Финка

Глава 1

Это было на излете войны. Война, которую отрицали в официальных заявлениях, обтекаемо именовали конфликтом на юго-востоке украины, вуалировали перемириями и договоренностями. У нас перемирий не было. К лету растаяли последние серые зоны, враг метр за метром подползал к нашим позициям, платя за это продвижение большую кровавую цену. Он мог себе это позволить, его было много. Нас всегда было мало, и, может быть поэтому, мы дрались лучше. Убивали больше. Теряя руки, ноги и глаза мы неизменно возвращались на передок, потому что заменить нас было некому. Мы возвращались и мстили, убивали и наконец погибали, но стояли на своих рубежах. Наконец, укропы подошли так близко, что мы порою уже могли материть друг друга. Что дальше? Разведка и дроны, секреты, диверсии и снайперские дуэли, дозоры и пулеметные прострелы. В эпизодах гремела арта, ставшая за эти годы смертельно точной. Кровавая игра двух соприкоснувшихся сил, каждая из которых мечтает перейти в наступление, но не может этого сделать. Три километра вперед, и ты увидишь желто-синие тряпки, реющие на ветру, сплошную линию обороны, сотни и сотни бойцов в натовской форме, десятки танков и бэх, зарывшихся в капониры. Всё это кишит, кипит и звереет в бездействии, жаждет победного марша на восток. Три километра назад, и ты увидишь золотые поля, неспешную работу сельской техники, мирные села с детскими садами, старушек с ведрами. А между двумя этими мирами тонкая линия грязных от пыли и копоти, отчаянных и бесконечно уставших людей. Это мы. В том июне мы стояли в Еловом. Маленьком заброшенном селе, в котором половина домов уже поросла деревьями, а другая половина еще разваливалась, обрастая яблонями сливами, но до сих пор была пригодна для постоя. Грязного и душного, пыльного, временами скверно пахнущего постоя. Кто-то из нас всегда старался содержать дворы и хаты в минимальном порядке, и только благодаря этому Еловое простояло три последних года. Что-то подметалось, что-то сжигалось, иногда даже чинилось и сооружалось. Железной командирской рукой самые последние балбесы, которые и в мирной жизни могли бы испражняться у себя во дворе, были приучены к соблюдению элементарных бытовых приличий. Сухой закон исполнялся строжайше, несмотря на то, что позиционная кровавая рутина без всякого просвета и перспективы, как ничто другое порождает желание уйти в бесконечный запой. Маленькой отдушиной и альтернативой выпивке в нашем батальоне волею Божией стала моя миссия. Семь лет духовных школ за спиной, пятнадцать лет церковного служения делали мою предысторию довольно экзотичной для ополченца. В глазах большинства я был "почти поп" и, естественно сделался чем-то вроде капеллана. Такой позывной мне и достался. Штатная служба вовсе не мешала мне организовывать утренние и вечерние молитвы для всех желающих, коих всегда было немного, но я считал это крайне важным делом. В том числе и важным для нашей войны. Спроси у наших бойцов, за что они воюют. Кто-то не ответит, кто-то недоуменно произнесет сам собой разумеюшийся мотив "за Донбасс" или "против фашистов". Кто-то, возможно, копнет глубже и скажет, что воюет с самой америкой. Многие мстят за погибших детей, за друзей, за хаты своих стариков. Остальные мотивы будут здесь уделом экстраординарных пассионариев и романтиков, которых никогда не было много. А для меня лично война с западом всегда была священной манифестацией борьбы за Православную Цивилизацию и нашим русским Крестовым Походом. Я не стремился распространить эту идею во всем нашем подразделении, это было и невозможно. Но в моих глазах, ведая о том или нет, все мы служили именно ей. Наш начмед Хирург, выслушав меня однажды достаточно подробно, был убежден, что я отчасти безумен. Впрочем, помятуя слова Апостола, я и не старался это оспорить.

Дни здесь были похожи один на другой. По сменам выезжали на позиции, наблюдали, грызлись с укропами, потом возвращались и прозябали в Еловом, ожидая новой смены. Занятия личного состава в пересменках сводились преимущественно к продовольственным хлопотам. Раз в неделю-две можно было уехать в Столицу, вкусить немного мирной жизни, погулять по городу в своей парадно-выходной форме. Для многих это была возможность повидаться с семьями. Меня в городе практически ничего не держало, и я выбирался туда только для того, что бы не забыть о нормальной человеческой жизни, о том, что она вообще существует на свете. Первый бокал пива в одном из уютных кафе вблизи центрального проспекта, выпитый после двух недель в Еловом, несравненно превосходит все земные удовольствия и самые дорогие деликатесы. Описать его невозможно. Но наступало время, и тебя уже самого тянуло обратно, на рубеж, к одичавшим яблоням, разваленным хатам и своим отчаянным братьям. Слушать раскаты прилетов, стрекот ночных прострелов, смотреть на цветные росчерки трассеров в ночном небе.

И в тот 19 июня я был в Еловом. Как раз происходила ротация, которую я в этот раз намеревался пропустить. Не так что бы сильно устал, да и пара моих товарищей, с которыми я любил выпить пива в увале, оставалась здесь. После обеда приехал камаз с отдохнувшими. Пыльная машина остановилась на дороге, сразу после блокпоста, и через откинутый борт из нее начало выгружаться наше подкрепление. В постиранной форме, веселые и смеющиеся, парни, кажется были рады вернуться. Они выпрыгивали сами, передавали из кузова мешки с картошкой, ящики консервов, цинки с патронами, подлатанное и готовое к бою оружие. Я, конечно, подошел, что бы приветствовать братьев и, по необходимости, оттащить к себе на роту привезенного добра. Вот здоровяк Вася, первый номер Утеса. Зовут его Юра, но по общему мнению он был все-таки Вася. Отсюда и позывной. Отсутствие эрудиции и вдумчивости Вася слихвой компенсировал веселым нравом, а подчас и самоиронией, что и делало его душой компании. Боец был бесстрашный, как говаривали исключительно в силу природной придури. А молился исправно, никогда от этого не отлынивал, и умилял меня своей наивной, почти детской верой. Вот фельдшер Скальпель. Худосочный очкастый сноб, по натуре мерзейший циник и атеист. Мы никогда не были с ним близки, ни во взглядах, ни дружески, однако медик на фронте не бывает без уважения. Это Кот, коренастый и хитрый татарин, оператор АГС и завхоз третьей роты. Один из лучших собеседников здесь, умеющий поддержать любой разговор. Снайпер Заяц, совсем молодой парень, охотник, снабжающий нашу роту свежей дичью, фазанами и, собственно, зайцами, которых теперь развелось множество. Еще один мой брат по вере и сомолитвенник. А потом я увидел ее. Новенькая. И удивление мое было вызвано, конечно не тем, что в Еловое прибыло новое лицо. Это был тот редкий случай, когда на передок приезжала женщина. К ним, желаем мы того или нет, сколько бы ни болтали о равенстве и суровом боевом братстве, здесь всегда бывает особое отношение. Независимо от того, насколько наши боевые сестры красивы, нравятся они нам или не очень, бойцы всегда проявляют к ним особенное отношение. Их берегут как родных сестер или даже матерей, понимая, что война не лучшее для них место. А если девушка здесь оказывается еще и красива, это может быть источником ненужных проблем. На этот раз к нам приехала проблема. Девушка была молодой и по-своему красивой. Маленькая, поджарая, с короткой стрижкой и лихой челкой, она могла с первого взгляда напомнить мальчишку лет семнадцати. В ней не было слабости или хрупкости, а скорее хищная кошачья упругость, нахальная уверенная походка слегка в развалочку. Кожа смуглая, лицо правильное, огромные карие глаза и черный веер ресниц. Девичьих ресниц. Цифра на ней была уже изрядно потерта, и либо она одела ее не вчера, либо ей досталась видавшая виды форма. Едва спрыгнув с камаза, девушка уверенно приняла сверху перемотанную камуфляжем СВД, длиной почти с саму себя. Ловко перехватив оружие, отошла, и рассмеявшись от чьей-то шутки, закурила.

Я сам не заметил, что задержал взгляд на новенькой слишком долго. Все смотрел, как она стоит, вальяжно, сместив вес на одну ногу. И курит так... по-пацански. Можно было понять, что война и мужской коллектив для нее привычная стихия. Может быть она начала еще в 14-м. - Что, Капеллан, уже глаз положил? - спросил в пол голоса Кот. В его вопросе сквозила ирония, поскольку во мне все давно видели или монаха, или в крайнем случае целибата. Я и в самом деле не заводил случайных и быстрых связей, не имел жены, и дальше флирта в общении с женщинами не заходил. Все объясняли это моей религиозностью, но были и другие причины. Всего год прошел, как я потерял жену, и сейчас сама мысль о том, что бы заменить ее кем-то была для меня еще болезненной. - Интересная барышня. - ответил я Коту, и в этот момент она посмотрела уже на меня. Мы встретились глазами на доли мгновения, но я успел оценить этот взгляд. Задорная насмешка, беззастенчивый интерес, или даже, приглашение к знакомству. Обычный взгляд, которым мы сами одариваем новеньких, приезжающих сюда, а никак не наоборот. Она словно уже была здесь своя в доску, а я будто бы только приехал к ней в расположение. Я быстро отвернулся, схватил коробку с консервами, первое что попало под руку, и отправился к себе, в первую роту. До утра, когда камаз отбывал в город с партией отдыхающих, Еловое было перенаселено. Кому-то даже не хватало места под крышей, и людям предстояло спать прямо в поле, в спальниках. Вечером во дворах хат было полно народа, пищи, привезенной на позиции, было в изобилии. Можно было обойти все дворы, угоститься у кого чем. У кого чай с бергамотом, у кого сыр, а у кого даже "Блэк" местный энергетик и официальный допинг армии ДНР. Я заказал с большой земли две пачки гуманитарной махорки, и теперь мог курить свою трубку. Качество такого табака было отвратительным, но à la guerre, comme à la guerre. Я был вполне доволен и ходил теперь по Еловому, выпуская клубы терпкого сизого дыма. Когда стемнело, большинство парней из первой роты, включая меня собрались во дворе первогодомика. Наварили пятнадцатилитровую кастрюлю борща, обсуждали футбол и последние новости из жизни Республики. В кругу бойцов теперь сидела и она. Видно было, что новенькая девушка приковывает к себе взгляды, и даже знаки особого внимания. Наш Викинг, ярко-выраженный альфасамец здоровый и крепкий, с бойцовской прической и вытатуированным правым рукавом, услужливо передавал ей то миску борща, то кофе, обаятельно шутил. Она, похоже, поддерживала его юмор, звонко смеялась и лишь пару раз толкнула его в плечо, когда шутки становились довольно скабрезными. Тогда я впервые услышал ее позывной - Финка. Он ей, безусловно, шел. Маленькая, простая, опасная. Но, эта ее простота все меньше мне нравилась. Ясно было, что в ближайшее время она спутается с кем-то из бойцов, с тем же Викингом, а может и не с ним одним. Все здесь герои, альфачи голодные до женщин, и никто не упустит своего шанса. В боевом подразделении иначе и быть не может. А еще, как я заметил, Финка любила кофе, много курила, и не избегала матерных слов, наравне с парнями. - Чего ты на нее смотришь все? - толкнул меня плечом Дикий, наш разведчик с половиной дагестанской крови. - Вон, бери пример с Викинга. Смотри как надо. - А мне и не надо. - ответил я, добавив в интонацию как можно больше пренебрежения. К этому времени как раз все поели, и общение свелось к досужей болтовне. - Братья, кто со мной на молитву? Отозвался Вася, Заец и еще пара ребят. Покинув круг, мы отправились задним двором на поле, где нам никто и ничто не мешало. Трисвятое по Отче наш, пара молитв по памяти, поминовение наших родных и близких, павших товарищей, кого по именам, а кого и просто по позывным. Вот, собственно, и все наше правило. Утром я еще добавлял чтение Евангелия, но вечерами старался не удлиннять время молитвы, что бы не потерять немногих желающих в ней участвовать.

Когда молитва была окончена, я развернулся и, с удивлением, увидел среди своих парней Финку. С сигаретой в уголке рта, она стояла по своему обыкновению вальяжно и смотрела на меня с нескрываемой иронией. - Ты тут вроде попа что ли? - холодный, немного низкий, но по-детски мягкий голосок. Как у злого ребенка. - До попа мне далеко. - усмехнулся я. - Но я рад, что вы к нам присоединились. Обращение на "вы" сделало ее взгляд чуть более серьезным. - Да нет, я так, посмотреть просто. Не верю я ни во что. - Жаль. Бывает. - вздохнул я и, пройдя мимо неё, отправился к своей хате. Всю ночь гремели прилеты, отдаваясь дрожью земли даже в Еловом. Но то били не по нашим позициям, а немного в стороне к северу, по славянской бригаде. Мы засыпали под эту колыбельную безмятежным и мирным сном.

Утром я отправлялся на Веспу. Это была даже не позиция, а спрятанный в зеленке секрет, метрах в пятиста от траншей укропов. Ветер зачастую доносил их сельский говор, обрывки смеха и, по утрам, кудаж без него, похоронный гимн украины. Пост на Веспе должен был просто наблюдать за противником, предупреждая его возможное выдвижение вперед. Светить позицию было запрещено, то есть запрещено открывать огонь до тех пор, пока враг не подползет к секрету уже на бросок гранаты. Там, конечно, по ситуации: спасать свои жизни, отсреливаясь отступать на боевые позиции. В реальности же это значило, что парни на Веспе в случае обнаружения практически смертники, и их смерть собственно будет сигналом для основной линии обороны. Собрались. Я взял свой АК, личную гранату на случай самоликвидации, разгрузку с тремя рожками, аптечку, табачок и чеканный латунный крест. Последний был наследием моего покойного тестя, священника, и теперь всегда был со мной. Кроме меня на Веспу отправлялся Заяц, молодой парнишка Муха, и уже пожилой, но опаленный в десятках боев дядька Старый. Неплохая команда, верные парни. Проехали на буханке от Елового на километр, до края лесопосадки, за которой машина могла наблюдаться и обстреливаться противником, спешились. Колонной отправились дальше, по узкой тропинке среди высоких степных трав. Все давно были уверенны, что на этом участке пути нас отлично видно с той стороны, и, вероятнее всего, о существовании Веспы противник догадывался. Но нужно было действовать так, как если бы мы были таинственными и невидимыми, что мы и делали. День на Веспе прошел довольно скучно, что однако никого не огорчило. Нервировали только фазаны, устраивающие игрища в траве поблизости. Со стороны укропов иногда звучали моторы, что-то им подвозили, или увозили, но никаких активных действий. У нас со спины по врагу постреливал утёсом Рюрик, передовая боевая позицияседьмой бригады, которую укропы ненавидели люто, но ничего не могли с ней поделать. Бывало выкатывали в поле бэху, пытались разобрать наших, но поскольку Рюрик мог ответить и ПТУРом, укропская бэха уезжала заблаговременно, не добившись результата. А наша Веспа за всем этим безобразием наблюдала. Вечером нам на смену пришли бойцы из третьей роты. Этим парням доставалось куда более опасное время для дежурства, больше нервов, больше кофе и сигарет. Сиди всю ночь, слушай хруст веток и топот ежей, глуши собственное дыхание что бы ничего не пропустить. Кури "в ладонь", чтобы даже отсвет от сигарет не мог тебя выдать. А еще стоит добавить, что у третьей роты не было ни ночника, ни теплака. Вернее, ночник-то у нас был, один на всё Еловое, а вот батарейки должны были быть у всех свои. Третья рота их благополучно... потеряла и теперь по ночам сидела слепая. Ночного укропа они могли заметить даже не на дистанции броска гранаты, а уже на расстоянии ножевого боя. Что касательно врагов, то у них с ночным зрением все обстояло граздо лучше. Такими были ночи на Веспе.

Ну а мы благополучно вернулись обратно, в Еловое. Во дворе моей хаты как раз сидел наш ротный. Одноглазый Боцман, получивший свое увечье еще в злополучной атаке на Марьинку, когда, вопреки отсутствию артиллерийской поддержки и вообще всему, наши выбили укропов с их позиций, а потом получили приказ отступить. Это была отдельная история, но глаз Боцмана остался именно там. Вообще это был мужик словно высеченный из камня, загорелый до шоколада, щетинистый, коренастый как гном и могучий. Его словно вообще нельзя было ничем убить. При этом Боцман был по-морскому ироничен, и прост в общении. А дисциплину в роте поддерживал железной рукой, в прямом смысле этого слова, в отдельных случаях прибегая к неуставному, но весьма назидательному мордобою. - Что там, Капеллан? - усмехнулся Боцман, едва я зашел на двор. - Да ничего, тихо. - устало ответил я. - Есть чего поесть? - Там в кастрюле картошка оставалась, глянь. Если Викинг не доел. Картошка и правда осталась. Я уселся рядом с ротным прямо с кастрюлей в руках и начал доедать разваренную нежную мякоть, перемешанную с луком. После смены на Веспе любой ужин бывает восхитительным. Когда я уже пил чай из крышки котелка, обжигаясь о горячий металл, на двор зашла наша разведка: Дикий... и Финка. В наколенниках и перчатках, в разгрузке и с поджопником на ягодицах, перепачканная в подсохшей земле, она выглядела веселой и довольной собой. Дикий и то выглядел куда более уставшим. - Где бродили? - усмехнулся Боцман. - Да где только не бродили. До ставков дошли... Она вообще двужильная. - ответил Дикий, опускаясь на расшатанную табуретку. Финка весело посмотрела на него, поставила винтовку к стене и склонилась над моим котелком. - Ммм... чаёк пьем? Мне отлей. - Пожалуйста. - я налил ей в маленькую эмалевую кружку. - Острожно, горячий. - Ну и что вы там насмотрели? - продолжил расспросы ротный. - А мы не насмотрели. Мы настреляли. - не без гордости ответил Дикий. - Она укропа сняла. Финка неожиданно по-женски, кокетливо покачала головой: "вот такая я". - Учитесь все. Первый день и сняла укропа. - воскликнул Боцман. - Только ты поосторожней там, девчуль. Не увлекайся. Они уже тоже не дураки. - Да я аккуратно. Все хорошо будет. - улыбнулась она. - На 430-ой, где глаза у них. - продолжил Дикий. - Укроп вылез из посадки мусор выкинуть, мешок целый. Только отошел, жопу показал, Финка уже хлоп! И приуныл в кустах. - А по дистанции чего? - Да метров четыреста вообще! Мы по тапкам сразу, в балку и до наших. - Четыреста сорок метров. - поправила Финка. - Ладно. Спасибо за чай. Я переодеваться... Когда она ушла, мы на некоторое время остались в молчании. Боцман с улыбкой закурил сигарету, потом спросил: - Ну, Капеллан, как тебе наша девочка? - Красавица, что сказать. - искренне согласился я. Она в самом деле была настоящим маленьким чудом. - Ладно, пойду тоже переоденусь. Хочу уже в трусах походить. В этот вечер на молитву Финка не пришла. Кроме меня молились трое: Вася, Заяц и Муха. Часа в три ночи многие из нас просыпались от прилётов. Клали где-то совсем близко, так что даже наши приблудные собаки попрятались по своим щелям. Как только стихло, от штабного домика отъехал наш реанимобиль. Хирург отправился на позиции, за раненными. Светало рано, в пол пятого на розовом небе исчезали все звезды. Почти все к этому времени уже были на ногах. Говорили между собою, что укропы обложили наш Зенит, основную линию обороны из 120-х. Легло точно. Реанимобиль вернулся, но, не останавливаясь, пропылил дальше, прочь из Елового, видимо до ближайшей больницы. Потом приехала буханка, из нее вылезло двое легко-раненных, которых Скальпель повел на штаб. Это точно были наши: Сокол и Японец. У обоих сильная контузия, у Японца рука плетью - перебило кость.

А в буханке осталось еще двое. Двухсотые. Я подошел сзади машины: там из кузова стекала густая кровавая капель, собираясь на дороге в темную пыльную лужу. Две пары грязных берцев неподвижно лежали рядом друг с другом, тела были укрыты под плащпалаткой. - Кто? - глухо спросил я. - Красавчик и как его... этот... Вепрь. - ответил Кузьма, водитель. Он безостановочно затягивал сигареты, одну за другой. - В блиндаж прямо херануло. Красавчик. Студент, молодой совсем. Из богатой хорошей семьи, в увалах хватало денег на модную одежду, клубы и девушек. Когда появился у нас, думали или сбежит, или погибнет в первый месяц. А он служил себе, стоял на передке, уже года полтора. И всё. Вепря я не знал толком. Серьезный харьковский дядька, не болтливый, ответственный. Все что я мог сказать о нём. Теперь их обоих не было. Финка оказалась рядом, в чьём-то кителе, наброшенном на плечи, в шортах и тапочках. Смотрела на погибших своими огромными карими глазами, немного нахмурившись, скривив уголки губ, словно скрывая боль. Может ей и было больно. Я перекрестился и пошел узнавать погибших и раненных по именам. Нужно было молиться. Еловое притихло в тот день. Разговаривали мало, никто не шутил и не смеялся больше. Но это была даже не скорбь, здесь у нас не очень-то скорбят. Это была злость и жажда вражеской крови. Бойцы лишний раз перебирали БК, проверяли оружие, в голове по сто раз проматывали сценарии того, как будут мстить. Японца перевязали и увезли на Донецк. Сокол вообще остался в Еловом, решив отлежаться. Вечером вернулся на реанимобиле Хирург, сообщил что двоих тяжелых довез, состояние стабилизировали. Будут жить.

В тот день вместо обычной вечерней молитвы устроили заупокойную литию, на которую пришло человек тридцать. Помянули погибших Алексея и Василия, и тех кто погиб до них. А в конце молитвы ко мне подошла Финка. Это было несколько неожиданно, но я ощутил готовность ответить на любые ее вопросы. - Капеллан, слушай... - начала она, и видно было, что слова даются ей не просто. - А ты можешь помолиться о погибшем Максиме? Обычная просьба. Исполняется легко, если только не забыть о ней. - Хорошо, помолюсь. - согласился я, но добавил. - Только у тебя лучше получится, если будешь молиться ты. Ты же его знала лично, как я понимаю. Твоя молитва будет искренней. Она стояла потупив взор, и теребила в руках пулю 7'62, висевшую у нее на шее вместо кулона. Потом подняла голову, и я увидел новый взгляд. Измученный, горький, не видящий ничего доброго и светлого, как бывает у всех, кто терял в этой жизни любимых людей. - А я не молюсь. Бог не слышит моих молитв. Сказав это, Финка повернулась и хотела было уйти, но я её окликнул. - Постой! Тогда давай хотя бы вместе молиться. Вместе помолимся о Максиме. Хорошо? - Хорошо. - глухо ответила она, остановившись. - А как твое имя? Я и за тебя помолюсь. - Финка и всё. Если хочешь, так и молись. Она ушла, а я лишний раз подумал, что здесь, на войне, никогда не бывает счастливых людей. У каждого своя боль, свои потери, или просто черная пустота. С тех пор Финка не пропускала вечерних молитв. Имя Максима я поминал первым из усопших. Через три дня я оказался на Зените. К тому времени разбитый участок окопов уже подновили, но разрушенный блиндаж восстановлен не был. Полуметровые дубовые бревна, некогда сложенные в два наката, были посечены, разворочены и разбросаны на две стороны. Еще валялись в стороне обрывки чьего-то окровавленного камуфляжа. Можно было найти и фрагменты покрытых окалиной осколков. Вместе с нашей сменой приехал боец Хоббит, притащивший на спине два ПТУРа. Я не знаю, откуда они у нас вдруг взялись, но это было прекрасно. Мы собирались мстить.

С Зенита хорошо просматривалась линия укропов, в том числе пара дзотов с пулеметными точками. Не везде можно было отработать ПТУРом, однако, была и такая позиция: малозаметная, с хорошим бруствером и свободным задним пространством под реактивную струю. Хоббит, облизывая губы от нетерпения, выставился, я убедился в том, что Вася на ДШК готов его прикрыть, и мы начали работать. Полыхнуло пламенем, загудела в воздухе разматываемая проволка, и вдруг оборвалась. Ракета ушла куда-то вверх. - Господи помилуй! Хоббит, давай старайся! Вася дал две очереди, потом опять сработал ПТУР. Вспышка, гул, и укропский дзот вздыбился комьями черной земли, обломками бревен, и, наконец, обвалился вниз. Громыхнуло. - Алиллуйа! - воскликнул я. Парни отозвались восторженными воплями и хохотом. - Молодца, Хоббит! - Красава! Через минуту отозвалась рация: - Зенит-Терему, Зенит-Терему. Молодцы! Пять баллов! Теперь внимание, ждите ответку. Укропы могут эвакуировать раненных, смотрите технику. Небронированные цели чесаните из ДШК. Ответки мы тогда не дождались. В самом деле, через двадцать минут из-за посадки в полутора километрах от нас появилась вражеская буханка, но Вася прицельно отработал по ней, и машинка быстро ретировалась задним ходом. Мы так и не узнали наверняка, каковы были потери у противника, но вскоре из штаба нам сообщили, что этот обстрел стал первой новостью в укропском яндексе на сутки.

Наше небольшое отмщение несколько приподняло настроение в Еловом. Следующим утром на дворе первой роты царило оживление, мы готовили двух свежедобытых зайцев. Финка с ножом суетилась у стола, нарезая мясо и лук для маринования, здесь же под разными предлогами крутилось с десяток мужиков, включая меня. Одета она была довольно-таки опасно. Черные короткие шортики подчеркивали округлость спортивных форм, оставляя открытыми крепкие ровные ножки. А я молча курил трубку и наблюдал за работой ее тонких проворных рук. Как же они были изящны, верны и плавны в своих движениях. - Викинг! - зло воскликнула она, когда тот подошел сзади и заглянул ей через плечо. - Еще раз твоя клешня коснется моей жопы, я тебе яйцо отрежу. Прямо вот этим ножом. Парни вокруг рассмеялись, Викинг с удивленной улыбкой поднял руки и отступил. - Почему только яйцо? - спросил Боцман. - Некоторым надо оставлять шанс. - ответила Финка. Когда уже ели зайчатину, она села рядом со мной. Ела из своего котелка, а я смотрел как красиво спадает ее челка. - Нравлюсь что ли? - внезапно спросила она, едва прожевав и облизывая губы. - Ты всем нравишься. - Ой не знаю... Ты один так смотришь. Хватит пялиться, вон в миску смотри. Я послушно отвел взгляд и стал смотреть на ее аккуратные маленькие ступни в шлепанцах. Их изящество не мог скрыть даже слой вездесущей пыли. - Капеллан, ты оборзел что ли? Я все вижу! - Финка чувствительно саданула меня острым локтем в грудь, и я действительно уставился в миску. Улыбаясь. Вечером молились под ухающие выходы арты. Славяне обрабатывали укропские позиции.

Я заметил, как Финка грустнела каждый раз после поминовения погибших, а в этот раз показалось, что она вытерла предплечьем слезы. Опять теребила в руке свою пулю. - Расскажи мне о нем. О Максиме. - сказал я. - Зачем? - Высказанная боль всегда легче. - Умеете вы, попы, завернуть. - зло усмехнулась она. В ее глазах действительно были слезы. - Только мне ты чем поможешь? Я его любила, он погиб, нет его! Я не стал ничего отвечать, а просто обнял ее и она горько разрыдалась мне в плечо. Макс был донецким беркутом. Работал еще на майдане, воевал за Донбасс с самого начала, а в 15-м они познакомились. Два года любви, сердце к сердцу, свадьбу планировали сразу "как все закончится". В июле 16-го выезжали в Крым, отдохнуть. Только уже в августе Макса ждала смерть на Ясиноватском блокпосту. А Финка осталась, и долго училась мстить. Пол года служила в сотке, месяц в печальном батальоне Прилепина, и, наконец, пришла к нам.

Мы сидели на лавке, на краю дикого поля, и смотрели, как летнее жаркое солнце закатывается за линию тополей. - Я знаю, что такое потерять любимого человека. - произнес я, забивая вторую трубку. - Знаю как это... Безысходно. Ты во мраке, а весь мир, вся жизнь, все проходит мимо тебя, как за стеклом. И ни ты не можешь никому ничего объяснить, и до тебя не достучаться. Ты совсем один в своем горе. Финка затянулась сигаретой, выпустила тонкую струйку сизого дыма. - И что тогда делать? Если всё так? - Если бы не было Бога, это все было бы бессмысленно. Но нам нужно просто ждать, ждать когда все обретет смысл. - А у нас этого времени нет, Паш. Здесь ни у кого нет времени. Только сегодня и, может быть завтра. - У нас впереди вечность. - наконец улыбнулся я. - Ты в это действительно веришь? - Верю. - Научи меня верить, только побыстрее. Пока мы живы.

На следующий день она опять пошла разведкой, а я опять поехал на Веспу. Что-то сильно изменилось. Вместо того, чтобы слушать и ждать укропов, я всю смену думал о ней, молился что бы Господь не позволил случиться чего-нибудь плохому. Отошли на второй план вражеские дрг, возможные прилеты, коварные пули, которые секут раньше, чем ты услышишь выстрел. Главным моим желанием стало только одно: видеть ее каждый вечер, живой и здоровой. Так и было. Финка всегда возвращалась: иногда веселой, иногда уставшей и разочарованной. Но всегда была в полном порядке. За две недели еще двое укропов отправились домой в гробах. Боцман велел ей немного передохнуть, потому что присутствие очень злого и точного снайпера укропам стало совершенно очевидно. Теперь ее ждали и персонально ненавидели. А в Еловом она стала настоящей героиней, и во многом эта слава ограждала ее от нелепых подкатов и навязчивых ухаживаний. Хотя мечтал о ней, пожалуй, каждый второй. Но общалась она именно со мной. Обсудить всегда было что: почему в Библии не написано про динозавров? Могут ли мусульмане попасть в рай? Умрет ли человек, если его отпеть заживо? Были вопросы и посерьезнее, о покаяниии, искуплении, о необходимости Евхаристии. Финка редко принимала мои ответы без критики и скепсиса, часто старалась иронизировать, хотя для иронии была простовата. Но если бы мои ответы были глупы, продолжала бы она задавать вопросы? Вряд ли. Потом мы придумали залезать на душевую кабину, установленную на заднем дворе, на краю поля, и оттуда смотреть на звезды. А звезды здесь совсем не те, что в моих краях. Они висят низко, и их так много, что привычные созвездия буквально тонут в сверкающей пыли миллионов малых звезд. Млечный Путь серебряным туманом тянется с севера на юг, сверкают искры метеоритов, и, изредка, укропские беспилотники барражируют туда-обратно злыми дотошными огоньками. А еще их иногда встречают с земли огнистые струи трассеров... Нигде больше нет такого неба. Финка первоначально не понимала даже чем Солнечная Система отличается от галактики, но постепенно разобралась в звездном небе лучше меня. Пожалуй только с Марсом у нее вышел курьез. - Марс - планета воинов, благоприятствующая военным действиям. Кроваво-красная. Здесь она смотрится по-особому, правда? - О, это будет моя звезда. - заявила Финка. - Это планета. - терпеливо поправил я. - А у меня это звезда. - она посмотрела на меня своими огромными и глубокими как это небо глазами, требовательно и испытующе. - Ну... значит звезда.

Наши с Финкой разговоры и уединения не остались незамеченными в Еловом. Довольно быстро все начали шутить о нас, как о паре любовников, причем порою довольно скабрезно. Викинг тоже попробовал пошутить со мной в этом же роде, но был послан и, возможно, дело кончилось бы дракой, если бы не моя готовность перейти в этом вопросе на ножи и не окрик Боцмана. Вобщем с Викингом мы больше не разговаривали. Наконец, очередным вечером сама Финка заговорила об этом: - Слышал уже, что болтают? Что мы с тобой вместе. Дебилы, правда? Мне оказалось крайне неприятно слышать такое резюме. - А разве нечто подобное нельзя было бы предположить? Она посмотрела на меня с какой-то укоризной. - Капеллан, не гони. Я через силу улыбнулся и, с некоторой грустью, закурил.

В очередную ротацию мы оказались в увале одновременно. Я снимал квартиру в городе, Финка получила койко-место в расположении, в двухместной комнате вместе со связисткой. Говаривали, сам Хирург предлагал ей занять комнату в его двушке, где ей было бы, конечно, более комфортно. Но в итоге сам начмед мало того, что был вежливо послан, так еще и его попытка стала почти общеизвестной. Я не стал рисковать подобным образом, хотя моя квартирка теперь и казалась мне невыносимо пустой. Я хотел видеть в ней Финку, рядом с собой. Слышать ее голос, смех... и не только. Эта мысль стала для меня настоящим наваждением. Что бы сбежать от этого невыносимого одиночества, я целыми днями шатался по друзьям и кафешкам, выезжал с гуманитаркой в Спартак, один раз напился на квартире у друга так, что провалялся потом почти сутки с похмельем. Но везде мне не хватало её.

На пятый день каникул я, наконец, отправился в расположение, что бы отметиться там, а на самом деле, конечно, увидеть Финку. В батальоне была обычная тишина и спокойствие. Дневальные на своих постах, Хирург в медчасти дегустирует дорогой коньяк, и только носится с какими-то бумажками Саладдин, начальник штаба. Парни кто по комнатам, кто в городе. Немного приняв участие в дегустации коньяка и посмотрев в бесстыжие глаза Хирурга, я дождался обеда и в столовой, наконец, нашел то, что искал. - О, Пашок. - Финка, в тельнике и новых штанах-цифре, как раз шла с подносом от раздаточного окна. Увидев меня, радостно улыбнулась. - Где пропадал? - Да я и не пропадал. Вот соскучился по тебе... - сказал я правду. - А позвонить не, не судьба? Лошара ты Капеллан. На обед давали гречку с гуляшом, жовольно вкусно, но мало. Только чая можно было напиться без всякого ограничения. Я взял свою порцию и подсел к Финке. - Слушай, я ничего такого сказать не хочу, но давай сегодня погуляем вечером? Можно ко мне заскочить, если хочешь, посмотришь как я живу. - Ой. Да что там думать? Поди все стены иконами обклеил и живешь. - Посмотришь. - Посмотрю-посмотрю. Знаешь что я люблю? Мидии в масле и корейку. Как выяснилось, корейкой она называла корейскую капусту.

Покинув расположение, мы тут же отправились покупать означенное меню. В осажденной Республике странно было рассчитывать на особенные деликатесы, но все требуемое все-таки нашлось в "Семье" недалеко от моего дома. Еще прихватили бутылку Баккарди. Я теперь понятия не имел, как дожить до зарплаты, но это было единственное спиртное, на которое Финка была согласна. В ту ночь в батальоне она не ночевала. Когда мы уже спокойно лежали в постели, Финка, положив голову мне на грудь, что-то выводила острым ноготком по моей коже. После всего, что произошло, ее снова накрыла неизбывная грусть и, возможно, сожаление. И сам я, несмотря на то, что сбылось, казалось, несбыточное, чувствовал себя не сильно лучше. Ведь она всё ещё любила другого и, кто знает, возможно представляла его вместо меня. - Паш, ты же понимаешь, что это еще ничего не значит? Я просто... - Для меня значит. - Не надо. Даже не вздумай влюбляться. И от меня ничего не жди. Я стиснул зубы и промолчал.

Через два дня мы снова были в Еловом. Однако оба не только не подавали вида, что между нами что-то было, но и, кажется, стали дальше друг от друга. Сошли на нет наши разговоры, не было больше ночных посиделок на душевой и даже на молитву Финка перестала приходить. Многие решили, что мы как раз расстались. Иные говорили, что мои ухаживания остались безуспешны, она мне отказала и на этом вся история закончилась. Но, учитывая, что сама Финка сделалась злее и резче в общении, кто-то предположил что это я ее бросил. И, конечно, никто не был прав. Я на самом деле сходил с ума, потому что теперь знал тепло ее тела, знал ее всю, и все во мне требовало повторения и продолжения. Но стоило с ней пересечься на мгновение, что бы убедиться: она этого больше не хочет. Возможно, она разочаровалась в своей попытке уйти от прошлого, возможно, не хотела что бы я к ней привязался. А может быть, и то, и другое было справедливо. Я не знал, и понимал только одно: она стала дальше. Наседать и требовать объяснений теперь было излишним.

Спасала война. Разозленные укропы проявляли изрядную активность, обкладывали артой так, что лишь Божией милостью у нас не было двухсотых. И я теперь старался по возможности торчать на Зените, где зашкаливающий адреналин помогал избавиться от ненужных размышлений. Когда лежишь на дне окопа, чувствуя как тебя подбрасывает трясущаяся от взрывов земля, когда сверху тебя ею еще присыпает и может, в принципе, завалить, когда молишься, что бы не пришлось прямого попадания, тогда ты не думаешь о проблемах в отношениях. Возвращаясь с позиций, я быстро, трясущимися руками ел и ложился спать. Спал как можно дольше и, отоспавшись, снова просился на позиции. Финка тоже ушла с головой в свое дело. Пропадала то день, то ночь, в паре с Зайцем или Диким, возвращалась и, как я, шла спать перед новым выходом. Говорили, что сняла еще одного укропа, четвертого на своем счету. В один день Боцман не отпустил меня на позиции, порекомендовав обратиться к Хирургу по поводу нервного истощения. Грозился отправить в город, если я не приду в себя. И даже дружище Кот, по-братски, посоветовал поехать в Донецк и хорошо забухать. Я и сам уже склонялся к такому варианту, понимая, что надолго меня не хватит, но все разрешилось так, как могло разрешиться только на войне.

Финка с Диким ушли на рассвете, еще до того как я проснулся, и должны были вернуться только вечером. Но, едва приготовив завтрак, мы в Еловом услышали в отдалении ожесточенный стрекот. Не дежурные прострелы, а именно работу на поражение. Значит, где-то закусились на ближней дистанции. Мысль о том, что попались наши разведчики, прожгла меня сразу. Финка же совсем потеряла страх, говорили ей быть аккуратнее, не частить со своей охотой... Нарвались на укропскую ДРГ? Я подскочил и вышел в поле, откуда все равно ничего нельзя было увидеть. Нервно растер ладонью лицо. - Тихо-тихо, брат. Нормально все, не кипишуй. - подошел ко мне Кот и положил руку на плечо. - Там... - Все с ней будет нормально. Ты же ее знаешь, она всех переживет. Может это вообще с Антареса работают, ну заскучали парни... А через два часа наша разведка вернулась. Финка шла сама, только не своей обычной походкой, а пошатываясь. Перемазанная в грязи, с кровью на лице. Я даже не помню, как оказался рядом, схватил ее за плечи: - Цела?!... Цела?!... Откуда кровь? - Тихо ты. - хрипло ответила она, и уткнулась лбом мне в грудь. - Это не моя. Дикого. Дикого уже несли на носилках к готовому реанимобилю. Это он получил два пулевых в бедро и потерял изрядно крови. Неизвестно было, удастся ли теперь сохранить его ногу. Я поднял Финку на руки, маленькую, легкую как ребенка, и сам отнес на штабной дом, где ее должен был на всякий случай осмотреть Скальпель. Как оказалось, наши действительно нарвались на укропскую разведку. В короткой перестрелке отбились, Дикий был ранен и Финке пришлось самой жгутовать его и волочь к нашим позициям. Метров через двести и примерно через сорок минут навстречу подоспели парни с Антареса.

Финка спала весь оставшийся день и всю ночь, а я сидел во дворе ее хаты, уничтожая и без того скудные запасы кофе. Кот был со мной до поздна, часов до двух, но в итоге отбился и он, оставив меня одного под ночной лампой, слушать громогласные хоры сверчков и редкие ночные прострелы в дали. Рюрик мешал укропам спать.

- Пашок, ты чего тут? - веселый родной голос мгновенно меня разбудил. Я, видимо, все-таки заснул уже на рассвете, да так и остался сидеть. - Ты как? - А я выспалась. Ну чего ты, переживал что ли? - Переживал... - раздраженно ответил я. - Я тебя люблю, Финка. Она посмотрела на меня с усмешкой и горькой иронией в глазах. - Ну... тогда люби. - взяла меня рукой за футболку. - Пока есть время. И поцеловала. Мы целовались долго. Не знаю, что чувствовала она в эти минуты, но я исчезал в ее космосе, каждой клеточкой своего тела перенимал ее вибрации. Это был больше, чем поцелуй. По крайней мере для меня. Когда мы оторвались друг от друга, на дворе уже стояли, затихарившись, Боцман, Вася и Заяц. Заяц снимал нас на видео. - Ну, - напыщенно провозгласил ротный, - Властью данной мне Путиным, объявляю вас военно-полевыми мужем и женой. Парни покатились со смеху, я, кажется, покраснел, а Финка подмигнула мне, показала язык и, ловко подскочив, ушла в хату.

В августе жара стояла неимоверная. Днем Еловое словно вымирало, опаляемое беспощадным солнцем, задыхающееся в густом горячем воздухе. Укропы относились к жаре так же, как и мы, поэтому интенсивность боев в это время суток почти сходила на нет. И даже вечером дрались уже без былого задора. Едва с полей задувал теплый, а не горячий ветер, люди выползали во дворы и начинали общаться. Мы с Финкой теперь всегда были вдвоем. Командир распорядился поселить нас на кухне, где имелся целый двуспальный диван. Состояние этого ложа было бедственное, но застеленное моей плащпалаткой оно не выглядело так ужасно. После того случая с Диким, Финка перестала выходить на охоту. Боцман оставил ее на хозяйстве, и теперь она бесконечно что-то готовила, чистила и мыла. Я был этим очень доволен, хотелось вообще убрать ее подальше отсюда, что бы уже ничего не могло с ней случиться. Я продолжал выходить то на Зенит, то на Веспу, днем мужественно прея на солнце и просаливая своим потом одежду, а ночью борясь со сном. Стрельба с укропами стала редкой и ленивой, как брань двух старых супругов. Один-два выстрела туда, один-два выстрела сюда. Но в Еловом меня теперь всегда ждало настоящее счастье. Я не мог наглядеться на свою Финку, мне хотелось просто не выпускать ее из рук ни на секунду. Дошло до того, что она уже стала иногда шипеть на меня, когда я мешал ей заниматься хозяйственными делами или просто не давал спокойно полежать в минуты отдыха. Я и сам понимал, что наверное не нужно обнимать человека по шесть часов подряд, но ничего не мог с собой поделать. Мне нравилось теперь в ней все, даже то, как она злилась. Возможно если бы она стала убивать меня, меня бы и это умилило. Но и Финка теперь не ограничивала себя в своих желаниях. Я не был сторонником регулярного добрачного секса, но да простит меня Господь, мы делали это, не упуская ни одной возможности. Обычно в интервале после полуночи и до пяти утра, когда на кухню никто не заходил. Старались при этом особенно не шуметь, слышимость в домике была неимоверная, но получалось не всегда. Финка открыла мне своё настоящее имя, взяв с меня обещание, что я никому о нем не скажу. Странная была просьба, потому что всех по именам и фамилиям знал уже ротный, и любой мог спросить у него. Но я согласился называть ее только по позывному, что делаю и сейчас. А я пообещал ей, что мы обвенчаемся в Донецке, и я заберу ее, к себе в Петербург. - Как только все укропы кончатся. - отвечала Финка с усмешкой. И ни разу она не сказала, что любит меня. Но... мне было все равно. Возможно, я был эгоистичен, но мне вполне было достаточно, что мы вместе, и что она ласкова. А что творилось при этом в ее сердце, любила ли она еще своего Макса, или уже забывала его, это мне было не важно.

На вечерней молитве Финка снова была со мной. Потом, специально для нее я читал Евангелие по целой главе, давая толкование. Иногда, во время таких чтений, к нам присоединялся Вася, и мы не были против. А однажды ночью, когда мы уже укладывались спать на кухне, я увидел, что на шее у Финки больше не висит её пуля. Заметив мой удивленный взгляд, она спросила: - У тебя крестиков нательных нет, Капеллан? - Нет, но... Я, ни секунды не медля, снял крестик с себя и одел на неё. Потом поцеловал. - А ты как же? - Крестик у человека должен быть там, где его сердце. - Хватит уже твоей лирики. Иди ко мне.

Утром 12 августа в Еловом пронеслась тревожная новость, что пропал Заяц. Он должен был вернуться еще предыдущим вечером, но этого не произошло. На связь не выходил. Первым делом отрядили наших разведчиков, включая Финку, обыскать сектора где он мог работать. Стали связываться с позициями, кто что видел, слышал. Связались даже с позициями Семерки. А вечером Зайца нашли, в километре от Рюрика, уже в камыше на берегу ставка. Видимо, он выцеливал укропов на противоположной стороне, но теперь и у них появился классный снайпер. Чистое попадание над левой бровью, мозг Зайца разбросало по ближайшему камышу. Финка была одной из тех, кто нашел погибшего. И когда она вернулась, я понял что к ней сейчас лучше не подходить. Стиснутые зубы, отрешенные черные от гнева глаза. - Я найду эту падлу, засажу ему в глаз. Увидишь. - сказала она, промолчав перед этим пару часов. - Малыш, прошу... - ответил я, понимая, что не буду услышан. - Это уже не просто укроп. Там профессионал работает. Уверен, специально против тебя. И ствол у него уж точно не СВД. Прошу тебя, пойми насколько это серьезно. - Капеллан, ты кого учишь? - усмехнулась она, может быть с ноткой презрения. - Да, я не снайпер, но ты прекрасно понимаешь, что я прав. Они могли привезти туда кого угодно. Кто он там может быть? Прибалт, поляк, пиндос. - Это обычный гребаный хохол, которому один раз повезло. И это был последний раз. Я просто вздохнул и стал молиться.

На следующее утро Финка собралась на боевой выход. С ней отправили Перца, молодого снайпера из Россиян, отслужившего в спецназе ГРУ и еще пол года работавшего в Сирии. Подготовка и опыт у парня были дай Бог. - Не очкуй, Капеллан. Все с ней будет нормально. - говорили мне в тот день. - Забаранят укропского робингуда и вернутся. Солнце взбиралось на чистое безоблачное небо, окрашивая выгоревшие травы рассветным огнем. Со стороны жилого села доносились первые крики петухов. День обещал быть жарким. Я встал немного раньше Финки, заварил ей кофе, а вскоре проснулась и она. Минут десять, не вставая, молча смотрела в окно. Я сел у ее ног, взял в ладони маленькую, почти детскую ступню, поцеловал пальчики. - Ладно, Паш, я встаю. - она быстро подобрала ноги, буквально вскочила с дивана и принялась одеваться. - Когда вернусь, - говорила она, уже поправляя и подтягивая разгрузку, - Чтобы достал молока для кофе. Ищи где хочешь. - Я его надою у тебя на глазах. Ты только аккуратнее. - Да не сцы. Финка хочет крови.

Буханка отвозила снайперов на километр от Елового, дальше они должны были идти сами. Отъезжали от штабного домика. Мы с финкой дошли до нашей старой, раздолбанной, но верной машины. Перец пожал мне руку и первым залез внутрь. Финка задержалась. Я обнял её, прижал к себе, мы быстро поцеловались. И, уже перед тем как исчезнуть в машине, она обернулась. В ее взгляде я неожиданно увидел столько тепла и благодарности, сколько не встречал больше никогда в своей жизни. - Я люблю тебя. - сказал я. - Люби. У нас ведь еще целая вечность. Дверь буханки захлопнулась, и машина, гремя на выбоинах, увезла ее прочь.

Я с первой машиной, около полудня, поехал в Полевое, ближайшее мирное село, и там, прямо у старушки-хозяйки, через забор, взял трехлитровую банку свежего молока. Пока попутчики скупились в магазине, кому что надо, было уже пол второго, в три мы вернулись. У штабного домика стояли бойцы, сразу человек двадцать. И я, кажется, только увидев их, сразу все понял. Вышел из машины, приблизился. - Капеллан, подожди... - сказал кто-то. Чья-то рука легла на плечо. Но я прошел дальше и выпустил из рук банку с молоком. На земле стояли носилки, плащпалатка, кровавое пятно на ней, и знакомая челка.