Физрук и другие

2 сентября

Вчерашний день начался непривычно рано, пролетел незаметно и окончился сегодня в восьмом часу вечера. Накрапывающий дождь, мокрые цветы, отутюженные и накрахмаленные первоклашки, сонные подростки, переодетые в школьников, лающие здравицы завуча – линейка. Тренажеры, тощие маты, некруглые мячи, перепутанные скакалки, пыльные призовые амфоры и подойники – инвентаризация. Штудирование учебного плана, методических рекомендаций и скверно отксеренного расписания – все остальное. Со вчерашнего дня я работаю преподавателем физической культуры. В четверг у меня первое занятие. И пока это все, что мне известно.

4 сентября

Беспризорное московское утро, увязавшееся за мной от трамвайной остановки, проводило меня до самых школьных дверей. И еще долго, не меньше часа, засматривало в верхние окна полутемного спортивного зала, надеясь выманить наружу: серело влажными худыми боками и туманило зарешеченные изнутри стекла своим неровным дыханием. Я не шел – осваивал новое рабочее пространство. В пустом, как коробка, спортзале гулко раздавались мои шаги, скрипел истертый настил, посвистывали на резких разворотах кроссовки. Вверх по стене карабкалась щербатая шведская стенка. В углу, будто усеченный макет параллельных прямых, громоздились массивные деревянные брусья. Пахло мокрой половой тряпкой и детским потом. Я несколько раз пробежался от стены к стене, заметил над головою турник, прыгнул, повис, выполнил с десяток энергичных подтягиваний, проверяя на прочность его крепления, затем соскочил вниз и задумался. Спустя час я опомнился и посмотрел вверх, на светлеющие окна. Утро кончилось. Начинался день. Я взял со скамьи свою куртку и отправился в учительскую.

5 сентября

Пятый класс, смешанная группа.

– Внимание! Дети, внимание! Мальчики, девочки, внимание! Давайте знакомиться! Я ваш новый учитель! Физкультуры! Родион Сергеевич! Ро-ди-он Сер-ге-е-вич! Запомнили? Тишина! Меня зовут Родион Сергеевич. Я ваш новый учитель физкультуры. Сейчас мы с вами проведем разминку, но сначала я хочу услышать, как зовут вашего нового учителя физкультуры? Смелее! Поднимите руку, кто знает, как меня зовут… Прекрасно! Ну? Так как же?

– Родион Сергеевич, а чего Денис плюется?!

Одиннадцатый класс, девушки.

Насилу выпростались из раздевалки минут через десять после звонка. Спустились в зал, выстроились вдоль скамеек. Не в линию, а каким-то полумесяцем, приметно скошенным в мою сторону. Восемнадцать девиц. Стоят, посматривают, перешептываются. Лица… Скажу деликатно, как истинный педагог: дуры дурами. В глазах – синь, зелень, мелкая серая крапинка и ничего кроме. Есть, правда, одна интересная парочка: притулилась в самом хвосте, не по росту и слегка на особицу. Видно, что подруги. Отвернулись ровно в профиль, толкуют о чем-то между собой, оказывают мне откровенные знаки невнимания. Во всей их повадке сквозит готовность нарваться на выговор. С тем, ясное дело, чтобы тут же бойко огрызнуться и на славу высмеять бурбона-учителя. Ладно, допустим…

– Здравствуйте, девушки! Немного теории. Я ваш новый преподаватель. Зовут меня Родион Сергеевич. Мой предмет называется физической культурой. Кто из вас расскажет мне, что такое культура?

– Родион Сергеевич, а сколько вам лет?

6 сентября

В учительской жарко. После третьего урока здесь собирается цвет женского общества – пьют чай с шоколадными конфетами и домашней выпечкой. Мое появление вызывает сдержанный переполох, которого я по рассеянности не замечаю. Шуршат натягиваемые на колени юбки, кто-то без надобности поправляет воротничок, кто-то слепой ногою нашаривает под столом скинутые для удобства туфли. Я бодро здороваюсь, как и подобает человеку в спортивном костюме и со свистком на груди. Меня приглашают пить чай. Я благодарю и бодро отказываюсь. Меня приглашают вторично и даже порываются разыскать какую-то специальную гостевую кружку: желтую, Леночка, желтую! Я снова отказываюсь, отговариваясь недосугом, и бодро направляюсь к шкафчику с классными журналами.

До шкафчика я не дохожу. Общество спохватывается и начинает знакомить меня с молодой не по возрасту женщиной, которую я вижу здесь впервые. Женщина оказывается преподавателем обеих географий, физической и экономической, и зовут ее Еленой Дмитриевной, в просторечии – Леночкой. Я оказываюсь Родионом Александровичем, чему, признаться, немного удивляюсь. Ведь я отлично помню, что при жизни моего любезного батюшки его гораздо чаще величали Сергеем, чем Александром. Впрочем, коллективный женский разум быстро справляется с этим недоразумением и единогласно восстанавливает в правах мою истинную родословную. Родион Сергеевич! Да-да – Родион Сергеевич! Да-да-да…

Возникает секундная заминка. Обществу нужно решить, кто я такой в просторечии. Женщины разом перестают мигать, их взоры делаются пристальными и отсутствующими в одно и то же время. Я чувствую себя, как в примерочной. Физически ощущаю, как по очереди на меня надеваются, оцениваются и откладываются в сторону различные суффиксы и флексии. Родя? Родиончик? Родиоша? Женщины колеблются, им хочется выбрать лучшее. Пользуясь их нерешительностью, в просторечии я прошу называть меня Родионом. На женских лицах – смесь облегчения и разочарования. И то и другое – непритворно и двусмысленно, как и все в женщине. Женщина счастлива лишь тогда, когда вы лишаете ее выбора. Но от потаенных когтей этого счастья вам не спастись до конца ваших дней.

Знакомство с Леночкой затягивается, так как в замешательстве она в третий раз предлагает мне выпить чаю. В бледных ее руках желтеет кружка. Леночка вообще выглядит бледной и худеющей. Благодаря утрированной артикуляции, часто встречающейся в среде учителей, ее язык виден окружающим как на блюдечке. Он тоже бледен. Я не задумываясь сравнил бы его с устрицей, если бы встретил Леночку в ресторане, а не в учительской. В учительской это сравнение пришлось бы не к месту и прозвучало бы уже не так аппетитно. Лицо у Леночки приятное и отличается свежими красками. За свежими красками угадываются та же бледность и та же ненависть к лишним килограммам своего тела, которые определяют всю ее внешность. Леночкины волосы гладко расчесаны, касаются плеч подвитыми концами и цветом своим напоминают кольцевую линию московского метро. Одежда на Леночке – платье. Бедным девочкам платье покупается на вырост. Бедная Леночка покупает платья на убыль. То, что сейчас на ней, из этого же ряда. Оно обнимает ее так крепко и наступательно, как ни один мужчина не в состоянии обнять свою женщину. Из-под платья, внизу, виднеются гладкие бледные ноги, из тесных его рукавов – гладкие бледные руки, сжимающие желтую гостевую кружку.

Я вновь отказываюсь от предложенного мне чая. При этом Леночка смотрит на меня, как на Св.Петра, только что отрекшегося от Иисуса Христа, Спасителя нашего, в третий и последний раз. По рассеянности я не замечаю этого взгляда. Вероятно, мне нужно бы изобрести какую-нибудь извинительную причину. Такую, по которой я никак не могу принять ее приглашения. Но для меня это слишком накладно. Версия о том, что я никогда не пью чай из желтых кружек, представляется мне немного надуманной. Я прохожу к шкафчику, выбираю журнал восьмого «Б» класса и, засунув его подмышку, решительно удаляюсь прочь из учительской. Кажется, мой уход производит на женщин тягостное впечатление.

8 сентября

Свисток для учителя физической культуры – предмет первой необходимости. И предпоследнее средство физического воздействия на культуру учащихся. Акустического, в данном конкретном случае. А вот к последнему средству воздействия прибегать вообще не советую. Потому что спортивный зал после этого придется расчищать и отмывать дня три. И потом еще неделю проветривать… Воздействовать на толпу проще, чем принято думать. И несравненно проще, чем на отдельного человека. При этом совершенно не важно, из какого народца слеплено могучее, но как бы гильотинированное тело толпы. Дети или взрослые, мужчины или женщины, пролетарии или интеллигенты – в массе своей они гораздо легче поддаются внушению и самым кустарным видам манипуляции, чем любой извлеченный из этой массы экземпляр. Оптом все и всегда достается дешевле, чем в розницу. Толпу очень даже можно заставить делать что-то по свистку, отдельного человека – нечего и пытаться. Хотя бы потому, что его тоже можно заставить. Но это будет самый большой проигрыш и самый омерзительный поступок в вашей жизни.

10 сентября

Лара, восьмой или девятый класс, точно не помню, в разгар занятий:

– Родион Сергеевич, можно я посижу немножко?

Бегло оцениваю ситуацию: девочка стоит свободно, ноги не подкашиваются, руки заложены за спину, щеки розовые, глаза ясные. Непосредственной угрозы жизни не наблюдается.

– Хорошо, посиди. Как ты себя чувствуешь? Проводить тебя до скамейки?

– Не, нормально, не волнуйтесь… Просто настроение паршивое.

– Ладно, посиди, дружок, подумай. Может, сразу пойдешь в раздевалку?

– Не, спасибо, я уж лучше здесь останусь. Здесь меня ваш голос успокаивает.

11 сентября

Небо накрепко затянуто серым. Серый отсвет лежит на домах, тротуарах, деревьях, лоснится на мокрых куполах зонтов, отражается в лицах прохожих. Людям холодно, мозгло. Холодные капли дождя падают на землю редко и тяжело, будто рождаются не вдруг, а медленно, часами сгущаются в ледяных сводах вселенной и, набрякнув студеной влагой, по очереди срываются вниз с невидимой глазу тверди. Господь размораживает холодильник… Желтые и желто-зеленые листья набиваются в лужи, и ты заглядываешься на эти прекрасные лужи, забитые желтыми и желто-зелеными листьями, надеясь отыскать в них чарующее сходство с витражами, и не находишь его. Слабоумные дождевые черви, розовые с одного конца и апоплексически лиловые с другого, стелятся по залитому водой асфальту. И хотя ума в них не много, твоя нога аккуратно ступает мимо, так как всякая жизнь, даже такая короткая и безвидная, как эта, имеет право ползти под дождем куда ей вздумается. Ровно так, как ползла она здесь до меня, до асфальта, до кембрия, уписывая тучную, допотопного качества землю одним своим концом и расточая ее с противоположного.

12 сентября

– Вы у нас еще и месяца не работаете, а на вас уже жалуются.

В голосе Вероники Андреевны слышатся отчетливые механические нотки. Минуту назад я неосторожно вообразил себе, будто разговариваю с печатной машинкой, и теперь никак не могу избавиться от этого наваждения. Вслушиваюсь и жду, когда же, наконец, тоненько тренькнет звоночек и застрекочет отъезжающая каретка. Моя собеседница непрерывно орудует степлером, скрепляя какие-то важные машинописные бумаги, чем еще более подхлестывает мое воображение.

– Двух недель не прошло, Вероника Андреевна. И уже жалуются? Как по-вашему, это хороший показатель?

– Я не шучу, Родион Сергеевич! Будьте, пожалуйста, серьезнее! Вы – взрослый человек, учитель.

Челюсти Вероники Андреевны энергично смыкаются после каждой выданной на-гора фразы. Будто от каждой она что-то откусывает. Что-то лишнее, по ее собственному мнению.

– Так что же случилось?

– Пока ничего. Но ваши занятия, особенно в средних классах, проходят сейчас слишком шумно. Вы мешаете своим ближайшим соседям. Уроки технологии, информатики…

– Это физкультура, Вероника Андреевна. А в зале плохая звукоизоляция.

– При чем тут звукоизоляция? Раньше такого не было! Вы не в состоянии контролировать учащихся, Родион Сергеевич?

– Я контролирую ситуацию, а не детей. А детям я нарочно даю проораться.

– Что-что?

– Проораться.

– Как?

– Проораться!

– Ну знаете… у меня нет слов!

13 сентября

Прозвенел звонок на перемену. Отпустив на все четыре порядком надоевших мне старшеклассников, я открыл журнал, возвел очи горе, творчески заполнил ненавистную графу «Что пройдено» и с чувством исполненного долга двинулся вон из спортзала. Возле раздевалки меня уже поджидал мужчина, в облике которого я с первого же взгляда распознал черты сугубо делового человека. Есть у них у всех такая особенная складка в физиономии, которую никаким утюгом не разгладишь. Эта складка идет глубоко изнутри и образуется, черт ее знает: не то за счет какой-то избыточной, не то по вине какой-то недостающей косточки человеческого скелета. Один мой знакомый, водитель скорой помощи, утверждает, что, с точки зрения медицины, второй вариант гораздо вероятнее. И называет при этом ребро, трагически утраченное нашим библейским прародителем.

Деловой человек только что попал под дождь и на этом юридическом основании расположил свой зонт сушиться прямо на проходе. Завидев меня, он шагнул мне навстречу с таким торопливым и даже опаздывающим куда-то видом, что мне сразу же расхотелось отнимать у него его драгоценное время. Но пока я разрывался между фразами «засим позвольте откланяться» и «не смею вас больше задерживать», он уже успел подойти ко мне на расстояние ближнего боя.

– Здравствуйте, Родион Сергеевич! Я отец Михаила (здесь была произнесена фамилия), ученика одиннадцатого «Б» класса. Меня зовут NN. Очень приятно познакомиться! – и протянул руку.

Я совершенно не удивился тому, что отцу неведомого мне Миши так хорошо известны мои собственные имя и отчество. В его среде людей принято называть «контактами» и знать о них все, что принято знать. Ладонь свою он протягивал тем исполненным теплоты жестом, которым обыкновенно тянутся к дверной ручке, имея задачей – нажать и открыть. Я сдержанно ответил на его рукопожатие, стараясь не причинить его жидковатой с виду пятерне почти никакого вреда.

– Простите, я всего вторую неделю работаю в этой школе и далеко не всех еще знаю по фамилии. Сегодня пятница, ребята из одиннадцатого только что разошлись. Но, кажется, вашего Миши среди них не было… Постойте, я сейчас посмотрю по журналу.

– Вы правы, Миши среди них не было, – поспешно согласился NN. – Как, впрочем, и в прошлую пятницу. Собственно говоря, я заглянул сюда именно по этому поводу…

Он замолчал и выжидательно наклонился в мою сторону. Терпеть не могу наводящих вопросов, но если уж собеседник затыкается посреди такой простой речевой фигуры, как эта, без вашего содействия ему уже не заговорить. Как нельзя бывает вытошнить без употребления двух пальцев.

– По какому поводу? – спросил я.

– Дело в том, Родион Сергеевич, что мальчику нужно учиться. Я имею в виду: готовиться к поступлению в высшее учебное заведение. – (Он так и сказал: «в высшее учебное заведение»). – Я нашел Михаилу прекрасных репетиторов. Их весьма непросто получить в этом году, да будет вам известно. Проблема заключается в том, что одному из них удобнее всего встречаться с Мишей именно в пятницу. И, к сожалению, в то самое время, когда в школе у мальчика проходит урок физкультуры. Сдвоенный, не так ли? Я слышал, что это не вполне законно – сдвоенный урок физкультуры, а?

– Не рекомендуется, – правдиво ответил я, мысленно вынимая носовой платок и вытирая о него пальцы. – Но, кажется, законно. Конституция на этот счет выражается крайне невнятно. Однако, да будет вам известно, не я составлял расписание этой школы. Если интересуетесь, обратитесь к директору или к завучу.

– Родион Сергеевич! – воскликнул NN с такой приглашающей интонацией, что я невольно вздрогнул и оглянулся назад, ожидая увидеть за спиной еще одного Родиона Сергеевича. – Уверяю вас, такая ситуация продлится не дольше трех-четырех месяцев. В январе я что-нибудь придумаю. И, сами понимаете, по физкультуре нам нужна пятерка. Или, черт с ней, четверка. Я буду вам очень признателен!

– Ничего не понимаю, – немного неискренне посетовал я, так как на самом деле мне все уже было понятно.

– Я буду вам очень признателен! – медленно повторил NN, выделяя, подчеркивая и нажимая на слово «очень» всеми своими жалкими шестьюдесятью килограммами.

– За что?

– За вашу любезность, Родион Сергеевич.

– За какую любезность?

NN вынул из кармана полупальто огромных размеров носовой платок (не мысленно, а взаправду) и долго подтирал им лицо, вспотевшее по причине полупальто. Долго, долго, очень долго. Я даже начал было беспокоиться, как бы весь его нерукотворный имидж не перекинулся на этот платок и не остался бы на нем запечатленным навечно. Жаль ведь человека: глянет он на него со стороны и перепугается до смерти. Отец как-никак: нашлась ведь вот какая-то женщина, пожелавшая иметь от него ребенка. И все-то он делает правильно, этот NN. Просто немного правильнее, чем нужно.

– Теперь понял! – говорю. – Вы хотите сказать, что я должен закрыть глаза на неявки вашего сына, и за это вы будете платить мне кое-какие деньги? Я правильно вас понимаю?

– Сколько вы получаете? – благосклонно спросил NN.

Пожалуй, это было одно из самых заманчивых предложений, с которыми я когда-либо не соглашался.

14 сентября

Сегодня я… кормил синичек. Обычно я этого не делаю. Обычно мне это и в голову не приходит. Но сегодня вся небесная астрономия расположилась так, что деваться было категорически некуда. Началось все с того, что в десяти минутах ходьбы от моего дома обнаружилась девственная роща. Я тысячу раз ходил пешком в этом направлении, но ни на какую рощу прежде не натыкался. Оказалось, что это неспроста. Оказалось, что роща – есть место для романтических прогулок; а если просто так нестись дуриком мимо, вот как я сейчас, то не только рощи, но и Булонского леса не заметишь. Здесь я справедливо припомнил и даже как бы между прочим выразил вслух, что Булонский лес произрастает совсем в другой столице. Но тут же, как бы между прочим, выяснилось, что ничего справедливого в моей мысли нет: ну ни капельки. Пусть я и не надеюсь! Поэтому я, не говоря худого слова, молча свернул с асфальтированной ойкумены, углубился в дикую рощу и пустился романтически гулять по ее тропинкам.

Вскоре мои шаги замедлились. Безлюдье, монументальность отдельных древесных стволов, влажный шорох листьев, натуральные лесные запахи настраивали меня на возвышенный лад. В груди моего тела учащенно забилось сердце. Мне захотелось еще большего уединения, чем то, что посылала мне судьба. Но только лишь я собрался по-настоящему заблудиться, как на пути моем возникла скамейка. Вначале я не обратил на нее никакого внимания: мало ли что может стоять в таком заброшенном месте. Однако в тот же миг что-то настойчиво подсказало мне, что я обязательно должен на эту скамейку присесть и хотя бы пять минут посидеть спокойно. Отдохнуть, полюбоваться природой. И еще, кажется, послушать, как щебечут птицы. Птицы и точно щебетали в ассортименте. Целая стая синиц устроилась напротив, оседлав нижние ветки деревьев, и, поколядовав какое-то время, принялась попрошайничать, высылая вперед самых нахальных пташек, подлетавших к самому твоему лицу и норовивших усесться тебе на нос.

«Бедные птички, их нужно покормить!» – внезапно снизошло на меня справа, острым локтем в ребро. Я внутренне содрогнулся. Затем содрогнулся наружно. Я тщетно попытался воспротивиться столь безрассудному душевному порыву, но порыв и слушать меня не захотел. Он истово подхватил меня со скамейки и понес, понес, понес. Как ураган – внедорожный фургон девочки Элли. Ветер свистел в моих ушах, погода начинала портиться, магазин, торгующий кормом для синичек, все не показывался. Еще бы – в этой глуши отродясь не водилось магазинов. Благодарение богу, всего через полчаса я разыскал гастроном, где синичкам были куплены: скабрезного вида французская булка и пакет неочищенных подсолнечных семечек. Я было загорелся купить им в придачу птичьего молока, но под влиянием некоторых безумно вспыльчивых обстоятельств вынужден был отступиться от своего намерения.

По возвращении в рощу мне довелось столкнуться с редчайшим человеческим чувством. С самой сумасшедшей и извращенной формой ревности из тех, что мне известны. С ревностью благотворителя. Подумать только! На «нашей» скамейке сидели две улыбчивые старушки в одинаковых шубейках и кормили пшеном «наших» синичек! «О подлые улыбчивые старушки! О вероломные синички! И как они не подавятся этим мерзким, иудиным пшеном!» Впрочем, закончилось все благополучно. Убоявшись моей воскресной куртки, старушки экстренно продрогли и удалились, освещая улыбками свой теряющийся в безвестности путь. А чистосердечно раскаявшиеся и великодушно прощенные синицы вдоволь наскакались по моей ладони, царапая ее своими темно-серыми лакированными лапками и деликатно склевывая с нее кубанские семечки и французские крошки. Ну и еще одна ладонь, поменьше и побелее, тоже не осталась без внимания и, казалось, была счастлива до самых небес.

15 сентября

Мой приятель по фитнесу, в прошлом трижды марьяжный, женится в четвертый раз. Приятелю насилу за тридцать. По сумме трех попыток он провел в атмосфере брака не больше пяти лет. На каждой из своих женщин Аркадий бывал женат по любви. Теперь, правда, женится по гороскопу. Или, как он сам выражается: на твердой научной основе. «Как же так? – говорю я ему, страхуя его на жиме лежа. – Выходит, дружище, ты все подсчитал и взвесил заранее. Замахнулся алгеброй на гармонию. Выходит, мин херц, ты вступаешь в брак по расчету. Кто же ты после этого, Арчи?» Аркадий багровеет (под гнетом ста восьмидесяти килограммов) и отмалчивается. Или, зафиксировав штангу, бурчит, как сфинкс, одну и ту же шараду: «Бабы, брат… вообще!»

А недавно, пару дней назад, в душевой, мне посчастливилось услышать всю его теорию. От начала и до конца, без купюр. «Бабы, брат, не то что мы. У них с этим делом все иначе. В смысле, по-другому. Брак по расчету – фигня. На это мужик – и тот даже способен. А у бабы, брат, всегда любовь! Реальная, неземная. И замуж она идет не как-нибудь, а по любви. Замуж идет по любви, а любит, сука, по расчету! И, главное, иначе любить не может. У мужика башка сердце спрашивает, а у бабы сердце – башку. Наоборот, понимаешь? И, главное, хрен ты к чему придерешься! Она же, сука, не виновата. Она же, дура, сама об этом не знает. Вообще!»

17 сентября

Сосед сверху снова в подпитии. Жена его тоже, по всему видать, прикладывается. В результате имеем борцовское шоу, со звуком, но без изображения. Кто там у них кого таскает за волосы, меня интересует так же мало, как экстремальный рестлинг или женский бой в грязи. Огорчает то, что с ними живет дочь лет двенадцати, шустрая такая девчушка с брекетами от уха до уха, которая на все это смотрит и все это слушает. Надо бы как-нибудь с папенькой потолковать на эту тему: бережно, душевно, по-человечески. Надо бы, да все как-то руки не доходят.

20 сентября

«Она не такая, как все!» Эту потрясающую фразу я услыхал сегодня случайно. Произнес ее, конечно же, мужчина. И речь велась, разумеется, о женщине. О ней – единственной и неповторимой… О ком же еще, как не о ней? Больше-то ведь и не о ком, правда? Она… «Не такая, как все»… Ну кто же ее не знает?

Исключительно непросто повстречать в наши дни женщину, которая за всю свою жизнь ни разу не удостоилась похожего отзыва. Большая редкость – эти самые женщины. И уж наверное, того, кто нарочно задастся целью выследить их всех до последней, ожидают весьма нелегкие трудности. Боюсь даже, в конечном итоге выяснится, что «таких, как все» на свете – считанные единицы. Ну и жалкие же, должно быть, создания. Ничтожества, каких поискать. Бедняжки! Подумать только: такие, как все…

По правде сказать, лично меня занимает другое. Следствие… Которое, применительно к женщинам в целом, заключается в том, что все они, по непреложному закону логики, оказываются «не такими, как она». Довольно ехидный закон, если разобраться. Но, как ни странно, меня он совершенно устраивает… Ведь, что ни говори, именно это и делает все прямо-таки невозможно прекрасным.

25 сентября

Беспощадность – единственный род справедливости, имеющийся в распоряжении высшего существа. Всякое другое проявление силы неизбежно рождает любимчиков. Бог, изгоняющий людей из рая, решителен и непреклонен, что, собственно, и возбуждает в человеческих душах праведное восхищение. В этом образцовом ветхозаветном эпизоде Господь не просто всемогущ – он воистину неподражаем. Он выглядит даже круче, чем Джеймс Ньюэл Остерберг-младший, более известный миру как Iggy Pop. Его справедливость не только божественна, но и в высшей степени педагогична. Она не знает исключений и обрушивается на все поголовье воспитуемых разом. Однако, начиная с потопа, Бог-педагог (нету тут никакой рифмы, нету) стремительно теряет очки. Ной – первый баловень небес, ради которого был необратимо нарушен сакральный принцип ковровой бомбардировки. Именно с него начинается непрерывная череда божьих избранников и фаворитов, в конечном счете опустившая Всевышнего до ранга председателя элитарного клуба…

26 сентября

Продолжая тему божественной справедливости…

Учитель – высшее существо. Если сам он паче чаяния думает иначе, он может сей же час идти получать расчет и насовсем уходить из школы. Бочком. Конфузливо сутулясь и воровато пряча в карман перепачканную мелом десницу. Невозможно изо дня в день выдерживать безупречную осанку, когда и следа этой самой осанки нет в вашей голове. Вот почему, подвизаясь учителем на грешной земле, вы ни на минуту не должны забывать о своем олимпийском происхождении. Конечно же, не каждому так повезло с происхождением, как мне, прямому потомку древнеегипетского бога Ра и древнегреческой богини Дионы. Но тут уж, хочу намекнуть, многое зависит от вашего собственного воображения.

По отношению к ученикам учителю следует соблюдать тщательно выверенную дистанцию. В вертикальном смысле этого слова. Однако это совсем не означает, что вам полагается проглотить аршин и налиться спесью по самую маковку. Умение держать дистанцию, но не выглядеть при этом сухарем или заносчивой задницей во все времена отличало подлинных педагогов от напыщенных индюков всех мастей и оттенков. Последние хороши лишь в фаршированном каштанами виде, когда их красиво заворачивают в фольгу и торжественно запекают в духовке. Кстати, по случаю рождения некоторых из учителей. Или, если угодно, по случаю их рождества…

Справедливость учителя отличается от божьей только масштабом своего употребления. Да еще, пожалуй, размером причитающегося за нее оклада. А так все то же самое. И тот же самый метафизический почечуй, что и у самого Создателя: как ни крути, а беспощадное милосердие его обязано в одинаковой степени изливаться на всех его подопечных. И никаких персональных поблажек! Никаких исключений из правил: всех до единого надлежит писать с заглавной буквы, через «жи» и «ши» и по отдельности от глаголов… Учитель не вправе заводить любимчиков. Со смущением констатирую, что у меня такой любимчик есть. Назовем его, к примеру… Авель.

Авель очень хороший мальчик. Его положительная внешность тотчас обращает на себя внимание. Больше всего он похож на свою собственную фотографию. Редко встретишь человека, как две капли воды похожего на свою фотографию. А вот Авель похож. Его симпатичная беличья мордашка постоянно повернута к вам в фас, причем фас этот так и просится на какую-нибудь доску почета. Или на обложку фешенебельного какого-нибудь журнала. Авелю, по-видимому, все равно: он готов согласиться на все варианты разом. Его идеальная скромность первой бросается в глаза, опережая прочие положительные качества. И даже слегка отпихивая их локтями.

Качеств у Авеля – много. Гораздо больше, чем принято ожидать от юноши выпускного класса. Однако видно, что мальчик знает их все наперечет и ценит их по достоинству. Благодаря этим качествам, он выгодно выделяется на фоне своих сверстников, но делает это так умело и с такой деликатностью, что сами сверстники ничего худого не замечают. Впрочем, ничего худого в этом и нет. К одноклассникам своим Авель относится с подкупающим дружелюбием, и они отвечают ему искренней симпатией. Где-то в глубине души мальчик, конечно же, понимает, что все вместе взятые они не стоят и мизинца с его руки. Но, по счастью, осознание чужих несовершенств не слишком травмирует его юное мировоззрение.

Этическое кредо Авеля заслуживает отдельных слов. Я этих слов произносить не буду, так как давно уже бросил. Скажу лишь, что с таким распрекрасным моральным законом внутри мальчик пойдет далеко: только мы его и видели. Думаю даже, что на этой почве он с легкостью переплюнет самого Иммануила Канта. Кант, правда, говорят, не плевался, но кто же ему, спрашивается, не давал? Что уж тут вспоминать о сверстниках Авеля, об этих оболтусах, в бесхитростном понимании которых мораль – есть сила, останавливающая их перед дверью женской раздевалки. А ведь кое-кому из оболтусов даже и до этого понимания нужно еще подняться. И как еще нужно: я знаю об этом из абсолютно надежного источника…

К сожалению, в физическом плане Авель развит весьма посредственно. Однако мальчик не виноват: не всем же дано быть атлетами. Напрягаться и потеть над железом, скакать через козла, взбираться под потолок по канату, махать лыжными палками – все это на любителя. На любителя, не на любимчика. Я очень его понимаю. Поэтому с некоторых пор освобождаю практически от всей этой утомительной акробатики. Отправляю посидеть на скамейке и даже полежать на матах. Хоть Авель меня об этом совершенно не просит. Даже упирается, ангел такой. Знаю, что веду себя непедагогично, но сделать с собой ничего не могу. Ну нравится он мне. Уже и ребята начинают коситься, да что им, оболтусам, за дело? Авелю, кстати сказать, очень нужна пятерка… Клянусь, он у меня ее получит.

29 сентября

Урок труда – рука не поднимается написать «урок технологии» – у первоклашек. Дети лепят из пластилина персонажей русской народной сказки «Колобок». Главного эдипа этой знаменитой трагедии по уставу лепить воспрещается. Наотрез не велит методичка: чересчур, мол, круглая личность. По-моему, это оголтелый расизм, но я неброско молчу. Я сижу в гостях – на уроке у Верочки. А она – замечательный человек… Настолько замечательный, что я даже не стану рисовать ее портрета. Всего два штриха: у Верочки большие добрые близорукие глаза и большие добрые мягкие руки без колец.

Бог долго обижал Верочку, пока не привел ее в среднюю школу и не сделал ее учительницей начальных классов, на полторы ставки. Сейчас Верочка сидит рядом со мной, за своим учительским столом, и вместе мы смотрим, как дети созидают своих уродцев. Лиса, как воплощение торжествующего победу зла, сегодня особенно популярна. Волков и медведей от силы парочка, если это вообще они. Две рыжекудрые близняшки за первой партой не сговариваясь лепят зайцев. Зайчики выходят похожими друг на дружку, как два родных братца, а стильная бабочка на шее роднит их также с неким легендарным кроликом из одного несказочного журнала.

Дима силится изваять старуху. Не знаю, чем объясняется его выбор, но старуха у него, откровенно говоря, не вытанцовывается. Бюст бы я еще, пожалуй, оставил как есть, но в остальном эта почтенная дама выглядит несколько эксгумированной. Дима видит и сам, что работа не ладится, и начинает злиться. Лицо покрывается красными пятнами, лоб хмурится, движения пальцев становятся нервными и порывистыми. Наконец, мальчик не выдерживает и с мстительным воплем принимается уничтожать дело рук своих. За какие-нибудь три секунды от старухи не остается и следа. Верочка, не дрогнув отсутствием бровей, наклоняется к моему уху:

– И даже после этого ты будешь отрицать, что Он создал нас по Своему образу и подобию?

1 октября

Решил я зайти в школьную столовую. Решил зайти и зашел. Взял пару салатов, азу из говядины, рису и виноградного соку стакан. «Нет, первого сегодня не наливайте, спасибо! Хлеба? Благодарю, не нужно…» Расплачиваясь, я обнаружил, что забыл положить на поднос свой обычный куверт – две вилки и один ножик. Их нужно брать на входе, вместе с подносом, а я все никак не привыкну к этому премудрому порядку. Мне вообще не свойственно заглядывать в свое будущее дальше, чем на ближайшие полшага. А тут еще, вдобавок ко всему, имеет место грубое нарушение моей стройной маскулинной логики. Я стою за здоровую связь причины со следствием. А здесь что? Еды у вас нет еще ни кусочка, однако ж прибором к этой еде извольте обзавестись в полном комплекте! Что это, как не огульная рокировка предметов во времени и пространстве? Здесь уже прямо какая-то обратная перспектива получается, ей-богу…

Ну да ладно, была бы перспектива. Я поставил свой поднос на свободный столик возле окошка и, глотая слюну, отправился за недостающими снарядами для приема пищи вовнутрь. Или, цитируя школьный учебник экономики, за «орудиями потребления», к каковым, если мне не изменяет память, согласно учебнику, относятся также расческа и метла. Возвращаясь назад уже во всеоружии, я издали еще приметил, как за облюбованный мною столик присаживаются с салатами и чаем две хорошо известные мне личности из одиннадцатого «А». Две неразлучные подруги, которых я приучился уже воспринимать как своего рода ходячий диптих, явленный мне в каких-то не вполне еще ясных, но, без сомнения, назидательных целях. Подхожу, здороваюсь…

– Ой, Родион Сергеевич, это ваш поднос, да? А можно мы с вами посидим?

Я честно признаю себя собственником подноса и дозволяю барышням сидеть хоть целую вечность, до самого конца перемены.

– Ой, Родион Сергеевич, а зачем вам целых две вилки?

Я рассказываю, зачем мне целых две вилки, и поскорее принимаюсь за еду, пожелав всем приятного аппетита.

– Родион Сергеевич, а когда мы уже, наконец, пойдем в бассейн? Нам когда еще обещали!

Я говорю, что скоро, где-то середине октября, нужно еще кое-что уладить с арендой и с расписанием.

– А вы с нами будете плавать, да? А с трамплина нырять будете?

Я объясняю, что ни нырять, ни плавать мне не придется. Я буду сухо сидеть на берегу и сухо надзирать за порядком.

– Ууу! – это говорит Вика, та, что пониже ростом, позанозистей нравом и с умением подпустить томности в свою кареглазую физиономию. – А если я вдруг начну тонуть? Как же вы меня тогда спасете?

– Уж как-нибудь спасу, не беспокойся.

– Нет, правда спасете?

– Правда, правда! У меня за каждую утопленницу из зарплаты сто рублей вычитают. Как тут не спасти? Доедай салат, звонок уже скоро!

– А искусственное дыхание вы делать умеете?

– Умею! Я все умею делать, но не все люблю. Например, не очень люблю разговаривать с полным ртом…

– А если я вдруг утону, вы мне сделаете искусственное дыхание?

Вот прицепилась, думаю. Скажу-ка я ей, думаю. Пусть, думаю, подавится разок своим салатом!

– Видишь ли, – говорю, – Вика! Искусственное дыхание я тебе, конечно, сделаю. Только учти: когда тебя будет рвать водой пополам с хлоркой, тебе уже будет не до кокетства.

Секунд пять Вика сосредоточенно разглядывает мое лицо:

– Да нет, Родион Сергеевич! И вовсе вы не такой противный, как вам кажется. Видите, я даже ем с вами за одним столиком. И ничего: не блюю пока.

Я подавился салатом.

4 октября

Вчера я получил от Верочки домашнее задание. Предмет называется «Москвоведение», программа 4-го класса. Задание, в сущности, пустяковое: в краткой и общедоступной форме объяснить значение слова «зачатие». Такая типичная краеведческая задачка – из области, с позволения выразиться, архитектуры… Не далее как через неделю Верочке предстоит провести урок, на котором ей нужно будет разобрать с десяток архитектурных памятников. Даже, кажется, не разобрать, а всего-то-навсего упомянуть. В частности, не прошедшую мимо внимания авторов учебника – Церковь Зачатия Анны что в Углу. Верочка страшно переживает, как бы кому-нибудь из детишек не взошло в голову спросить у нее, а что же это за штука такая – зачатие? И предусмотрительно желает иметь готовый ответ: такой, чтобы и от правды-истины не отступал елико возможно, и не вдавался, так сказать, в архитектурные излишества. А главное, чтобы не вызывал дальнейших вопросов по этой довольно-таки чреватой теме, за разъяснением которых дети могли бы обратиться к родителям. Родителей Верочка побаивается, и, нужно заметить, не без причины…

Мое импровизированное предложение осветить предмет через призму его непорочной разновидности было тут же отвергнуто: как методологически неверное и, вообще, вредительское. Рекомендация выдать слово «Зачатия» за грузинскую фамилию Анны, на манер, предположим, «Берия» или «Данелия», также не имела успеха. А за блестящий совет незамедлительно определять в Угол каждого, кто осмелится разглядеть, что между Церковью и Анной стоит еще какая-то нецензурная глосса, я был безжалостно изгнан из классной комнаты с применением указки поперек ее прямого назначения. И с напутствием возвращаться на переэкзаменовку в субботу: желательно, другим человеком. Сегодня за завтраком я сочинил поистине безупречное определение зачатия, которым мог бы по справедливости гордиться сам Дени Дидро, не говоря уже о каком-нибудь второсортном Д'Аламбере. Определение я аккуратнейшим почерком записал на бумажке, а бумажку с самого утра подложил под дверь Верочкиного класса, инкогнито. Не люблю, когда в приливе благодарности люди бросаются мне на шею и клянутся молить за меня Бога до конца своих дней. По-моему, это чересчур. Пары сорокоустов вполне достаточно.

P.S.

«Зачатие – что-то вроде спиритического сеанса. С той разницей, что вместо человеческой души, окончившей свое земное поприще, здесь к жизни вызывается душа, которой оно еще только предстоит. Что такое спиритический сеанс – спросите у своих родителей».

Доброжелатель

5 октября

Есть три категории мужчин, мгновенно внушающих мне неприязнь: жгучую, как мексиканский habaneros. К таковым относятся… Монструозные личности в метро, пользующиеся одеколоном взамен дезодоранта (или, как вариант, дезодорантом вместо утреннего душа). Отвратительные зануды, посещающие туалетные комнаты в одно время со мной и подолгу занимающие электрическую сушилку для рук. И, наконец, несносные пустозвоны, почем зря пускающиеся в откровения на тему «иррациональности женской души»… Последних я прямо-таки не перевариваю, и после всякой случайной встречи с ними меня мучит сильнейшая трансцендентная отрыжка, не проходящая неделями.

Досадно видеть, как одна половина человечества клевещет на другую… Разглагольствуя о женской душе, эти джентльмены попросту не знают, о чем говорят. И, невзирая на изрядный возраст и некоторые признаки просвещения, проглядывающие в одежде, напоминают мне подростков, толкующих о пресловутой точке «джи» с таким топографическим азартом, словно не далее как минуту назад они лицезрели ее прямо на своей ладони… Откуда взялась эта притча? О какой иррациональности ведут речь господа мужчины? Не умея понять, что за сила движет женщиной, и, вместе с тем, сознавая тот факт, что она все-таки движется, а не стоит на месте, как дерево или, скажем, припаркованное авто, они выдумали для нее принцип, суть которого можно выразить примерно так: женщина делает что-то лишь потому, что при этом она делает нечто совсем другое.

6 октября

От одного моего родственника по материнской линии неожиданно ушла возлюбленная. Ситуация поистине драматическая, поскольку последние полгода он жил душа в душу с ее двухкомнатной квартирой, расположенной если не в самом сердце, то как минимум в предсердии столицы, и в физическом смысле покинуть это любовное гнездышко с общим холодильником и раздельным санузлом выпало самому Валентину. Щемящую нотку трагизма всей этой истории придает, на мой взгляд, то сюжетное обстоятельство, что уже вторую ночь подряд Валентин проводит у меня. И, будучи весьма интеллигентной и склонной ко всяческой рефлексии личностью, непрерывно сокрушается вслух по поводу пропасти, разделяющей «М» и «Ж» в нашей повседневной действительности.

– Ты только не думай, что я жалуюсь: знаешь ведь, это не мой стиль. Я просто хочу понять, что им всем нужно? Что им всем нужно, Родион?

– Кому это – всем? Я думаю, что каждой женщине нужно что-то свое. Они ведь все довольно разные, не замечал? Блондинки, брюнетки, шантретки…

– Ну хорошо, не будем ходить далеко! Возьмем Светку. Что ей, по-твоему, нужно?

– Слушай, я вообще никуда не хочу ходить. Я сериал смотрю, в кои-то веки! «Питер Кингдом», первый сезон. Неплохое кино – присоединяйся… А если тебе так важно знать, что нужно Светке, то почему ты не спросишь об этом у нее самой?

– И что толку? По-твоему, ей можно верить?

– Конечно, нельзя. Зато так ты узнаешь, во что, по ее мнению, должен верить ты. От этого уже вполне можно плясать дальше.

– Глупости ты говоришь! Куда плясать? Она же женщина…

– Фрай просто гений, хоть и постарел чуть-чуть… Переключайся на мужчин, если с женщинами тебе плясать уже неинтересно. Только помни, Валентин, что мы с тобой как-никак родственники…

– Я серьезно с тобой говорю! Ты встречал когда-нибудь женщину, у которой слово не расходилось бы с делом? Светка… Она же вообще не сознает, что в любви существуют какие-то правила. Как и везде. Хотя бы самые элементарные: делай то, что говоришь! Нет же, она включает тебе правый поворотник, а сама берет и тут же сворачивает налево.

– Боже мой, какой потрясающий образ, Валентин! Отто Вейнингер, чего доброго, застрелился бы, если бы тебя услышал…

– Кто такой этот Вейнингер? Знакомая фамилия…

– Ученый, по мнению которого женщины как биологический вид стоят гораздо ближе к цветам, чем к людям.

– Я полностью с ним согласен! Что это, как не предательство?

– Прости, что-то я никак не могу совместить в своем сознании цветы и предательство…

– Ты ей даришь цветы, а она тебя предает!

– Да, теперь совместил… Послушай, Валентин, три часа уже – давай ложиться. Сегодня ты спишь на полу, а завтра – в своем Одинцово, идет?

7 октября

Вот, сижу дома – в той его половине, что числится у меня кухней, – глазею в окошко, пью чай Gunpowder и размышляю. Или, правильнее сказать: рассеянно слежу за своими мыслями, которые медленно и важно, словно стайка вуалехвостов в аквариуме, проплывают перед моим внутренним взором. Хотя нет… Вуалехвосты, они чересчур яркие. Больше всего это напоминает мне эдакие полупрозрачные круги, что плывут иной раз перед глазами – от усталости или с недосыпу. Ты и не смотришь на них, а видишь… Ну ладно.

В такие моменты мне кажется, что мысли мои принадлежат кому-то другому. Или, допустим, не принадлежат никому. Ничейные такие мысли: ничейные и оттого еще пуще чужие, не твои… Так еще с руками бывает. Ну, то есть, вот так же: сидишь: весь в мыслях, в кругах, в вуалехвостах, вдруг примечаешь – лежит на столе рука. Что, думаешь, за рука такая? Чья? Откуда?! Даже в дрожь иногда кидает. Ну, тут уж глаза пошире откроешь, приглядишься – твоя. Твоя рука, и даже лежит, родная, по-твоему. Тьфу, думаешь…

8 октября

Приятель мой устроился на завидную должность: подсобным рабочим в музее. С весны еще устроился, а я ни разу еще к нему не заглядывал. Так что он даже начал скучать, задумываться обо мне в дурном свете и называть меня по телефону «фанаберистом» и «нелицеприятным сукиным сыном». В позапрошлое воскресенье гуляю я это себе с некоей девушкой по бульвару, гуляю по другому, гуляю по третьему и вдруг понимаю, что до музея мне, что называется, рукой подать. Подаю я тогда своей спутнице руку и говорю: «Ты хочешь в музей, некая девушка?» А она мне в ответ…

…Но, в конце концов, мы все-таки идем в музей, а не в «Шоколадницу».

Жизнерадостно дошли до музея. Вынимаю трубку, набираю номер приятеля, слушаю гудки: полминуты слушаю, минуту, минуту с половиной… Наконец, раздается знакомое: «Ну? Какого?!» Выслушав мою недлинную речь, Влад радуется бурно и предприимчиво:

– Родька, ты божество! Только что без машины! Ты нам сейчас одного долдона перенести поможешь. Мы с мужиками, впятером, – никак!

– Стоп! – отвечаю. – Погоди, не дави! Какого еще долдона?

– Да вроде как каменного. В нем тонны полторы, не меньше! И гладкий, сволочь, ухватить не за что. Мужики говорят, он тут вообще не местный.

– Влад! – отвечаю. – Ты в своем уме? У меня выходной. У меня пиджак. У меня девушка!

– Родька, не дрожи: верну все сторицей! Тут делов-то всего на пару минут. Его ведь даже из подсобки выносить не нужно. Нам бы его только к стене прислонить. Он здесь, скотина такая, другую квазимоду вытянуть мешает…

Короче говоря, пришлось нам таки тащиться с Владом в эту его подсобку. И, короче говоря, ничего у нас с этим делом не выгорело. Ни через пару минут, ни через полчаса. А долдон и впрямь оказался долдоном: какая-то, прости господи, пятиметровая чурка с глазами. Всего только и радости, что гипсовая, а не каменная…

Отдышались, почистились, причесались. Отправились восстанавливать душевное равновесие. Те же, но без Влада. Ходим по залам, глазеем по сторонам, обращаем внимание на живопись. Спину уже почти не ломит. Вдруг откуда ни возьмись – человек! Такой костюмированный мужчина в возрасте. И, видимо, уже довольно давно. Однако, судя по прихотливо пущенному вдоль лысеющей головы оселедцу, с определенными видами на будущее. Вырастает он перед нами из-под земли (примерно на метр семьдесят) и, не успев еще подробно вырасти, машет у меня перед лицом какою-то пудреницей: «Будьте любезны! Вы не торопитесь? Могу ли я попросить меня… Могу ли я попросить у вас меня сфотографировать? Благодарю вас, огромное! Вот здесь у него сбоку кнопка, видите? Один момент, один момент, один момент…» И резво семенит к стене, где у него, оказывается, висит уже наготове картина. Потрясающее, между прочим, произведение искусства: с полметра всего в ширину, да и в высоту не многим шире. И весу в нем на вид от силы килограмм десять. Одним словом, шедевр…

С правой стороны шедевра – Мадонна с младенцем. Оба такие рыженькие и румяные, что просто глаз на них радуется. Кругом – виноград-виноград-виноград, а слева – пусто, хоть шаром покати. Ну то есть, не совсем, конечно, шаром. Родник там какой-то впереди – хлещет, озеро какое-то вдалеке – виднеется, вулкан на заднем плане – символизирует. Но общества с левой стороны никакого, ни души: сплошной натюрморт. И вот аккурат вместо этого самого натюрморта наша фотомодель с оселедцем и вписывается. Третьим – для композиции. И позирует в том смысле, что именно он тут всему голова. Эдакий, знаете ли, доминирующий самец.

«Не снимай его! – шипит из-за моей спины некая девушка. – Он противный!» «Истинная правда! – возражаю я. – Но такой уж у меня принцип: никогда не мешай идиоту быть самим собой». Острому приступу боли, пронзившему мою поясницу, не удается пошатнуть моих принципов. Я мужественно делаю снимок и возвращаю чудо-пудреницу ее благодарному владельцу. Тот первым же делом вызывает мой кадр на экран и созерцает сей поразительный мезальянс со счастливой улыбкой отца семейства. Некая девушка возмущенно сопит за спиной, долго крепится, затем, так-таки не утерпев, зловеще выставляется из-за моего плеча:

– А мальчик-то на вас, гражданин, представляете, НЕ ПОХОЖ!

19 октября

Воскресенье. Лежу на диване весь, платонически нежусь в объятиях меланхолии. На коленях – «Евгений Онегин», в патефоне – Гордон Мэтью Томас Самнер по прозвищу Стинг, рядом, на столике, – воображаемый револьвер. Время от времени правой мечтательной рукою я беру револьвер со столика и сладострастно стреляюсь. В голове моей сидит уже с полсотни воображаемых пуль, но чувствуется, что количество смертоносного свинца в моем организме не дотягивает покуда даже до мало-мальски гомеопатической дозы. В простой водопроводной воде его и то, наверное, больше… В воздухе отчетливо пахнет жимолостью и борщом. Борщом – потому что его уже второй час готовят в соседней квартире, а жимолостью – потому что я изобретательно борюсь с запахом этого отвратительного варева при помощи цветочного освежителя воздуха. В целом букет получается настолько тошнотворным, что теперь я уже с нетерпением жду, когда же у меня, наконец, иссякнет весь освежитель. Перестать бороться с борщом по собственной доброй воле мне не дозволяют убеждения: на мой взгляд, это чистое толстовство, а его я уважаю в гораздо меньшей степени, чем самого Льва Николаевича…

21 октября

Итак, лежу я это позавчера в глубокой меланхолии и ровным счетом никого не трогаю. Посуду в мойке, например, я не трогаю уже третий день. Мусорное ведро под мойкой – четвертый. И то сказать: какая может быть посуда, какой мусор, когда у человека такой ре-минор на душе? Просто хоть садись и пиши по себе реквием – для каких-нибудь особенно заунывных кимвал с оркестром. Однако ж садиться и писать реквием мне определенно лень. Поэтому я попросту лежу на диване в весьма элегической позе и перечитываю «Евгения Онегина». Онегинские строфы подобно ласковым морским волнам постепенно убаюкивают мое сознание, умильно покачивая его на своих четырехстопных катренах и мягко подкидывая вверх на заключительных двустишиях. Сладостное оцепенение охватывает все мои члены, я покорно смежаю веки, томно откидываюсь на подушку, медленно скольжу в утешительный сумрак сна, отключаюсь, подскакиваю до потолка, экзальтированно богохульствую и сломя голову несусь к пронзительно верещащему на подоконнике телефону. Это Влад, добрый мой приятель: он ужасно рад меня слышать!

– Взаимно! – скупо радуюсь я в ответ. – Какого дьявола ты вечно звонишь на домашний? Знаешь ведь, что у него громкость не регулируется!

– Ты один? – интересуется Влад чрезвычайно нелегальным тоном.

– Я всегда один! – горько ответствую я, вспомнив о своей всепоглощающей меланхолии. – Один как перст. Как сыч! Один как… не знаю даже кто…

– Как хер! – услужливо подсказывает Влад. – Слушай, старик, это то что нужно. Мы к тебе сейчас в гости приедем!

– Кто это – мы? – с подозрением спрашиваю я, мгновенно примиряясь душой со своим сиротским существованием.

– Как это кто? – искренне удивляется Влад. – Мы! Твои лучшие друзья! Ко мне тут Ленка, понимаешь, нагрянула. На пару с подругою. Сим-па-тич-ная… Ага, вот Леночка как раз тебе привет передает! И Верочка тоже… Чего? Ой, ну извини-извини! Родька, запиши: в команде гостей – замена. Она не Верочка, она Лерочка. Но тебе ведь один черт, правда?

Пока Влад куртуазно похрюкивает, я придирчиво выбираю в своем уме выражения, в коих намереваюсь сообщить Владу о страшном. А именно – о своем решительном нежелании принимать в своем логове каких-либо Верочек-Лерочек. Здесь, правда, на какой-то краткосрочный момент в блудном моем воображении мелькает соблазнительное видение: неизвестная красавица Лерочка, в кокетливом фартучке, стоит подле мойки в облаке радужных мыльных пузырей и ловкими движениями хорошеньких ручек расправляется с горой немытой посуды. После чего эффектно лопается в воздухе и бесследно исчезает – заодно с мыльными пузырями. И непременно вкупе с мусорным ведром… Борясь с сатанинским искушением, я больно кусаю себя за палец.

Между тем, Влад продолжает:

– А мы целый день, представляешь, только о тебе и говорим. Ох, говорим, давно мы что-то нашего Родьку живым не видели! Нужно его, ясного сокола, навестить, подлеца. Вот, кстати, и в холодильнике у нас, говорим, конкретно жрать нечего. А у него там, небось, у кормильца, полное ассорти: протеины, жиры, углеводы всякие… И денег штуки полторы – до получки…

– Поздравляю! – мрачно замечаю я.– Наконец-то ты купил себе холодильник.

– Какой холодильник? Ах, холодильник… Нет, старик, это нужно разуметь в фигуральном смысле. Это, брат, называется метафора.

– Гоп-стоп это называется, а не метафора! Что бы ты понимал в метафорах, сутенер хренов!

– Не волнуйся, кое-что понимаем-с! – миролюбиво словоерничает Влад. – Вот хочешь, я тебе прямо сейчас скажу, на что унитаз похож?

– Ох нет, не надо! Ни в коем случае!

– На половинку куриного яйца! – увесисто падает троп. – Ну? Каково? Проникаешь, да?

– Слушай, Влад, – говорю я очень спокойно. – Давай я тебе лучше сразу денег одолжу. Только приезжай один. И желательно не сегодня. Сегодня мне и без тебя тошно!

– А что такое? – немедленно обижается Влад. – Что с тобой? Стероидов пережрал?

– Во-первых, стероиды жрут только законченные кретины. Обычные кретины стероидами ширяются. Во-вторых, ни стероидов, ни кретинов я на дух не переношу! А в-третьих, чего ты ко мне привязался? Тошно и все тут. Зачем тебе лишние подробности?

– Нет, ну все-таки! Ты же мне не чужой. Мы же сколько лет с тобой… Родька! Ты не думай, есть у меня где перехватить. Все есть, не парься! Я просто увидеться хотел: посидеть, поговорить, с Леркой тебя познакомить, то да се, пятое-десятое… Так что там у тебя, ну? Колись, брат, как на духу!

– Пустое! – откликаюсь я вдруг таким загробным фальцетом, что от неожиданности сам покрываюсь мурашками. – Не хочу я сейчас никого. Сплин у меня, понимаешь?

– Кто?

– Сплин! Который день хожу как подкошенный. Вот, стреляться было надумал, а ты мне, паразит, мешаешь!

– Кончай врать-то! – неуверенно протестует Влад. – Ленка, отстань! Дай поговорить с человеком!

– Ну, стреляться не стреляться, – чересчур сгущать краски я, правду сказать, не любил отродясь. – А настроение и впрямь препаскуднейшее. И в голове последнее время не мозги, а просто какая-то грыжа!

– Прости, старик, не знал… – голос Влада кажется мне слишком уж убитым, однако его дружеское сочувствие трогает меня до глубины души. – Надо же, невезуха какая! Просто не верится… Ну ты это, не кисни там смотри! Не вздумай киснуть, слышишь? Ты ж у нас здоровый пацан, Родька: как-нибудь перемогнешь… И давно это с тобой?

– Да уж с неделю, наверное, – отвечаю я, припоминая. – Вот как с прошлого воскресенья придавило, так с тех пор все только хуже и хуже.

– Неделю уже? Понятно… Ну а началось-то с чего? Чего хоть было-то там у тебя, расскажешь?

– Когда? В воскресенье?

– Да не в воскресенье, дурак, раньше! Когда все это началось…

– Так в воскресенье все и началось.

– Ты что, дебил? Ленка, отстань от меня срочно! …Я тебя про причину спрашиваю! Про причину, понял?

– Да на кой черт тебе эта причина далась?! Я ее, может, и сам не знаю! Чего ты из себя психоаналитика строишь?

– Ладно, не хочешь – не говори… Ну а ЕЙ ты сообщил?

– Кому ЕЙ?

– Ну, откуда ж мне знать… с кем ты там это дело подцепил…

Страшная догадка озаряет мой бедный рассудок.

– Влад, – медленно начинаю я, тщательно проговаривая все буквы. – Ты уверен, что сплин – это именно то, о чем ты сейчас думаешь?

На другом конце провода воцаряется долгая пауза, постепенно переходящая в ранг минуты молчания.

– Сукин ты сын! – наконец провозглашает Влад и пафосно бросает трубку.

23 октября

Какое счастье, что я так сильно люблю людей! Благодаря этому прекрасному чувству я не пытаюсь свернуть им шею всякий раз, когда мне приходится иметь с ними дело.

На кафельной стене мужской уборной средней общеобразовательной школы № NN появилось свежее черное небольшое граффити довольно скверного содержания. Выполненное в технике перманентного маркера, оно представляло собой нечто вроде рекомендательного отзыва. Сей отзыв касался одной хорошо знакомой и даже вполне симпатичной мне личности из числа старшеклассниц. Безымянный автор прямо и недвусмысленно причислял эту юную особу к низкому и отнюдь не спортивному разряду женщин, к коему она, с моей точки зрения, едва ли имела склонность принадлежать. А если б даже и принадлежала, то это, с упомянутой уже точки зрения, было бы целиком и полностью собственной ее заботой. И уж точно не заботой некоего обуреваемого гормонами недоросля, чей сорный рост, судя по высоте, на которой находилась состряпанная им пропись, уверенно приближается к баскетбольному.

Безуспешно поборовшись с автографом посредством туалетной бумаги, я поднимаюсь в класс к Верочке, заимствую у нее тряпку, смачиваю тряпку армянским коньяком, припасенным Верочкой нарочно для такого случая, после чего, сдержанно благоухая ереванским спиртом и клопами, отправляюсь наводить цензуру на стены вольнодумного заведения. Трое молодых людей, встреченные мною в этих стенах, привлекают мое благосклонное внимание искомым ростом и анонимным выражением физиономий. Молодые люди гулко желают мне здравствовать и пытаются протиснуться мимо меня к выходу. Недолго думая я протягиваю стирательное орудие самому долговязому и угреватому из всей троицы и вежливо прошу помочь мне расправиться во-о-он с той надписью. Долговязый таращится на кафель и впадает в праведное недоумение:

– Это не я писал!

– А я и не говорю, что ты, – следует мой ответ. – Ты согласен с тем, что здесь написано?

– Н-нет…

– Тогда вырази свое отношение к тому, что ты видишь. Сотри эту чушь с лица стены!

– Да почему я?!

– Не ты – мы вместе. Смотри, я уже принес тряпку, а ты можешь использовать ее по назначению.

– Какой-то козел писал, а мне стирать?!

– Почему нет? Если ты с ним не согласен… Ну? Давай скорей – коньяк выдыхается!

Парень мнется, косится на своих товарищей и читает на их лицах то же, что и я – еще минуту назад; одно только слово: «западло». И все. Этого достаточно. Теперь я могу бить его ногами, могу стать перед ним на колени – с этим словом ему уже не справиться. Поэтому он беспомощно набычивается и прет на рожон:

– Вам нужно – вы и стирайте!

Я обращаюсь к его компаньону с тем же вручающим жестом:

– Ты?

Тот криво улыбается и качает головой:

– Это не я писал.

Третий приметно волнуется, старается твердо смотреть на меня, но никак не попадает мне в глаза своими синими брызгами. Когда очередь доходит до него, он повторяет ту же спасительную фразу:

– Это не я…

– Свободны!

Я поворачиваюсь к ним спиной и с наслаждением принимаюсь за надпись. Коньяк оказывается превосходным. Маркер бледнеет и аннулируется без следа.

24 октября

В школьных романах, время от времени попадающих в поле моего зрения, мальчик, сделавшийся предметом внимания девочки, нередко играет при ней крайне занятную роль. Суть этой роли довольно нелегко осознать, но еще труднее высказать, так как пригодных для этого средств в русском языке попросту не существует. Лучше всего прибегнуть, пожалуй, к так называемому «антипассиву» – косвенному залогу, весьма характерному для всех эргативных языков (к примеру сказать, для папуасского). В переводе с папуасского, сердечные отношения нашей парочки можно выразить приблизительно так: «девочка любится мальчиком». При этом девочка, разумеется, является здесь субъектом действия…

Короче говоря, в ее романе всего два действующих лица – она и ее любовь. Он – только мешается.

25 октября

Пятница, вечер. Лежу в ванне. Размышляю о школьной любви, а также, заодно, о папуасских наречиях. Сил нет до чего хорошо и привольно! Изо всех земных удовольствий ванна – самое глубокое и очистительное. (Теми же качествами исстари славился клистир, однако драйв там совсем другого порядка). Если какой-нибудь полоумной Шарлотте не вздумается вдруг потереть мне спинку, здесь я, пожалуй, и проведу остаток своей одинокой жизни… В дверь звонят. Я не верю своим ушам и флегматично исследую трещину на потолке, ничуть не меняясь в позе. Раздается еще одно призывное тремоло. Повинуясь старому театральному обычаю, я дожидаюсь третьего звонка и только тогда поднимаюсь на ноги…

Должен признаться, я не имею привычки купаться в одежде. Поэтому я снимаю с крючка большое желтое махровое полотенце и оборачиваю его вокруг бедер, моментально делаясь похожим на папуаса. На очень мокрого папуаса, поскольку, должен признаться, не имею привычки возлежать обнаженным в пустой металлической ванне. В этом первобытном обличье я кровожадно шлепаю к входной двери и настежь ее открываю. Я никогда не спрашиваю, кто там: ведь если вдруг меня придут убивать, подобный бестактный вопрос может поставить людей в неловкое положение. На пороге стоит Валентин, недалекий мой родственник: с чрезвычайно бездомным лицом и с тусклым дворняжим выражением в васильковых своих глазах.

– А, это ты… – констатирую я с прохладцей: с меня каплет, меня обдувает сквозняк и лужа подо мной тотчас становится холодной. – Надо же, а я как раз уходить собрался…

– Можно к тебе? – нерешительно справляется Валентин. – Извини, пожалуйста… ты один?

Вот, спрашивается, какого черта?! Почему последнее время все кому не лень так живо интересуются, один ли я сейчас? У меня что, вид какой-то непарный? Или, наоборот, брачующийся? Нет! Представьте себе, не один! Очень даже не один! У меня там сейчас, представляете, полная ванна тайских русалок! Правда, все они покуда еще только мальки. Худенькие как тростинки и совершенно прозрачные. Так что долгими осенними вечерами я преимущественно развлекаюсь тем, что кормлю их с рук – свежим мотылем и швейцарским шоколадом… Однако ничего такого я Валентину, конечно, не говорю. Потому что в этот момент меня занимает совсем другое:

– Ты вообще-то как, надолго ко мне? – уточняю. – Время-то позднее. Смотри, как бы тебе на электричку не опоздать…

– Родион, понимаешь… у меня самолет в семь утра. Можно я у тебя переночую?

– Ах, самоле-о-от… Самолет, самолет, самолет… Ладно, заходи. И двери за собой закрой! А я сейчас: вот только оботрусь и переоденусь…

Наскоро эволюционировав из папуасов в физкультурники, для чего, говоря откровенно, мне достаточно просто снять полотенце и натянуть спортивные штаны, я возвращаюсь к Валентину и сразу, без прелюдий, принимаюсь налаживать наш с ним совместный быт. Мне, как хозяину, полагается сидеть за компьютером и выгуливаться в интернете, ему, как гостю, приличествует скромно читать книжку и чувствовать себя как дома. Под маркой книжки я вручаю Валентину Набокова. Да! И никаких разговоров о женщинах! Ни прозой, ни стихами. Ни даже пантомимой. В крайнем случае, можно поговорить о бабочках. Владимир Владимирович, к примеру, в них просто души не чаял… Усаживаясь за ноутбук, я рассеянно спрашиваю:

– А ты куда летишь-то у нас, Валентин? Без багажа, в кроссовках…

– Да так, развеяться… В Краснодар лечу, к приятелю одному. Багаж я в Шереметьево оставил…

– Ну-ну, хорошо-хорошо… Давай читай уже, не отлынивай! Очень интересная книжка…

Некоторое время каждый занимается своим делом. Валентин пришибленно шелестит страницами, я целеустремленно набираю текст. С компьютером я, признаться, на «вы»… Настолько на «вы», что даже несметные кнопки его я не «тыкаю» запанибрата, а крайне уважительно «выкаю». Тишь да гладь, умиротворение; в воздухе благорастворяется идиллия. Внезапно Валентин прокашливается и прерывает молчание:

– Послушай, ты можешь выполнить мою просьбу?

Я отвлеченно гляжу на него. Мысли мои нехотя возвращаются из интернета к реальности, как всегда застревая и путаясь во внутренностях моего медлительного модема.

– Ну? Чего тебе? Что за просьба?

– Скажи, пожалуйста, Светке, что я погиб.

Хорошо, что у меня нет третьего глаза, иначе его постигла бы та же участь, что и оба отпущенных мне природою…

Придя в себя, я решаюсь как-нибудь потактичнее отказаться от столь необычного предложения:

– Ты что, Валентин, с глузду двинулся? Ни хрена себе – поговорили о бабочках! Ну-ка, верни мне Набокова и сию минуту ложись! Этот автор на тебя как-то неправильно влияет.

– Никак он на меня не влияет! – упрямится это еще не погибшее, но уже не очень милое создание. – И перестань, ради бога, обращаться со мной как с маленьким! В школе у себя… Я тебе не школьник, чтобы так со мной обращаться! Если честно, так и знал, что ты сразу в бутылку полезешь. Конечно, зачем тебе чужие проблемы… Ты даже вникнуть не попытался!

– Валентин, это что, истерика? Какая бутылка? Какие проблемы? Во что тут вникать-то, собственно говоря? И кстати, – не хочешь, чтобы с тобой обращались как с маленьким, давай вылезай из песочницы и бросай, наконец, эти детские игры.

– Почему детские? Нет, ты скажи, почему?

– Потому что оканчивается на «у»! – авторитетно заявляю я, предчувствуя, однако, что этому нержавеющему аргументу в данных обстоятельствах может не хватить убедительности. – Ну хорошо, допустим, ты погиб. Скончался в ужасных мучениях. Чего ты надеешься этим добиться?

– Реакции! – следует исчерпывающее пояснение.

– Бедная Светка! Ты хочешь испортить ей настроение на весь уик-энд?

– Издеваешься, да? Давай-давай, издевайся дальше… Между прочим, ты сам меня с ней познакомил!

– Нет, правда! – меня неудержимо тянет в песочницу, как какого-нибудь бродячего кота. – Женщина тебя разлюбила. Какой реакции ты от нее теперь домогаешься? Для нее ты давно уже умер и похоронен – вместе с ее любовью. Нет, не так… Лучше сказать, для нее ты теперь, считай, все равно что никогда не существовал.

– А если не разлюбила? Откуда ты знаешь? Мне, например, она этих слов не говорила. Наоборот, говорила, что еще не разобралась… Вот пускай и разберется!

Что за… статуя Командора!

В пять утра я вызвал такси, запихнул в него своего жестоковыйного родственника, подремал вполглаза пару оставшихся часов и, от души проклянув нарисовавшуюся из тьмы розоперстую Эос, отправился в школу с жестокой головной болью и третьи сутки небритым. В школе я повздорил с незнакомым охранником, не желавшим выдать мне ключ без забытого дома пропуска, с несознательной учащейся, взявшей моду отпрашиваться с занятий дважды в месяц под одним и тем же предлогом, и со старым баскетбольным щитом, вероломно свалившимся на меня в моей собственной подсобке. Полдня я ходил, как та самая сороконожка, и добросовестно боролся со злыми духами эксперимента, наводнившими мою недоспавшую душу. В теории я был прав, и бредовый сценарий отлетевшего в Краснодар Валентина не годился даже для школьного самодеятельного театра. Однако злокозненный червь сомнения эмпирически точил меня изнутри и требовал очной ставки. «Какие твои доказательства? – подзуживал червь, моргая Валентиновыми васильками. – Здесь практика нужна, а не теория! Опыт, сын ошибок трудных. Проверь себя на опыте! Вот тогда и посмотрим, какой ты у нас парадоксов друг…»

К обеду я понял, что матч проигран. Беру я тогда телефон, долго скребу по сусекам, отыскиваю давным-давно позабытый мною номер, звоню…

– Светлана, привет! Это Родион… Узнала, да? Ах, в трубке высветился… Да, я тоже все никак тебя не удалю… Света, ты только не волнуйся… Представляешь, Валентин шел по улице и сломал себе обе ноги!

– Рада слышать! – отвечает она после недолгой паузы; в голосе ее звучит столько усталости и житейской голгофы, что я тут же начинаю раскаиваться в содеянном и сожалеть, что баскетбольный щит не уходил меня, идиота, насмерть. – Спасибо, что сообщил… Только почему тогда, скажи, он с шести утра сидит у меня дома и целый день выясняет со мной отношения?

Жаль, что у меня нет третьего глаза: в эту минуту я отдал бы его за то, чтобы остальными двумя увидеть, как Валентина переезжает паровой каток. Тридцать три раза подряд. А после – как тридцать три паровых катка переезжают меня самого, по тридцать три раза каждый. Это сколько же всего будет, интересно? Потом посчитаю: на сон грядущий, вместо овец…

– Прости, Света, – винюсь я от чистого сердца. – Оговорился. Немного забежал вперед. Я просто хотел сказать, что, если Валентин у меня еще раз когда-нибудь появится, я ему все ноги переломаю! Все до единой… Передай ему это, пожалуйста.

7 декабря

– Кому же, как не вам, Родион Сергеевич? – при этих словах правая рука Вероники Андреевны отрывается от поверхности стола и описывает широкую дугу. Или, выражаясь точнее, четверть дуги окружности, воображаемый центр которой я берусь определить за какие-нибудь полминуты. Для этого где-нибудь на дуге, в восхитительно любом ее месте, мы выбираем три произвольные точки – Х, Щ и Ъ. Всего только три, не больше. После чего, не теряя времени, молниеносно соединяем их отрезками, носящими немного отталкивающее название «хорда» с ударением на первом слоге. К отрезкам ХЩ и ЩЪ через их середины восстанавливаем обычные перпендикуляры. Простые перпендикулярные перпендикуляры – чем проще, тем лучше. И в довершение, уже безо всяких хлопот, находим точку Ы (на пересечении двух простых перпендикулярных перпендикуляров), каковая и будет являться аккурат тем самым искомым центром, ради которого мы только что потратили прекраснейшие полминуты внеочередного вечернего педсовета. К несомненным бонусам проделанного изыскания можно без колебаний отнести отрезок ХЫ, представляющий собой не что иное, как радиус нашей окружности, равный половине ее же собственного диаметра. Что и требовалось доказать…

Нимало не удивлюсь, если местопребыванием точки Ы окажется несокрушимое, закаленное, ровно бьющееся сердце Вероники Андреевны, директора средней общеобразовательной школы № NN, чья рука в этот самый момент описывает широкую дугу или, выражаясь точнее, четверть дуги окружности, недостающие три четверти которой мы можем с легкостью дорисовать в ближайшие полминуты. Для этого ножки большого школьного циркуля, каким чертят у доски на виду у всего класса, раздвигаются на расстояние, в точности равное длине отрезка ХЫ. Одна из ножек, с острым железным шипом на конце, втыкается в точку Ы, а вторая, грациозно откляченная в сторону, как это бывает у балерины в Большом театре, с белым пуантом мела на месте изящной стопы, резво поворачивается на 360 градусов, догоняя и обгоняя секундную стрелку, отмеряющую выделенные нам полминуты, и опережая грозную, власть имущую руку Вероники Андреевны, все еще описывающую свою широкую дугу на глазах у внеочередного вечернего педсовета. Вот вам, собственно, и вся окружность…

Данное действие мы можем повторять бесконечно долго, раз за разом оборачивая балерину вокруг своей оси, сиречь – вокруг железного шипа (шила, штыка, альпенштока), грубо пронзившего воображаемую точку Ы и застрявшего в ней столь основательно и прочно, что, пожалуй, только настоящему королю Британии суждено извлечь его из этого заколдованного места. Чтобы сей же час жениться на балерине, то есть, я хочу сказать: на принцессе. Потому что только у настоящей принцессы может быть такая изящная, бледная как мел ступня с нежной как шелк подошвой и с расстоянием от пятки до кончика большого пальца, в точности равным размеру пуанта, случайно утерянного ею в тот самый момент, когда вострая секундная стрелка достигла вдруг роковой отметки, а грозная рука Вероники Андреевны застыла в воздухе на расстоянии откляченной ноги балерины – в действительности, как выяснится потом, принцессы – от ровно бьющегося сердца директора средней школы или, выражаясь точнее, на расстоянии ХЫ от центра дуги окружности, живописно прочерченной в воображении внеочередного вечернего педсовета. – Кому же, как не вам?

Жест Вероники Андреевны, вернее сказать, жест руки Вероники Андреевны, поскольку в отличие от многих других людей, с которыми мне доводилось встречаться и которые умели жестикулировать не только руками, но и головой, плечами, спиной, животом, тазом, ногами и даже языком, Вероника Андреевна сроду ничего этого не признавала и во всем полагалась на свою правую руку, которая попеременно заменяла ей и голову, и плечи, и спину, и живот, и таз, и ноги, и даже язык многих других людей; так вот, жест правой руки Вероники Андреевны определенно напомнил мне нечто такое, на чем я хотел бы остановиться подробнее, однако, по всей видимости, в следующий раз, так как мои полминуты уже миновали, за ними – другие полминуты, круг завершился, железный шип покинул точку Ы, балерина полуразулась, король Британии женился на ноге принцессы, а внеочередной вечерний педсовет единогласно утвердил мою несчастную кандидатуру на вакантную должность Деда Мороза, вздорного бородатого конферансье и неизменного поджигателя школьной новогодней елки.

11 декабря

На поиски Вики я потратил добрую половину дня. И в итоге остался без обеда, чего со мной не случалось со времен достопамятного отравления отечественным протеином. Все девушки таковы! Пока тебе нет до них дела, шагу нельзя ступить, чтобы не столкнуться с ними где-нибудь в вестибюле, в классе, посреди лестницы, в дверях, в узком глухом коридоре, в большом холле на втором этаже, в школьном дворике под рябиной, возле кулера с питьевой водой или на раздаче сырников в столовой. «Здравствуйте, Родион Сергеевич!» – «Здравствуйте, Настя! Лариса! Катя! Олеся! Света! Алена! Вика! Эльвира! Эльмира! Эт цетера!» В глазах темно от девушек! Но стоит только одной-единственной, уж какой ни на есть, зачем-нибудь тебе понадобиться, глядь – а какая ни на есть уже как сквозь землю провалилась. Растворилась, не сказавши адреса, все равно как кусок рафинада в стакане горячего кипятка. Хоть ищи ее, хоть свищи, хоть ступай себе с миром и поливай гераньки в кабинете биологии. Результат один…

Трижды выбегал я на перемену и прочесывал школьное здание вдоль и поперек. И трижды возвращался ни с чем: пустым и до нитки мокрым, как невод старого рыбака из сказки про золотую рыбку. «Девочки, здравствуйте! Вику, случайно, не видели? Спасибо, но там я уже искал… Между прочим, Алена, имей в виду: в этих кислотных кроссовках в зал я тебя не пущу!» «Катюша, у вас иностранный сейчас? Виктория не в твоей группе?» «Всем приятного аппетита! Нет, благодарю, есть мне пока не хочется… Кстати, Вика сюда не заглядывала?» «Ого, да ты постриглась! Чудесно выглядишь! Вику не встречала?» «Олеся, Олеся, подожди! Ты с информатики идешь? Вика там? Где-где? С Настей? А где Настя?» «Ну что, опять я опоздал? Нет-нет, все в порядке, ничего не случилось, ничего не нужно передавать, ничего не нужно, ничего, ничего…»

Куда бы я ни направлялся и у кого бы ни спрашивал, всякий раз оказывалось, что да, Вика здесь только что была. Буквально вот только что. Однако теперь ее здесь почему-то нет. Буквально совсем. Но где она есть и как ее можно найти – этого никто сказать не в состоянии. Буквально. Снегурочка, ау! Наконец, когда при очередном появлении моем три ученицы одновременно, не сговариваясь, безмолвно развели руками, я решил, что, пожалуй, хватит. Что мой охотничий азарт становится немного неуместным. Что не пристало мне, взрослому мужчине и к тому же еще учителю, бегать за семнадцатилетней девчонкой. Не зная даже толком, в какую сторону за ней нужно бежать… Бог с ней, сама отыщется! «Вику не видали?» Она ведь не иголка в стоге сена, а девушка – куда ей деться? «А она точно в школе? Нет, точно-точно?» Ей же хуже: а ну как возьму сейчас и приглашу в свои внучки… да вот хотя бы ту же самую Алену! «Алена, насчет кроссовок я не шучу! Ходи в них где хочешь, только не у меня в спортзале. Ведь это спортзал, Алена, это даже не церковь…» Ничего-ничего, завтра у них физкультура. Мой урок. Сорок пять минут чистого времени. По футбольному – целый тайм. За сорок пять минут я не то что Снегурочку, я сборную Снегурочек успею завербовать. Уж одну-то – как пить дать, только бы она появилась, эта одна, только бы появилась…

12 декабря

– Алена, к носку тянись, к носку! Колени не сгибать!

Без малого две дюжины девушек, неутомимых, как керинейские лани, попарно сидят на полу и выполняют растяжку. Некоторые, на манер тех же ланей, пестреют красивыми мелкими пятнами, проступающими у них на щеках, на лбу, на шее и даже на предплечьях. За нежными, как китайский фарфор, и хрупкими, как китайская электроника, плечами – полчаса челночного бега, прыжков через скакалку, отжиманий от скамейки и упоительного поднимания туловища до прямого угла. Девушки – деликатный материал. И такими трюками, как статическая растяжка, им положено заниматься лишь в самом конце урока. Не раньше, чем разогреются и сделаются эластичными те разного рода мышцы, суставы и связки, из которых они втайне от нас состоят. В зале царят – тишина и мои односложные реплики. С пола доносятся: протяжные вдохи, бурные выдохи, шорох спортивной одежды, энергичное биение юных сердец и тоненькое потрескивание подколенных сухожилий. От Ларисы попахивает духами. От Олеси почему-то – детским яблочным пюре. Эльмира шмыгает статным, с величавой горбинкой носом. Звук получается шепелявым и жалобным. Алена, беспощадно лишенная своей контрафактной обуви, упражняется в толстых хлопчатобумажных носках и злопамятно халтурит.

Вика сегодня здесь. Увидев ее в строю, стоящей как всегда не по росту, я обрадовался ей, как блудному сыну. Обрадовался – это да, но виду, конечно, не подал, даром что взгляд ее шоколадных глаз (содержание какао не менее 90 процентов) тотчас уперся в мою переносицу и уже не отлипал от нее ни на секунду. Нечего и гадать: уж верно ей рассказали о моей вчерашней экспедиции. От которой, между ними, девочками, говоря, вполне можно было бы и воздержаться. И почему у меня всегда такие сложности с торможением? К чему были все эти поиски? Еще подумает обо мне невесть что, если уже не подумала. А я ведь просто-напросто выполнял серьезное общественное поручение. Подыскивал себе Снегурочку. То есть, здравствуйте, что это еще такое я говорю! Не себе, разумеется, а им – им, педсовету и всем этим школьникам: мальчикам и девочкам, первоклассникам и выпускникам, двоечникам и отличникам. Натурально, это общественная Снегурочка, а не какая-нибудь моя собственная! Как-то уж слишком часто и хитро она улыбается… В отместку и чтобы продемонстрировать свое полнейшее равнодушие я отрядил Вику распутывать скакалки. Весь урок я то и дело встречался с нею глазами, от чего, под конец, у меня во рту образовался стойкий привкус горького шоколада…

– Девушки, продолжаем! Весь комплекс, все упражнения, до конца! Через десять минут – в раздевалку…

– Вика, можно тебя на минутку?

Вика подымает глаза. Нет! Без малого две дюжины девушек подымают глаза и Аргусом смотрят в мою сторону. Я готов к этому. Я принял меры. Я стою на фоне пламенеющей стены спортзала (ну, слегка пламенеющей – такой голубоватой масляной краской), стройный и окутанный тайной, и демонически тереблю свисток.

– Меня? – переспрашивает Вика. – Меня? А зачем? Ой, боже мой, можно, можно!

Я знаю, что «боже мой» – это не от восторга. К Вике постоянно прилипают слова и целые словесные конструкции, с которыми она носится по нескольку дней, вворачивая их всюду, где только возможно. Нынче это – «боже мой». На прошлом занятии, например, из нее так и сыпались бесчисленные «вот тебе и на», вставляемые ею удивительно не к месту. «Вика, прекрати болтать!» – «Вот тебе и на!» А пару недель назад, в продолжении пятиминутного разговора, она раз двадцать упомянула какого-то неведомого мне «кандибобера», причем так и не смогла удовлетворительно объяснить, что именно означает это странное слово.

Вика резво подхватывается с пола. Так резво, что я все равно нипочем не успел бы подать ей руку, даже если бы догадался это сделать.

– Давай отойдем к брусьям, – небрежно бросаю я и поворачиваюсь отходить к брусьям.

Вика отходит к брусьям следом за мной. Без малого четыре дюжины глаз сопровождают наше шествие. В спине моей зарождается томное ощущение опасности, как если бы ее ласково поглаживали штыком. В те несколько секунд, пока мы отходим к брусьям, я всей душой постигаю относительность времени… И стали они отходить к брусьям. День и ночь отходили они к брусьям, отходя к ним все дальше и дальше. Редкая птица отойдет к брусьям хотя бы до половины. Когда-нибудь мы все отойдем к брусьям. Вот мы уже почти совсем отошли к брусьям. Вот мы уже и у брусьев, наконец!

– Боже мой, – говорит Вика. – Куда вы так мчитесь? Я не успеваю…

– Вика, – я непринужденно облокачиваюсь о брусья, но так как при этом мой локоть оказывается выше головы, что немного неудобно и запросто может обернуться вывихом плеча, я нехотя возвращаюсь в исходную позицию. – У меня к тебе важный разговор.

– Правда? – спрашивает Вика. – Вы за этим меня вчера искали?

– За этим, – утвердительно киваю я и сразу же перехожу к главному. – Я хочу сделать тебе одно предложение… Ты не против?

– Боже мой, – Вика рассеянно одергивает на себе свою лебедино-кумачовую кофту: алую с белыми вставками. – Я не знаю… Какое предложение?

Я еще раз придирчиво осматриваю девушку, мысленно примеряя на нее все когда-либо виденные мною снегурочкины наряды… М-да, для чистопородной Снегурочки Вика выглядит чересчур загоревшей (не страшно – выбелим или напудрим), невысокой (не страшно – поставим на каблуки) и кареглазой (не страшно… гм… ну, просто не страшно). Однако с нарядом ее у меня возникают серьезные трудности. Я никак не могу определиться. Классические образцы, выписанные кистью Васнецова, Врубеля и Рериха, перемешиваются в моей памяти с не менее известными моделями, вымученными лекалом блестящих современных кутюрье. Мне представляется, что настоящая Снегурочка обязана быть во всем белом. Шубка, сарафан или просто красивое белое платье. На голове – венец с восемью лучами, шитый серебром и жемчугом… Но, может быть, Вика думает иначе? Может быть, она предпочитает нежные голубые оттенки?

– Что это вы на меня так смотрите, Родион Сергеевич? – бдительно интересуется девушка. – Забыли, что хотели предложить?

– Нет, помню еще, – (ну что ж, находчивость – мое второе имя). – Скажи, пожалуйста, какое платье, по-твоему, лучше: белое или нежно-голубое?

Карие глаза Вики превращаются в две шоколадные медальки:

– Платье? Боже мой, платье? Ну… Наверное… По-моему… Вы что, хотите выбрать платье, Родион Сергеевич?

– Для тебя, – уточняю я на всякий случай, не будучи уверенным в правильном направлении Викиных мыслей. – Мы выбираем платье для тебя. Так какое лучше?

– Что-что? Для меня?!

– Белое? – я знаю, что подсказывать нехорошо, особенно в школе, но все-таки не могу удержаться.

Вика неуверенно оглядывается. Настя, ее задушевная подруга, ревниво следит за нами издали, но требуемого вдохновения в ее взоре Вика, по-видимому, не находит.

– Я не знаю… Почему для меня? Почему не для другой девушки? С чего это вдруг вы решили?

– Нет, решить ты, конечно, должна сама. Сейчас я тебе все объясню… Вообще-то, я готов пригласить и другую девушку. Мне просто казалось, Вика, что ты, как бы это сказать… подходишь мне больше других. Есть девушки и повыше тебя, и не такие смуглые, и глаза у них чистейшего небесного цвета, но, знаешь, всего этого мало. Все это не главное. Особенно в таком творческом деле. А в тебе есть харизма. Ты знаешь, что такое харизма? Это когда человеку не важно, какого ты роста! И какие у тебя глаза. Потому что смотрит он тогда совсем на другое. На то, чего не видно… Понимаешь? И потом, честно тебе скажу, я был уверен, что ты согласишься. Не знаю только – почему… Ты подумай, время еще есть. Не много, но есть. До вечера. Давай встретимся вечером. Заставлять я тебя, естественно, не стану…

– Естественно, – задумчиво отвечает мне Вика. – Не станете. Я ведь кричать буду! И, наверное, прямо сейчас…

– Не надо, – возражаю я. – Сейчас – не надо! Во-первых, сейчас уже будет звонок. А во-вторых, не хочешь же ты, чтобы твои подруги растерзали меня, как вакханки – Орфея?

– Не знаю еще… – колеблется Вика. – А они его сильно растерзали?

– В клочки! Его фанаты были очень недовольны…

– Но вы же не Орфей, Родион Сергеевич, – трезво замечает Вика, умело пряча иронию за откровенным ехидством. – Вы даже свистеть красиво не умеете.

– Верно, не Орфей. А также не Родион Сергеевич. Я теперь Дед Мороз, чтоб ты знала!

– Почему Дед Мороз?

– Потому что меня выбрали в Деды Морозы. Нашего, школьного прихода. Вот почему. А я вот, сдуру, пытаюсь выбрать тебя в Снегурочки. А ты брыкаешься, как керинейская лань!

– Боже мой! – говорит Вика. – Дед Мороз! С бородой! Кандибобер! Хотите, я вам сейчас анекдот расскажу?

18 декабря

Первая считка. Репетируем в кабинете истории. С сегодняшнего вечера и далее – по нечетным дням – актовый зал отведен под танцевальные номера младшеклассников. Продрогшие предки младшеклассников постепенно собираются внизу, в исслеженном за день вестибюле. Проходя мимо них, я насчитал семерых мам, четырех бабушек и одного папу. Мамы устало гордились. Бабушки судачили. Папа искоса поглядывал кругом себя и никого не узнавал… В историческом тихо, монотонно гудят лампы. Сверху доносятся обрывки фонограммы и нестройный топоток плоскостопых зимних сапожек. Девочки-снежинки разучивают танец снежинок. Их худенькие ноги медленно истаивают в танце безгрешным детским потом.

Я стою у окна и смотрю на улицу со второго этажа. Школьный двор негусто присыпан снегом. В школе поговаривают, будто это не обыкновенный человеческий снег, а какой-то искусственный. Техногенный. В сумерках он кажется пепельно-серым и сухим, как порох. Василий сметает его метлой с дальней асфальтовой дорожки. Вот чудак! Ему бы подождать до утра. Никуда не ведет эта дальняя дорожка. Раньше, вероятно, вела, но теперь – упирается в тупик. В ограду. Бесшумно ходит метла. Танцуют снежинки. У самых губ Василия тлеет огонек сигареты. Стоит ему выронить этот огонек из своего нескладного большегубого рта, как снег под его ногами вспыхнет, займется густой кустарник и жаркими дымными факелами запылают школьные рябины…

Я отворачиваюсь от окна. Троица добровольцев – Лара, Антон и Денис – облепила переднюю парту и сидит, погрузившись в сюжет казенного новогоднего сценария.

– Ну что, ребята, начнем?

– Можно… А Кави мы ждать не будем?

– Нет, Кави мы больше ждать не будем.

20 декабря

Репетиция началась нескучно. Не успел я войти в кабинет, как Снегурочка, она же Кави, она же Вика, а по первому моему впечатлению – все трое стремительно пали предо мной на колени, простерли ко мне белые руки и стали умолять не казнить их, но миловать. Они больше не будут, – сообщили они. Они не хотели прогуливать прошлую репетицию! Напротив, они хотели ее не прогуливать. Но у них была уважительная причина, – заявили они, глядя на меня правдивыми карими очами. До ужаса уважительная, – уверяли они, кивая головами и призывая друг друга в свидетели, – по сути дела алиби! Они про репетицию ЗАБЫЛИ! А когда они про нее вспомнили, было уже поздно. С горя они хотели отравиться спичками, однако спичек в доме не нашлось. Взамен, правда, нашлось фисташковое мороженое, да только оно, подлое, оказалось не ядовитым. Поэтому они передумали травиться и с чистой совестью легли спать. То есть, нет-нет-нет! Не с чистой совестью, а – в горючих слезах. Ну да! Слезы и сопли текли у них не переставая, как у Ярославны. Их мучило раскаяние. Страшная вещь – раскаяние. Врагу не пожелаешь. Всю ночь они ворочались в своей постели как ненормальные. И всю ночь им снились сны, о которых лучше никому здесь не рассказывать… Ну а теперь, после всего, что они пережили, как честный и порядочный человек, Родион Сергеевич обязан их как минимум простить. Впрочем, если вдруг он захочет пойти дальше и, к примеру, отмазать их от завтрашней лабораторной по химии (под предлогом подготовки к новогоднему шоу), то они тогда…

В этом месте я не выдержал и рассмеялся. Но потом немедленно посуровел и устроил Вике головомойку:

– Перебьешься! – сказал я под смех и аплодисменты своей маленькой театральной труппы. – Хватит с тебя и одного прощения.

Заключается вечный мир. Кабинет истории, утомленный бесконечными описаниями войн, мятежей и революций, растрогано взирает на нас с портретов всевозможных Суворовых, Пугачевых и Робеспьеров. Следующие пятнадцать минут проходят в атмосфере взаимопонимания и братства. А спустя еще десять – случается бунт.

– При всем уважении, – провокаторски изрекает Вика. – Это дебильный сценарий!

– Попса! – сгоряча соглашается Денис, по простодушию и ювенальности лет своих с полпинка перекидываясь к смутьяну. – В смысле: я тоже так думаю и считаю.

– Так-так… – затрудняюсь я. – Интересно… Кто еще так думает и считает?

– «Снегурку, милую девчурку, околдую, уведу, Дед Морозу на глаза пелену я наведу», – тоном потомственной отличницы цитирует Лара. – Какая же это попса? Нет, сынок, это не попса – это фантастика!

– Спасибо тебе, Лара! – благодарно высказываюсь я.

– Кто это тут сынок, я не понял? – любознательно осведомляется Денис.

– Вырастешь – поймешь! – Лара смотрит на Вику теплым сестринским взглядом. – Хочешь, поменяемся ролями, Кави? У меня хотя бы слов поменьше…

– Спасибо тебе, Лара! – передразнивает меня Вика. – Для Бабы-Яги ты очень добра. Про слова я ничего не говорю, между прочим! Я говорю про их смысл.

– «Сундук волшебный, погляди. Что он хранит вон там, внутри?» – это уже умница Антон вносит свою посильную лепту. – По-моему, круто! Это же стихи: на фига в них смысл? Тут главное – в рифму.

– Это вы сочинили, Родион Сергеевич? – сочувственно спрашивает Лара.

– Боже мой, нет, конечно! – от мысли, что великая слава обо мне, как о сочинителе новогоднего сценария, может разнестись по всей школе, у меня в мгновение ока развиваются суицидальные наклонности. – Как ты могла подумать такое? А еще отличница!

– Я знал, что это не вы, – поддерживает меня Антон.

– У меня и времени не было! Мне выдали три текста, один другого бредовее. Я выкроил из них самые приличные куски и связал воедино… Неужто и вправду так плохо?

– Я думаю, что лучше вас все равно никто бы не выкроил, – болеутоляющим голосом отзывается Лара. – Ну что, давайте продолжать? Кави, ты не против?

– Я, кажется, так и сказала, что сценарий дебильный! – Вика пожимает плечами, искренне недоумевая, из-за чего это все с нею спорят. – В лучшем смысле этого слова… А кстати, долго еще мы планируем здесь заниматься? При всем уважении, мне идти далеко. На улице темно, стра-аашно… Собаки злые кругом, маниаки, милиционеры…

– Я тебя провожу, – рыцарски вызывается Антон. – Тебе в какую сторону?

– Правда, что ли? – Вика критически разглядывает своего рыцаря, благородного учащегося девятого «Б» класса. – А самого тебя потом кто проводит?

– Чего?!

– Ладно, тебя провожу я, – говорю я.

– До метро, – быстро говорит Вика. – При всем уважении…

Репетиция продолжается. Скоморохи Наум (Денис) и Еремей (Антон), поминутно сверяясь с текстом, разыгрывают вступительную сцену. Денис немилосердно балаганит и выглядит чересчур потешным для скомороха. Антон для скомороха выглядит чересчур меланхолическим. Ничего, все это мы еще поправим. Подходит время и мне показать себя в деле…

– Ну, вот и я! – провозглашаю я оперным басом, невольно копируя манеры Дарта Вейдера из «Звездных войн». – Внучка, представь меня детям.

– Ох, дедушка! – паточным голоском щебечет свою реплику Вика. – Неужели вы думаете, что ребята вас не знают?

Настает мой черед сверяться с текстом.

– Что же ты такое несешь, внучка? – спрашиваю. – Где ты тут «вы» увидела, ненаглядная моя? Какое «вас»? Тут же русским народным языком написано: «ты» и «тебя»!

Вика страшными глазами смотрит в свой листочек:

– Правда… Так что же мне, к вам на «ты» обращаться, Родион Сергеевич? Вы же какой-никакой учитель…

– Виктория! – я остро подозреваю, что надо мной немного подтрунивают или, выражаясь яснее, прикалываются изо всех сил. – Прекрати саботаж! Или ты обращаешься ко мне как положено по тексту, или я удавлю… гм… не буду провожать тебя до метро!

– Боже мой! – говорит Вика. – Какая дебильная роль… Ох, дедушка! Неужели вы думаете… Неужели ты думаешь, что ребята тебя не знают?

– Представь! Так положено! – брутально настаиваю я, точь-в-точь по сценарию.

– Ну, хорошо. Я сейчас загадаю загадку, а ребята хором скажут ответ. Слышите, ребята? О ком идет речь?

Кто приходит к нам зимой?

В шубе он и с бородой,

Добрый взгляд и красный нос,

Кто же это? … …

– Родион Сергеевич!!! – хором отвечают «ребята» и довольно гогочут.

– Видишь, дедушка, тебя все знают, – наставительно говорит Вика, точь-в-точь по сценарию.

Начерно прогоняем все сценки и нехотя закругляемся. На мальчиков нападает раж: весь вечер они импровизируют и меняют амплуа на ходу, как доктор Хаус – диагнозы. Заканчивают они уже не скоморохами, а какими-то, прости господи, жен-премьерами. За окном уже совсем темно, стра-аашно… Все одеваются. Лара, Денис и Антон, попрощавшись, выскальзывают в двери. Вика парится на пороге, в черной куртке, в черном, надвинутом на глаза капюшоне, и почему-то ужасно напоминает мне Дарта Вейдера из «Звездных войн». Я ищу ключи от кабинета. Сначала взглядом – на партах, затем и руками – по карманам. Дьявол, куда же я мог их засунуть? Стоп! Когда я вернулся в школу, ребята были уже здесь…

– Ну что, ты идешь или нет? – терпеливо интересуется Вика. – Если тебе нужен ключ, то он у меня…

27 декабря

– Что-то не так! – говорю я позавчера, утомленно спрыгивая с подмостков. – С одной стороны, все у нас идет как по нотам. До, ре, ми… и так далее. Но, с другой стороны, ноты тоже бывают разные. Есть, к примеру, Адажио соль минор от якобы Альбинони, а есть – Собачий вальс от якобы Фердинанда Ло… Определенно, это очень дельная мысль. Огорчает лишь то, что я сам ее не понимаю… Ну-с, почтеннейшая публика, а вы что об этом думаете? Эй, публика! Лара! Антон! Спите?

Лара и Антон, коротающие последние полчаса репетиции в отдаленном ряду школьного актового зала, потревоженно переглядываются.

– Мы не спим, – добросовестно отчитывается Антон.

– Мне кажется, что-то не так, – выдает свою версию Лара.

– Не знаю, что у вас не так, – подытоживает со сцены Вика. – Но я определенно хочу есть! Причем «определенно» – это как бы такой эвфемизм… Антоша, миленький, золотой! Все равно ты там без пользы сидишь. Сгоняй в стекляшку за сэндвичами! Только с ветчиной не покупай. И с сыром тоже не покупай. Бери которые с курочкой, ладно?

– Без проблем! – с готовностью соглашается Антоша. – Сейчас сбегаю… Сколько тебе взять?

– Ой, Антош, ну я не знаю… А сколько у тебя денег, солнышко?

– Денег? Ну… м-мм… сейчас… Сейчас, подожди… Сейчас я еще в сумке посмотрю…

– Вот что, Антон! – у меня возникает идея. – Есть идея. Оставь свою сумку в покое и иди-ка ты, братец, сюда.

– Тогда еще сырков глазированных купи! – чутко реагирует Вика. – И соку, грейпфрутового. И шоколадку.

– И розовый лимузин, с прицепом, – звучным театральным шепотом подсказывает Лара.

– И кляп, – заканчивает Вика, с выражением.

– Держи, – говорю я подошедшему Антону, вручая ему пару изрядно потрепанных листков. – Побудешь пока Дедом Морозом. Можешь особенно не лицедействовать – просто почитай за меня текст.

– Зачем? – недоумевает Антон. – А вы куда?

– Да никуда. В зале пока посижу: вместо зрителя. Вздумалось полюбоваться со стороны, как выглядит наша передовая драматургия… Давай-давай, не тяни – подымайся на сцену! Видишь, у Снегурочки уже живот подвело.

– А сэндвичи? – недоумевает Антон.

– Сэндвичи подождут. Даром, думаешь, на них консерванты изводят?

– Вы это нарочно? – голосом Вики с легкостью можно заморозить мамонта.

– О чем это ты? – мамонт сегодня и впрямь попался какой-то отмороженный.

– Сами знаете о чем!

В этот напряженный момент к нам возвращается Денис. Возвращается из слегка затянувшегося паломничества в палестины школьного мужского туалета.

– Дениска, родненький! – мгновенно переключается Вика. – Золотце… Ты руки помыл?

– Ну? – смышленый мальчик настораживается.

– Виктория, – вторично вмешиваюсь я. – Будь так добра: отстань, пожалуйста, от Дениса.

– Это еще почему?

– Это потому, что я не разрешаю тебе посылать парня на улицу. Вдобавок – в это время суток и единственно по своим личным надобностям. Уж извини меня, пожалуйста…

– А что с ними не так?

– С кем?

– С моими личными надобностями!

– С надобностями все в порядке. А вот парню – четырнадцать лет.

– Какая разница, сколько ему лет? Я же его не в секс-шоп посылаю, а в гастроном!

(Денис потихоньку шалеет).

– Виктория Андреевна! – мне хочется сказать что-нибудь яркое и неформальное. – Своими необдуманными высказываниями вы наносите непоправимый ущерб процессу воспитательной работы.

– Ой, извините, Родион Сергеевич! Само с языка сорвалось. Сейчас я мигом все поправлю… Дениска, маленький! Не ходи, детка, в секс-шоп – козленочком станешь!

– Ви-ка… – остаток своей блестящей фразы я пишу на красивой открытке с видом на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, помещаю открытку в конверт, запечатываю конверт именной печатью, надписываю адрес: «Вике, в ее бессовестные карие глаза, прочесть лично» и отправляю все это по указанному адресу посредством одного короткого взгляда.

В запальчивости Вика когтями и зубами вскрывает несчастный конверт, залпом прочитывает мое послание, медленно и с удовольствием разрывает его на мелкие клочки, но, отведя таким образом душу, неожиданно остывает и делается кроткой, как пасхальная овечка:

– Да, вот такая я стерва! Вымотанная и голодная! Все видели? Продолжаем репетицию… Антон! Ты долго еще собираешься там стоять?

28 декабря

Они стоят на сцене рядом – девушка и мальчик. Девушке семнадцать и ростом она слегка уступает своему пятнадцатилетнему партнеру. Фактически к этой разнице следует накинуть еще сантиметра три: мальчик немного сутулится, а девушка, несмотря на усталость, строптиво тянется вверх. Плечи ее развернуты, небольшая грудь решительно выставлена вперед. Серый поношенный свитерок, по виду – ровесник девушкиной груди, выглядит несколько натянуто на ее не особенно плотной, но, если угодно, довольно отчетливой фигуре. Истертые джинсы: цвета голубого летнего неба, смешанного в миксере с летучими перистыми облачками: цвета скорее белого, чем какого-то другого, имеют на штанинах два небрежных разреза, открывающих две загорелые коленки: цвета двух загорелых коленок. Мальчик одет в свитер и джинсы – то есть, скучно и неинтересно. Ноги его обуты в массивные зимние ботинки на толстой рифленой подошве. От подошв при ходьбе то и дело отлетают сухие, сцементированные кусочки грязи, по виду – прошлогодней. Из чего я делаю предположение, что ботинки эти, вероятно, покупались ему прошлой осенью и на пару размеров вперед.

Стопа у мальчика все еще растет и будет расти лет до семнадцати, а то и восемнадцати, увеличиваясь, как нежная девичья грудь, размер за размером, в то время как бюст стоящей подле него девушки, чья ступня давно остановилась на тридцать пятом, станет все прибывать и прибывать, подобно расцветающей юношеской ноге, и по прошествии трех, самое большее четырех лет, когда ботинки мальчика сделаются сорок пятого калибра, достигнет степени совершенства, небывалого на нашей земле, если смотреть на него, на этот будущий небывалый бюст, глазами пятнадцатилетнего мальчика, стоящего сейчас рядом с девушкой (с ее небольшой решительной грудью) на расстоянии вытянутой руки, хотя, вероятно, сам мальчик, в своих немного сутулых мыслях, измеряет это расстояние как-нибудь иначе: к примеру – в шагах, каковые нужно протопать ему от нашей земли, еще с прошлого года застрявшей в рифленых подошвах его зимних ботинок, до голубого летнего неба, растворенного вместе с летучими своими облаками в светозарных истрепанных джинсах девушки с их небрежным декольте на коленках, что выглядывают теперь на свет, и на меня, живущего на этом свете, пресмугло и одна возле другой, одна возле другой… Глядя на ботинки мальчика, я мысленно вычитаю сантиметров пять его роста в пользу девушки, не имеющей ботинок, после чего решаю раз и навсегда покончить с сухой статистикой.

Мальчик изображает старика и от этого кажется младше, чем он есть. Девушка играет самое себя и ни на что другое, по-видимому, не способна. Она не из тех, кто как губка умеют впитать самую суть чужой, непохожей на них личности и, наполнившись ею и отдавшись ей без остатка, обнаружить ее затем в каждом слове своем и в каждом своем жесте. Зато себя она в состоянии сыграть любую. Какую захочет. Ей одинаково легко предстать перед вами: унылой и веселой, гневной и ласковой, влюбленной и равнодушной. Ей захочется слез – и будут слезы. Тихие, прозрачные, легко высыхающие на солнце, или бурные, неостановимые, как хлещущая из раны кровь. Ей захочется счастья – и счастье придет, и сладко сожмет ей горло, и голос ее зазвучит медлительно и с легкой призрачной хрипотцой, как у богини, беседующей со смертным своим любовником и так же, как он, в этот миг немножечко смертной: так, самую малость, чуть-чуть… За спиной девушки, за спиной стоящего рядом с нею мальчика, на сценическом заднике школьного актового зала, краснеют огромные, оплетенные серебристо-колючей проволокой мишуры, бестолковые буквы: «ОВЫМ ГОДО».

23 февраля

В школьном актовом зале пусто. И холодно. И темно… На улице – белый день, но, странная штука, солнце почти не проникает в это просторное помещение с высоким потолком и пятью заледеневшими окнами вдоль внешней стены. День как будто весь остался снаружи. Я надолго застреваю в дверях, не решаясь войти. Окна светятся ровным, отчетливым, но вместе с тем каким-то мнимым, недействительным светом, взятым, судя по колориту, частью из божьей, частью из люциферовой, а по большей части – из куинджевской палитры. Издали эти затянутые льдом окна, подернутые тонким серебристым кракле, представляются мне нарисованными. Кажется, что они не несут, не распространяют и даже не пропускают настоящего света, а только изображают его – эффектно, но без малейшей претензии на первозданность. Каждое из них выглядит точной копией соседнего, каждое следующее повторяет предыдущее, будто его зеркальное отражение. И все-таки между первым и последним окном мой глаз улавливает поразительное несходство. Ему неоткуда взяться, и тем не менее оно очевидно…

Справа от входа находится выключатель. Выключатель… Я стою на пороге, в который раз споткнувшись о несуразицу этого слова. Как когда-нибудь, возможно, споткнетесь и вы, возвратясь в пустую темную квартиру и прижавшись спиной к закрывшейся за вами двери… Вы вошли, но вас здесь еще нет. В каком-то странном оцепенении вы пытаетесь осмыслить свой следующий шаг. В прихожей темно и тихо. Темный коридор, которого пол, стены и потолок невидимо отражаются друг в друге, предстает вашему взору неким таинственным параллелепипедом, вывернутым наизнанку. Лишенный привычного третьего измерения, он неожиданно обретает четвертое: пустое и беспредельное, и настолько чужеродное, что вам – вы чувствуете это – никогда не найдется в нем места. В своем новом, неузнаваемом сечении он видится вам прообразом «черного квадрата», который неизвестно как и почему состоит из бесчисленного множества собственных копий, и копий с этих копий, и копий с этих копий с тех еще копий. Мириады и мириады черных квадратов слой за слоем заполняют все наличное пространство, не оставляя ни малейшего просвета между своими непроницаемыми плоскостями и – далее – между своими непроницаемыми плоскостями и вашим до странности неподвижным телом. Они подступают к вашему лицу, к вашим глазам, налегают на грудь, на плечи, сдавливают живот, упираются в пах и все крепче, все плотнее вжимают ваш затылок и ваши лопатки в закрытую дверь. В дверь, что надежно громоздится позади вас, как поставленное на попа прошлое, которого вы не умеете забыть, но к которому никогда уже не сможете вернуться… Справа от вас находится выключатель. Вы не видите его, но помните, что он где-то рядом. Вы знаете это. Но вы не знаете, для чего он вам нужен. Выключатель… Что еще можно выключить в этом мраке?

Я протягиваю руку и бью по стене. Вспыхивают лампы. Актовый зал освещается: ярко и сразу, и в тот же самый миг стремительно уменьшается в размерах. Его стены, точно испугавшись чего-то, кидаются навстречу друг другу, но тотчас останавливаются, решив, что маленький человек, ослепленно замерший в проеме двери, не представляет для них опасности. Теперь здесь просто пусто. И холодно…