — на материалы, не на Тётю Мосс. Тётя Мосс смотрела им в спины. Юра это чувствовал затылком, но не оборачивался. Чувствовал — и шёл.

Нитка шерсти осталась у него на плече.

Место Юра выбирал недолго. Остановился на ровной площадке между лавкой и забором, на мху. Мох — толстый, почти как ковёр, только живой. Бросил туда охапку. Сел на корточки.

— Слой за слоем, — пробормотал он. Тёти Мосс словами, чужими, но уже почти своими.

Разложил материалы веером — как мама раскладывает специи перед готовкой. Мох слева. Куски ковра посередине. Шерсть справа. Лёд — отдельно, на ладони, чтоб не потерялся

Первая попытка — глупая. Юра попробовал просто шерсть и мох — клубок и комок, прижал ладонями. Распалось сразу. Шерсть выскользнула, мох рассыпался крошкой. Без ковра — не держится.

— Не так.

Вторая. Шерсть и ковёр — без мха. Прижал. Получилось жёстко, как картон. Юра прислонил ухо — глухо, но не мягко. Не та глухота. Не та, что Тётя Мосс показывала ладонями с зазором.

— И не так.

Флиска сидела рядом. Молчала. Хвост лежал на мху, не подёргивался. Юра покосился — она смотрела на его руки, не в лицо. Уши прямо. Просто — рядом.

Третья попытка. Юра положил ковёр снизу. Шерсть — сверху. Мох — посередине, между ними, как начинку в пирожке. Прижал ладонями. Сдавил.

Ффф.

Не «чпок», как туман-блок. Тише. Будто из подушки вышел воздух. Слои склеились — Юра развёл руки, и они не разошлись. Мягкий прямоугольник, размером с поднос. Снаружи ворсистый, изнутри чувствуется мох — упругий, влажный. Юра приложил ухо к мху — откуда-то из-за горизонта долетал дальний БУМ, чужой, не их. Через панель — не БУМ. «Пф». Глухо, как удар в подушку через стену.

— Получилось.

Сказал тихо. Сам себе. Не чтоб похвастаться — чтоб запомнить, как.

Флиска не ответила. Но подвинулась ближе на полшага.

Мох. Ковёр. Шерсть. Прижать. Ффф. Следующая.

На очередной панели руки задрожали.

Не от усталости. Юра сжал кулак — пальцы не слушались секунду. Перед глазами — тот склад. Яйцо. А вдруг — опять. Вдруг Юра соберёт всё правильно, по рецепту, слой за слоем — и получится опять как там. Тихо — но мёртво.

Юра сжал недоделанную панель. — А вдруг...

Флиска не ответила. Только подсунула следующий клубок шерсти — мордой подтолкнула под пальцы.

Юра посмотрел на её морду. Корниш-рекс — кудрявая шерсть, тёплая. Флиска коснулась клубком его ладони. Мех к меху — две разные шерсти, кошкина и овечья. И вдруг Юра вспомнил: Тётя Мосс ведь говорила — «живое внутри». Шерсть — живое. Не вата, не картон. Шерсть.

Положил клубок. Сжал. Ффф.

Следующая легла поверх стопки.

Флиска посмотрела на стопку. Потом на Юру.

— Хватит.

Юра выдохнул, плечи, наконец, расслабились.

Сначала пол.

Юра положил первую панель ковром вверх. Прижал к мху. Панель присела на место — края подвернулись внутрь, будто липкая лента нашла свой край. Сверху, в самую середину, Юра поставил кубик льда. Один. Маленький. Не таял.

Стены. Юра взял вторую панель, поставил на ребро по краю пола. Прижал. Панели сцепились — тот же звук, ффф, тише, чем при склейке слоёв. Третья — рядом, угол к углу. Дрогнула, и потянулась к второй — мягко, без щелчка, как магнитики. Четвёртая. Пятая. Здесь Юра оставил проём. Не дверь — просто щель, где панель не до конца дошла до соседней.

Крыша. Он поднял шестую панель — самую тяжёлую, потому что усталость уже сидела в плечах. Положил сверху, ковром внутрь. Опустил. Ффф.

Тишайка стояла.

Куб — чуть выше его роста. Снаружи — пёстрая: зелёный мох выдохнул из швов, пыльно-красный ковёр держал стены, белые комки шерсти торчали по углам. Не красивая. Не аккуратная. Своя.

Юра отступил на шаг. Посмотрел.

Стоял, опустив руки. Ладони — чёрные от сажи, испачканные ещё с забора, теперь и в шерсти, и в мху. Куда-то делась мысль, что их надо мыть.

— Тишайка, — сказал он вслух.

Флиска подошла к проёму. Не сразу. Сначала постояла шагах в двух — посмотрела на куб, как смотрят на машину, прежде чем сесть в незнакомое такси. Приблизилась. Из щели пахнуло мхом и шерстью. Поднесла нос. Нюхнула — раз, второй. Усы дёрнулись.

Заглянула внутрь. Уши — вперёд.

Юра не дышал. Стоял у проёма с другой стороны, чтоб не мешать. Чтоб не давить. Она переступила через нижний край панели и исчезла внутри — мелькнул кончик хвоста, и пропал в полумраке.

Изнутри донёсся шорох. Флиска обходила Тишайку по кругу — Юра слышал, как лапы переступают по мху. Один круг. Шорох прекратился. Потом другой звук — кошка укладывается , проверяет, удобно ли.

Тихо.

Не как Там. Внутри Тишайки тишина была другая. Слышно было, как у самого Юры стучит в висках. Слышно собственное дыхание. Где-то очень далеко — тик. Раз в секунду. Где-то — глухой БУМ за забором, мягкий, как из-под одеяла. Где-то — далёкий писк «ШЕПОТ ВКЛЮЧЁН!». Все три звука были — но они не лезли в уши. Они стояли где-то снаружи, как соседи за стеной.

Юра осторожно сел у проёма. Колени подтянул к подбородку. Руки обхватили колени. Заглянул внутрь.

Флиска лежала клубком. Маленькая в полумраке — белый комок на мху и ковре. Хвост обвил нос. Одно ухо — спокойно лежит. Другое — чуть повёрнуто, ловит. Глаза — один прикрыт, другой на щёлочкой.

Юра смотрел.

Кошка на ковре. Тётя Мосс была права — про слои, про мягкое, про живое внутри. Ковёр снаружи, мох под брюшком, шерсть в швах.

— Сейчас, Флиска, — сказал Юра. Шёпотом. Не ей — себе. Чтоб самому не дрогнуть. — Сейчас.

Где-то за забором глухо ухнул БУМ. Тишайка не дрогнула. Кубик льда в середине пола не дрогнул. Флиска не дрогнула.

Юра не закрывал глаз. Смотрел в проём.

Ждал.

Только одно ухо у Флиски так и не легло.

Глава 10

Тишина стояла.

Живая. Через стены Тишайки просачивались звуки: далёкий одиночный тик, глухой, как когда стучишь пальцем по столу через варежку. Шуршание мха, Юрино дыхание.

Он сидел снаружи у проёма. Спиной к стене — глушпанель приняла спину мягко, как подушка на маминой кровати. Пальцы — чёрные от сажи.

Внутри Флиска лежала клубком — белый комок на пыльно-красном ковре. Хвост обёрнут вокруг тела туго, как верёвка. Одно ухо лежит. Другое — стоит, ловит что-то, чего Юра не слышит.

Он это знал давно: не спит. Глаза открыты — зрачок стоит, не плывёт, не тяжелеет. Стоит и смотрит. Он считал тики за стеной, чтобы не считать время. Раз. Два. Три. Четырнадцать. Двадцать два.

Всё было правильно. Стены — правильные. Мох — правильный. Ковёр — правильный. Шерсть в швах — правильная. А Флиска не засыпала. Перевернулась — лапы подобрались к животу, та же поза, что тогда, после БУМа на тропе. Шерсть на загривке стояла дыбом.

— Флиска? — тихо. Почти шёпотом.

Ухо дёрнулось и встало обратно. Ответа не было.

И тут.

Одну секунду — тишина. Следующую — «СТО-О-ОП!»

Далёкое. Приглушённое. Крик прошёл через глушпанели, как через подушку — смялся, растянулся, стал не криком, а рокотом, низким, грудным. Но Юра узнал.

Мир замер.

Тик-машина за стеной — молчит. Шорох мха — молчит. Даже его собственное дыхание — Юра задержал, сам не заметив, как. Всё встало. Как когда нажимаешь паузу на пульте, только не на телевизоре, а на всём.

Тишина.

Не та, что в Тишайке, — другая. Давит. На уши, на зубы — как будто голову засунули в подушку и держат. Тишина, в которой слышно, как кровь стучит в пальцах.

Юра знал, что это такое. Сборщик Мусора. Знал: три-четыре секунды, и всё вернётся.

Он посмотрел на Флиску.

Флиска вздрогнула.

Всем телом — разом, коротко, как от тока. Лапы к животу, уши плоско, глаза круглые.

Потом мир включился.

Тик. Один. Где-то далеко, за стеной. Потом второй. Шуршание мха — кусочек чего-то осыпался снаружи. Далёкий глухой БУМ — не их, чужой, за горизонтом. Через глушпанель — «пф».

Всё вернулось. Тишайка стояла. Глушпанели выдержали. Кубик льда на полу — не сдвинулся.

Флиска медленно вернула уши. Не до конца. Наполовину — между «лежат» и «стоят». Лапы чуть отпустились от живота. Но тело сильнее сжалось. Спина ровнее. Словно натянутая пружина.

— Это просто Сборщик, — сказал Юра. — Он уже ушёл.

— Знаю, — сказала Флиска. Голос — не её. Не сухой, не ровный. Тоньше. Как ниточка.

Юра не двигался. Сидел у проёма, колени у подбородка, и смотрел.

Он всё сделал правильно. Тик-машины — синхронизировал. Таблички — заглушил. Шов — замкнул. Тишайку — собрал. Стены держат. Ковёр, мох, шерсть — всё на месте. Всё — как Тётя Мосс говорила.

А Флиска вздрогнула.

В Тишайке. Внутри того, что они построили вместе. Даже здесь.

Юра сжал колени крепче. В груди стало тесно — мотор, горячий, как когда на физре бежишь кросс и не можешь остановиться, и ноги несут, а воздуха уже нет.

Он понял: она боится. Не шума — шум побеждён. Боится.

Тишина. Настоящая — не от Сборщика, не пауза, а так, как бывает, когда все уснули, а ты один не спишь.

Юра сидел у проёма. Флиска лежала внутри. Между ними — порог. Один шаг. Юра его не делал.

Руки чесались — он уже тянулся к стене поправить что-нибудь. Пальцы разжимались и сжимались — он это заметил и остановил. Но они опять начали.

Но это не то, что он мог починить . Всё было на месте. Не хватало чего-то, чему он не знал названия.

Флиска лежала на боку. Хвост размотался — не обёрнут, просто лежит, как положили. Шерсть на загривке — гладко, но Юра уже знал, что это не спокойствие. Это усталость. Устала стоять дыбом. Он сглотнул.

— Флиска, — сказал он. — Ты же знаешь, что делать.

Факт. Как «солнце квадратное» или «тут из кубиков». Флиска знает.

— Ты всегда знаешь.

Мягко. Он даже улыбнулся — одним уголком, как когда говоришь маме «я нормально», и в целом так и есть.

Пауза.

Длинная. Тик за стеной. Ещё тик. Ещё. Юра считал их, чтобы не считать тишину.

Флиска подняла голову. Посмотрела прямо на него.

— Нет, Юр, — сказала Флиска. — Я не знала, куда мы попали.

Пауза. Юра открыл рот. Закрыл.

— Не знала, кто такие Тикокруты. Ты увидел — ты понял. Не я.

Ещё одна. Флиска смотрела на него, и уши у неё медленно опускались — не прижимались, как от страха, а опускались, как от усталости.

— Не знала, что мох глушит звук. Не знала, что блоки... — она запнулась, ухо дёрнулось. — Что блоки сцепляются. Не знала, как замкнуть шов.

Каждое «не знала» — как тик за стеной. Ровное. Одно за другим. Не громко — тихо. Но бьёт.

— Ты знал, Юр. Пауза. — Ты.

Флиска опустила голову. Не спряталась — просто опустила, как бывает, когда шея устаёт. Легла на бок, целиком — не клубком, не свернулась, а просто легла, лапы вытянуты, хвост не обёрнут. Как мокрое полотенце, которое кинули и не расправили.

— Я не знаю этот мир, Юр.

Тишина. Тише, чем всё, что было до этого.

Юра сидел. Рот открылся — он хотел сказать «да ладно», или «но ты же», или «ничего», или ещё что-нибудь, что-нибудь, что помогает, что чинит, что делает лучше. Рот закрылся. Слов не было — ни одно не подходило.

Флиска лежала на боку. Уши плоско. Глаза открыты, оба — тусклые, без привычного прищура. Смотрела на стену Тишайки, на мох, на шерсть в швах. Не на Юру. Уже не на него.

Тело расслабилось. Не от покоя — от усталости держать. Как когда несёшь тяжёлую сумку из магазина — мамину, с молоком и хлебом и ещё с этими банками — и наконец ставишь, и руки гудят, и ты не отдыхаешь, а просто не можешь больше нести.

Юра смотрел на неё. Руки на коленях. Два блока в кармане — забыл о них. Не сжимал. Не крутил. Просто сидел.

Тишайка стояла вокруг них. Мох пах сыростью. Кубик льда на полу блеснул — и погас: облако закрыло солнце.

Глава 11

Юра не двигался.

Сидел у проёма. Внутри Тишайки — Флиска на боку. Глаза открыты — смотрят на стену, на шерсть в швах. Не на него.

Тик за стеной. Один. Далёкий, ровный, как когда капает кран на кухне и к нему привык.

Кубик льда на полу подтаял. Мокрое пятно вокруг, тёмное на мху. Маленькая лужица — как от перевёрнутой чашки.

Тишина не давила — стояла. Живая, с дыханием, с тиками и шорохом. Но Флиска в этой тишине не засыпала. И Юра не знал, что с этим делать.

Он встал, провёл ладонью по глушпанели — ковёр тёплый, шов ровный. Обошёл Тишайку снаружи. Поправил угол ковра, замер на полдороге к стене.

Флиска не шевельнулась.

Нечего чинить. Не сломано.

Юра опустил руки Стоял внутри Тишайки. Когда зашёл? Ноги сами, пока поправлял мох.

Флиска лежала рядом. На расстоянии вытянутой руки. Одним глазом моргнула — медленно, как бывает, когда сонная.

Юра сел. На мох. Внутри. Не у проёма, как раньше, — рядом. Колени подтянул к подбородку. Руки обхватили колени. Не тянулись к стене, не искали шов. Обхватили — и всё.

Тик за стеной. Ещё тик. Юра не считал — отпустил. Пусть тикают. Мох под ним мягкий, проминается, как подушка. Ковёр под мхом — тёплый, ворс чувствуется даже через штаны. Не как Там. Там было холодно, ровно, слишком гладко. Тут — живое. Тепло шло от пола, от стен, от шерсти. От Флиски, которая лежала рядом и дышала — бок поднимается и опускается, чуть-чуть, мерно.

Юра дышал. Ровно. Свет через проём — косой, вечерний. Блочное солнце садилось — тень от Тишайки вытянулась, Юра видел её краешком, но не смотрел. Не важно.

Тишина, в которой слышно дыхание. Два дыхания — его и Флискино. Далёкий тик. Шорох мха, когда ветер трогает стену снаружи. И не нужно ничего делать.

Как дома. Как когда мама на кухне, и слышно холодильник, и телевизор выключен, и ничего не происходит, и от этого не скучно. И всё нормально.

Юра повернул голову. Флиска лежала рядом. Белая кудрявая шерсть на мху и ковре. Бок поднимается. Опускается. Смотрит в стену. Или никуда.

Он протянул руку. Медленно. Положил ладонь на Флиску. На бок — туда, где рёбра и шерсть и дыхание. Осознанно — как тогда, дома, когда сам положил руку и она не убрала. Шерсть под ладонью — кудрявая, тёплая, короткая.

Чёрные от сажи пальцы на белой кудрявой шерсти.

Флиска — ухо дёрнулось. Не отодвинулась. Не подвинулась ближе. Приняла.

Юра оставил руку. Сидел. Не ждал ничего. Сидел с рукой на кошке.

Тик. Тик. Тик.

Лужица от кубика льда дошла до края мха. Маленькая. Тёмная. Тёплая — потому что всё вокруг теплее.

Юра набрал воздух. Выдохнул. Длинный, через нос.

— Ладно.

Пауза. Тик.

— Сидим.

Тишина.

Рука на Флиске рука стала частью позы, как мох под ним. Рука на кошке. Дышит. Тёплая.

Тик. Тик.

Он не шевелился. Сидел. Смотрел на стену — шерсть в швах, ковёр, мох. Пускал мысли мимо, как тики за стеной.

Под ладонью что-то изменилось.

Медленно, плавно. Шерсть на загривок Флиски начал медленно расслабляться. Юра почувствовал это ладонью. Шерсть под пальцами стала другой — мягче, ровнее.

Ухо опускалось. Медленно — как минутная стрелка. Легло. Оба теперь — ровно, спокойно, как два лепестка.

Хвост шевельнулся. Не дёрнулся — лёг удобнее. Кончик свернулся, коснулся лапы.

Тело под ладонью потеплело. Или Юра так решил — рука уже привыкла, и разница не в температуре. Сведенные мышцы — отпустили. Флиска будто стала чуть-чуть меньше.

Она закрыла глаза.

Две зеленовато-золотые щёлочки — и темнота. Медленно, как опускают тяжёлую крышку.

Юра не дышал. Заметил — и вдохнул, тихо, через рот, чтоб не шуметь.

Мурчание.

Сначала — почти неслышное. Он замер — рука на Флиске, и под ладонью задрожало, мелко, ровно. Теплая вибрация.

Громче. Ровнее. Мурчание поднялось из-под ладони, прошло через пальцы, через запястье, через руку. Оно заполнило Тишайку. Звуком. Живым, ровным, низким.

Тишайка мурчала. Потому что внутри — кошка на ковре.

Юра сидел. Рука на Флиске. Мурчание под ладонью заполнило всё. Тик за стеной — всё тише, тише.

Мурчащее рукопожатие.

Мох под коленями стал чем-то другим. Не сразу — постепенно. Сначала — мягче, потом — глаже. Знакомый. Диванный. Тот, с проплешиной у подлокотника.

Тик за стеной — последний, далёкий, как эхо, как кричишь в колодец и слышишь ответ через три секунды. Потом — ничего. Тик ушёл.

Мурчание осталось.

Запах другой. Не мох — ткань. Не сажа — пыль. Домашняя пыль, привычная, от которой мама чихает по утрам. Под рукой — шерсть. Та же. Кудрявая, тёплая, короткая. Мурчит.

Юра открыл глаза. Не помнил, когда закрыл.

Его комната. Диван, подлокотник, обои. Потолок — белый. Свет за окном — вечерний, тёплый, не квадратный. Занавеска чуть шевелится — форточка открыта, и оттуда пахнет асфальтом после дождя.

Флиска — на его коленях. Клубком. Белая кудрявая шерсть. Хвост обвил нос. Уши лежат, ровно, спокойно. Глаза закрыты. Мурчит.

Юра не двигался. Не шевелился. Боялся спугнуть.

Тишина. Домашняя. Настоящая. На кухне гудел холодильник — ровный, тёплый, привычный звук.

Юра сидел с кошкой на коленях. Рука — на боку, там же, где была.

Он посмотрел на пальцы. Чистые. Сажа ушла. Осталась кошка.

Юра хотел сказать «Флиска». Не сказал. Она спала.

Холодильник на кухне. Занавеска. Вечер.

Мурчание.

Глава 12

Юра сидел на диване и не двигался.

Хотел пошевелить ногой, которая затекла, посмотреть на часы. Хотел вдохнуть поглубже, потому что дышал мелко и осторожно.

Но на коленях лежала Флиска. Клубком. Белая кудрявая шерсть, хвост обвил нос. Оба глаза закрыты. Мурчала.

И Юра не двигался.

Мурчание шло через джинсы, через колени, через бёдра — вверх, в живот, в грудь. Вибрация, ровная и тёплая, как будто внутри Флиски работал маленький мотор на самых низких оборотах. Юра чувствовал её всем телом.

На кухне гудел холодильник. Не тик-машина, не стена звука, не грохот прогрузки — просто холодильник, ровный, сытый, домашний. Где-то за стеной тикали часы — тик, тик, тик. Спокойные. Кухонные. Мамины часы с круглым циферблатом и стрелкой, вечно отстающей на три минуты.

Тик.

Тик.

Юра не считал. Пусть тикают. Это другие тики.

Свет в комнате — вечерний, косой, оранжевый. Полоса от окна легла на пол и дотянулась до ножки стола. Пыль висела в луче, медленная, ленивая. Форточка была приоткрыта — занавеска чуть шевелилась, и пахло асфальтом, тёплым, после дождя.

Юра посмотрел на свою руку на боку Флиски. Пальцы чуть раздвинуты, ладонь вжата в шерсть. Кудрявая, тёплая, короткая. Корниш Рекс.

Пальцы были чистые.

Он пошевелил ими — медленно, по одному, чтобы не потревожить. Чистые. Ни сажи, ни чёрных полос в складках.

Диван под ним — мягкий, продавленный, с проплешиной у подлокотника. Ткань. Знакомая, тёплая, чуть колючая через штаны. Подлокотник справа — деревянный, облезлый, мама давно говорила перетянуть.

Не Тишайка. Дом.

Флиска мурчала. Тяжесть кошки на коленях — настоящая.

Юра сидел. Дышал. Не торопился.

Нога затекла. Ладно. Пусть.

Дверь скрипнула.

Не громко — тихо, осторожно. Полоса света из коридора расширилась по полу, жёлтая, электрическая, другая.

В дверном проёме появилась хозяйка Флиски.

Тапочки — мягкие, почти бесшумные. Очки для компьютера на носу — забыла снять, опять. Стёкла блеснули в вечернем свете.

Она увидела Флиску.

Юра видел это по глазам. Они расширились — привычное, знакомое, то, что бывает каждый раз перед «Флисочка!». Руки дёрнулись — чуть-чуть, на полпальца, уже начали подниматься. Рот приоткрылся.

И закрылся.

Руки остались вдоль тела. Пальцы слегка сжались и разжались — хотели и передумали.

Хозяйка стояла в дверях. Смотрела на кошку. На мальчика. На кошку на коленях мальчика.

Холодильник. Часы. Мурчание.

Хозяйка вздохнула. Не тяжело — устало. По-вечернему. Как вздыхают, когда день кончился, а дела — нет.

— Код опять не компилируется, — сказала она тихо себе.

Тишина.

Флиска не шевельнулась. Ни одно ухо не дёрнулось. Мурчание не прервалось.

И потом — глухо, из мурчания, не открывая глаз:

— Всё же закопаем, да, мам?

Рука на кошке. Пальцы — на месте. Не дёрнулись. Не сжались. Замер — и всё.

Хозяйка застыла.

Очки блеснули. Рот приоткрылся. Закрылся.

Потом — почти шёпотом:

— Показалось.

Развернулась. Ушла. На цыпочках. Дверь закрылась за ней — тихо, без скрипа. Не хотела шуметь.

Полоса света из коридора сузилась и пропала.

Мурчание.