Фиговое варенье

Амут любви

Амут любви

Он в последний раз посмотрел на пологий спуск напротив. За каменистые выступы цеплялись редкие ели, казавшиеся с противоположного берега озера зубами чудища, раскрывшего пасть. Будто верхняя часть морды его утопала среди грудастых кучевых приспешников. Вот-вот захлопнется и поглотит чужака. Ларион кивком головы дал понять помощнику, что пора. Громила позади, пыхтя, схватился за ручки коляски.

– Спи спокойно, Эяна, – прошептал обездвиженный мужчина. И тут же почувствовал давно забытую боль в ноге.

***

– Дружище, сдался тебе этот Амут. Кучу денег ввалишь и в склон, и в прокладку дорог. С технической точки зрения – блажь, а не бизнес-проект.

– Я бы не сбрасывал со счетов, Ларион Никитич, все эти, как вы говорите трусливые байки. Ведь был здесь ДальЛаг, кинули сюда зэков на рудники, все искали несметные шаманские сокровища. Что от них осталось? Помните, вагонетку и рельсину загнутую. Это ж какую силищу надо иметь, чтоб рельсу искорежить и в узел завернуть. И кандалы в скалу вросли. Не нравится мне это. И судьба того лагеря – тайна, покрытая мраком. А люди зря не болтают, – егерь, дед с обветренным лицом, конопляного цвета усами и раскосыми глазами вышел из бытовки, от досады махнув рукой.

– Лар, прошу остановись, экологи и Природнадзор не дадут вырубать хвойные. Они триста лет восстанавливаются и держат склон от обвала, почву смоет и не будет ни горнолыжного курорта, ни Амута. А ты сядешь, помяни мое слово!

– Да уж, повезло с женой, – вызверился Ларион, он хотел многое еще сказать Лидии, юристу его компании, но мгновенно уняли его гнев рык вновь заработавших болгарок и рев двигателя трактора.

– Бывшая жена, – пыталась перекричать женщина разрушительные звуки, стоя в дверях.

– Деньги решают все! – Ларион стукнул по столу кулаком так, что подпрыгнул ноутбук и расстеленные карты зависли ковром-самолетом, спланировав на пол. Женщина хлопнула дверью.

***

Ларион ненавидел тишину. Простой – потеря времени, а значит, денег. Ночью приходилось останавливать работы. В кромешной тьме он садился на деревянную скамью с чашкой кофе и сигаретой возле домика егеря, мечтательно вглядываясь на противоположный склон. Представляя, как тянутся над белым полотном канатки, сверкают прожекторы, смеются дети, несутся горнолыжники, из-под них взмываются вверх мириады снежных брызг, а со скоростью спуска к нему в карман текут деньги. Он не понимал прелести тайги, умиления от красот холодного бирюзового озера среди сопок, образовавшегося из-за очередного оползня. Он ненавидел Амут. Амут забрал его отца, сумасшедшего искателя приключений.

Ларион затянулся, и выпустил дым колечком, в свете генераторного освещения ему показалось в дыму лицо отца, смотревшего с укоризной. По темечку будто побежали муравьи, шевеля волосы. Ларион тряхнул головой и вздрогнул, услышав голос. Он знал, что на участке никого. Рабочие ушли в поселок на выходной. Охранник и помощник спят.

– Закурить не найдется? – Ларион трясущейся рукой достал из пачки сигарету и машинально протянул. Рядом на скамье сидел в распашном дубленом халате старик, на голове конусом восседала шапка из меха с грубым ворсом. Глаза его были настолько узки, что казались закрытыми.

Старик шумно втянул, выдохнул через ноздри клубы, и скрипуче изрек:

– Ночь не вечна, вечен огонь, искра, – он махнул перед носом Лариона сигаретой, успевшей истлеть до середины, — искра, которую ты поддерживаешь. Какой огонь внутри тебя? — странный дед смотрел в темень, не поворачиваясь к собеседнику.

Машинально Ларион уставился туда же, съежившись и запахнув плотнее пуховик.

– Знаешь, в древние времена, когда люди молились светилу и верили в силу духов, здесь жил шаман. И была у него красавица дочь. В те времена росли по склонам дивные сады и цветы, прилетали со всех краев диковинные птицы. Шаман любил свою единственную дочь и украшал ее золотом и алмазами, от тяжести которых она почти не двигалась и все время сидела на берегу Амут. Амут тогда был полноводной сильной рекой. Здесь водилась редкая рыба. Но шаман так боялся за свою дочь, что увезет ее муж в дальние страны, всем посватавшимся женихам отказывал. Всех чужаков, пытающихся обосноваться у Амута, изгоняли злые духи, которых он призывал на защиту. Но один смельчак пришел сюда с отрядом на поиски золота и алмазов. Развернули лагерь. Стали стучать кирками и крушить великую гору, уничтожали сады, пугали женщин. Ходили к реке за водой. Однажды чужак увидел у реки красавицу Эяну. И влюбился. Влюбился так, что шаман пообещал пришлому жениху дать согласие на женитьбу, если оставит гору, где живут духи, охраняющие золото, в покое. Но с условием — пришлый останется здесь навсегда. Подельники, беглые бандиты и воры, узнав о сделке с шаманом, добытое золото прихватили и вывезли из райских мест. Жених пытался их остановить. Те убили его и скинули в реку. Эяна на свое горе видела смерть любимого и прыгнула следом в пучину. Она от тяжести золота не смогла всплыть. Шаман, подумав, что чужак украл его дочь и сокровища горы духов, осерчал, призвал силы страшные. Случилось землетрясение, которое разделило райское место от остальных людей. Так образовалось озеро Амут, с эвенкийского это так и переводится. А чужаков, пришедших сюда за сокровищами, ждет страшная кара. Пусть Эяна спит спокойно. Уходи…

⠀ Как только старый эвенк договорил последнюю фразу, земля под скамьей запричитала, заклокотала, изрыгая проклятия. Закричали истошно птицы. Старый эвенк исчез. Ларион попытался вскочить, но понял, что скамья треснула пополам, вонзившись в ногу деревянным огрызком. Каменный пласт, на котором стояла лавка, летел кубарем вниз. В голову впивались ошмётки камней, острыми наконечниками жалили и рвали кожу.

***

Утром нашли у самого озера Амут искалеченного чужака.

Кофе из одуванчиков

Кофе из одуванчиков

«Вик, я продал бабкину квартиру, поехали? Страна Эльфов, все дела, я столько к этому шёл»

«К чему?»

«Я не могу без бейсджампа, ты знала!»

«Не знала, Серёж, что джамп заменит и меня»

«А ты не говорила, что походы твоя жизнь, и с парашютом прыгала. В итоге самый дальний твой поход – до Ленты. 1-1»

«Чего тебе не хватает? Фридайвинг был, по горам лазил, автостоп, теперь это?? Отвага и слабоумие?»

«Я завтра улетаю. Прости. И у тебя работа, Риччи не с кем оставить, мама! Я не такой, какого… ты себе придумала?»

«Все ясно»

«Я мечтал прыгнуть с Лаутербруннен, короч...»

«Хотела тебе сказать... не важно. Ты прав. Я тебя придумала»

«Это будет мой первый с 2700»

«Ты просто меня не любил...»

Вика вышла из чата, выключила телефон. Подошла к окну, вдохнула через форточку георгиновый август с примесью аромата дички с кивающих в приветствии яблонь. И заплакала. «Он никогда меня не любил».

***

Виктория нервничала. Усевшись в такси, обнаружила в сумочке отсутствие паспорта. Вернулась. Прилетела смс от подруги: «В Иркутске дубак». Пришлось возвращаться за тёплой курткой. Она не верила в приметы, но тревога накрыла. Словно плыла по спокойному морю, вдруг подводное течение утащило, подбросило и ударило шквальной волной. На пути в аэропорт Вика то и дело смотрела на часы, снова и снова проверяла карманы дорожной сумки. Все ли взяла. Таксист, будто тревога передавалась воздушно-капельно, заёрзал на сиденье, попросил закурить в салоне, что-то выкрикнул в окно, угрожая кулаком подрезавшему водиле. Вика вздохнула. Сосчитала до десяти. Закрыла глаза, воткнув наушники с пением китов под перешёптывание волн. Кого-то раздражают эти звуки – её успокаивают.

Добрались без пробок. Выключила медитацию. Подлетела к стойке регистрации, когда та заканчивалась. Впереди три человека. Она крайняя, за спиной вырос хвост пассажиров с другого рейса.

– Милая, очень неловко, пропустите меня вперёд. На рейс опаздываю.

– Я, по-вашему, не опаздываю? – Вика с трудом себя сдержала, оглядев презрительно низкорослую молодящуюся женщину в бежевом пончо с нелепой короткой стрижкой. И заслонила проход.

– Умоляю, – незнакомка заискивающе посмотрела снизу вверх. – Очень надо.

– Если вы думаете, что урвёте таким макаром место у окна, напрасно стараетесь. Вика махнула уложенными чёрными локонами, волосы подмели опавшие частички туши под глазами наглой дамы.

– Вы же не бездушный манекен?

«Рейс 2505 «Москва – Иркутск», просьба пройти на посадку...».

– Манекен? – отчего-то стало смешно. – Ха-х, идите уже! – Вика пропустила вперед торопыгу.

– Мур-р-р, – брякнула невпопад дамочка и скользнула к стойке, тарахтя колёсиками цветастого чемодана.

– Я вам потом всё объясню, – обернулась и извиняющимся тоном добавила, – вы всё поймёте.

Каково же было удивление Вики, когда назойливая муха в бежевом пончо со слегка выпученными зелёными глазами оказалась соседкой в самолете. У окна. А Вика посередине. Пузан на крайнем сидении выдавливал её как пасту из тюбика локтями, Вика была вынуждена сблизиться с попутчицей.

– Вот видите. Вы верите в случайности?

– Которые неслучайны?

– Да. И мне придётся вам всё объяснить...

***

Вика несколько раз элегантно ткнула локтем в тугой живот соседа. В чане, обтянутом голубой рубашкой, что-то булькнуло и началось брожение. «Весельчак У» в своих снах уже, наверное, уносился на звездолёте прочь. На третью планету. Что-то нечленораздельное промычал, будто дал команду невидимому пилоту, и сладко засопел. Вдавив еще сильнее тощую прокладку между дамой у окна и собой в сиденье. Лететь почти шесть часов. Вика настроилась на выживание. Нащупала походную подушку в сумке у ног. Надула, выдавливая из легких остатки воздуха. Пропихнула под шею, костеря толстяка про себя и понимая, что вебинар «Свет в интерьере, стилизованном под «Джапанди» ей не послушать, прикрыла глаза.

Дама в пончо что-то хрумкала и шуршала пакетами. Запах чипсов со сметаной и зеленью забрался в нос. Вика сосчитала до десяти, вдохнула-выдохнула через рот. Потом почему-то вспомнила «Отче наш», сбивчиво повторила несколько раз шёпотом. Самолёт оторвался от жесткого полотна, слышно было, как спрятались в нутро шасси, загудели двигатели и перед глазами в иллюминаторе уже мелькали кучевые облака. Заложило уши, и Вика успокоилась. Не будет слышать какое-то время этого шебуршания и хруста.

По руке справа похлопали. Она нехотя открыла глаза. Покосилась на жёлтую чёлку, торчащую веником, как у бабы Саши за дверью, соломенной метёлкой вверх. От сглаза. Дама с оттопыренными ушами и доброй улыбкой что-то говорила, но Вика так не хотела узнать что... Пончо уже подметало пол, скрывая пухлые коленки соседки. Вика краем глаза заметила цвета каркаде кофту с люрексом и десяток амулетов на шее женщины.

«Боже, какая-то сектантка. Вот, что такое не везет. И как с этим бороться?».

Вика со всей силы зажала уши ладонями, несколько раз потеребила их, звуки вернулись.

– Милая, я же представиться забыла. Нам же так долго быть вместе. Я – Пелагея.

«Ну, конечно, Пелагея. Я так и думала. Хорошо, не Пестимея» – Вика поймала себя на мысли, что шутки ее дурацкие. С одной стороны хорошо, что Серёжи больше нет в её жизни. Иначе она бы произнесла это вслух, а он опять, в сотый раз, сказал, что ей пора в шоу к Петросяну.

– А вас как зовут?

– Вика, – промямлила девушка, всем своим видом пытаясь дать понять, что это максимум общения, на которое попутчица может рассчитывать.

– Ох, какое имя, победительница. Но я обещала вам рассказать... – не дождавшись ответа, защебетала Пелагея: – У меня прям крышу снесло, когда я встретила его. Такая любовь, такая! Он красавец, под два метра, плечистый, вылитый Пирс Броснан. В общем, эталон красоты. И я. Ну, вы поняли. А как он ухаживал. Особенно, когда всякими уловками выведал адрес. И стоял часами у подъезда. Караулил. А я не совсем полоумная. Не сразу выходила. Наблюдала. А он только на часы зырк-зырк и по окнам глазами так настойчиво шарит. Ищет меня. Но не звонит. Сюрприз. Мог так и час, и два, и даже под проливным дождём. А я мариновала, проверяла. Пелагею не так просто провести. Где я и где завтра?

– А где вы с ним познакомились-то? – Вика догадывалась уже, чем закончится рассказ, но интересно послушать очередную вариацию.

– Ой, – дама закатила глаза, прикрыв рот рукой, – как в кино! Не поверите!

– В каком? В Голливудском, конечно? – девушка уже оттаяла и решила не контролировать проявление саркастичной натуры. Тем более Серёжи нет рядом. Шутки за пятьдесят. Сегодня можно!

– Нет, – Пелагея заливисто смеялась, так заразительно, искренне.

– Помните, что Муравьёва говорила? Мужа надо искать на кладбище.

– Муравьёва?

– Москва слезам не верит. Как же! Неужели не видели? Ох, много пропустили. Непременно посмотрите. Очень жизненно там всё.

– Непременно...

– И что, ходили на кладбище как на прогулку, по выходным, или каждый вечер после работы?

– Ой, ну нет, не настолько же. По субботам. У меня мамочка умерла не так давно. Скучала. Подолгу беседовала. И все жаловалась ей. Одинока. Так страшно. Ни детей. Ни тебя, родная. Это я маме. И подошел он. Такая дружба у нас завязалась. Так сказать, кладбищенская. Оказалось, его жена, такая молодая, совсем рядом лежит. Вдовец. Понимаете? Горем убитый.

– И, в общем, цветы стал носить покойнице и вам, да? На кладбище?

– Вы сейчас меня хотели обидеть? – дама замолчала. И как засмеётся на весь салон. – А не выйдет! Я теперь не та Глаша, дурочка с переулочка. Я просветленная. Знающая. Ведающая.

⠀Вика отвела взгляд, отвернулась, давясь со смеху.

– Ну, ну, и что дальше!? Извините, не так поняли, шутки у меня неудачные, все говорят. Девушка смахнула слезинку с глаза.

– В общем-то, что тянуть? Стара история как мир. Он пропал. Я так убивалась. Ведь такая любовь. А вдруг убили, похитили, он же бизнесмен, все связи подняла. В больницах, моргах. Вы поняли, конечно. Исчез мой Лео.

– Лео? – смех устал прятаться и вырвался наружу. Вика хотела выбраться из клешней сиденья, но не вышло.

– Это его имя по паспорту?

– Нет, Леонтил.

– Как? – за спиной голос еще одной любопытной пассажирки слился в унисон с вопросом Вики.

⠀ Это была минута славы невзрачной лопоухой Пелагеи с веником на голове.

– Да, Леонтил. И фамилия благородная, я паспорт видела, не удивляйтесь. Мальтийский.

⠀ За креслами смешок стал совсем мерзким. Уже нос просовывал между спинками попутчик женщины с баклажановым начесом. Ему тоже захотелось разглядеть рассказчицу.

⠀ – Ии-и-и....?

– Вдруг он пропал, хотя мы жили уже, ну вы понимаете… – Глаша уже сидела вполоборота, довольная тем, что смогла увлечь внимающую ей тройку слушателей. – Как муж и жена.

– Не томите... – пассажир с усами Горького в квадратных очках привстал, посмотрев сверху вниз на Глашу. Переминая подголовник на ее кресле узловатыми худыми пальцами.

– Я нашла настоящего шамана.

– Нашли? Прелюбопытно! – горьковские усы зависли над Пелагеей, – не иначе как в фойе МДТ? – очки сползли на кончик бугристого носа, любопытный уже походил на старую крачку.

– МДТ? Мужчина, ну, в самом деле, вы читали, кажется, газету! Вот и читайте. Что вы невпопад участвуете в чужой беседе?

– А вы говорите тише и не посвящайте весь салон в подробности вашего курортного запоя, – «баклажановый шиньон» одёрнула мужчину, тот недовольно скривил губы и плюхнулся в кресло.

⠀ Не выдержав саркастических замечаний дамы, Пелагея ловко встала на сиденье коленями и повернулась лицом к ряду любознательных:

– МДТ, многоуважаемый, находится в Петербурге, а я проживаю вот уже пятьдесят четыре года в Москве. Так что шамана я могла встретить разве что в Театре Кукол, на Стромынке. Где я и живу.

– Не лучшее место в Москве, – съязвил усатый.

– Каждая жаба хвалит свое болото, – Пелагея не сдавалась.

⠀ Сосед парочки душных пенсионеров, мужчина средних лет, снял наушники и вынес неожиданно вердикт:

– Три часа пролетели незаметно благодаря вам, девушка.

– За девушку отдельное гранд мерси, – щеки Пелагеи слились цветом с ее кофточкой.

– Так и что сказал шаман? По барабану, где его встретили, дельное хоть? Я когда в море ходил, был у одного такого.

– Ну вот, еще один, буйно помешанный, вы, правда, верите в существование этих... Да шарлатаны сплошные кругом. Мистификаторы. Рыжие с проседью усы зашевелились. Вике, наблюдавшей за спектаклем сквозь щель между спинками, показалось на мгновение, что они вот-вот отклеятся. Она хихикнула.

Пелагея заинтересованно уточнила у моряка:

– Тоже были у шамана?

– Да, в Пунто-Кана. Помню, лачуга у него была невзрачная. Прямо посреди поля с сахарным тростником. А я подозревал жену свою тогда. Ребята и потащили хохмы ради. У него над входом в хибару рога огромные, и помню, три креста красным намалёваны на двери. Я еще подумал – кровища. Хотел дёру дать, друзья остановили. Нам там этот Вуду-шаман рома в стаканюги пластиковые плеснул, барабанщики давай херачить. Я как в транс провалился. А этот, как его, Эд, что ли, вылитый Джек-Воробей, колокольчиком над ухом бряк-бряк и говорит через переводчика: «Ничего не бойся, будет у тебя хороший жена». А мозг ватный, но соображает, я ему, мол, у меня хорошая жена, скажи, гуляет или нет? А он: «Будет хорошая». Я подумал, а это 2011-й был, спрошу, кто президентом станет в России. Тогда ж Медведев был. А он глаза закатил и нараспев че то читает. Гид переводит. Мол, к духам обращается. Шаман замусоленную бутылку находит под лавкой и тычет на этикетку. Смотрю. Водка. «Путинка». Вот, после выборов, я крепко в этих шаманов поверил.

⠀Гул моторов. Неслись стремглав облака-балерины по воздушной перине за иллюминатором. Вика и попутчики молчали. Осмысливали рассказ.

– А жена? Ну, жена-то гуляла? – прервала паузу дама-баклажан.

– А чёрт его знает, Царствие ей Небесное. Я вернулся с рейса, заболела, за месяц сгорела. А сейчас, и правда, хорошая. Тьфу-тьфу. Моряк постучал по голове.

– А мой из бурятских. Знакомые посоветовали. Он проездом был, – Глаша решилась отстоять репутацию своего эзотерика. – И не нанятый артист, на секундочку. Он камушки на тарелочке раскинул и заснул, казалось. Я молчу. Не дышу. Помощница его палочки подожгла. Вот запах их мне не понравился. Всё в дыму. Я на квартире была у него, съёмная, наверное. Все чинно-благородно, никаких хвостов, рогов. Он мне только амулет всучил в руку и не своим голосом говорит:

– Пришла не с тем, что важно. Что важно будет смешно. А волноваться должна – ограбили тебя. – Я попыталась возразить. А помощница меня за локоток и к двери. Мол, приём окончен. И на столик у двери показывает. Я сумку-то беру. Она дверь заслонила. Как в тумане все деньги из кошелька достала и выложила на столик. Барышня восточная мне визитку в сумку запихнула, чтоб позвонила через три дня по номеру. Вышла, а ливень хлещет, иду, ног не чувствую. Как домой добралась – не помню. Где любимый так и не узнала.

– Да и так понятно, аферист он, – не выдержала Вика. – По итогу то что, ограбили?

– Ограбили, – Пелагея заплакала. Все ценности вынесли семейные. Дверь не сломана. С ключом зашли.

– Ох, вот проходимец, – в один голос воскликнула семейная пара.

– Полицию вызвали? – уточнил моряк.

– Первым делом. Ну, они словесный портрет составили моего пропавшего жениха, в розыск его, и сразу обвинили во всех смертных грехах. А я говорю, да не мог он, он сам богат, бизнесмен, говорю. А они: нет и всё такого гражданина. С таким именем и фамилией. Вике больно стало смотреть на Пелагею, протянула ей влажную салфетку, погладила по руке.

«Какие же мы бабы – дуры, когда влюбляемся» – подумала Виктория.

***

– Знаете, друзья, а я почему-то уверена, что найду его, – высморкалась Пелагея в предложенную салфетку и на автомате протянула Вике назад. Девушка поморщилась, но, понимая, что Глаша не в себе, подставила пакет для мусора.

– Я, слушая твою историю, подумала, что своего Серёжу и не любила вовсе. Если бы он пропал, а потом еще и квартиру обокрали, рвала бы и метала, брызгая желчью с проклятиями.

– Вообще-то, достойно уважения, надо верить до конца. Пока не пойман, – моряк запихнул в рот бутерброд и запил оставшимся с обеда чаем.

– Надо верить? Хм, вот еще, а если учёный уже, я вот верила, – «Горький» закашлялся, получив локтем под ребро от Баклажанихи, вжал голову в плечи и виновато покосился.

– А к кому вы в Иркутск? И хотели же рассказать, почему вы влезли без очереди на регистрацию? – напомнила Вика о себе.

– Я к горе Шамана.

– Куда?

– А-а, наверное, вы о скале Шаманки. Невероятно наивная легенда, но, что весьма интересно для историков, у подножия скалы сохранилась надпись. На санскрите. До ламизации внутри скалы был алтарь и сохранились доказательства, что в пещере совершались человеческие жертвоприношения. До начала двадцатого века сохранялся мысок окаменелостей из пепла от кострищ.

– А сейчас? – Вика с Глашей затихли.

– Ну что вы, дамы, не каменный же век, – вставил моряк.

– Раньше дам туда и близко не пускали, да они и сами обходили скалу стороной, а сейчас кругом жертвоприношения идолу денег, – «Горький» ликовал, усы танцевали над губой, по лицу блуждала улыбка, было заметно, как он гордился собой в данный, редкий, момент.

– Ой, хватит, завёл шарманку, – супруга одёрнула мужчину. – Начитается газет, потом людям мозг засоряет, – мужчина «опустился на землю» и поник.

– Так, а зачем туда? – Баклажаниха все же интерес к теме не потеряла, длинный нос ее снова показался между спинками кресел.

– Там мне нужно провести ночь, чтоб получить ответ. Меня гид встретит и отвезёт.

– Ох, я не верю в это, а без очереди-то чего лезли, так и не поняла?

– Ах, мне лайф-коуча посоветовали, как Леон пропал. Она мне такие задания даёт, чтобы выходить из зоны комфорта. Я жду от судьбы подачки, а надо брать. Тогда все будет.

– Я так поняла, детей нет у вас, что будет? В пятьдесят четыре годка?

– Зачем вы так? – Вика обозлилась на бестактную Баклажаниху. Это и ее больная тема, Серёжа уехал, оставил беременной. Она переживала, потеряла ребёнка на позднем сроке. И все. Врачи сказали – о детях забыть. А Он так и не узнал. Связь прекратилась через месяц после расставания.

– Нет детей. Но они есть в моей жизни. Я преподаю вокал, много лет отработала в музыкальной школе. Ни о чём не жалею. Всю молодость пропела, гастроли, путешествия. Думалось, успею. Вика, а у вас?

– У меня никогда их не будет.

– Чайлд фри? – привстал моряк.

– Да, вынужденное, по здоровью.

– Ну, бывает, сколько детей в детдоме, – успокоил бывалый морской волк.

– Врачи тоже ошибаются. А вы, такая жгучая красавица, неужели одинока?

– Пелагея участливо заглянула в глаза и гиалуроновые ее губы сложились в трубочку. Отчего Вика улыбнулась, плакать и жалеть себя расхотелось.

– Да, одна, и ничего не хочу менять. Вот, храню нашу последнюю переписку. Как напоминание. Прочту, как мантру. И отпускает.

– А вы делайте то, что никогда не делали. Меняйте эту спираль мышления. Вы любите лавандовый раф?

– Нет.

– Пробовали, не понравилось?

– Не пробовала, говорят сладкий очень, не люблю такое, приторно-ванильное.

– Ну, вы прям как этот... Не помню, кто сказал, кажется у Ильфа и Петрова: «Не был, не участвовал, но категорически против» – вставил Горький.

⠀ Троица собеседников дружно засмеялась.

– Решено, как вернусь в Москву, первым делом закажу ваш лавандовый раф. В аэропорту. С корицей, может не так приторно будет.

– Ого, вот уже посадку объявили, – моряк первым пристегнулся.

– Вика, дорогая, запишите мой номер, вдруг пригодится.

⠀ Вика записала, не думая, что продолжит знакомство. В фойе аэропорта, на выходе, будто током пронзило, и она спросила у Пелагеи, телепающейся рядом с пластиковым тяжеленным чемоданом:

– А фото покажете вашего Леонтила? Очень уж интересно, если можно.

– Ох, конечно, сейчас, – фото было видимо в отдельной папке в телефоне, Пелагея гордо его предъявила.

⠀ Вике показалось, что она разучилась дышать. Раз – и забыла. Под лопатку воткнули кол. Рука онемела. В этот момент Пелагею окликнул мужчину, она подобрала юбки и помчалась к встречающему. Пара мгновенно прыгнула в подъехавший автомобиль. А Вика осталась стоять одиноким священным тополем посреди пустынного холла. Нет, аэропорт кишел людьми. Но Вика никого не замечала.

***

Вибрация в сумке вернула Вику в аэропорт. Она услышала гнусавый голос таксиста, предлагающего услуги, и голос диспетчера. Стоял монотонный гул разноязычных голосов и бесконечное шипение, будто кто-то над ухом качал мехами воздух. Через секунду она поймала себя на мысли, что это ее сердце натужно качает кровь. Пульсировало в висках. Разболелась голова. Снова завибрировал телефон.

– Ало, – пролепетала девушка в трубку.

– Ну, ты где, птичка моя?

– Здесь.

– Прилетела? Давай в такси, и ко мне, адрес помнишь?

– Угу. Тайшетская, 15?

– Жду, я позиков заказала.

– Пузиков?

– Едь уже, дурында.

⠀ Вика вышла на улицу, тут же дорогу преградили трое, наперебой уговаривая довезти. Она отмахнулась и заказала машину через «Яндекс-такси». Подруги не виделись три года. Если б Анжела не настаивала, Вика никогда бы не решилась на такой долгий перелет. Но у Анжелки была какая-то сногсшибательная новость, которую по телефону не сообщить. Да и когда она бы еще побывала в Иркутске.

⠀ Допивалась третья бутылка «Просекко», от бурятских мант «Позы» витал в кухне запах баранины, чеснока и базилика. Зашла соседка Ирена.

– Ну, давай, покажи ей, – без предисловий, слегка заплетающимся языком, с порога пристала Анжелка.

– А, ну наливайте что ли?

– Ноу проблем, – хозяйка квартиры схватила из буфета бокал, дыхнула в него, протерла краем халата и плеснула белого полусухого.

– С приездом что ли! – девушки выпили.

– Не томи, покажи его.

Ирена достала смартфон, полистала фото в галерее и повернула телефон к гостье.

– Он? – не дожидаясь вопросов Вики, уточнила Анжела?

В этом момент допела Гагарина о том, что спектакль окончен и гаснет свет.

– Ну, он же, – икнула Анжела, и подлила в бокал золотистого вина.

Вика застыла. На сегодня разве недостаточно? Он как призрак, снова всплыл в ее жизни. Прошло три года. Ведь столько живет любовь? Но что его фото делает в телефоне Пелагеи, Ирены? В горнолыжном зеленом костюме он обнимает улыбающуюся женщину. Ей чуть за сорок. Хотя сейчас и не поймешь, может и за пятьдесят. Ирен пролистала еще фото. Ткнула пальцем в другой снимок.

– А это? Этот, в джинсовых шортах, с брюнеткой. В очках, он?

– Это Серёжа. Адлер? Это когда? Что это за компашка?

– Год назад, моя подружка в Сочи отдыхала, там познакомилась.

– Но он не носит очки, у него стопроцентное зрение.

– Про зрение ты точно подметила, рыбка моя. Он безошибочно видит, прям издалека, бабу с деньгами.

– А в Альпах Швейцарских на фотке, ну он же? Скажи?

– Он, очень похож, – там другая, женщина с ним. Не эта.

– Эврика. Это Лидия Давлетовна. Хозяйка салонов здешняя. Я у нее, помнишь, работала, год назад.

– А ты, он экстремал, бла-бла-бла. Альфонс он. Полюбил чуток, обокрал, и в поход.

– Я с ним два года прожила. Ну что ты несёшь? Он с прибабахами, но не вор. Вику пробил озноб, и она зарыдала.

– Водочки бы ей, – посоветовала Ирена.

– Не хочу. А зовут вашего, ну этого, как?

– Упадёшь сейчас. Давлетовне Лео представлялся, Марине – Афанасием, ептиметь. Афанасием. Блин. Никитиным. Девушки засмеялись.

Вику скрутило в жгут, внутренности горели огнём, она подорвалась и побежала в ванную комнату. Пока желудок не высвободился от содержимого, она не вышла. Подруги суетились и охали. Потом уложили гостью в кровать. Всхлипывая, Вика с трудом заснула.

– Может, зря мы всё это вывернули? Жила себе девка спокойно? – Ирена сомневалась.

– Пусть знает, иначе какая я подруга. Выспится, пробздтися, и все, ик, пройдет. Она же на других не смотрит после этого козла. Ну, красавчик, ик, конешн.

⠀ Два дня девушки плакали, смеялись и похмелялись. На третий день, проснувшись, привели себя в порядок, насколько это было возможно, быстро перекусили. И тут иркутских девчонок посетила идея... они потащили Вику с опухшим лицом в район 130-го Квартала. Там, посреди мощёной площади с символичным названием Круглая – медный круг. Который исполняет желания. Анжелку, правда, больше интересовало кафе возле площади. Но Ирена уверяла, что надо покрутиться три раза против часовой стрелки на диске, кинуть через плечо монетку, и желание сбудется. У нее сбылось.

⠀ Вика стала искать мелочь в карманах.

– Любую?

– Медную, говорят.

– Медную, это какую?

– Вика-а? Вика-а-а! – крикливый женский голос разрезал пространство.

⠀ Вика пригляделась, каково же было удивление, в центре площади стояла дама в бежевом пончо.

***

– О, только не это, – Вика наклонилась, быстро развязав шнурок на кроссовке, долго пыталась из него изобразить бантик, – прикройте меня. Подруги повернулись спиной к размахивающей руками даме в зелёном вязаном берете. Напоминающей в своей накидке пожилую летучую мышь.

– Это кто? – хихикая, уточнила Анжела.

– Это, собственной персоной, невеста Леонтила Мальтийского.

– Кого? – поперхнувшись жвачкой, переспросила Ирен.

– Того.

Вика выпрямилась, потому что было поздно объяснять. Пелагея отдышалась и кинулась на грудь недавней попутчицы.

– Что было, если б ты знала. Я видела его!

– У Шаманов?

– Наверное, они его в котле сварили, – девчонки засмеялись.

– Ты им рассказала? – Пелагея недовольно оглядела незнакомок.

– Нет, они мне рассказали.

– Ты уже знаешь? – женщина в пончо закрыла лицо руками, выронив маленькую сумочку из рук.

– Да о чём ты? О том, что в твоём телефоне – не твой жених, а мой? Который бросил меня, беременную! И уехал прыгать со своих долбанных скал?

– Какая-то нелепица.

⠀ Пелагея взяла себя в руки, подняла сумку с площадной брусчатки и вытащила телефон. Снова ткнула фото Лео-Сергея удивленным девушкам под нос.

– Я встретила Шамана, после того как провела ночь на скале. Ну, как встретила, меня к нему отвели. И он увидел, что мой жених умер. И похоронен в Москве. Погиб. И теперь я срочно возвращаюсь в Москву.

– Как погиб?

⠀ Пелагея заплакала.

– В горах?

– Почему в горах? Шаман сказал, что умер от коровы.

– Так он же веган, вообще смешно, – Вика достала свой телефон и нашла фотографию, где они вместе были в Индии. На ретрите веганском. На берегу океана – счастливые, в белых одеждах, сидят на жемчужном песке в позе лотоса. – Это он?

– Да, это Лео, – Пелагея напряглась.

– Это 2019-й год, полгода до пандемии.

– А, ну тогда мы не были знакомы, рыбка моя, – выдохнула облегченно дама.

– Да уже не важно. Он вечно куда-то ехал, шёл, плыл, летел, мне теперь все понятно. К тому же выяснили, что и мясо ел.

– Не ел. Но погиб он от коровы. Это мне еще не совсем понятно. Шаман сказал, что теперь он дома. Надо в Москву.

***

⠀ Первым делом, по прилёту, в аэропорту Вика рванула в кафетерий. Она сама позже не могла объяснить это своё необузданное желание.

⠀ – Лавандовый раф, пожалуйста. И чуть корицы.

– Удивительно, думал, что только мой брат гурман. А мне по душе кофе из одуванчиков.

Сердце Вики зашлось. Задрожали коленки. Карамельная пена растеклась по стойке. Обернулась. Его взгляд коснулся губ. Любимые глаза цвета фисташки.

– Серёжа?

– Жаль, что я не он.

⠀ Запах ванили и лаванды окутал кофейню.

«Три года прошло – не разлюбила».

– Конечно, что ты еще можешь сказать. Ты – не тот, кого я полюбила.

– Девушка, наверное, мы встречались в прошлой жизни. Можно и мне этого лавандового... – обратился мужчина в коричневой кожаной куртке к бариста.

– Сергей, давай сделаем вид, что мы никогда и не были знакомы. Очень на тебя похоже.

⠀ Его глаза искрились. Счастьем. Счастьем от встречи с той, в которую влюбился с первого взгляда.

– Семён, – Сергей протянул руку, улыбнулся, и тут Вика заметила, что резец, который должен быть сколот – цел. Оценила работу стоматолога.

– Все-таки сделал зуб? А говорил – это твоя отличительная черта, по которой тебя опознают. Если что...

– Я, наверное, понял. Это действительно, судьба. Сейчас, – из внутреннего кармана куртки Сергей достал телефон и показал фото заставки.

⠀ Вика ахнула.

– Как?

– Да, мы близнецы. Недавно узнал. После смерти бабушки. Я вырос с приёмными. А он остался в детдоме. Так бывает. Сначала я нашел ее. С братом увиделся пару раз, и он уехал в Индию. Он не рассказывал о личной жизни. Простите. Я только вернулся из командировки. Может быть, встретимся завтра?

– Завтра...

***

Вика и Пелагея встретились на кладбище. Бывшие невесты возложили на могилу белые лилии. Единственное, что оказалось Серёжиной правдой – он женщинам дарил только эти цветы. Его любимые. Выяснилось, что летел он на скутере по Эрнакулам. И врезался в корову. Отомстило ему священное животное. За всех женщин, которых он так часто называл тёлочками. Перелом шейных позвонков. Кровоизлияние в мозг. Сергей и ушёл из жизни экстремально, красиво, в полёте.

– Дорогая, дождик начинается, – Семён раскрыл зонт над женщинами. И обнял жену.

Мандарины на снегу

Мандарины на снегу

Сегодня мне было особенно жарко. В душе. Жгло нещадно внутри, ведь сегодня помяну старый год без тебя. Чувствую себя погонщиком на шелковом пути. У верблюдов в горбах кончилась вода. В поклаже нет пропитания. А я все веду караван и тащу своих верблюдов за поводья. То ли надеясь на спасительный мираж, или опасаясь кары Мангуса, злого духа пустыни. В женском обличии. Но я тащу свое жалкое существование через эту пустыню дней, выжженное дикое поле. Бесцельно. Великий личный шелковый путь.

За окном суета декабря. Пятница... В пятницу тридцать первого декабря мы познакомились. Ты уступил мне очередь в Алкомаркете. Хорошо, детей нет, а то ведь и рассказать было бы стыдно, как папа встретил маму. В тот день в 21.57 на кассе мечтала только об одном: ввалиться через пятнадцать минут домой с бутылкой шампанского. Скинуть сапоги, шубу. Успеть в душ, закинуться парацетамолом. Вывалить салаты из Вкусвила в вазочки. Позвонить маме. И ждать звонка. В надежде, что у Бориса все же получится слинять от жены. Если нет – шампанское скрасило бы одиночество под бой курантов. Проклятие. Или судьба? Но в тот день в 22.57 я встретила тебя. И потеряла спустя год. На чёртовой трассе, где-то под Опочкой, потому что спешил ко мне. Твоей капризной мумитрольке.

Нона улыбнулась сквозь слёзы, посмотрела в окно. Войска снежной орды, как и обещали генералы-метеорологи к вечеру отступили. Артритные сучья голых деревьев скреблись по стеклу. Фонари жёлтым отблеском ломали тени домов на снегу. Нона отпила шипучий брют и посмотрела на часы с кукушкой. Сейчас стрелка с грохотом преодолеет чёрную метку и начнётся новый, личный год. Без тебя. Закрыла глаза. Уф-ф.

«Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку». Мамочки родные, как тяжело, будто сердце осокой посекли… Нона поймала себя на мысли, что думает метафорами. Если бы ей, менеджеру по продажам холодильного оборудования, кто-то сказал год назад, что Нона Крылова станет «литературным негром», посмеялась бы в лицо шутнику. Но писательство продлевало жизнь, держало на плаву, врачевало и рихтовало душевные раны. Пусть на обложках книг и не ее фамилия.

⠀Мама... как она это делает? Только вспомнила...

– Алло…

– Как ты, моя девочка? Одна опять? Может, к Леночке? Зря не приехала... – в динамике послышался тяжёлый вздох, было слышно, как гремела посуда. Мама никогда не бывала одна. Двери ее дома настежь. Опять ждёт гостей, догадалась Нона.

– Мам, все нормально...

– Знаешь, баб Кале звоню уже который день. Если б выключен был телефон, а то – тишина. Я последний раз ей новую трубку привезла. А тут, удивительное дело – ни гудков, ни шорохов.

– Может, из-за погоды?

– Может… но ты же знаешь, она одна из моих осталась, хоть и седьмая вода, а сердце болит.

Нона вспомнила, что была у бабы Калерии всего пару раз. И то по просьбе мамы. Ведь до ее деревни Нона жила ближе матери, всего в трёхстах пятидесяти километрах. Таких противных старух она видела разве что в кино. Баба Яга из нее вышла бы колоритнее чем у Милляра. Неприветливая, с чёрной бородавкой на носу, глаз косит, а челюсть ходуном ходит, будто во рту работает кофемолка. Древняя такая, с ручкой. И имечко соответствующее. Калерия. Нона привозила лекарства, продукты. Та даже в дом не пригласила, оставив родственницу у порога. Махнула носом-сливиной в сторону кладовки и ушла в кухню. Вечно у мамы за всех сердце болит.

– Мам, поеду, наверное, к Ленке. А то час остался до курантов.

– Вот и правильно. Ладно, придумаю что-нибудь... Не переживай.

⠀

Нона включила телевизор. Пощелкала каналами, одни и те же лица. Пульт щёлкал: девятнадцатый, двадцать восьмой, четыреста семьдесят девятый. Нона даже не знала, что количество их больше, чем пять. Удивилась. Показали снежную дорогу, храм на горе, диктор поведал, что иконы в храме разворовали, но местные жители несут и несут свои. Духова гора. Хм-м. Духова гора... Точно. Там же еще где-то рядом родители Кутузова похоронены. И баба Каля живет.

⠀

Нона включила кофеварку, вылила остатки брюта в раковину и улеглась на диване перед телевизором. Выпивать расхотелось, праздновать нечего, «Огоньки» для пенсионеров. Она впервые даже елку не доставала с антресолей. Еловая лапа и та воткнута в землю цветочного горшка, замиокулькас презрительно растопырил листья. Соседке не рад. И что мне торчать дома, может, это знак?

⠀ Нона подскочила, побежала на кухню. Налила в фарфоровую кружку с муми-троллем на боку пахучий напиток, сыпанула корицы. Вдохнула любимый запах. Отпила. Нет. Хватит скорбеть. В машине полный бак. Вся страна будет пить. Дороги пустые. Подумаешь, один бокал – выветрится. Решено, еду!

Вытащила из шкафа лыжный костюм, приложила к себе перед напольным зеркалом. За окном послышались взрывы петард и надрывные крики соседей, поздравляющих страну с новым Годом! С Новым счастьем!

«Ага, где я и где счастье? Не мумитролька, а селёдка! В этом блестящем обмундировании буду выглядеть как сахарная вата на палке. А-а, пофиг. Кому там будет дело? Деревня...», – Нона кинула походную одежду на диван. Туда же полетели дутики, надёванные пару раз. Так, надо соседке позвонить, а то неизвестно сколько проторчу у бабы Кали. Марь Семёновна хоть цветы польёт. Подарю ей термос, который мама отдала. Уже сколько лет она намекает, мол, отдай кому, что пылится на лоджии. И получше менеджера соседка нахваливала термос: со стеклянной колбой, надёжный, таких сейчас не делают. Наверное, углядела, когда в прошлую поездку цветы поливала.

⠀ Нона выволокла коробку с балкона. Бабке вазу хрустальную – самое то, а тёте Маше термос. Девушка даже повеселела от хлопот.

***

Вышла из парадной и сразу шлёпнулась. Пушистый снег запорошил лед. Уж лучше соль на дорогах, чем ноль. Вызверилась она на коммунальные службы. Собрала сумки и кинула в багажник. Машина завелась сразу. Прогрелась. И стартанула, осторожно объезжая пьяные компашки в красных колпаках. Лишь бы новая резина не подвела.

Из-под колёс вылетали снежные ошметки, от капота парило как от утюга, щетки тревожно ходили по стеклу. Местами вдоль трассы освещения не было. С дальними Нона ездить не любила. Сразу мутило от того, что видишь только метров пятьдесят вперёд, а дальше неизвестность. Нона не любила неизвестность. До сегодняшнего дня. Сделала музыку тише, потому что звук сипел и икал. Глянула в навигатор. Половина пути пройдена. Эх, кофе бы. Он бы сейчас сидел рядом, восторженно рассказывал о соснах-мафусаилах, живущих до пять тысяч лет, и отпаивал кофе из термокружки. Он. Я ни разу за год не назвала его по имени.

– Даня-я-а? А-а-а, – руль выбило. Яркий встречный свет. Хруст в шее. Удар в плечо. Резкая боль во всем теле, будто отжали в центрифуге. Только не теряй сознание. Адская ломота в руке. Лицо Дани, печальное, застыло в туманном облаке у лобового стекла. Она в отчаянии и беспомощности вглядывалась в родные черты, пока их не разрезала трещина. И темнота...

Нона очнулась и почувствовала небывалую легкость. Увидела себя почему-то сверху, не так и плохо смотрелся на ней серебристый лыжный костюм, кинематографичная сцена. Я на слепящем белизной снегу, а вокруг россыпью мандарины. Что за мужик? Еще один. Почему они меня раздевают? Стоп, хватит, не трогайте меня! Не-ет! Нона не услышала своего голоса, хотя отчаянно кричала. Вдруг из войлока тумана над ней вспыхнул слепящий свет словно лампы в операционной, открылась дверь и появилась... Баба Каля. С елкой. Посмотрела злобно, как обычно. И пробормотала:

– Я раньше тебя ждала. Елку купила. А теперь уходи. Там тебе подарок в коробке оставила. Не забудь!

⠀

За бабой Калей выстроилась толпа людей, тянущих руки, зовущих. Нона парящей птицей устремилась к свету. Но бабка захлопнула дверь перед носом. Затрещала голова, на груди словно положили бетонную плиту. Каждый вздох давался с усилием, она глотала остатки воздуха. Посмотрела снова вниз, на собственное размазанное по снегу тело. Мужчина в дубленке и меховой шапке уже звонил кому-то и орал. Не ори так! Я хорошо слышу, я не умерла!

– Алё-о, алё-о-у, слышите? Да, баба с дитём! Да не беременная! Да, померла! Глухая что ли? Да на чем я доставлю ребенка? Машина в хлам! Сколько ждать? Да, охренели! Малец в коробке, и одном одеяле! Минус двадцать, бухие что ли?

⠀ Мужчина орал и матерился. Второй запихнул младенца себе за пазуху и бегал вдоль трассы, пытаясь согреть его. На дороге ни души.

⠀ – Мих, куда делась эта карга с елкой? Может, мы ее, того?

– Нет ее нигде! Место-то не очень, здесь часто аварии, призраки с Духовой горы приходят. Там же раньше капище было, и идол стоял. Как Перуна скинули, христианство пришло, а он жертвоприношения ждёт. Вот и посылает духов. Может, бабка – призрак?

– Дебил ты, Серёга и не лечишься! Автобус! Тормози его!

⠀

Нона почувствовала удар под лопатки, взвыла, дёрнулась, ломило ноги, будто кости пропустили через мясорубку и заново собрали. Очнулась. Услышала детский плач, шум двигателя. Увидела, что лежит на полу автобуса. Пошевелилась.

⠀ – Живая, она, Серёга, живая, голубушка, ну держись, уже подъезжаем! Родная, напугала как! – мужик в тулупе тряс Нону, утирая слезы. – Ребёнок твой тоже жив!

– У меня нет ребёнка...

– Наверное, призраки аварию и подстроили, чтоб мы его спасли, – Серёга проверил спящего малыша. – Призраки же появляются, чтоб нам что-то сообщить...

– Впервые соглашусь, Серега! Еще бы призраки фуру перегнали!

***

Марина захлопнула ноутбук. Посмотрела на едва заметный живот. Как ты там, малыш? Баба Каля говорит, ты мой подарок, а ведь хотела… Пожалуй, это лучшая моя история! Опубликую ее под своим именем. Она вышла на кухню и написала Дане:

«С новым годом! С новым счастьем! Я решила всех призраков оставить в прошлом! Мне надоело, что ты появляешься и исчезаешь! Боюсь с такой занятостью отца, сын увидит его еще через год».

«Мумитролька, нетерпеливая ты, я перевёлся! Выгляни в окно!»

⠀ Марина прильнула к стеклу. Внизу стоял ее Даня. С ёлкой.

Стёжки-дорожки

Стёжки-дорожки

– Доброго вечерочка, – мужчина, будто только выпрыгнувший из кабины комбайна, чтобы сделать фото для передовицы местной газеты, вошёл в купе. Эдакий чудак из шукшинских книг: обветренное лицо с глубокими заломами на небритых щеках, вихрастый соломенный чуб с проседью на бритой до макушки голове, весь какой-то угловатый в старомодном пиджаке и широченных брюках, пропахший дорогой и чесноком. Их ни с кем не перепутать – деревенских.

– Добрый вечер, – Альбина тут же придвинулась поближе к окну купе, не глядя на пассажира, сосредоточилась на огромной чёрной в блёстках косметичке. Всё, что нужно она уже разглядела – не опасен.

– Анатолий, будем знакомы! – он протянул ей широкую, как лопатка сапёра ладонь для приветствия, плюхнувшись рядом с женщиной. – Ваше какое место? – зачем-то уточнил очевидное. И сам себе ответил, когда обшарил все карманы серого в нелепую полоску пиджака и нашёл билет: – Щас, поглядим, о, моё выше.

– Сорок пятое – моё, в двухэтажном поезде впервые, перепутал.

– Вот и отправляйтесь, Анатолий, на сорок пятое, – мужчина среагировал на металл в голосе, тут же пересел напротив через столик, кинул зелёный рюкзак под нижнюю полку, затолкал ногой поглубже.

– А как вас звать-величать? Куда путь держите?

– К мужу!

– Ох, сразу отворот поворот и даже имени не назвали. Я ж не жениться к вам. А так, в долгой дороге в приятных беседах время скоротать. А с хорошим человеком, тем паче. Тут кроме нас двоих – никого. Так что, будем знакомы.

– Пока никого, в Бологое точно подсядут.

Анатолий оценил жадные страстные губы женщины с сеткой морщинок вокруг губ, паутинкой разбежавшиеся словно трещинки на тонком льду. Оценил её бледную кожу и отсутствие лучиков у глаз. Хмыкнул в светлые с рыжиной усы.

«Интересно, сколько дамочке лет? В глазах тепла нет. Посмотрит, аж передёргивает. Молодится, холёная, породистая. А лет немало, вон, руки все прячет в косметичке. Ни лак бордовый, ни блузка с оторочкой кружевной возраст не спрячет. Сорок? Пятьдесят? Хороша, чертовка, так с наскоку и не определить».

– Так как зовут, не хорошо вышло, я представился, вы молчком. Может, чайку? За чаем оно как-то лучше выходит знакомиться, – мужчина хотел было встать, но его остановил её строгий голос.

«Ух, учителка, точно».

– Я не знакомлюсь в поездах, если будете навязчивым, попрошу у проводника поменять вас с кем-нибудь местами.

– Я что багаж, менять меня? – Анатолий скинул пиджак так резко, будто тот сдавил тело. Подскочил. Дёрнул дверную ручку и вышел в вагонный коридор.

«Ишь, барыня, выискалась, едрит твое на коляске».

– Деревенщина, – бросила она вслед колкость. – Дверь закройте за собой. Сквозит.

Анатолий застыл у окна на красной ковровой дорожке напротив входа в купе, но дверь не закрыл.

– Пусть спесь подвыветрится. Кто из нас деревня, тут ещё нужно исследование провести. Говорят же, девушку легко вывезти из деревни, а вот деревню из девушки сложно, – пробурчал, тормоша волосы.

– Хотели сказать из дедушки? – не унималась попутчица.

Голос смягчился. Анатолий сразу заметил.

«Не было ещё ни одной бабы на моём веку, чтобы подход к ней не нашёл». Но буркнул:

– То-то вы с мужем порознь живёте, что в гости едете. Ни один нормальный мужик с такой грымзой не ужился бы.

И, словно ожидая, что после этих слов в него что-нибудь да полетит, задвинул дверь. Сам поспешил в направлении купе проводника. Через полчаса Анатолий вернулся с подносом, на котором позвякивали гранёные стаканы в резных подстаканниках из чернёного металла. В центре пластикового подноса на салфетке возлегала без обёртки шоколадина. Раздетая донага. Мужчина гордо поставил перед Альбиной чай. Она спрятала улыбку, поправив выпавшую из причёски густую смоляную прядь за ухо, и вдохнула аромат. Бергамот и цедра. Сглотнула слюну.

– Я не хочу. И такой чай не пью. С запахами непонятно чего.

– Вы, дамочка, не мудрите, я самый дорогой купил, значит, хороший. И пахнет-то как, нос не воротите, проводница сказала – лучший, что у неё есть.

– А, ну, если проводница сказала – тогда совсем другое дело. Вот сами и пейте свой лучший чай с муляжом шоколада.

– А, камуфляж весь с шоколада снял. Вернуть? Это, она сказала, для особенных. Особый. Значит, шик самый. – Альбина не удержалась, и громко засмеялась, показав зубы.

«Вот, стерлядь, и зубы-то у неё не свои. Волосы наверняка крашеные. И кожу стопудово натянула, как все они щас. Лишь бы не порвалась от смеха». ⠀

Анатолий сел за откидной столик, придвинул с грохотом к себе оба стакана, рванул ворот рубашки, выставив напоказ тельняшку с красными полосками и седые волосы на груди.

«Вот колхозник, кто ему всучил-то тельняшку с красными полосками, таких и не бывает, а он, явно, гордится ею», – Альбина отвернулась и уставилась в окно. В проносящийся лес. Бездвижная когорта осин с солдатской выправкой осталась позади. Белёсой лентой пронеслись берёзки. Будто ласточкины гнезда на скале, остались позади избушки на взгорье, и тут же открылись взгляду бескрайние холсты полей. В алых всполохах садящегося за ниткой горизонта солнца трава казалась пурпурно-фиолетовой. Блеснула словно чешуёй речушка. И снова выстроились в строй осины, спрятав жизнь за окном поезда от чужих глаз. Альбина зажмурилась.

«Странно, десять лет прошло, а всё слышу, днём и даже ночью во сне, его тихие слова: «Я эгоист. Пообещай, что всегда будешь рядом»». Не сдержала обещание. Не смогла.

Поезд замедлил ход, зашипели тормоза, только мерный стук колёс успокаивал её, поддерживал расшатанную нервную систему как костыли инвалида. Только не эта тишина. Полустанок? Стемнело. Она отчаянно вглядывалась в седую ночь за окном. Вслушивалась в крики обходчиков, вцепившись в наволочку. Опять этот приступ, пульсирующий взрыв в голове, горячо внутри, будто в кровь пустили хлористый кальций.

«Дышать. Раз, два, три… выдох. Четыре... открой глаза, Альбина».

– Открой глаза. Всё хорошо, Альбина... – она не заметила, что говорила вслух.

– Дамочка, вот попейте, видал я такие приступы, паническая атака, вы Альбину звали... плохие воспоминания? Понимаю, – по-отечески широкая ладонь соседа огладила её по спине. – Всё проходит и это пройдёт. Альбина? С ней что-то случилось? Я сразу понял, – он участливо разглядывал бескровное лицо попутчицы, размахивая полотенцем. Женщина открыла глаза и упёрлась взглядом в его медово-карие с крапинками. Сжалась в комок, привычно поправила рукав, будто чего-то стесняясь, но не отстранилась.

– Альбина – это я, и да, со мной что-то случилось, – она приняла из его рук стакан остывшего чая с одинокой долькой лимона, отпила. Взяла предложенное полотенце и промокнула лицо от пота. – Сколько до Бологого?

– Вы там сходите?

– Нет, мне это важно, – Альбина всмотрелась в лицо незнакомца, он уже не казался таким навязчивым мужланом.

«Как хорошо, что в момент приступа рядом был именно он. Приступы… давно о них позабыла. И вот, опять». ⠀

Через пару минут Анатолий вышел и вернувшись сообщил:

– Техническая остановка. Перегон. Скоро поедем. Осталось километров двадцать пять до Бологого.

– Я так и знала... – слёзы побежали по щеке.

– Ну вот. А, давайте, я вам смешную историю расскажу. Я в спецназе служил. Как-то ушёл в увал, то есть, увольнительное, к девушке. Стало быть, на свидание. Она расстаралась. Пригласила на обед. А было это на югах. Наготовила она всякого, но что-то пошло не так... – Анатолий с хитрой ухмылочкой посмотрел на Альбину, акцентируя её внимание, подмигнул, и продолжил: – Видимо, желудок мой в армии привык гвозди переваривать, а не виноградные листья с кислой подливой. Дал сбой, стало быть. И я перебежками от кустов к кустам возвращался в часть. Только прибежал, срочный приказ – для поимки местных братков выделили в усиление нескольких ребят, и меня, как старослужащего.

В общем, рванули мои пацаны брать злодеев, а я – в расщелину между гаражами. Живот болит страшно. Притаился в лопухах. Слышу выстрелы. Меня попустило. Тут тень. И на меня. Еле успел отскочить. Мужик запыхался, чертыхается и как поскользнётся. И лицом, так сказать, в виноградные листья с той мерзкой подливой. Оказалось, я главаря поймал. Он, чтоб дружки не узнали, молил, говорил, что на всё согласен. Ну я ему, мол, все узнают, если слово не сдержишь. Привёл, как добровольно сдавшегося с чистосердечным. Мы потом долго с ним переписывались.

– Из тюрьмы писал? – удивилась внимательно слушавшая женщина.

– Нет, почему. Не посадили его. Сдержал слово, встал на путь исправления, так сказать, и других жизни учил. Вёл кружок в школе по вольной борьбе.

– Какая у вас жизнь, насыщенная ароматами, – пошутила Альбина.

– Да, вот тут согласен. Знаете, я же думал, так один и останусь. Жизнь крутанула меня, побросала. Помните, как в той песне из фильма «Ошибка резидента»? И носило меня как осенний листок... А, может, чего покрепче?

– Впервые в жизни соглашусь на это безрассудство ... я менял имена, я менял города, – напела бархатным низким голосом слова известной песни.

Анатолий, кряхтя, достал из рюкзака шкалик коньяка «Кёнигсберг» и два пластиковых стаканчика, в один подышал и аккуратно протёр полотенцем внутри. Альбина улыбнулась. «Чистую» тару придвинул ей. Разлил.

– Ну, давайте выпьем за то, что песни у нас одни и те же любимые. В общем, за знакомство!

– Это любимая песня моего мужа, особенно эти строчки: «Я в весеннем лесу пил березовый сок, с ненаглядной певуньей в стогу ночевал, что имел не сберёг, что любил – потерял…»

– Был я смел и удачлив, но счастья не знал, – Анатолий подхватил, и куплет спели в дуэте.

«Голос густой, мощный, получше, чем у Ножкина», – отметила про себя Альбина.

Из соседнего купе постучали недовольные попутчики.

– Хороший человек ваш муж, без сомнений. Был не прав, и не грымза вы вовсе. А чувствующая женщина, деликатная, – понизив голос, поднял импровизированный бокал сосед. Выпил залпом и спохватился. – Закуску забыл, едрит твоё на коляске, исправлюсь. Его рука снова исчезла в рюкзаке и выудила плавленые сырки «Дружба» и огурец.

– Словно в юности. Спасибо вам, Анатолий, я не знаю, смогла бы преодолеть этот маршрут. – Голос её дрогнул. Она сделала паузу. – Без вас. Ой, простите, у меня тоже есть кое-что. Для Юры везу. Пирожки с капустой. Любите?

– Очень. Жаль, что вы замужем. А то бы поухаживал за вами. Уж очень вы мне симпатичны, – щёки его обветренные, сухие, покрылись румянцем, от глаз побежали лучики морщинок.

«Добрый, смеяться любит. Надо же, как обманчив бывает внешний вид».

– А зачем вы полоски на тельняшке перекрасили? Чтоб выделяться?

– Как это

перекрасил? Да вы что, родное сердце, это пусть мореманы перекрашивают, это же спецназ ВВ МВД, – он гордо похлопал себя по груди. – Краповая тельняшка.

– А, ясно. Не знала, неловко вышло. А вы куда едете?

– К внучке. Совсем недавно не знал, что дочь у меня есть. Думал, один как перст. А вот как судьба распорядилась. Ещё и внученька теперь. Дом купили они в Тверской области. Еду в гости.

– Ждут?

– Не знаю.

– А, сюрприз, поняла.

– Можно и так сказать. – А вас ждут?

– Ждёт, заждался. Десять лет все не могла доехать, то одну отговорку находила, то другую. Стыдно. Ну, уж как есть, – она снова смахнула слезу.

– Не плачьте, вот, наконец свидитесь. Радоваться надо.

– Я ехала этим маршрутом последний раз десять лет назад. Осенью. Помню только скрежет метала, хлопок, полетели над головой металлические стойки с зазубринами, люди, чемоданы, осколки стёкол. Вагон резко так накренился в сторону. Тряска ощущалась, как в сильную турбулентность в самолёте. Потом пропали запахи и звуки. И всё.

– Какой ужас. Ублюдки. Слышал. Вроде, всех поймали наши с фэсами. Но я бы не церемонился, сразу бы к стенке. Столько душ невинных...

– Знаете, Анатолий, я никогда не думала, что сяду снова в поезд. Всё это время и не жила будто… – Альбина посмотрела в темноту за окном, сделала маленький глоток коньяка.

Он следил за плавными движениями её изящной руки с бледным бугристым шрамом на запястье.

«По женским рукам можно понять и суть, и путь. Её дорога была нелёгкой, но она справилась. Какой ценой? Жаль, не узнаю. Только редкие пигментные пятнышки намекали, что ей далеко за пятьдесят. Наверное, поэтому все рукав одёргивает. Прячет уродливую отметину».

– Почему вы так говорите?.. Альбина, – Анатолий запнулся, произнеся имя, будто что-то вспомнил. На миг задумался.

Женщина заметила, как на мгновение его радужки стали темнее, будто в цветочный мёд добавили жжёного сахара. Он продолжил: – Как называли вас родители? Они живы-здоровы?

– Ох, нет, давно умерли. Царствие Небесное. Один за другим, ещё в девяносто девятом. Папа называл Алька. Как я не любила эту собачью кличку. Мама – исключительно Бина. Ещё лучше, – она фыркнула, уголки губ поползли вниз. Лет до сорока пяти просила всех называть меня Альвиной. Вроде одну буковку меняешь, а слуху приятнее.

– Не согласен. Мне нравится ваше имя, редкое, вы первая Альбина в моей жизни. А вот Алек знавал, и не одну. По крайней? – он махнул бутылкой коньяка.

– Что, простите? Ах, да, конечно. И надо бы поспать. Рано вставать.

– Я в Твери сойду. А вы?

– Я до Москвы. Там по делам и на такси к своим.

– Мне в Калязин надо.

– Питер – Углич ходит до Калязина. Зачем вы на московском-то? Неудобно. С Твери часа три, с Москвы подольше.

– Так вы места тамошние знаете?

– Не так, чтобы очень, но бывала. Там у мужа родня жила. Вот решила и я перебраться. Говорят же, на старости к земле тянет.

– Какая вы старая, вы красавица, я бы на руках вас носил, клянусь, вот на этих самых руках, – он повернул ладони, словно держал младенца. И улыбнулся как мальчишка.

«Хороший человек», – подумала Альбина.

– А жена, что же, не с вами?

– Нет её, и не было. Эх, жаль, скоро моя станция. А так хотелось бы, как говорится, выложить всё как на духу. Случайные попутчики. Вышел на перроне, помните, как в «Афоне», руку повыше поднял, махнул, и забыл чужие откровения как страшный сон. Но вы спать хотели, конечно, ложитесь. – Он сгрёб остатки еды со столика в пакет и вышел из купе. ⠀

Альбина быстро расстелила матрас, заправила бельё на своей полке. Стянула джинсы, повесила на крючок, и юркнула под простыню, спрятав сумочку под подушку. С удовольствием опустила уставшую от мыслей голову на хрустящую наволочку. В перестуке колёс послышался, почти явственно, напев: «тут-тук-ван вей-тук-тук-тикет, ван вей тикет». Она вспомнила как в шестнадцать лет сбежала в Москву. К другу по переписке. Как же его звали? Собственно, кого я хочу обмануть. Конечно, она помнила его имя. Они весь день гуляли в обнимку по улицам Москвы, ели мороженое на Красной площади, смеялись и целовались на скамейке под ивами на Патриарших. У них были только сутки. Вечером унеслись на электричке, которую он называл «кукушкой», в их единственную ночь. Напоминанием о которой осталась песня из магнитолы под грохот пригородного поезда и её дочь Маша. «Ван вей, ван вей, ван вей тикет». Засвербело в носу. Не рыдать. Этого ещё не хватало. Она промокнула краешком простыни глаза. Так и не простила его. Прошло сорок лет. Сорок лет помнит его руки, глаза, и волосы цвета лета, прядь золотистая, прядь каштановая, чёлка всех оттенков канареечного. Не забыла и это дурацкое название дачного поселка – Лишняги. Дед Митя, который вёз их на своём Москвиче утром до станции, рассказал историю местного Сусанина. Жителя Лишняг. Тот смельчак заманил немецкую автоколонну в засаду – глубокий овраг у речки с таким же потешным названием Полосня вместо того, чтобы показать дорогу в соседнее село. Эх, полнится Иванами да Марьями Россия. Надо же, как избирательна память…

В этот момент вошёл Анатолий. Он держал в руках очередной поднос с чаем и шоколадом «для особенных», её взгляд выхватил на запястье еле заметную, светло-синюю, корявую наколку. Букву «а» внутри изображения сердца. Что-то больно кольнуло под лопаткой, пересохло в горле. Почему раньше не заметила? Она вытащила руку из-под одеяла и посмотрела на светлое пятно на запястье. Не может быть. Нет! Этого просто не может быть…

– Альбиночка, ещё по одной и в школу не пойдём. Чайку? ⠀

Сон ушёл. Рядом незнакомец. И осколки воспоминаний.

– Знаете, расхотелось что-то, – Альбина пыталась скрыть накатывающее волнение, запустила руку под подушку и вытащила телефон. – Ох, первый час ночи, Тверь, наверное, скоро. Уже дождусь, когда вы сойдете. И часа три останется поспать.

– Ну и славно, давно с приятной женщиной вот так, наедине, не бывал.

– А что, чаще с неприятными сидели?

Анатолий громко постучал ложкой о стеклянные бока гранёного, будто пытался унять бурю в стакане. Желваки заходили ходуном.

– Вот умеете вы, я погляжу, истину за хвост подцепить. Вы точно не учитель? Или может, эта, из психологов?

«Опять тон поменяла, вот любят эти женщины настроение испортить».

– Я заведующая библиотекой.

– Ага, оно и видно.

– Не клеится у нас разговор опять, – женщина придвинулась к холодной оргалитовой стене купе, подтянула колени к груди и подняла повыше одеяло.

– Да, сидел я. Нехороший я человек, жизнь моя тому доказательство. Альбина молчала. Сердце будто пропускало удары. Ладошки вспотели. – Дамочка, не бойтесь. Не маньяк я, – усы его растянулись в улыбке, обнажив неровный ряд зубов и скол на верхнем резце.

– Я и не боюсь, – но лицо выдавало встревоженность, на переносице появился напряжённый залом.

– Знаете, горячий был, охочий до справедливости. Нёсся по трассе, темень – ни одного фонаря километров тридцать. А шестьсот уже проскочил. Руль било. В сон клонило, думаю, надо остановиться. Покемарить. Гляжу, тачка. Задние габариты мигают. Притормозил, думаю, может, случилось что. А спереди машина гайцов. Без огней, не сразу и заметил гадёнышей. Ну уже тормознул, вышел. А курить жуть как хотел, пачка пустая. Я подхожу, стрельнуть. Они меня не сразу заметили. Слышу, удары глухие, мат и стонет кто-то. Два здоровенных мусора, в смысле, гаишника, охаживают человека. Он лежит, уже и не дёргается. Может, и виноват, так вы, суки, везите его в отдел. А не вот так, в ночи, шакалье, убивать. Я закурить-то и попросил. А тот, что пониже сразу ко мне, фонарём светит в лицо, палкой машет перед носом. И нехорошо так мне ответил. Я слово за слово. Предъявляю, типа человека вдвоём, без суда и следствия, на трассе. А тот лежачий как засипит, помогите, убивают. Деньги забрали. И тут второй на меня в упор наставил пистолет, дуло в лоб глядит.

– Ах, какой ужас, – она чуть картинно закрыла рот рукой. – Ваш, ой, твой случай ещё раз подтверждает – курить вредно.

– Да не переживайте. Здоров как бык. Я со службы пару приёмов не забыл, на раз вырубают. Уложил отдохнуть того, что волыной размахивал. Проглядел, второй пулю вогнал мне в плечо. Навылет, слава Богу. А парень орёт, ползёт по трассе.

– Кошмар какой!

– Упал я, больно не было, не ожидал просто. Гаишник наклонился, хотел, видать, проверить живой или нет. Не на того напал! Я одним ударом вырубил, но силы не рассчитал, – он махнул для наглядности в воздухе кулаком. Альбина вздрогнула от неожиданности. – Парня затащил к себе в тачку. И рванул. Довёз его до больнички. Даже не знаю, выжил, нет. Знаете, кому тюрьма – ад. А я там смысл нашёл. С батюшкой храм тамошний подлатали, начальник душевный был, определил в столярку, профессию там заимел. А что на воле? Кому я нужен? Срок мне вкатали немаленький. За убитого мента. Да, вот так. Убийца я.

– Поневоле преступник, вы человеку в беде пытались помочь…

– Всё равно тяжело. Особенно поначалу, с мыслёй этой не мог ужиться. А под конец срока сестра приехала на свиданку и говорит, мол, дочь у меня есть. Ирония какая, а? Мент тот убитый калязинский оказался. Ведь случилось всё в Тверской области. Его на родине похоронили. И дочь моя там живёт. Кровинушка. Я и знать не знал.

– И давно вы оттуда? – Альбина, сама от себя того не ожидая положила ладонь на его.

Анатолий почувствовал, как потеплело внутри. Кровь хлынула вниз, лоб покрылся испариной.

– Да вот, пару месяцев как освободился.

– Без семьи тяжело, понимаю, – она убрала руку и спрятала под столом.

– Не думаю, что понимаете, – Анатолий пристально посмотрел в её глаза, будто вспомнив что-то, резко поменял тему: – Была у меня девочка. Хорошая девочка. Три раза и виделись, один раз было, ну вы поняли, – он подмигнул, – да я в армейку ушёл. Ждать обещала. А спустя месяц писать перестала. Я сбежал. Дурак. Ох, дурак. Сутки на перекладных от патрулей.

– Рискованный, любили её…– голос Альбины стал байковым.

– Хорошо, отмазали меня тогда от военного суда за дезертирство, спасибо куму. Не знаю, что уж с ней случилось. Да и знать не хочу. Главное, дочь у меня, понимаете? Дочь. Смысл появился. Спасибо, дорогая соседушка, что, не перебивая послушали, – ответил он, проигнорировав вопрос. – Жаль, что замужем. Под конец путешествия нашего уже и на ты можно. Согласна?

– Согласна.

– Через пятнадцать минут Тверь. Готовимся к выходу, – в дверь постучалась проводница.

– Мужу привет. Пойду в тамбур, там подожду, – Анатолий накинул куртку, подхватил рюкзак, подмигнул. И не оборачиваясь вышел.

– Анатолий... – окликнула Альбина. – А ты, правда, никогда не знал Альбину? – последнюю фразу прошептала.

Но он не услышал. Через пятнадцать минут поезд тронулся. Застучали колёса набатом по железной бездушной тропе унося в утро шанс. Шанс всё изменить.

***

Анатолий кинул ветровку за плечо и шагал неторопливо по пустынным, ещё не проснувшимся улочкам Калязина. Где-то вдали протарахтела моторка, отозвался лаем пробегающий пёс. Подозрительно обнюхал и, косясь голодными глазами, посеменил дальше. Небо за бором, там, за Волгой, наливалось алым, и трепетало шёлковым стягом. Приветствуя солнце. Последние ночные звёзды блеснули. Анатолий проследил за падением светила. Чья-то душа воспарила. Он подошёл ближе к берегу. Величавый шпиль, словно единственный недремлющий старожил городка, устремлялся ввысь. По его древним стенам шлёпали серо-жёлтые волны матушки Волги, смывая ночные тяжкие думы. Что тебе снится затопленная колокольня? А то же, что и мне – дорога, сейчас покрытая забвением и илом. Никогда ко мне не придёт та Алька. Зачем я ей? Сиделец с биографией, но как попутчица напомнила её. Да нет. Не она это, наваждение…

Навстречу ехал дедок на велосипеде. Пластиковый ящик на багажнике был завален всяким хламом.

– Не подскажешь, отец, как добраться? –Анатолий назвал адрес.

– Сынок нашелся. Годков-то, поди, как и мне, – старик ловко соскочил с седла и подтянул велосипед к чужаку. – Не видал тебя в наших краях, вот, все вы, как и раньше, залётные, на Свистуху ломитесь. Тебе туда, на Заречную. –Он указал на мост. – За Жабню.

– Вот название-то, Свистуха – почему?

– Говорю же, люд там разбойничий, залётный, водился. Часто свист оттуда доносился.

Анатолий посмотрел на горбатый серый мост. Он навис и вглядывался в мутные быстрины устья Волги.

– Ну, спасибо, бывай здоров!

– И тебе не хворать! ⠀

Анатолий, не торопясь, добрался до нужного дома. Оглядел с любопытством новострой, торчащий прыщиком среди покосившихся домишек преклонных лет. Бежевый дом он увидел издалека в предрассветной лимонной дымке, он выделялся среди других свежей бежевой краской. Подошёл ближе, оказался нужный адрес. Анатолий застыл у забора и не решался шевельнуться и постучаться в калитку. А может, бежать прочь? Нужен ли ей батя? И зачем припёрся спустя столько лет? Посмотрел на часы. Шесть утра, рановато. Незваные гости хуже татарина.

Только он подумал, что надо бы ещё побродить, дверь на веранде открылась и вышел мужчина. Лет сорока. В майке, выцветшей растянутой, и трениках, закатанных до колен. Босиком по траве добежал до колодца. Опустил журавль, набрал в ведро воды и опрокинул на голову. С бодрыми возгласами, чуть прихрамывая, побежал вокруг дома трусцой. Размахивая руками во все стороны. После пробежки повис на турнике между двумя берёзами, несколько раз подтянулся. И довольный собой, направился к дому.

– Общеукрепляющая, утром отрезвляющая? – пошутил Анатолий.

– О, доброе утро, да, – посмеялся хозяин дома. – Не страшны дурные вести. Мы в ответ бежим на месте.

– Очень правильно. Подскажите, товарищ спортсмен, а Мария здесь живёт?

– Может, и живёт, – насторожился атлет, – смотря кто интересуется.

– Родственник её.

– А мы всех родственников наперечёт знаем. Вас в фотоальбоме даже не видели. Не ошиблись? – он подошёл к забору. Прищурился, рассматривая гостя сквозь частокол. Сморщил перебитый, свернутый в сторону, как у боксёра, нос. – Нет, не знаю, – открыл калитку и вышел на дорогу. – А как звать вас, родственник?

Анатолий протянул широкую ладонь.

– Анатолий.

– Анатолий, хм, знал я одного Анатолия. Больше десяти лет назад судьба с ним связала на трассе. Даже не поблагодарил.

– Семён?

– Семён, – мужчина подошёл вплотную. – Я помню этот голос, клянусь. Вот зрение подводит с тех пор, – он мёртвой хваткой вцепился в ладонь гостя пальцами и не отпускал. – Это ты?

– Наверное, я. Выжил, значит...

– Проходите, в дом. В дом, давайте. А то я на ты, неудобно. Как я счастлив. Маш, Любка, девочки. Он сам меня нашёл. Вот, кому мы обязаны. Героический человек. Глыба, а не человек!

Мария и дочка уже проснулись. Суетились. Накрывали на стол.

***

Альбина перекрестилась, поклонилась перед белёной аркой с синей крышей напротив старого храма, выкрашенного в кирпичный цвет. И вошла на кладбище. Обогнула церквушку. Прижимая к груди кремовые пионы, с лёгким рюкзачком за спиной, не спеша скрылась среди могил и деревьев.

– Ну, здравствуй, родной, прости, что так долго, Юрочка, – Альбина обняла чёрный памятник, склонила голову на базальт. С нежностью положила в изголовье цветы.

– Знаешь, у меня всё хорошо. Но я Тольку встретила. Не поверишь, по наколке и узнала, как был балбес, так и остался. Сделал ее, чтобы доказать, одна я у него на всю жизнь. Десять лет не ездила, и надо же так. Отца Машеньки встретить. В одном поезде. Не узнал меня, представляешь, из-за пластики моей после даже однокурсников не узнают. Взрыв этот проклятый. Обижен, а я ведь думала, что пропал. Исчез. А потом отец проговорился, письма его выкидывал. Голодранец, говорил. Не пара мне – профессорской дочке. А там и переехали. Конечно, он искал. Нашёл. А там уж другие живут. Но видишь, не судьба. Да и прошлого не изменить! Спи спокойно, Юрочка, буду одна свой век куковать. Я знаю, ты бы хотел, чтобы я была твоя и ничья больше. Эгоист, – женщина устало присела на скамейку. – Ещё чуть посижу и пешочком до дома.

***

– Дети, я приехала!

– Мама, как? Почему не предупредила? А у нас гости.

Альбина прошла в гостиную.

– Едрит твоё на коляске. Альбина?!

Женщина засмеялась, так задорно, будто Аля, из его юности:

– Вон твоя «едрит на коляске». Рассказал уже?

Истуканом застыл Анатолий посреди комнаты.

– Машенька, это твой отец.

– Я знаю, мам, знаю, это ведь он Сёму спас. Всё за это можно простить.

– Если собираетесь кого-нибудь полюбить, научитесь сначала прощать, как хорошо кем-то было сказано. Добро пожаловать, Толенька.

Мама рядом

Мама рядом

Полина схватилась за выступ, поднялась, пыхтя, словно борец на татами. Глянула на сбившиеся в отару курчавые тучи. Небо рассвирепело и яростно плевалось дождём. Потянуло с моря бедой. Вот не зря на маяк этот чёртов так долго не могли человека найти, на пустом месте слухи не рождаются. Ну ничего, сынок. Порвёмся. Мама рядом. Маяк сипел, вздыхал, вглядываясь печально в морскую даль горящими прожекторами. Она осторожно поднималась по узким склизким ступеням. В пасть маяка. Который когда-то указывал путь кораблям. Зачем присматривать за заброшенным маяком? Полина замерла, услышав отчётливо скрипучий голос. Не Мишенька! Кто-то сипел и вздыхал. Она посветила фонарём наверх. Тьма беспросветная. Море разбушевалось, солёный промозглый ветер проникал сквозь кирпичную кладку и швы куртки, кости женщины стонали от перемены погоды. От вязких мыслей, похожих на бред, прервал звонок:

– Мама, меня закрыли, я…– ветер унёс последние слова. Связь оборвалась.

Закричали остервенело чайки, смеясь над горем Полины.

***

–Тай, Таюшка, совсем не встаешь что ли, попа ленивая? Даже дверь не закрыла. Скоро захочешь, а не влезешь. В двери-то, – Полина Кирилловна зашелестела пакетами в длинном темном коридоре неуютной квартиры, когда-то бывшей коммуналки, в доме с белыми колоннами, с трудом удерживающими сталинку. Такую же монументальную с виду, как Таисия Лермонтовна, но сгнившую внутри. Перекрытия из лиственных и сырые подвалы кашляли и брюзжали точно, как их жиличка. Жена профессора Коротковского. Таисия. Тучная дама, страдающая диабетом, бездельем и одиночеством. Под ноги Полины шмыгнул недовольный, вечно линяющий кот. Набросившись на дары в пакете, он пытался выгрызть из пакета колбасу.

– Учуял, Фирс, прочь, – Полина замахнулась. – Пшёл.

Рыжий ощерился и зашипел на непрошенную гостью.

– Поль, ты? – скрипнула и застонала кровать, будто и она мучается ревматизмом. Как и ее хозяйка.

– Я, кто ж еще! С днем рождения что ли. Как прихожу к тебе, сразу анекдот вспоминаю. Сталинка – квартира. Хрущёвка – квартира, даже Брежневка – квартира, а Путинка…

– Водочки бы… не смешной твой анекдот.

– Ну, водки не взяла. Колбаски, сырку принесла, зефирчик твой любимый без сахара. Раз в году можно и нормально поесть. Вставай, кляча моя любимая. Хоть бы проветрила, ты когда мылась? – Полина метнулась к замызганным бархатным портьерам цвета забродившего вишневого компота.

– Да будет свет!

Смерч из мерцающих в лучах ворвавшегося в гостиную солнца закружился и осел серыми кучками по углам. Фирс чихнул.

– А у меня для тебя подарочек!

– Опять книги? Вот финский гарнитур трещит по швам, кто б подарил. А от твоей макулатуры какой прок, – крупная дама с третьей попытки уселась на кровати, запахнув махровый халат, чтоб спрятать нестиранную ночнушку.

– Нет, картина, помнишь, ты маки в масле хотела. Ну, глянь. Скажи, Полька – глаз-алмаз. Масло же? Из чёрного пакета женщина достала свернутый в рулон и перехваченный резинкой, плакат. Глянь, уж больно красивущая картина, то жёлтое – зверобой. Чтоб долго жила.

– Сама ты зверобой. И к какому, прости, лешему мне эта репродукция? – Таисия схватила очки с тумбочки и насадила на нос, жестом подозвав подругу. Казалось, что она не всматривается в картину, а внюхивается.

–Уверенная рука писала, и холст... М-м-м, кто художник? Хм-м-м, – задумалась именинница.

– Ты прости, дорогая, художника не знаю.

– Где ж взяла?

– Ой, только не ругайся, сын как вернулся со своей заграницы, сам не свой, все эту картинку-то перевешивал. И смотрел как зачарованный. И днём, и ночью. А потом на маяк устроился работать смотрителем. Тишина нужна. Говорит, мучает его призрак бывшего маячника. Приходит ночами. Особенно, когда штормит. В длинном сюртуке, с платочком под горло, одно ухо рваное. Жуть. Нависнет над ним, бородой трясёт и бритвой размахивает. Знаешь, опасные бритвы раньше такие были? Вот такой. И орёт как оглашенный: «Верни-и-и картину». Кому она нужна, призраку разве что? – Полина пальцем вытерла уголок глаза. – Сын как помешался. То выбросить «Маки» хотел, то сжечь. И в туалете произведение-то, души полёт, додумался повесить! Думаю, ты же ценитель. Пусть у тебя будет.

– Ой, Поля, произведение искусств только одно может быть в туалете. Не смеши. Это и есть подарок? – Таисия сняла очки, надув губы. – Давай колбасы тогда и чайник ставь на плиту.

Холст свернулся в трубочку, спрятав букет цветов руки неизвестного художника от чужих глаз.

– Сын непутёвый твой. Ты не обижайся. Сурикова закончил. Человеком мог стать. Как съездил в свою заграницу, патлы отрастил, жену бросил. Уж не в эти ли он заделался? Заднеприводные.

– Вот нет у тебя детей, все чужих обсуждаешь. Хороший у меня сын. Не убийца, не наркоман какой, не нашёл себя, мальчик мой. Всё успеется. Всё получится. Мишенька мой – самый лучший, – хлопотала уже гостья на кухне, приговаривая. – Хороший у меня сын, о матери заботится. Как о вазе хрустальной, – крикнула она, когда засвистел чайник.

– Как скажешь, не говори, что не предупреждали. То мужиков любит, то баб, к врачу бы отвела заботливого своего. А то без внуков останешься. Сорок мужику, а он на маяке торчит. Вдаль всматривается. Непутёвый.

А что к врачу водить? Какая мать не знает своего сына, разве та, кто отказалась сразу в роддоме. Полине трудно пришлось одной. Но сама сирота, детдомовская, даже под пытками не открестилась бы от дитя своего. Хоть и родился Мишенька не в любви, не призналась никому, что снасильничали ее девкой, и выбросили из грузовика на пыльной дороге. Вдоль степи. Старый сизоволосый ковыль кланялся ей, и шептал: «все пройдёт». Ветер развеет печали, и снова заиграет жизнь красками, как каменья в шкатулке хозяйки Медной горы. Некому было научить «садовую голову», что на попутках с незнакомцами нельзя ездить. Мишенька родился здоровеньким бутузом. Записала его на свою фамилию, и отчество дала звучное. Аристархович. Где-то вычитала, что значит имя – глава лучших. Именно таким она представляла отца своего ребенка. Что было, то было. Мишенька хоть и отбился от рук подростком и отчима невзлюбил, связывался то с одной дурной компанией, то с другой. Но Поля сдаваться не привыкла. Бросила мужа, вечно ноющего, и переехала со степных краёв поближе, как ей думалось, к культуре и искусству. К морю. Отдала сына в художку, и в спорткружки, все, что были при школе, записала. Жили бедно, но дружно. «Талантливый мой Мишенька, рисовать любил, чувствительный слишком. Не такой как все, сыночек мой. На керамическом заводе зря что ли в две смены пахала, чтоб Сурикова в Москве окончил».

А после из-под его кисти оживали лица, цветы, деревья. Он пользовался красками как скрипач смычком, и в каждой картине его слышна нежная му-зыка. Пророчили большое будущее преподаватели и напророчили – уехал за границу и только первый год иногда звонил матери. Даже, когда инфаркт случился с Полиной, не было сына рядом. А что роптать. Мишенька ее другой– мир видит в радужных красках. Затем второй инфаркт. Пожар в квартире. Жизнь в бараке. С работы попёрли на инвалидность. А сын совсем не звонил, не писал. Полина успокаивала себя – его молчание – хороший знак, дурные же вести первыми доходят. Значит, поднялся, выставки устраивает, приёмы. Уважаемый человек в Европе. Художник. Михаил Аристархович. Часто Полина произносила вслух самой себе с гордостью имя-отчество сына.

⠀

Лишь спустя пять лет вернулся. Нелюдимый. Замкнутый. Волосы ниже плеч, неухоженный какой-то. Помыкался, жизнь в бараках – не сахар, отчитал мать за нерадивость и бесполезность бытия. Взял свой тубус с картинами и исчез. Через знакомых Полина узнала, что устроился сын на маяк. Сторожем. Там и живет. Бродит по берегу ночами, арии голосит не своим голосом, пишет картины в черных тонах и молится. Люди шептались – Сатане поклоняется. А Поле какое дело, что говорят. Кровиночка. Возила ему обеды комплексные раз в неделю и белье в стирку забирала. Ну и пусть молчит. Пусть не разговаривает. Пусть гонит. Сын – одна радость на всём белом свете, лишь бы жил. Но только не в тюрьме, что за глупости в его голове поселились… То призраки. То остроги. Что мог её безобидный сын натворить? И на маяк больше не пускают. Мама спасёт, что-нибудь придумает. Мама рядом. Полина оторвалась от печальных воспоминаний. И вернулась с подносом к имениннице.

– Дорогая, вот и тортик, угощайся.

⠀Каково было удивление, когда обнаружила подругу не одну. С дружком её, антикваром. Сморчком носатым со смешной продолговатой лысиной во весь череп. От чего казались его тугие вьющиеся торчком волосы рогами. Он, не отвлекаясь, водил лупой по картине. Изучал подарок на день рождения.

– Таечка, давай о броши твоей поговорим позже, непременно мы договоримся. Картинку прелюбопытнейшую заберу на время. В лабораторию её бы на анализ. Но мое экспертное мнение – это, если не подлинник, то очень хорошая копия картины самого Ван Гога, 1887 года «Маки». Её украли из музея в Египте. Однажды. Но вернули. А потом, в 2000-х, снова были украдены девять полотен и «маки» в том числе. Занятно. Но из сорока трёх камер тогда работало, если не изменяет память – семь. Если это она – то кто-то из вас может стать или обладателем крупной суммы. Или оказаться в розыске. Кх-кхе. Конечно, ведь её цена на сегодняшний день пятьдесят миллионов. Но, Таюша, у вас есть я. Всё устрою. Невероятно. Антиквар прищёлкнул языком.

Тая и Полина испуганно переглянулись.

– Я не знала. Мне так нужны деньги, мой сын... Боже, что я наделала...– до нее будто что-то дошло. Женщина, как ошалевшая, выбежала из дома подруги.

– Картину не отдам, это подарок, – бросила вслед, предвкушая жизнь миллионерши, Таисия Лермонтовна.

⠀ Полина поймала, забыв о правиле, первую попавшуюся машину, которая остановилась.

– На кладбище.

Моросил грибной дождь. На погосте пахло свежей краской, сырой землёй и почему-то вереском. Полина металась среди брошенных могил и накренившихся крестов. Искала в глубине, под пожухлыми кипарисами с поеденными насекомыми стволами, могилу неизвестного художника. Много раз она заставала там сына. «Да, следила, я – мать». Нашла! Руками принялась разрывать землю. Вдруг рука наткнулась на что-то твёрдое под могильным камнем. Тубус. Она перекрестилась. И вытащила его, прижав к губам. «Проклятые миллионы, пусть уходят туда, в забвение. Мой сын запутался. Потерялся». Вспыхнула спичка. Она подожгла прихваченную газету со вчерашними новостями. Бросила на кладбищенскую землю. И сожгла полотна.

– Нет улик, нет дела. Мама с тобой сын!

⠀Вернулась, запыхавшаяся, к подруге.

– Думала, утюг не выключила. Вот, вернулась, посидим ещё. Я и так редко бываю у тебя.

⠀ У Таи было приподнятое настроение. Картина лежала на видном месте. Сморчок ушёл.

– Может, винца? – тучная Таисия попыталась встать со стонущей кровати.

– Я сама. Помню, где что лежит.

Полина рванула на кухню, нашла нож с самым прочным лезвием.

⠀ Вернулась и хладнокровно всадила сталь в живот подруги. Три раза. По самую рукоять. Со словами:

– У тебя нет детей. Ты не поймешь!

⠀

Схватила картину и выбежала на улицу… «Теперь тебя отпустят. Ведь у нас копия. Какой же ты талантливый, мой мальчик. Чёрт с ними. С миллионами. Мама рядом».

На следующий день позвонил следователь:

– Полина Кирилловна? Вашего сына сегодня из изолятора перевели в психоневрологическую лечебницу, на обследование по решению суда. Бросается ваш сын на всех мужиков в черных плащах, не знали?

Стерпится-слюбится

Стерпится-слюбится

Ефросинья прожила достойную жизнь, жаловаться ей было не на что. Полвека в родном селе учительницей проработала. Похромала на пенсию только после перелома шейки бедра – год двигаться не могла. Не до учительства тут. Поприветствовала период дожития не ропща.

Первого сентября по привычке, вот уж пятьдесят лет как, встала рано. Нарядилась в выходное крепдешиновое платье с кружевным жабо, на деревянные бигуди серебристые жидкие локоны накрутила. После школы кто-нибудь из бывших учеников да заглянет. С каждым годом всё реже. Но Ефросинья ждала. Леонид, муж её любезный, как проснётся, всегда радио «Маяк» включал. Ефросинья гимн в то утро не услышала. Не услышала она не гимн, ни детский смех с улицы, не супруга голос и оклик пеночек с ближайшего перелеска через приоткрытое окно.

– Лёнечка, а что радио неужели сломалось?

⠀ Лёнечка не ответил из кухни. Тихо умер. Нашла его Ефросинья со вчерашней газетой на пузе, когда-то сильная рука повисла плетью. Тихо умер. Сидел, понурив голову, на раскляченном потёртом кресле. Слеза по шагреневой щеке скатилась. И упала в ладонь. Вдовы Ефросиньи. Голос мужа отозвался в памяти. Зычным окриком:

– Фроська, люблю тебя до последней капли жизни! – в охапку жену молодую, грудастую, в одной сатиновой сорочке – на сеновал. Вспомнила как грудь болела от его ручищ, всю намнёт, нацелует. И в поле. На комбайн.

Фроська городская, взбалмошная, и статью удалась, и лицом бог не обидел. А ум, говорила матушка – дело наживное, для бабы главное – фигура.

И удачно замуж выйти. Вот и училась в Педагогическом через пень колоду Ефросинья. Ей бы замуж. Женихов - хоть отбавляй. Только имени стыдилась своего пролетарского. Риной представлялась, словно артистка. Рина Зелёная. За непосещаемость чуть не исключили, если б не влюблённый Декан. Стихи ей посвящал. Вспомнив, даже спустя годы, четверостишье, старая Фрося зарделась:

«И шестикрылый Серафим

Вдруг пролетел над Ефросиньей,

Ее судьба была б счастливей

Когда б заметила меня...».

Ветренную стрекозу Рину не отчислили, с условием. По распределению должна отправиться преподавать в далёкое сибирское село. Сейчас и самой не верилось, что с медведем возле своего дома нравственные беседы доводилось вести. А то и с половником за рыжей воровкой кур гоняться. Да политинформацию с местными сплетницами проводить. Может и сбежала бы Ефросинья от тягот деревенской жизни, если б не Лёнька. Любая за него б замуж – без раздумий. Но не Фрося. Бровью не повела при первой встрече. Бедром от ворот поворот крутанула. Только гордо кудрявой копной цвета кленового сиропа махнёт, и прочь. Не глядя. Жених нашёлся. Хоть и косая сажень в плечах, и ростом не мухомор. Колхозник – никакой перспективы! И девчата местные всё судачили, мол, полдеревни обрюхатил, теперь за городскую взялся. Два года Фроська хвостом вертела. Лёнька упёртый, всё ходил следом.

В постель красавица Рина улеглась с фольклористом заезжим. Сказы и легенды здешнего края его интересовали. Книгу писал. «Тайны забытых этносов». Мечтал явить миру свой труд бесценный, прославиться, и уехать во Францию. К дальней родне. Заслушивалась Фрося после жарких ночей легендами галльскими, шансоном парижским и байками местными. Увёз историк-фольклорист не её, а фотокарточку, подписанную: «От Рины с любовью. В. Ямки. 1965». А три месяца спустя пригляделась повнимательнее Стрекоза к Лёньке. Отговаривали её местные бабульки, норовистый, весь в отца. Татарина. Не будет жизни. А Фроське не до размышлений, когда живот на нос лезет. Лёнька чернявый, а дочка родилась вся в мамашку. Рыжая. Не подкопаться. Записали трёхкилограммовую Катю недоношенной. За аттестат с красной корочкой. Непутевому внуку Главврача роддома.

Стерпится-слюбится, когда-то говаривала бабушка Ефросинья, в честь которой и назвали Рину. Так и случилось. Носил любимую жену Леонид на руках, в театр областной возил на премьеры, в отпуск – на море. Богатырское тело мужику природа подарила, а сердце – слабое. Разбил инфаркт в возрасте Христа. Но оклемался. Дочь поднимать надо. Да и о мальчугане, наследнике, мечтал татарский сын. Но беда не приходит одна. Одолело бессилие. Глаза хотели жену – в чреслах мощи нет. Поколачивать стал Фроську свою. Приложит кулаком иной раз так от ревности жгучей, что та неделю не вставала. Потом в раскаянии молился на коврике. На зорьке – перед иконами. Прощения у Бога просил. «Мусульман недоделанный», – бурчала Фрося, без слёз, без упрёков. Почему терпела? Не ушла? В деревне живёшь: не пожалуешься, что люди скажут. И куда с дитём, по миру разве что. Не привыкшая Фрося была за себя ответ держать. Не нажила ума к тому времени. А терпения бабского – хоть отбавляй. Да и жалела мужа Ефросинья, нет-нет, совесть ехидно ворчала: если б не он– посмешищем для людей стала бы. Дрались – мирились.

Подросла Катюша, генами историка-этнолога одарил Всевышний и разумом наградил. Не место в деревне умнице и красавице – согласилась мать. Черканула отцу ее, преподавателю в Парижском Университете, и отправила дочь покорять заграницу. Если б знала, что увидит Катеньку только на похоронах мужа, легла б у порога. Замертво. Не отпустила бы.

Глухая, охромевшая, натянутая как струна старой гитары, с ниточкой губ, потерявшейся во впалых щеках, стояла она посреди кладбища возле черной ямы. Под проливным дождём. Что-то отвечала невпопад соседям, дочери. Ефросинья, как бросила горсть земли на деревянный гроб мужа, так ещё и онемела. Дочь купила в городе матери квартиру. Фрося согласилась безвольно - лишь бы не Дом престарелых. «Справлюсь. Недолго осталось, какая разница, где помирать. Дочь в свои Франции уедет. Горевать – куковать в четырёх стенах без разницы где». После сороковины увёз грузовик пожитки. Городская вернулась.

Помирала Баба Фрося месяца два. Да не померла. Обзавелась живностью, что её до язв сжирала. Высохла как вобла, гнила и воняла. Но не вставала. А смерть всё не шла.

***

У домушников своя почтовая служба. Вести, кто где помер или уехал надолго, быстрее чем до соседей и участкового доходят. Второй этаж, старые деревянные рамы. Всего делов-то для опытного форточника пять минут. Залез в квартиру, и тут же пожалел. Клопы ковром на полу кишели. Свет не включить, застукают. Фонарём посветил. Затхлый запах вперемежку с вонью испражнений, на кровати в гостиной труп с охряным лицом, покрытым болячками. Перекрестился вор, огляделся, порылся в серванте. Кроме сберкнижки и золотых сережек с рубинами – ничего.

– Да, бабуля, зачем жила, ни хрена не нажила? –выдернул из розетки плазму, сунул серьги в карман и направился к двери.

– Лёня? Ты пришёл за мной? Слава тебе, Господи!

Загробный голос приковал ботинки, которыми ещё полгода назад зону топтал, к паркету. «Ведьма! Откуда имя моё знает?». Телевизор выскользнул из дрогнувших рук, брякнув запчастями об пол. Не удержал Лёнька добычу в липких руках. Рванул к двери. А бабкин труп сполз с кровати и за ним. Воришка-неудачник дверь на себя, тьфу ты, закрыта. Замок крутанул. Руки не слушались.

– Куда же ты, Лёнечка? Возьми меня с собой! Ключи я спрятала, замок хитрый, чтоб никто чужой не зашёл. А ты знаешь, где я ключи всегда прятала, – скрипела старая карга. Лёнька нащупал включатель. Бабка коцала по полу длинными желтушными ногтями на босых почерневших ногах, выглядывавшими из-под замызганной сорочки.

Домушник снова перекрестился:

– Где ключи?

Глухая Фрося что-то лепетала и всхлипывала. Вдруг застыла.

– Ты не Лёнечка?! – упала навзничь.

«Сдохла»? – сам у себя спросил Леонид. Светанул фонарём в кухню. «А мебель-то хорошая и ремонт. Может, закрою трупешник на лоджии, и перекантуюсь денек-другой. На кухне клопов нет, кину пару шмоток на пол. Всяк не на улице».

Крестясь, матерясь и сплёвывая, дотащил до лоджии старуху. Сам замёрзший, голодный, еле двигался. Закрыл бабку на балконе, прикрыл куском линолеума, что стоял там же в рулоне. Снова перекрестился и тут же выругался, удивляясь своей неожиданной набожности. Закрылся на кухне. В холодильнике обнаружил полбутылки рябиновой настойки. Приговорил тут же. Разморило от усталости, желудок напевал мелодию скрипичного концерта Прокофьева «Блудный сын». Заснул на полу, подложив под голову пропахшую костром фуфайку.

Снился ему сон. До чего ж забавный. Будто в деревне. Кругом поля пшеничные, без конца и края, волнуется нива. Гнутся спелые колосья на ветру, золотятся. И так сладко в носу от хлебного запаха. Едет бывший зэк Лёнька на комбайне, а рядом мужик здоровенный, подмигивает, по плечу хлопает, голос грозный, перекрикивает грохочущий двигатель:

– Ты Фроську мою не забижай. Не бросай. А то заберу тебя с собой. В эту же зиму.

Весь в поту открыл глаза домушник. Огляделся. Никого. Вытер лоб рукавом рубашки. Открыл кран, сделал, захлёбываясь, несколько больших глотков холодной воды. И вдруг услышал, как стекло дребезжит. И писклявый голос:

– Холодно мне. Неужели пришла ты, смерть моя? Да что ж так хо-о-лодно?

– Твою ж мать, чуть не заморозил ведьму. Живучая тварь.

Рванул к лоджии, вытащил старуху. С минуту размышлял. Включил кран в ванной, когда набралась вода до половины, загрузил бабу Фросю, в чём была, в живительное тепло. Всю ночь кромсал и ломал диван, сервант, стол и кресла в гостиной, удивляясь, откуда силы пришли. Таскал на помойку останки. Выбросил все вещи, кишащие клопами. Как открылся промтоварный, сбегал, стащил три аэрозоля карбофоса. По пути из супермаркета прихватил пряников, чая пачку. Напоил бабку чифирём бергамотовым, переодел её в шубу, что на балконе хранилась. Глянул на старуху – ожила. Щёчки порозовели. Жалко стало, рубцом по сердцу, одинокому, помотавшемуся по детдомам, не видавшему материнской ласки, сорокалетнему воришке, бабку.

– Лёнечка, а давай вернёмся в деревню?

***

– Гля, Фроська вернулась. Да не одна. С хахалем, – ржали соседки. – Надолго ли? – тычут пальцами.

– Ма, народ интересуется, – попытался объяснить Леонид жестами.

– Сын мой, – неожиданно крикнула, гордая, баба Фрося любопытным. Домой вернулись. Навсегда.

Если встретите молчаливого человека – знайте, нет в его жизни любви.

Ангел в кармане

Ангел в кармане

Петр развёлся месяц назад, и вот уже месяц не просыхал. Вот так: любила восемь лет, раз, и нашла моложе и перспективнее, как «кофейные аппараты» накрылись медным тазом конкуренции.

Сочельник. На улицах города сверкали витрины, словно сокровища в пещере Алладина. От мороза стыли зубы и слиплось в носу. Дети с визгами носились вокруг елки в снежной фате. Пётр задел зелёную красавицу, и на голове тут же образовалась белая папаха. На нос что–то шмякнулось и юркнуло в оттопыренный карман пуховика. Но Пётр ничего не замечал вокруг. Он ненавидел Рождество, и торопился в супермаркет, чтоб успеть до «занавеса». Проходя мимо кофейни, принюхался: пахнуло глинтвейном с корицей, выпечкой, поностальгировал о Машиной шарлотке с черникой и какао, сглотнул слюну. Запыхавшийся, влетел в магазин – к стойке алкоголя, кинул в корзину «шкалик», в груди запекло, душа застонала – поменял на «пол–литра».

– Привет, Рит! – выставил Петр бутылку беленькой, не глядя на соседку.

– Че то причастился ты, Петенька, завязывал бы!

– Причащаются в церкви, Ритуль. Вот правду говорят: когда стоишь в очередь за красотой, обязательно надурят, в канцелярии небесной, мозги придержат. Для старшеньких.

– Петька, Рождество же, а ты упиваешься. Поэтому Машка от тебя ушла. Закусь бы купил. Ведь ноги протянешь. Хоть сырка, колбаски возьми, – Рита похоронила прошлым годом мужа, по–бабски жалела мужика. Настойчиво вибрировал под кассой сотовый. Женщина сбрасывала звонок. Пётр недовольно выложил на ленту «Краковскую» колбасу и буханку хлеба.

– Вот, другое дело! Алё! Что? Мам, ничего не слышу?! – Рита ответила на звонок, отпуская торопившегося покупателя.

Пётр прошмыгнул в подъезд, понуро опустив плечи. В нос шибануло вонью немытого тела, экскрементами. Он матюгнулся, распахнул дверь в парадную пошире. С минуту постоял, проветрить.

– Э, братуха, не ругайся только, праздник же, я уже отогрелся, выхожу, – шероховатый прокуренный бас донесся от входа в подвал дома.

– Давай, вали, кусок дерьма носорога, – Петя привалился к двери, выпуская на улицу фигуру в тряпье. – Братуха, тоже мне, – плюнул вслед. Шмотки на существе напоминали бинты с мумии из древнего саркофага. Жеваный колпак на глазах и бренчащий чемодан с помойным скарбом. Бездомное амбре улетучилось с бомжом.

⠀ Пётр залетел в квартиру, бросил куртку на балкон, и рванул в душ. Смыть с себя мерзкий запах, который, казалось, въелся под кожу. Распаренный, в чистой одежде, налил водочки в стопку, хлопнул, не закусывая. Подошёл к окну. Снежинки тысячами парашютистов приземлялись на крыши, карнизы. Среди белого ковра на детской площадке мелькнул чёрный бесформенный силуэт на детских качелях.

– Бедолага. Голодный, небось, – расчувствовался охмелевший Петя. Вспомнил то проклятое Рождество. Как вернулся из командировки на день раньше, будто в пошлом бородатом анекдоте, да еще и с елкой под мышкой. И застал Машку. В своей кровати. С другим. В собственном доме. И ипотеку еще, дурак, за нее потом выплатил. Бомжевал по друзьям.

Так погано, беспросветно, стало на душе. Оделся, сунул в карман пластиковый стакан, бутылку, в другой – кусок «Краковской» и половинку буханки ржаного.

– Слышь, я тебе тут выпить – закусить принёс.

– О, это хорошее дело, я до инфаркта вообще не пил. А сейчас… – голос бомжа хрустел и срывался на морозе. Пётр задержался. Дома тоска.

– А как ты на улице – то оказался?

– Как? КАком…– бездомный засмеялся, обнажив гнилушки зубов. Жил как все, семья, дом, работа, только детей Бог не дал, разбежались как в море корабли. Помыкался один, тяжко. Квартира от матери досталась большая. Приютил бабу одинокую с дитем. Жили мирно. А сердце не сдюжило, леший его знает, но чувствительное оказалось. Оклемался, водителем тяжело стало в дальнобой – то. В такси пошел. Так авария, чтоб ее, помяло меня тогда здорово, полгода в больнице торчал. Тут шуруп, тут болт, там пластина, – бродяга постучал по ногам и голове замотанной в шарф рукой. – Доктора сказали – инвалид. Новая жена с братом, поди уж там разберись, доверенность состряпали, хату продали и за бугор свалили. Я думал, боец. Верну свое. Ага, пару раз в лесу очнулся. И борьба моя закончилась. В этом доме я и жил, – он махнул в сторону унылой пятиэтажки. Махнем, не глядя? – бомж плеснул водочки в стаканчик. – Я, Николай.

– Да. Я это. Домой, – перепрыгивал от мороза с ноги на ногу Петр. А ты куда спать –то пойдешь?

– На Кудыкину гору, – закашлялся бомж от смеха. – На улицу. Ну, ты это, бывай здоров.

– И ты не хворай, – Пётр добежал до подъезда, тут, как током прострелило под лопаткой – а ведь он так же мог на улице оказаться. Если б не друг адвокат.

– Эй, «Коля – Николай, сиди дома, не гуляй», пошли, помоешься. Одежду дам. Соберу с собой. Рождество же.

– Да не, я в гостеприимство не верю. Всегда подвох жди, – фигура сжалась и превратилась в снежный ком.

– Пойдём, говорю, один раз предлагаю, – мужчина махнул рукой, зазывая.

Николай в спортивном костюме, побритый, причесанный, обрызганный с ног до головы «Хуго Босс» из запасов хозяина, травил байки из прошлой жизни, уплетая вторую сковороду яичницы со шкварками. Початая бутылка выглядывала из переполненного мусорного ведра.

– У нас, у водил, присказка такая была: «пепельница полная– меняй машину». Николай икнул. И жалостливым взглядом посмотрел в заснеженное окно.

– Точно, давай еще возьмем. У Ритки всегда есть– для своих. Помойку вынесем, –Петр напялил на пьяного гостя свой пуховик, сам одел дубленку.

Сквозь метель мужики дотелепались в магазин. Растревоженная Рита пыталась докричаться в трубку.

– Ало, мама, где ты? Алоо, – каштановые кудри продавщицы растрепались по лицу, в глазах слезы.

– Краса, что приключилось?

– Мама, что–то случилось. Зачем она в метель поехала? Связь обрывается, а мне не уйти.

– На «семёре» своей заднеприводной. В такую вьюгу? – Петр нахлобучил на глаза шапку. – Че там, есть у тебя заначка? – мужчина сунул руки в карманы. – Тьфу ты, деньги у тебя, Коль.

Николай запустил пятерню и выудил картонного ангелочка.

– О, а это откуда?

– А я по чем знаю, твой лапсердак, – бомж пожал плечами. Покрутил помятую белую фигурку с крылышками и вручил плачущей девушке. – с Рождеством!

– Ладно, ради друга твоего, держите. На кассовой ленте возник пакет с бутылкой «Росинки».

– Спасиб, Рит, должник твой. Маме привет.

– Угу, должник, –всхлипнула Маргарита, размазывая тушь по лицу.

Двое случайных знакомых вышли на улицу. Люто выла пурга, дорога в заносах, ледяной ветер по–хамски залезал под одежду.

–Жаль девушку –то, матери надо бы ее помочь. Мы на дороге никого не бросали.

– Где ты ее искать будешь? Вызовет эвакуатор.

– Слышал, связи нет! – Николай резко развернулся и поплелся прочь.

– Эй, ты куда? Давай выпьем. Посидим, хорошо же сидели.

Николай растворился за снежными жалюзи.

– Черт. Твою ж мать, за что мне все это? – загребая ботинками сугробы, Петр догнал нового приятеля.

– Она откуда ехала? – сквозь воющий ветер пробасил Николай.

– Да, с дачи, откуда еще.

– Знаю тогда, в колдобину попала, я ее по лету всегда подсыпаю камушками, раскатывают по осени. Влетела.

Под утро метель стихла. Раскрасневшиеся, с бордовыми руками в цыпках, закусывая дачными закрутками, Лидия и Николай на кухонной тахте, в обнимку, голосили любимую матери Ритки песню. Уже по третьему кругу «Не для тебя придет весна…». А Пётр пошел встречать со смены Маргариту. Девушка пожаловалась, что рождественское чудо потеряла. Ангелочка выронила из кармана.

– Не переживай, наши Ангелы всегда с нами, и чего я раньше тебя не замечал, – парень чмокнул соседку в щеку. Та прильнула.

Утром девчушка, гуляющая с дедушкой, нашла в сугробе картонного ангелочка и сунула в карман.

На следующий год и для Николая наступила весна. На давно заброшенном участке Петра сад заплодоносил. Закатки Лидкины в подвал нового дома перекочевали. Перепелки и куры кудахчут. Молоко козье своё. Подобрали Лидия с Николаем на трассе собаку сбитую. Герду. Дом старый Риткиной матери продали, к внукам готовятся.

Сбежавший жених

Сбежавший жених

Лану вернул в страшную реальность едкий запах нашатыря. Лунный свет пробивался сквозь тюль. Девушке показалось, что это ее серебристая воздушная фата, сверкающая бисером и кисейным кружевом опустилась на землю. Она сорвала нежное перистое облако из органзы с головы, выдирая с волосами и шпильками. Уткнувшись лицом в подушку, истошно завыла, как брошенная в лесу, надоевшая псина. Калейдоскопом воспоминаний яркие осколки: мама Руслана похлопывает Лану рукой по запястью. Обдало холодом. Чайная роза вонзила шип в мизинец, и капля крови застыла рубином на белоснежном фатине. Ахнула Лидка, и вцепилась в локоть застывшей невесты словно та, что на портрете при входе во Дворец Бракосочетания. Обморок мамы. Щебечущие подружки невесты в бирюзовых платьях, напоминающие стайку волнистых попугайчиков. Стальной голос регистратора. Жених не пришёл.

⠀ «Он не пришёл? Руслан…», – собственный голос чужой, утробный, фальцетом резал слух. Папа осторожно приоткрыл дверь в комнату:

– Ну как она?

– Отойдёт, наша девочка сильная, – мать укрыла собой единственную дочь, словно могла защитить теплом тела кровинку от невыносимой боли. Мужчина сник, вжал голову в плечи и скрылся в коридоре.

– Может что случилось, он хороший мальчик, он все объяснит, – женщина гладила без устали Лану по шелковистым пшеничным волосам, пахнущим цветущей вишней.

– Он предатель, мама, я была слепа.

⠀ Лана наотрез отказывалась слушать нелепые отговорки несостоявшихся родственников, не отвечала на смс и звонки. Мол, у него была причина не прийти.

– Предатель, ненавижу, ненавижу, – верещала брошенная невеста, как только слышала имя подлеца.

⠀ Прошёл год, зажили раны на сердце, оставив раны, родился Витенька. Малыш так и не стал отдушиной для Ланы. Почти сразу после рождения ребёнка она уехала работать в Женеву, оставив живое напоминание о невыносимой боли на попечение родителей. Девушка боялась даже смотреть в медовые глаза сына цвета янтаря с Балтийского побережья. Его глаза.

Лана взглянула в крохотное зеркальце. Шёлковая клубничная помада ровно очерчивала пухлые губки, небесно – голубые глаза не портили линзы, волосок к волоску идеальная причёска словно кусочек родной земли с колосящейся пшеницей. Девушка окинула взглядом зал, посмотрела через плечо на прогуливающиеся парочки за окном любимой кафешки. В этот день она вот уже пять лет приходит в Кафе де Пари. Съедает антрекот из сочной говядины, приправленный тающим сливочным маслом, взбитым с пряными травами, золотистый картофель фри и зелёный салат. Зачем она совершала этот траурный обряд с маниакальной упертостью, спросите, Лана бы не ответила. Кафешка из ИХ прошлого и ЕГО любимое блюдо. Стейк ещё дымился на овальной тарелке, благоухая розмарином, тимьяном и чёрным перцем. Она втянула аромат ритуального яства. И со злостью воткнула нож в обжаренную плоть. Краем глаза заметила силуэт. Мужчина в полупальто и квадратных очках с удивлением рассматривал блондинку за стеклом. Будто призрак. Их глаза встретились. Он постучал и рванул ко входу в бистро:

– Ланка, ты?

– Лёшка? Какими судьбами? – еле сдерживая прерывистое дыхание воскликнула девушка.

– По работе, на конференцию, слёт кардиохирургов так сказать, – мужчина смущался.

– Присаживайся, что ли? – нерешительно указала на стул рядом.

– Мы тебя искали, родители наотрез отказались давать координаты, мама много раз пыталась поговорить с твоим отцом. Соболезную на счёт твоей мамы, – Алексей скомкал салфетку и нервно закашлялся. – В общем, у меня кое-что есть для тебя, – он достал портмоне из нагрудного внутреннего кармана пальто. Порылся в его кожаных складках и достал затертый, сложенный вдвое лист. Трясущейся рукой протянул девушке.

– Что это?

– Пообещай, что не порвешь, все, что случилось – моя вина. Проклинаю себя, но я дал слово. Просто прочти, потом можешь уничтожать и испепелять своим убийственным взглядом. Я заслужил.

⠀ Лана взяла листок, словно кожу жабы, двумя пальцами. Алексей дотронулся до руки, его влажная жаркая ладонь вызвала чувство брезгливости. Отдёрнула руку и развернула лист:

⠀ «Лань моя, прошло уже, наверное, много лет, и если ты читаешь моё письмо, то я уже в земле. Жил в этом аду благодаря тебе. Я не мог поступить тогда иначе. Простить, понять – не хочу этих банальностей. Не прошу. Благодаря твоей ненависти я люблю ещё больше. Лучше презирай, быстрее разлюбишь. Устроишь жизнь. А я сильный, справлюсь, мне легче так…когда знаю, что у тебя все хорошо. Пять лет я думал, думал, а стоит ли все это ворошить, я был против, брат настоял, мол, диагноз серьёзный, нужно сказать. Вряд ли увидимся. Пятого октября, в тот злосчастный день, после этого треклятого мальчишника ещё не отошёл, опаздывал. Ты же помнишь, я надеюсь, братишка то непьющий. Он сел за руль. Что произошло, плохо помню, тысяча осколков, бешеный водоворот и каменная молотилка одновременно. Боль адская во всем теле. Глаза залиты еще тёплой кровью, не выношу с тех пор этот запах. Мерзкий металлический привкус во рту. Ору брата. Тишина. На водительском – никого. Оказалось, он вылетел через лобовое. Я перелез на водительское сиденье. Мою дверь заклинило и вмяло в салон».

⠀ Лана уронила письмо:

– Что с ним? – прошептала еле слышно.

– Я пойду, прочти лучше, когда будешь одна, – Алексей отвернулся, чтоб скрыть слезы, резко встал, положил на стол визитку:

– Если сможешь, после всего этого, набери! – брат Руслана исчез в Женевской пестрой сутолоке центра.

⠀ «Короче говоря, ни к чему тебе эти подробности. Я до сих пор люблю, а значит, живу, дышу, помнишь, как там у Высоцкого. Мне бы в синь твоих глаз бездонную только б ещё раз посмотреть, почувствовать твоё дыхание на плече, пишу и мурашки. П…ц без тебя. А помнишь, как на чёртовом колесе застряли над Хайхэ. Ты была невозмутимо спокойна, любовалась фиолетовыми бликами на реке от неоновых вывесок и мерцающих ночными огнями высоток. Тогда я понял: меня полюбила самая смелая женщина в мире. А я был похож, ты сказала, на священного тамошнего льва у могилы какого – то императора. Вспоминаю и сердце вдребезги, до зубной боли ломает. Дотронуться, голос услышать, ты так же пахнешь цветущей вишней. Ух, в памяти аромат. Что – то расчувствовался, зэкам не до лирики, ты права. Я уверен, что именно это бы ты и сказала. И припечатала бы своими синими глазищами. Умеешь ты убить взглядом и оживить касанием. В общем, олененок мой, больница, полиция, брат отвлёкся, он не помнит толком, кромешная темнота, провал в памяти у обоих. Мы лишили жизни мать и дочь. Мы. Я виноват, что доверил руль. Он же плохо водит, да думал, что там ехать, до маркета, Никита попросил перед загсом шампанского купить и сигарет. Сигареты кончились, твою мать. Я больше не курю. Взял вину на себя. А тут ещё этот проклятый диагноз. Заслужил, не спорю, тысячу раз проклинаю себя. Заслужил, а вот тебя – нет. Люблю до смерти. Не знаю, сколько осталось, опухоль говорят, неоперабельная. Много писем тебе написал, не одно не отправил. Лишь это отдал брату. Когда меня не станет, хоть так попрощаться. Ты не должна жить в вечном разочаровании. Верь в любовь, верь, родная! Навсегда с тобой, навечно твой. Будь счастлива без меня. Я проклят»

⠀ Лана крикнула официанта. Зал мгновенно затих от её фальцета. Рассчиталась, схватив визитку, рванула в отель. Полы красного плаща развевались, встречный ветер терзал волосы, наждачкой ливень хлестал по щекам. Она влетела в отель как фурия, набрала номер Алексея.

– Где он? Он жив?

– Пока да, сегодня должен выйти, досрочно, по здоровью, – гнетущая пауза. – Велел никому не встречать.

– А ты все такой же бесхребетный, да? Брат сказал… – девушка не смогла договорить. Слезы душили, душа полыхала.

⠀ Дёрнула звонок на стойке:

– Ближайший рейс до Ярославля?

Портье заглянул в компьютер:

– Через три часа, с пересадкой, фрау.

Лана кинула паспорт и стремглав бросилась к лифту. За вещами. На ходу вырвалось распоряжение:

– Возьмите любой билет на этот рейс.

⠀ Шестого октября было пасмурно. Кучевые облака свинцовым покрывалом заслонили город. Хлебная улица, как символично, думала Лана. Никогда не думала, что способна простоять в туфлях и плаще более 6ти часов под пронизывающим дождём, возле обшарпанных бледно-зелёных ворот с надписью бордовой «ФКУ ИК-1».

⠀Железные ворота со скрежетом, терзающим дух, разъехались. Человек в форме провожал мужчину в синем костюме и белой рубашке. В руках пакет из «Ароматный мир» и блок сигарет. Ежик седых волос изменил Руслана до неузнаваемости. Он оглянулся по сторонам. Передернул плечами.

Ссутулился, подняв воротник пиджака, и побрел вдоль тюремной стены.

– Руслан, – впалые щеки застыли, словно на маске, снятой с покойника. Он напрягся как пружина и ускорился. «Показалось», – подумал Руслан.

– Руслан, прости, стой, прости меня! – Лана бежала по лужам, не чувствуя холода. – У тебя сын есть, сын, Виктор, как мы мечтали. Ты должен жить! – слова оставленной невесты разлетелись молитвой по ветру.

– Ланка, какая же ты смелая! – худой мужчина в костюме, висевшем на нем как на вешалке, выпустил из рук пакет. Шампанское разлилось, шипя, по Хлебной улице. В нос ударил запах мшистой горечью и нежнейшей амброй с нотками смолы, аромата винограда и прощения.

⠀Диагноз Руслана оказался ошибочным. А свадьба все же состоялась.

Лебединая песня

Лебединая песня

– Гаяне, беги к роднику, Лусине рожает, неси воду! – сутулая бабка – повитуха вызверилась на девушку, которая только вернулась с торбой, полной молодой крапивы с предгорья. В доме стоял шум и гам, коровы и те всполошились. Лусине, старшенькая, наконец – то, разродится первенцем. Мужчины уже засели под лозами винограда на топчанах с кувшином молодого сидра, прячась от полуденного пекла. Первого внука в большом семействе Оганесян встречали как положено, дудук надрывался от мелодии вольных прохладных гор. Казалось, что этот волшебный инструмент в руках музыканта оживал, душа абрикосового дерева трепетала, издавая пронзительные звуки.

Как горная серна, проворно и уверенно, Гаяне неслась с двумя жестяными кувшинами вниз к ущелью. Черные кудряшки выбивались из – под пестрого платка. Щеки раскраснелись. Али всегда поджидал ее у родника, пользуясь частыми отъездами отца в дальнее селение по делам, тогда он был за главного. Охота и пропитание семьи ложилась на плечи семнадцатилетнего, не по годам развитого, мускулистого паренька. Али – старший сын из зажиточной семьи. Закончил несколько классов медресе. Такой жених – мечта любой турчанки. Но Али влюблён с детства в волоокою Гаяне. Бредил ею во сне, страсть, вскормленная бессонными ночами, будоражила в нем все самые низменные порывы. Гаяне обмотала горлышко пеньковой верёвкой и забросила как можно дальше в бурную речку, жестяной кувшин ударился о камни, моментально наполнился ледяной, кристально чистой водой бирюзового оттенка. Она изогнулась так, что Али в засаде из орешника ущипнул себя, чтоб снять напряжение в паху, готовое извержением вулкана смести все на своем пути. Девушка задрала юбки выше колен и закрутила тугим узлом вокруг талии, чтоб зайти в воду. Он разглядел каждую венку на ее белоснежных ровных ногах, каждый волосок между манящими бедрами. Дыхание его сбивалось, штаны трещали по швам. Гаяне знала, что Али караулит ее, как коршун добычу, но не тронет ее. Дразнила, проказница, разжигала первобытный зов плоти.

⠀ Бабка Алихану, полушутя вторила, хоть и слепая, мол, если б не его острый глаз – не успевал бы двух зайцев в кустах отловить. Только он знал о чем давно догадалась слепая Хадиджа, почуяла.

– Не пара тебе армянская кяфирка, отец в Ван отправит все равно, засватали мы для тебя Асият, отец в администрации ее, благородные люди.

Али молился, расплющивая нос до красноты изо дня в день о вязанный дедулин коврик. Он просил Бога, чтоб разверзлись тучи небесные, и указал Всемогущий влюблённым дорогу, на которой не будет им препятствий. В тот день до родника донесся эхом отцовский, пронизывающий до костей ужасом боли, вопль:

– Ван, Вааан весь в крови, жгут, насилуют. Детей в реке топят. Солдаты султаната гонят оставшихся армян в горы. Соседи спасайтесь! – и каурый загнанный конь под гонцом рухнул замертво.

⠀Давно слухами земля полнится, что стоят армяне на пути, мешают турецкому каганату, "молодому исламскому государству" объединяться, забирать земли у неверных. Али кубарем скатился по скалистому спуску, схватил Гаяне в охапку, прижал к себе как драгоценность и прорычал:

– В охотничий домик, по козьим тропам, не одна подлая собака не отыщет там.

⠀ Гаяне трепетала от страха как лист осенний под порывом горного ветра в первые заморозки. Юноша глянул вниз, горная тропа была полна янычар в папахах, ятаганы сверкали от засыпающего солнца за снежными пиками. Влюбленные рванули вверх сквозь колючки и заросли. Повсюду слышен был лай псов. Со стороны гор донесся, выворачивающий наружу внутренности, запах жженой человечины. Черный дым повалил отовсюду.

– Мои родные, я не брошу их, – стонала Гаяне, сдирая в кровь колени будто об адские жернова, взбираясь по каменистой тропе. Не в силах сопротивляться привычному к такой дороге парню, она ползла за ним.

В сторожке пахло жиром, керосином, и заскорузлым мужским потом. Лай собак пульсировал в ушах, парализуя волю. Бряцание оружия было все ближе. Али понимал – окружают. Гаяне, обхватив колени, уткнулась носом в окровавленные юбки, утерла слезы концом платка, и прошептала манко и уверенно одновременно:

– Возьми меня, моя любовь. Я не дамся им. Умоляю, – и девушка расстегнула пуговички на вороте платья, оно по плечам предательски быстро сползло, как сель в дожди затяжные с гор.

Адреналин и возбуждение не оставили времени для сомнений. Парень понимал, что его убьют первым, а с его ласточки сдерут кожу живьём, когда надругаются. Он покрыл ее своим телом, закрывая от насилия, нечеловеческого ужаса, спрятал ее под собой. Пусть он будет ее первым и последним мужчиной. Али положил кинжал на топчан. Они не слышали ничего, кроме дыхания друг друга, шума свободолюбивого ветра, и мелодии, спетой пичужкой в ивняке, окрашенной рубиновыми струйками последних капель жизни с их запястий.

Я после тебя

Я после тебя

– Горько! Горько! – жених с восхищением, будто выиграл в лотерею пару миллионов у.е., в охапку схватил невесту.

– Ух, медвежья хватка, не руки, а лапищи, дикарь, – щебетнула, прикрыв рот ладошкой, подружка новоиспечённой жены свидетельнице.

– Завидуешь, завидуй молча! – отрезала та, поддержав громогласный речитатив, – Тридцать пять, тридцать шесть!

– Хватит, нацелуетесь еще! – мама жениха постучала рукой по микрофону, – Мы с папой хотим сделать свой подарок молодым!

Свет в ресторане погас. По ногам побежал сквозняк. Сгустились запахи виски, колы, сладко – терпкого "Ангел и Демон" от Живанши, и табака от пиджака дядь Жени. На тележке еле вполз в проем перламутровый прянично – мармеладный домик, точь – в – точь как в сказке про Гензеля и Гретхель. Царственная ваниль будоражила фантазию гостей.

– Карина и Леон! В этом домике две двери, понятное дело, если есть вход, то будет и выход! – хмыкнул в кулак отец. На счет три открывайте каждый дверцу в домике, кто найдет спрятанный сюрприз, тот и главный! – довольный собой папаша хлопнул стопку. Пронесся ропот поддержки. На счет три, под аплодисменты, Карина вытащила ключ от их нового дома.

Пролетело пять теплых, наполненных эмоциями, как песни Ободзинского, лет. Шумно и весело отметили юбилей. Гости только разошлись. Карина отпустила домоправительницу и загнала собаку в дом. Муж ушел еще в разгар праздника на второй этаж укладывать сына, да так к торжеству и не вернулся. Он, уставший после командировки, заснул в объятиях скучающего по папе малыша. Девушка взглянула на часы, потом в зеркало. Красные глаза, ладно, еще часик есть, подредактирую проект. Снятся ей цветастые проблески зарниц, чарующие причуды природы. Скачут будто «огневушки-поскакушки» Бажовские сначала где-то в небе, потом по крыше дома, по бежевым гардинам. Засвербело в носу. Карина вырвалась из плена дрёмы, когда почувствовала – что-то навалилось на неё как печатный пресс и душит. Открыла глаза. Едкий пластмассовый дым. Она распласталась на полу, придавленная тяжеловесным карнизом. Шторы опутали в воздухонепроницаемый кокон. Малыш, мой малыш. Хищной львицей хрупкая девушка, раздирая бежевую ткань гардин зубами, вылезла и прижав плед к носу, рванула наверх. Глаза слезились, воздух был настолько раскалён, что плавились ресницы и волоски на руках. Трещала, охала обшивка. Рядом с комнатой сына душ, полностью облилась водой. Облегчение, экономила кислород. Рукой, замотанной в плед, дернула дверь. Безуспешно. Еще раз. В комнате что-то рвануло, словно от выстрела петард. Дверь выгнулась, вспучилась и, скрипя, открылась. Сплошная стена пламени. Карина раздумывала долю секунды – смысл ее жизни был в том пожарище. Последние обрывки памяти услужливо возвращали ее снова и снова к той зловещей, черной, расплавленной скульптуре мужчины и младенца в объятиях Его Величества Огня. Снова и снова.

Белые стены в серый ромбик. На стене напротив картина «Домик у речки». Взвыла. Верещала сиреной сквозь бинты, аппликации и примочки. Но связки были сожжены, вместо крика – сиплый скрежет. Лицо, руки, душа – сожжены. Обгоревшая безжизненная пустыня. Карина помнила только ту ночь, дымовую завесу и свои плавящиеся руки.

– Сейчас поставлю успокоительное! Уже месяц здесь, сиротинка. Так никто и не проведал! – пухлая медсестра с добрыми глазами склонилась над Кариной. Бедняжка заметалась головой по подушке. Заживающие шкварки вместо роскошных золотых волос оставляли следы на наволочке. На выписку тебя завтра, надо потихоньку уже вставать. Сейчас пациентку привезут, тоже погорелицу. Воспользовавшись тишиной, наполненная решимостью, Карина намотала трубку от капельницы вокруг шеи. Другой конец к оконной ручке. Кровать на колёсиках облегчала задачу. Перелезла через подоконник, свесив ноги. Раз, два, я иду к вам, шею стянула тугая петля, срывая только прижившиеся лоскуты кожи.

– Дура, девка! Второй этаж, не убилась бы, но еще паче «калекой» стала б, итить твою колотить, – санитарка Баба Дуня за шкирку, как нашкодившего кота, скинула вниз. Карина тихо рыдала.

– Девка, сходи-ка на могилку завтра, и полегчает! – бабка со знанием дела дала совет. – Я всех своих схоронила, если бог не прибрал, видать тутать кому – то и нужнехоньки.

Волонтеры собрали денег на первое время для одинокой женщины, выбили через администрацию покосившийся дом бесхозный из маневренного фонда. Но ноги, как непослушные муллы, притащили несчастную на пепелище. Цветы, игрушки. Девушка упала на землю и скребла ее, пока от золы не почернели бинты. «Зачем мне жить?». Карина доехала до кладбища в ночи. Оторопела, когда увидела на лавке, возле могилок мужа и сына, одинокую фигуру. Села рядом.

– Ты кто?

– Лена, а ты?

– Карина! Это мои здесь!

– А я здесь каждую ночь. Тут наливают и пожрать оставляют! Каждый день баба ходит! Вот подъедаюсь! Мои-то недалеко здесь лежат, муж и сын. Авария. Муж – сразу. Сын два года мучился. Я все продала, чтоб его спасти, – затряслась беззвучно.

– Лен, пойдем домой! – Карина обняла подругу по несчастью. Значит, мы еще кому – то «нужнехоньки».

Верной дорогой идёшь, товарищ!

Верной дорогой идешь, товарищ!

Голова гудела набатом. «Черт», – он закрыл рот рукой, чуть не задохнувшись от собственного амбре. «Просил же избавиться бабку от ее зоопарка, одна из кошек точно нагадила в рот. Вечеринка удалась, кажется». Сеня захотел распрямиться. Почувствовав резкую боль на макушке от удара обо что – то твёрдое, мгновенно решил завязать бухать. Навсегда. Открыл глаза – полумрак.

– Твою ж мать! – он встал на карачки и пополз. – Бл…ть, где я? – в нос ударила вонь, будто очнулся в заброшенном подвале рядом с бомжами. Что – то смачно вдарило под дых. Невидимый адский костолом всадил под утомленную печень кувалдой с другой стороны. Сеня рассвирепел.

– Пацаны, хорош уже прикалываться! – Приложив остатки сил и воли, распрямился, свернув напрочь конструкцию над собой.

⠀ Сизая полутьма. Только лижущие стены отблески пляшущих огоньков от керосинок. Окинув замутненным взглядом маленькую каморку, Семен увидел сборище странных людей. «То ли сходка масонской ложи, то ли конспиративная ячейка непризнанных актеров. Где я?».

– Товарищи! Верной дорогой идем! – Отвлёкся и пригрозил пальчиком в сторону Сени бородатый, с залысинами во всю яйцеподобную голову, дед. – Шалить изволите, – козлиная бородка трепетала, когда тот говорил.

«Хм, до боли лицо знакомое у артиста», – подумал Семен, но присел на скамью рядом с группой людей, куда указал выступающий.

⠀ Начался отходняк, молодого человека колотило в ознобе. Сеня попросил у рядом сидящего мужика в черной кожанке, смолящего папироской, которая невыносимо чадила, водички. Дед прервал свою картавую бессвязную речь:

– Товарищ, что за эссерские замашки. Народу трудовому есть нечего, а вы вырядились на собрание, право, как франт. И еще воды ему подать обязаны, – мужики басисто загоготали.

⠀ – Завтра Аврора свергнет одним выстрелом царскую власть! Долой монархию! – все дружно захлопали в ладоши, загорлопанили в один голос, поддерживая оратора.

– Да здравствуют идеи Большевизма, слава вождю Пролетариата!

– На хрен ваши идеи, господа, покажите, где выход! Аврора уже выстрелила, большевики в жопе давно, «Единая Россия» рулит. Сеня порылся в карманах, нащупал смятую пачку «Марлборо», зажигалку. Прикурил. Каморка притихла. Присутствующие уставились на парня как на врага народа. Тихий гул предсказывал стихийное бедствие. В воздухе затаилось ощущение надвигающейся революции в массах. Сеня поперхнулся:

– Ну, ребят, правда, хорош, включите свет! Давайте опохмелимся нормально! Ленин кивком головы дал сигнал двум матросам с винтовками штыковыми у входа. Те навалились всем весом на не прошенного гостя, заломили руки, дыхнув запашком от гнилых зубов и перегаром. Кости хрустнули от напора, как жестяная консерва.

– Смерть иностранным шпионам, врагам юного социалистического государства, к стенке его! – Верещал дедок с пеной у рта.

У Сени сердце пропустило пару ударов и хаотично забилось о ребра, мысли потерялись в паутине образов. «Походу, белка».

⠀ Очнулся в подвале, догадался по запаху гниющей плесени от сырых застенков без окон. «Помогите»! – внутренний голос верещал.

⠀Чьи-то руки вставила кляп из воняющей испражнениями кошек бабки Тамары в рот. И потащили, как мешок картошки, по темным коридорам прошлого советской власти. Солнечный свет резанул заслезившиеся глаза. «Где я, твою мать!» Его прислонили лицом к кирпичной, поросшей мхом, стене. Ткнули прикладом под лопатки, сдирая кожу сквозь одежду. Руки за спиной связаны, Всеволод мычал и напрасно изворачивался.

⠀Донесся откуда-то сверху, словно из преисподней, тот самый мерзкий дедов голос:

– Пусть сгниёт на заре Большевизма вся интервентская, эсеровская сволочь с пулей в голове.

⠀ Прогремели выстрелы, разорвав тишину. Запахло отсыревшим порохом и гарью. Пронеслась шальная мысль, пробубнил под нос:

– Ад или Рай?

⠀Тёплая струйка побежала в ботинок. Плавки намочились. Слезы душили. «Последний день накануне провел так бездарно».

⠀ – Поздравляем, вы прошли испытательный срок. Теперь вы сотрудник иностранной компании по продаже развлекательных туров и розыгрышей, – донёсся голос ангела.

– Я в раю? – раболепно спросил Сеня.

– Да, можно и так сказать! Заботливая рука вытащила кляп изо рта, погладила по волосам. Развернули его лицом к яркому свету.

⠀Ребята со вчерашнего корпоратива поздравляли его, хлопали по плечам, тыкая к носу бокал с шампанским.

– Верной дорогой идёте, товарищ! – сообщил, улыбаясь, Генеральный директор ООО «Разгуляй».

Исчезновение Лу

Исчезновение Лу

Мальчишка вернулся с речки за полночь. Несся так, словно удирал от роя диких пчёл. Это все Джек, посидим еще, вдруг клюнет. Пытаясь проскочить комнату матери, впотьмах, саданулся об железный ящик отчима.

– Руди, где твоя сестра? – с тревогой спросила мать, выпорхнувшая из комнаты будто испуганная пичужка из гнезда.

⠀ «Черт, не могу привыкнуть к этому мужику, да еще и копу, вот он пусть и следит за Лу»– думал про себя Руди. Вслух сказал:

– В школу мы зашли вместе, но… мы с Джеком, там… рыба на нерест пошла. В общем мы это…чуть раньше ушли. Наверняка, она с Сандрой и Ди на великах поехали гонять.

– Руди, на каких великах? – лицо женщины мертвенно побелело, будто все краски жизни откачал невидимый насос.

– А, мам, ну, отец ей подарил, для слалома такой, – Руди занервничал. Его сестра – близнец приходила домой до темноты.

Моника обречённо выдохнула, руки затряслись. Секунды, которые она ждала ответа Роба по сотовому, казались затяжным прыжком без парашюта.

– Роб, что делать, крошка Лу не вернулась домой!

– Никки, бери себя в руки, им четырнадцать, это нормально!

– Она не твоя дочь, в этом все дело? – Моника сползла на пол.

– Да тут не до твоих истерик, убийство шерифа! – отбой вызова словно выстрел в спину.

⠀ Руди всегда чувствовал Луизу. Но не в этот раз. Он вдохнул раньше на четыре минуты аромат цветущей майской вишни на Юге Калифорнии, чем сестра. Все четырнадцать лет, казалось, он в ответе за нее. Малышка, нежная, беззащитная, кудряшка Лу, не вернулась и на следующий день. Волонтеры и полиция приступили к поискам через день. Бо'льшая часть копов была брошена на розыск убийцы шерифа округа.

⠀Руди с Джеком организовали собственные поиски. Они соорудили импровизированный наблюдательный пункт на дереве, возле поворота в городок с трассы. Вторую засаду сделали там, где тусили велосипедисты и скейтеры. Обменивались данными по рациям. По началу все происходящее ребятам казалось игрой в Шерлока и Ватсона. Но спустя несколько дней Джек с дерева прошептал в передатчик:

– Я видел машину, Даймлер синий, на заднем сидении лежала девчонка. Руди, клянусь, я видел девчонку!

– Когда это было?

– Только что, живо сюда!

– Джек, сваливай с дерева и гони за ним! Я еду! – Руд запрыгнул на велосипед и не касаясь седла, рванул, с каждым нажимом педали отгоняя графитовый страх.

Пока Руд летел навстречу Джеку с одной только мыслью – найти сестру, на другом конце штата, в забегаловке у дороги сидел сбежавший преступник. Тот по пьяни хвалился своим собутыльникам, как шериф был не прав, назвав педофилом. Барменша Лири позвонила в полицию, ее дочь пытался изнасиловать в прошлом году какой – то извращенец, которого так и не нашли. Повесив телефонную трубку, она услужливо предложила парням еще пива, за счет заведения. «Только б успели», – нервно курила она за стойкой. Через пару часов преступник был задержан и арестован.

Расследование туманного исчезновения Лу поручили отделу Роба Маккалена, отчиму разлученных близнецов. Спустя неделю напрасных поисков, допросов сотни свидетелей, одноклассниц Луизы, ни одной зацепки не было. Тупик.

⠀Слова Рудика не были приняты всерьез. Фермера на Даймлере, бывшего, спившегося после травмы бейсболиста, навестили следователи. Никаких следов присутствия в его халупе девочки в синей куртке, как у Лу, не нашли. Мать пропавшей девочки почти не вставала уже с кровати от горя. Сын был предоставлен сам себе. Роб не вылезал из участка. При допросе расправившегося с шерифом убийца признался, что краем глаза, когда скандалил с «фараоном» видел пигалицу на велике. Та проезжала мимо и видела их ссору. Следствие приняло решение отработать версию, что преступник уничтожил случайного свидетеля. Но тот молчал.

⠀Прошел месяц. Никаких следов исчезнувшей. Жители городка потихоньку приходили в себя, нет трупа – нет проблемы! Руди и Джек месяц караулили дом фермера, чтоб проникнуть, когда тот уедет. И случай предоставился. Ребята затаились, боясь дышать. Старая ржавая колымага, дребезжа, уехала по расквашенной дороге после дождя. Через сарай смельчаки залезли в дом. С фонариками облазили все закоулки. Вдруг из подвала парнишки услышали глухие, еле слышные стоны.

– Это Лу, отвечаю Джек, это она! Руди остервенело срывал с пола половицы и коврики. – Луиза, Луиза, это я, держись, мы пришли за тобой!

⠀ Неожиданно послышался звук двигателей. Мужские голоса. «Эй, Джон, ты дома?».

Дверь распахнулась, впустив осенний промозглый воздух и обнадеживающий свет. Офицер Роб

с двумя напарниками зашли, обнаружив растерянных чумазых парней.

– Дядя Роб, мы нашли ее, – лепетал Джек.

⠀ Вызвали подкрепление, оцепили дом. Вскрыли половые доски. На цепи сидела мало похожая на человека девочка лет тринадцати, костлявая, полураздетая, вместо лица сиренево – черное месиво. Она мычала и раскачивалась. Но это была не Лу. Руди это сразу понял. Следствие вели еще месяц. Фермер признался, что были еще девочки. Их останки на поле за домом. Лу среди них не опознали эксперты.

⠀ Спустя полгода, как сошел лед на озере, рыбаки вытащили труп ребенка. Велосипеда не было найдено ни на дне, нигде в округе. Спустя годы один наркоман, друживший с одноклассником Луизы, признался, что девку убили ее подружки. Случайно. Из – за долбаного слаломного нового велика.

Анжелика и Король

Анжелика и Король (реальная история)

Ребят, я нормальный мужик. И если бы моя студенческая подруга продлила секс - абонемент, то эта дурацкая история со мной никогда бы не произошла. Хотя… Как там у Чарльза Диккенса? «Никогда не говори никогда» …

⠀ Короче, Ксюха, «палочка» моя выручалочка, вышла замуж. Регулярной вам жизни, ребята. А я не чипирован, не окольцован, целибат не храню. Сижу я на одном серьезном сайте для таких же как, скучающих и одиноких, которым переночевать негде. Шучу. Я с местом для встреч и ч/ю.

⠀ Листаю красивые картинки. А глаз не цепляет ни одна. Сплошной аквариум с циртокарами. Я ж морской биолог в прошлом, что не фото, то эта милая рыбка перед глазами. Если еще воображение не заработало, вспомните песню, что поют рыбы с пушистыми метёлками вокруг глаз: «оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем». Ну вот, уверен, представили!

⠀ И вдруг, пишет мне принцесса. Естественная, миловидная, с сапфировыми глазками блондиночка, и общительная. Ни пафоса, ни вопросов на чем езжу, в какие рестораны предпочитаю ходить. Завязалась беседа, я готов был выскочить из кровати и нестись к ней в ночи. Даже купить цветы в «Фантазии 24 часа». Но девочка предложила не спешить. Пробщались мы пару дней на темы околовсяческие, пока у меня из ушей не потекло. Хочу до безумия…увидеть…Анжелику. Имя то какое. Анжелика и Король, ешкин кот.

⠀ Через два дня моего морального безволия, Анжелика мяучит в трубку:

– В сердце ты моем горячем, жаждущем любви, поселился навек. Встречаемся сегодня. Я скину адрес кальянной, люблю там бывать. Но редко места бывают свободные, забронируй, котик, часов на восемь вечера. Там и встретимся. Сразу после работы, сладкий. Чмок. И ссылочку мне на телефон. Я трясущейся рукой тырк – тырк на ссылку. «Введите код с телефона». Ввел, пришло подтверждение. Я в предвкушении втираю в душе пенки и гели ароматные во все места, и в причинные тоже. На всякий случай, а случаи разные ведь бывают.

Спешу как Чип и Дейл прям. Прыг в такси. Цветы. Шеф гони. Запыхался. Водитель говорит: нет такого адреса. Я в сотовый, вот же ссылка. Хм, ну поехали, по округе поездим. Кальянная «У деда Ахмеда». Час катались. Звоню Анжелике. Абонент не абонент. Я в панике. Ссылочку проверил. А тут смсочка: «с вашего счета списано семьдесят шесть тысяч рублей».

Слюни я свои подобрал. Губу закатал. И пошел сдаваться. Написал заявление о мошенничестве. Следовательница посмеялась тогда от души. До сих пор смеёмся, когда вспоминаем в тесном кругу друзей. Младшей Анжелике уже два годика.

Последнее дело Борисоглебского

Последнее дело Борисоглебского

Тёмное покрывало ночи, спрятало их как паранджа Алии от любопытных глаз. Металлическая подошва сафьяновых ботиночек могли выдать о ее приближении в горах задолго до их появления. Селим поэтому плотно обмотал ее обувь льняными лоскутами. Утлое рыбацкое суденышко ждало беглецов всю ночь. Чем насыщеннее становился запах тухлого балыка и смоляных дубовых бочек, тем ближе свобода. Алия на бегу нервно одергивала полы черного шерстяного плаща с капюшоном. Он скрывал ярко-красный кафтан с золотистыми оборками и соболиной оторочкой. Не дай Бог случайный взгляд пастуха или рыбака заметит дорогой наряд одалиски. Двенадцатилетний Селим готов был умереть за сестру, лишь бы вызволить ее из гарема Паши. Парнишку лишили счастья стать когда-либо отцом. Но этот жилистый долговязый подросток посостязается с обученным воином в силе духа и отваге. Рыбаки согласились доставить беглянку и ее брата на судно, идущее до Кафы. В обмен просили кольцо, которое выкрала Алия у спящего паши. Его Ахмет-Паша получил в наследство от деда. Спас ценой жизни Падишаха в плену у персов. Назвался им. Враги жестоко издевались и казнили верного соратника. Бежавший из полона друг дал клятву разыскать родных и одарить всеми благами этой жизни, и сдержал ее.

⠀ Этот перстень был подарен брату погибшего героя и приобрел мужчина силу и славу необыкновенную. А по преданию – прикоснувшийся к кольцу становился богатым и неуязвимым в бою. Легенда древнего рода – теперь единственный путь к их спасению.

***

Сыскарем Федор Борисоглебский был отменным, дотошным до каждой мелочи. Из губного сыщика он быстро дорос до начальника при канцелярии по убийственным делам в Уезде К. Федор, поправив ворот камзола, потасканного и пропахшего потом за неделю морской качки и изматывающих приступов дурноты. Смачно рыгнул в рукав. Ветер стих, на черничном небе плясали звезды. Как дома.

⠀ От воспоминаний об Екатерине, жене его венчанной, отвлекли лязг уключин, неравномерный плеск морских волн о борт шхуны. Возня, тюркский говор и две темные низкие фигуры шмыгнули по палубе в ночь. «Хм, не нравится мне это», – Федор почесал отросшую в пути густую бороду, и неспешно поплелся к капитану. Тот успокоил сыщика, мол, дела семейные, двух женщин высадим в ближайшем порту.

⠀ Сыскарь сразу смекнул, врёт капитан. Две женщины и пять шагов не пройдут по Константинополю без сопровождения. Через неделю плавания «Батавия» пристала к берегам Сирожа пополнить запасы провианта и воды. В порту наняли нескольких разношерстных матросов и двух юнг. Борисоглебский ради того, чтоб извилины не превращались в постные щи, вел учет всех пассажиров и членов команды. Две подозрительные женщины не сходили на берег и ни разу не встретились на палубе.

⠀ Когда паруса наполнились нужным ветром, под крики неугомонных чаек и портовых грузчиков шхуна отчалила. Спустя две недели размеренного хода судно попало в штиль. Зарядил мелкий дождь, и Федор прохаживался от каюты к каюте, прислушиваясь к разговорам пассажиров больше от скуки. В отсеке, где разместили пассажирок, стояла гнетущая тишина. Надо ж какие тихони, или забитые мужем, отлеживаются, размышлял неугомонный сыщик. А может, в Суроже и сошли.

⠀ Третий день как не было нужного ветра. Османский корабль издалека известил о подходе звучными визгами сигнальных рожков. Знатные вельможи в расписных чалмах с перьями и ярких, расшитых золотом нарядах, поднялись на борт. С ними рядом тряслись от страха как общипанные курицы тощие рыбаки в лохмотьях. Потребовали капитана показать трюм и каюты. Комнатушка беглянок была пуста. Исчезли бесследно. Пара тряпиц, будто два вороновых крыла, брошены на подстилке.

⠀ Сыскарь не стал маячить перед злобными турецкими пашами. «Кольцо, кража, убить, собственность империи», – плевался словами разгневанный знатный турок в лицо капитану. Достал Федор свои записи и пробежался глазами. Интересное дело намечается. Азартно забарабанили его пальцы по рее, на которой болтался ловкий, как мартышка, юнга. Правил паруса. Одна странность привлекла внимание дотошного до мелочей сыщика. Нужно связать весь узор. Кто как ни кок владеет тайнами всех, кто на судне – решил приближающийся к разгадке Федор.

⠀ Тихо подкрался к камбузу. Прислушался. Русская речь, да ладно. Распахнул дверцу. Чумазый негритенок чистил овощи, и без акцента лепетал с поваром по-нашему. Борисоглебский, довольный собой, огладил надоевшую бороду. Два чумазых парнишки легко спустились по веревочной лестнице на родную землю Кафы.

Любкино счастье

Любкино счастье (реальная история)

Было дело, отдыхала я с мужем в деревне. Не на дачных шести сотках, а в настоящей деревне, окружённой непроходимым лесом, состоящей из пяти жилых домов, между которыми тянется единственный провод электрический. Этот провод повизгивал и гудел при каждом дуновении ветерка, оставляя местных жителей без всяких признаков цивилизации. Жизнь наша, порой, покруче гимнаста в цирке – шапито, таких кульбитов накрутит. Вот и со мной в той деревушке случился один, почти цирковой, случай. Бабушка мужа неожиданно почувствовала себя плохо. Любимый внук старушку на заднее сиденье жигулёнка уложил, и рванули они в Питер. А меня оставили гостей дожидаться, московских родственников. Сотовых тогда не было, связь телеграфная отсутствовала за ненадобностью. Кастрюлю на столб пришпандорили у центральной дороги. Вышел, стукнул со всей дури поварешкой. Тут же пять дверей настежь со всех избушек. Сельсовет в деле. Утром ранним, со вторыми петухами, с разбегу плюхнулась в изумрудную некошеную траву, ромашки шепчутся на ветру с колокольчиками. Запах детства пьянит. Повалялась в медовом разноцветье, пока бока не отлежала. Открыла парник, закрыла. Воды натаскала из колодца. Полила грядки из ржавой лейки. Прошлась вокруг бирюзового сутулого дома с облупившимися плечами и лохматой крышей. Радио не ловит, телек – далёкое будущее в Ольховке. Выдула банку молока, что соседка принесла: «Парное, сладенькое, только из – под Зореньки. Вечернее то оно самое полезное, вона щёчки сразу порозовели. А пошто сычом сидишь, Кузьмич на гармонии сыграет – душу на тряпочки. Все наши – то уж собрались. Приходь». Бабка Маланья указала на дальний пригорюнившийся домишко среди курчавых берёз. Я не пошла, и так слышно «Чёрный ворон, чё ты вьёшси».

А к вечеру зашла Любка. Если зашла она – рукой не отмахнешься. С розового блюдца, покрытого пушком, на меня смотрели маленькие сизые глазки. Скорее пялились, так, словно тут же измеряли артериальное давление, температуру и материальное положение. Сверкнула спичка, загорелась фезалисовыми огоньками в летнем вечере папиросина, приковав мой взгляд к беззубому Любкиному рту, похожему на дупло дятла:

– Красапета, вот скажи мне одну вещь? – здоровенная тётя нависла надо мной грозовой тучей, упершись рукой о стену дома. Клубы дыма превратились в едкий тюль, отделивший меня от незваной гостьи. – Да, ладно, целку валдайскую не строй из себя, – она махнула мозолистой ручищей и протянула мне папиросу.

– Не курю, и вам не советую, – попыталась отодвинуть гром-бабу, чтоб спрятаться в доме.

– Да ладно выделываться-то, – словно щупальца спрута, Любкины руки меня обвили и потащили за собой. – Ты, это, городская, учёная, небось, скажи, что важнее в жизни счастье или здоровье?

– Люба, извините, я не настроена философствовать, – мне была неприятна эта назойливая местная жительница.

– Анекдот хочешь? – дыхнула Любка чесноком и кислым перегаром. Не дожидаясь ответа, продолжила. – Два мужика в кабаке поспорили, что важнее счастье или здоровье? Один говорит: – Счастье! Другой долго думал, и заявляет: – Не, здоровье. Вот несколько дней назад встретил свое счастье – а здоровья не хватило, – Люба загоготала на всю деревню. – Пойдём, куколка, яиц тебе дам свеженьких, да хоть о жизни городской расскажешь.

Мне пришлось подчиниться. Сумоистка и жердь – возражения неуместны. Любка за руку протащила меня к своему дому. Прошла через предбанник в светлую комнату деревенской хаты, пропахшей былинами, лесом, печным дымом, душицей и мятой. На окнах забавные занавески из прошлого, в рюшках и кружевах. Домотканые половички пестрели на полу, вызывая детский восторг. Со стены над столом взирали строго лица из прошедшей эпохи, в сюртуках и античных платьях из барежа.

– Мой род, из аристократов, – заметила удивлённый взгляд хозяйка дома, выставляя на стол с накрахмаленной скатертью огромную круглобокую бутыль с мутной жидкостью, блюдо, доверху наполненное свежими, ещё со следами помёта яиц, и тарелку с ломтями сала, луковицу чищенную, украшенную душистым пучком укропа. – Садись, выпьем за знакомство, такого ты не пробовала ещё, городская! Любка, закатав рукава мужской рубахи, разлила пахучий самогон в граненые стаканы. Меня чуть не вывернуло от ядрёного аромата дрожжей и еле уловимого запаха лимонной цедры. – Пей, и вот так, – женщина разбила яйцо об блюдо и, задрав лицо кверху, влила в рот тягучую консистенцию. Внутренности скрутило в морской узел, по спине побежал холодный пот. Любовь закусила сальцом, облизнулась и срыгнула. – Будем знакомы, – в моей руке возник стакан. Пей, только не дыши! Гранёный опрокинулся мне в рот, следом залили яйцо, запихнули ветку укропа и шмат сала. – Ну как? Я ж говорила, кайф! Даже бесплодие лечит мой самогон и туберкулёз! – она бахнула, не чокаясь, ещё одну порцию домашнего вискаря. – Сейчас будем бороться, чем ещё в деревне заниматься, а? И она поставила локоть на стол. Кулак походил на гирю. Моя цыплячья лапка исчезла в жаркой ладони. Попыталась изобразить борьбу. Безвольно тощая ручка через минуту лежала на скатерти.

– Я в туалет, – понимала, если не дам дёру, неизвестно, что скучающая аристократка из «Ольховки» ещё удумает.

– А ты через дом, там бревно, по нему и вниз по лесенке, жду! Голова после первой ловила вертолёты. Собрала волю в кулак. Помню: распахнулась дверь из предбанника, заполонил сознание душок от коровьего навоза, устрашающие возгласы буренок и мой бреющий полет в тёплую вонючую неизвестность. Потом я отмокала в корыте, приходя в себя. Мне снова вливался самогон, запихивался укроп. После тарана в навоз самогон пошёл успешнее. Затем был чай с вареньем из крыжовника и «дискач»: я на крыше трактора с магнитолой, из которой надрывался «Сектор Газа». Когда из конюшни Любка вывела дряхлого Ветра, чтоб я исполнила роль джигита. Согласилась. Мечтала Любовь с детства иметь мужа кавказских кровей, «страсть, какие они горячие». Поэтому роль выбрала себе в импровизированной постановке: ждать мужа-героя с войны.

Беззубая Любка, пьяная и счастливая, в драном платье, усыпанном маками, стояла с коромыслом на пороге, размахивая платком. Джигит, уткнувшись носом в живот дряхлого Ветра, изображал прямое волочение и казачий вис. Стрелять из лука по горящему соломенному чучелу не вышло, чучело успело сгореть, пока я доламывала осиновый импровизированный лук. Помню, смутно уже, как упала. Дождавшаяся с войны «жена» опять меня лечила в корыте. К утру мы обнимались и еле ворочающимися языками говорили «за жизнь». Любка – о вдовьей доли, а я о своём бесплодии. И городской бытовухе. Новая подруга предрекла мне зачатие со стопроцентной гарантией после её волшебного самогона.

Мой сын был зачат сразу после незабываемой вечеринки в стиле «деревня -стайл». Прошло уже двадцать восемь лет, а я иногда вспоминаю аристократку Любку из деревни Ольховка. А что важнее, счастье или здоровье, я точно теперь знаю. Счастье – иметь здоровье.

Странная встреча

Странная встреча...

Диспетчер лениво сообщил о задержке прибывающего, серо- желтой моросью брызнула струйка пассажиров с чемоданами по мясистому асфальту в жадно заглатывающее нутро вокзальное. Я спешила к единственной розетке у скучающей скамейки перед турникетами. В глаза бросилось кипельно-белое облако. Будто кто-то забыл большую банную губку на лавочке. Дама с фигурой Зыкиной и лицом престарелой Джины Лоллобриджиды заслонила розетку. Телефон вибрировал, умоляя о подзарядке. Попросила подвинуться мадам. Та глянула, будто я её компаньонка в путешествии, задолжавшая бедная родственница. Поправила белый шелковый платок с чёрными буковками D и G, который постоянно сползал с высокого плетня из жестких смоляных волос. И неохотно подвинулась. Я оценила её плюшевые белоснежные брюки и с десяток разномастных браслетов и перстней на руке.

Джина заметила взгляд любопытный и вздохнула:

– Надоело всё! Вот именно сегодня всё надоело, еду в Крым. У меня там шикарная квартира с видом на море.

– Понимаю! Я не была в этом году на море!

– У моей дочери нет детей, а она ровесница ваша. А там, – она многозначительно махнула в сторону перрона рукой, – гибнет генофонд. Как будем исправлять?

– Война. Мы будем исправлять? – я удивилась.

Она оценила саркастический вопрос. Посмотрела в упор.

⠀– Я имела все, все, о чем можно было мечтать. Вы были в Доме Мод?

– Верю, в вас чувствуется порода. Вы там работали?

– Я его держала, – фарфоровые зубы ослепили. – Директор Дома Мод в 80-х – это знаете кто? Друг богатых и знаменитых, Бог.

⠀ Видели бы вы её улетевший в то же мгновение взгляд. В прошлое. Карусель воспоминаний. Подиум. Модельки. Дефицитные ткани. Шикарные машины и редкие украшения. Внимание мужчин. Влиятельные знакомства, рестораны, поездки.

⠀– У вас нет мужчины.

Подыграла:

– Как догадались?

– Хм, вы такая яркая красавица, могли б всё иметь, только бровью поведи, такие черты лица правильные, Бог постарался. А сидите в этом милитари - тулупе. Как так можно себя не любить? И взгляд собаки, которую хозяин в мороз выгнал. У женщины, имеющей мужика, не может быть такого вида.

– Нет и не будет уже.

– Глупости! Мне семьдесят шесть, за мной ухаживал бывший военный лётчик, красавец, год. Позволила. Встречаемся по выходным. На его территории. Эх, милочка, не научили вас любить себя! По глазам вижу, недолюбленная. Я вот избалованная, наверное, поэтому все четыре мужа умерли. И рядышком на кладбище лежат. Мы навещаем с моим бойфрендом команду мою пикОвую, – засмеялась. – Пиковая дама я, чёрная вдова. Последний на пятнадцать лет моложе. Думала спит. Восемь часов, пятнадцать спит, и не разбудить. Вызвала врача, а он под одеялом тёпленький ещё. Врач в охапку меня, мол, крепитесь. А я подумала, как хорошо, что снова одна. Жаль, что молодым умер, а всё потому, что желаний не было никаких, детей не хотел, денег не жаждал.

Первый умер по старости.

Второй тоже во сне.

Третий на рыбалке.

Четвёртый прилег, сказал устал, и уснул навеки. Видишь, слабые мужчины. Не те. Вот про генофонд и думаю. Война она для этого. Чтоб за жизнь научились цепляться. Ценности поменяли. Родину полюбили. Как мать. Меня за границу звали, тысяча шансов и возможностей. А я – плохо ли, хорошо ли. Здесь мой дом. И дочку так же воспитала.

– Мне нужно бежать, я рада, что познакомилась с вами. Электричка!

– Деточка, не бегите, глядите по сторонам. И оденьте что-то светленькое. Кристина плохого не посоветует.

– Я пишу книжки, вы будете героиней моего нового романа. Обещаю.

⠀ И без того высокие брови дамы спрятались под челкой.

– Писателей встречала. Они выглядят иначе. Поехали в Крым, познакомлю с литераторами. Хотя......ты наверняка бежишь опять кого-то спасать. Я никогда не ошибаюсь. Любить себя, что по-твоему? – мадам Кристина встала. Оливковый загар, голубые ясные глаза. Благородная стать.

– После вашего вопроса задумалась.

– Любить себя – это прощать себя за ошибки снова и снова. И вообще, если у женщины голова не там, где жопа, у неё есть любовник! А у тебя голова на месте. Просто сними эту ужасную зелёную халабуду.

⠀ В воздух полетели ухоженные пальцы с маникюром цвета мяты в воздушном поцелуе. И она ещё думает о генофонде.

Мадам с Заставы

Мадам с Заставы

Я поднималась по широким ступеням, не решаясь прикоснуться к перилам. Они дребезжали так, словно мимо проезжает разваливающаяся дрезина. «Какие высокие пролеты в дореволюционных домах, благо мне на третий этаж. Профессорский. Ума не приложу, отчего третий этаж в старых домах так называли?». Не успев дотянуться до звонка, напоминающего выключатель на советском бабулином торшере с тряпочным плафоном, как уставшая дверь распахнулась. Мадам Грицацуева расползлась в улыбке, не скрывая радости и отсутствия зубов.

«Зачем на воротнике фланелевого халата огрызки шкуры бизона?», – подумала я. И тут же ответила себе: «Зов предков». Щеки дамы в тюрбане зарделись, когда та попыталась втянуть живот, пропуская мня в квартиру. ⠀

От тусклого света лампочки на потолке захотелось пригнуться, как при входе в шахту забойщиков. Вонь от пережаренных копченостей, дешёвого табака и забытого в прошлом веке помойного ведра у входа въелась в нос. Глаза заслезились. «Неужели так живут… люди?». Грицацуева спохватилась и быстро запахнула поблекшую клеёнчатую шторку на дуге от парника, под потолком. За шторкой я услышала, как «заминировали» вход, что-то плюхнулось в алюминиевое ведро. Кораблики синие заколыхались на засаленной занавеске.

– А, это?! Не обращайте внимание, таки главное – в ваших хоромах три окна. Три. Глядите пристально! – дверь справа от входа скрипнула, но удержалась на петлях времен, когда дом ещё был доходным. – Двадцать шесть метров. АпортАменты. Здесь жил инженер, он ещё с моим дедом на Заводе служил. Интеллигенцией пахнет?

– Малиной попахивает и сходкой блатных и нищих, – пробурчала себе под нос, выглядывая из окна на гудящую клаксонами улочку бывшей рабочей заставы.

– Тю-ю, а вы шо из наших?

– Из кого это из ваших? – Так малон на идиш приют для уставших душ, вот я ещё в глазок почуяла – наш человек. Таки сговоримся. Уступлю, самая ходовая цена на такие хазы у тёти Фиры, – я с опаской взглянула на махровый застиранный тюрбан, медленно наплывающий на нос, усеянный чёрными точками. Через открытую дверь комнаты я увидела, как клеенка с морским пейзажем заволновалась. Из-за занавеса вышел мужичок, вытирающий руки об треники. Я уточнила, где в квартире удобства и двинулась по стенке. Ближе к выходу.

– Так-то за шторкой, ты посмотри: в одном флаконе при тебе и душ, и для другой нужды устройство. А тот клозет – для наших двух комнат. Хошь кизяк потом в удобрение цветочкам, а можно шо покрупнее в пакетике. Имели желание место сэкономить, и поддончик приманстрячили. Наш клозет моментами имеет плохое настроение, так Гоша тут любит посидеть. Вчерашние новости полистать, – Грицацуева зыркнула на мужа. Любитель новостей исчез миражом в глубине квартиры. К тошнотворным запахам добавился флёр ландыша из баллончика. – А обойки- то, глянь, какие! Таких уж и не достать, веселенькие, блестят. Ночью хоть без ночника, и звёзд не надо, – тётя Фира ловким движением послюнявила колбасообразный палец, и пришпандорила оторванный кусок обоины к стене.

– Так продавец-то кто? Родственники инженера?

– Проворовался тот инженер, увезли его в светлые дали, ещё до войны, а мой дед в снабжении при заводе был, многодетный человек с уважением и репутацией, семью инженерскую определил в приличные бараки с печным отоплением. И вся квартира стала наша. Сыну если б не желали лучшей жизни, не продавали бы лучшую комнату, – Грицацуева страдальчески закатила глаза, выпятив нижнюю губу.

– Да, интересная история… – я уже держалась за косяк входной двери, оббитой покусанным поролоном.

– Так шо, комнату будешь брать, у нас тут тихо и дружно, – Фира прижала меня к стене пиками Джомолунгмы в синей фланели.

– Я подумаю.

– Шо тут думать, на лестнице очередь щас выстроится до Московского, только Фира свистнет. Я ж имею желание выбирать соседа. ⠀

Монолог завершила выбежавшая сонная крыса, застывшая посреди коридора в недоумении.

– Ох, эти кооперативщики, к Оксанке, рыжей, уж привыкли, иногда забегает поживиться, а эта серая. Не наша, – драный тапок полетел вслед юркнувшего грызуна в зловонную пасть «молена».

Шикарные апартаменты на Коли Томчака в районе бывшей Московской Заставы, как вы уже догадались, я не купила.

Приключение в Коктебеле

Приключение в Коктебеле

В разгар лета, в отчётный период, бухгалтеру в ресторане безумно сложно уйти в отпуск. Можно сказать, что уйти в этот момент можно только вперед ногами. У меня сложилась близкая к этому состоянию ситуация – развод, маленькая смерть. Подруги в буквальном смысле вытолкали меня за дверь моего же дома, с чемоданом и электронным билетом, помните, как в фильме «Любовь и Голуби», открыл дверь из дома, хоп, и море. Приблизительно так у меня и получился не запланированный отдых.

Коктебель – посёлок на побережье, где испокон веков искали вдохновения или упоения, но скорее приключений, художники, музыканты, писатели и, нудисты. Модное местечко, даже вино с таким названием имеется. Коктебель. Набережная узкая, пляж еще уже, мелкая галька острыми шипами впивается в непривыкшие городские стопы. Отдыхающие тюлени пёстрой массой слились с пляжем, места нет для упавшего яблока, а что там про меня говорить.

Долго искала жилье. В сезон – это проблема. Я бродила пару часов вдоль коттеджей и гостевых домов, все под завязку. И тут навстречу подвернулся низкорослый жилистый, весь в морщинах – бороздах, дедок. Беззубой кривой улыбкой прошамкал, что у него есть неплохой одноместный вариант с личным входом. Я так устала, таская тяжеленный чемодан по ухабистым дорожкам Коктебеля, что была согласна на все. Ну не все, конечно. Предлагаемый по описанию номер полулюкс оказался деревянной пристройкой к дому для туристов, но, что немаловажно, дед не обманул. Был отдельный вход, из хозяйского сада попадаешь в мой караван – сарай. Иначе не назовешь. В нем было окно – дот, отстреливаться от поклонников косточками вишни. Кровать, тумбочка и пару гвоздей, которые выдержат вес плавок, и все убранство.

Ерунда, я же приехала лазить по горам, ездить на экскурсии и дышать морским воздухом. Спать я планировала мало, мысли о расставании еще не покидали меня. И я разработала на десять дней себе конкретный такой маршрут, поверьте, он был очень активный и энергозатратный, местами и опасный. По незнанию особенностей местной флоры и фауны, два раза наткнулась на змей. Но поняла, когда встретила егеря у подножия горы, спускаясь. Он долго крутил у виска пальцем.

В целом, отдых удался, побывала в Судаке, Ялте, посетила Евпаторию и несколько монастырей со святыми источниками. Место на пляже я застолбила. Личное. Один милый, престарелый, с кожей цвета медной сковородки, нудист каждое утро услужливо стелил для меня свое полотенце. Любители загорать голышом заняли лучшее место у моря, песчаную и широкую косу у подножья горы. И их совершенно не смущала я в купальнике, а меня не раздражали они, сквозь чёрные очки я, порой, наслаждалась потрясающими видами.

Десять дней пролетели как косяк уток, зрелищно и быстро. В день отъезда утрамбовала еле - еле свои вещи и сувениры в чемодан. В наружный карман дорожной сумки положила паспорт, деньги, билеты на самолет и проездной до Симферополя на автобус. И по традиции, задолго до отъезда, рано утречком отправилась на море, окунуться перед дорожкой да монетку кинуть. Сижу, тащусь от морского воздуха, но состояние какое – то тревожное, да и дождь начал накрапывать, небо мгновенно затянулось тучками. Над морем поднялся серый туман. Я помчалась в свой сарайчик. Надо ехать, лучше заранее, в дороге же всякое бывает. Проверяю снова привычным движением карман сумки, а там ...пусто. Ни паспорта, ни денег, ни билетов. Соответственно, не уехать ни улететь при любом раскладе. Баста! Яростно начинаю разгребать чемодан, сумку, протрясла даже завёрнутые в упаковку сувениры. Или я долбанутая или лыжи не едут. Но паспорт же был здесь!

В слезах на трясущихся ногах выползаю в хозяйский сад, стучусь к деду с бабкой в дом, ору во весь свой не тихий голос. Тишииинааа. Отдыхающая Леночка, соседка, говорит, мол, только – только на рынок уехали на своих жигулях. Паника парализовала дыхание. До вылета самолёта еще семь часов, но до аэропорта полтора часа езды, и толку то, как туда добраться? А как вылетать без паспорта, даже если доберусь. Я даже не заметила, как оказалась со своими прожитками на трассе. Таксисты участливо интересовались, чем помочь?

Мозг лихорадочно работал…

«Я стою у ресторана – замуж поздно, сдохнуть рано...». Помните, как там у Радзинского? Вереница мыслей пролетела за секунду. Я стояла у ресторана то ли «Плакучая ива», то ли «Улыбка Коктебеля», оттуда доносился курортный гимн всех времен «У ресторана», все в тему, а я, промокшая до нитки, в шлёпках и с глазами побитой собаки. Вариант просить милостыню был как нельзя кстати, но я его решительно исключила. Таксисты, проезжающие мимо, выходящие в питейное заведение, приморские «холостяки», подкатывали свои шарики, конечно, но, когда узнавали причину моего столбового стояния, отчаливали со скоростью военного крейсера.

Попыталась проскочить зайцем в автобус, на входе запросили билет, рокировка не удалась. Выставили снова на трассу. Состояние реветь как белуга, но я верю в свою счастливую звезду. Паники уже не было. Вразвалочку подошёл мужчина, армянской наружности курортный мачо. Он был уверен в своей неотразимости. Я уже скороговоркой повторила историю моего фиаско. Он, оригинально прицокивая языком, сказал:

– Э-э-э, Джан, ты встрЭтил того, кто решит любой твой проблем. И Сурен, так он представился, потащил меня к своему, ну очень близкому знакомому, местечковому держателю власти, участковому Арсену. До сих пор помню их имена. Опорный пункт оказался всего в двухстах метрах от места моей временной дислокации. На кабинете табличка: «Майор Погасян», конечно, а какое еще звание может быть у уездного начальника единственного отдела милиции в Коктебеле. За столом, добротным, с резными ножками, под красное дерево, я не столяр, возможно и из него, сидел Он. Вершитель судеб Арсен, наиприятнейшей наружности, но со всеми атрибутами уверенного в себе начальника на шее, на руке, на запястье. Килограмма полтора золота на нем кричало о его возможностях. Ботинки, задранных на стол ног, подтверждали статус владельца. Майор был искренне взволнован историей. Деловито схватил телефон и вкрадчивым голосом заговорил со знакомой из аэропорта, мол, не может ли она помочь одной знакомой его родственника. Девушка на том конце связи заявила, что без паспорта не реально. Только консульство. Консульство работало по определённым дням, два раза в неделю, люди стоят ночами в очереди на прием. Майор Арсен театрально стукнул кулаком по столу. Станиславский бы поверил. Прикурил сигарету и жадно втянулся. Думал. Я не мешала, проворачивая разные варианты исхода событий. Уже готовилась за оказанную помощь совершить «натуральный обмен». Арсен неожиданно промямлил, что не вязалось с его образом:

– Ну, что, машина моя в ремонте, пусть вам подружки денег вышлют. Ну, мне могут выслать. У вас же паспорта нет, – майор прищурился сквозь дым. Я пожелала доброго дня и вышла. Дождь кончился, пар поднимался над дорогой. Выброс адреналина в кровь уже произошёл, меня начало трясти.

Нагнал Сурен:

– Ну, че ты обиделся, полтора часа туда столько же назад, порожняком. За красивый глаза, кто поедет?

– Хороший человек поехал бы. Отвали, – обречённо отмахнулась. Участливый поклонник наклонился к моему уху и в пол голоса затараторил:

– Менты, когда не помогают, иди к бандитам.

Меня разобрал истеричный смех, я плюхнулась на высохшую после дождя скамейку, и хохотала на весь Коктебель:

– По – моему ведь это одно и то же. Нет?

– Ну что ты джан нервный такой? Вверх иди через дорогу, только не говоры, кто сказал. Замок будет с Башнями, спроси Колю. Здээсь все его. Думаю, догаваритэсь, – Мачо хотел меня приобнять, но я успела выставить перед ним чемодан.

– Ну как знаешь, пошел я, – повернувшись ко мне спиной, он поднял руку вверх, как балерун, и уплыл, напевая армянский мотив.

Восхождение в горку далось не просто с поклажей, когда полуденное солнце июльское не щадит совсем. Минут десять стояла, пытаясь продышаться, у ворот Замка Коли. Неожиданно открылась резная железная калитка и нарисовался, хрен сотрешь...тот, который держит тут ВСЕ. Высокий, голубоглазый, импозантный, мужчина, лет сорока пяти с душевнеийшей белозубой улыбкой. Голый торс, смуглое рельефное тело. Шорты в цветочек вызывали доверие. Коля протянул широченную ладонь, поприветствовал меня по – мужски:

– Чем обязан? Милое создание заблудилось? – И тут прорвались океаны слез... – силы покинули меня.

Бывают такие мужчины, которым хочется отдаться. Ой, нет, это не то, о чем вы подумали, имела ввиду довериться, с первого взгляда. Мужчины, которые решат твои проблемы одним взмахом руки, кивком головы. Николай, хитро прищурившись, пропустил меня вперед, широко распахнув калитку в свои чертоги. Перед глазами открылись райские сады и волшебные фонтанчики, не хватало павлинов и единорогов. Даже июльская жара трусливо отступила перед его самоуверенностью. Прекраснейший из мужчин увлек меня в тенистую беседку. По мановению волшебной палочки на столике появились искристые пузырящиеся прохладительные напитки. Я, утирая нос, захлебываясь солёными слезами, поведала печальную историю. Николай неожиданно, заливисто, рассмеялся. Застал врасплох:

– Ну и жук, Тимофеич, на твои кровные на рынке пару часов назад закупался!

Вдруг, где-то рядом, надрывно заплакал ребенок, и возле беседки возник облик Мадонны с младенцем. Дама имела бледно - сердитый вид, вдруг святой образ растекся, я догадалась, райские кущи сейчас превратятся в бушующий ураган.

– Олюшка, детка, проснулись мои хорошие?

– Ты опять? – женщина всей своей позой давала понять, здесь мне не рады.

– Родная, ну что ты, у девочки беда, нужно помочь! – Николай попытался реабилитироваться, забирая орущего ребенка к себе на грудь. Малыш заугукал, начал сучить ножками, очевидно, придя в восторг от крепких мужских объятий. Замолчал, теребя соску и пристально с детской непосредственностью рассматривая меня.

– Алинда, знакомься, моя сестра! Бывает в плохом настроении, не пугайся, ох уж эти кормящие мамаши.

Оля потрепала ласково брата по щеке:

– Ох, балабол, когда уж ты угомонишься? – семейная идиллия, у меня на сердце отлегло, нарисовался уже приблизительный маршрут домой. На общем совете мы пришли к согласию и решено было: меня необходимо-таки вернуть домой! Но. Оказалось это сделать совсем не просто. Выяснилось, что для возврата гражданина России домой из-за бугра необходимы свидетели, две боевые единицы. Смешно. Чтоб выдали временное удостоверение в консульстве для выезда домой нужны люди, которые докажут, что я не шпион и не контрразведчик, а отдыхающий «турыст».

Представьте морское побережье в курортном городке в разгар обеденного застолья. Туристы под оранжевыми зонтиками-трансформерами в кафешках с плавящиеся от загара лицами и умиротворенными улыбками. Утомлённые отдыхом вяло поднимают бокалы вина из крымских погребов: «Ну, за отдых!». Если найдутся в этот момент парочка россиян, желающих прокатиться по степным дорогам с ветерком по просьбе незнакомцев, рассказывающих небылицы – это байки из склепа. Провал миссии, даже выплыви сейчас Нептун из пучины морской с трезубцем, и он не уговорил бы никого тащиться в Симферополь. Думаю, дуло автомата в спину подействовало бы. На крайние меры, предложенные находчивым Николаем, я не согласилась. Все наши версии были раздавлены прессом действительности. Я находилась перед бездонной чёрной бездной отчаяния, трясло как в горячечном ознобе. Оля была согласна тащиться со мной, но малыш не унимался. Его непрекращающееся ерзание и пронзительный плач, словно пожарная сирена, исключал этот вариант как появление российского айфона.

Коля запустил пятерню в волосы густые с проседью, напомнившей мне блики на воде от блесны. Напряженно думал, выкуривая уже третью сигарету подряд.

– Эй, молодежь, че скучаем? – у беседки нарисовался парень с обложки журнала про отдых на Лас Паломас для заядлых сёрферов. Мокрые волнистые волосы цвета спелой пшеницы он эротично забросил назад уверенным движением головы. Юнец подмигнул мне, я покрылась мурашками с ног до головы. Боясь выдать себя, закашлялась. Сёрфер - Аполлон вел себя так, будто мы с ним накануне просыпались в объятиях поутру. Несмотря на свой юный возраст, на вид лет двадцати, он был весьма раскован. Подсел рядом со мной за столик в беседке, Оля ушла укладывать малыша.

– О-о-о, черт, как до меня сразу то не дошло, – Коля шандарахнул кулаком по столу, столик крехнул, пошатнулся, но выдержал неуважительное отношение. – Мишка-то у нас Россиянин, – и мужчина схватил в охапку молодого человека, будто сноп сена. Мишка не растерялся, пошутил:

– Дядя Коля, знал я, давно мечтаешь, да? Завидуешь, – и пнул дядю в живот легонько. Весело им, прикалываются, как напыжившийся воробей на проводах, сидела я, не разделяя веселья мужиков. История моя уже превратилась в притчу воязыцах. Вкусная, приправленная остротами Коли и сдобренная слезами неудержимого смеха и поданная как авантюрный роман. Миша, сёрфер моей души, позабыл даже о встрече с приятелями на каком – то дальнем мысе. Спохватившись, мечтательно закрыл глаза:

– Там ожидание эллипса волн самое завораживающее, нет супа из людей.

Надо ж, какой интересный парень, с таким не пропадешь! Сейчас выдаст нам креативное решение, размышляла я успокаиваясь. От жары растеклась по скамейке как студень. Николай прервал мою негу, громогласно:

– Граждане тунеядцы, обед! И в дорогу! Припоминаю я, что Консульство работает до 16.00, а сейчас почти 13:30.

– Дядь Коль, я придумал, берём меня, паспорт твоей сестры, типа мы вместе приехали отдыхать, Москва – Питер, для них – одно болото. Не будут же они тащить на прием женщину с грудным ребёнком? Скажем, внизу сидит, пожалейте! – Мишкин вариант нам казался самым удобоваримым.

Смолотив холодную окрошку, мы уже рассекали трассу Коктебель – Симферополь в большом черном джипе. Горячий ветер через окно трепал волосы, Коля подмигивал в зеркало заднего вида. Мишка рассказывал душещипательные байки школьной поры, оказывается, он только в июне закончил школу, впереди взрослая жизнь, полная приключений, взлётов, возможностей.

Летели 200 – 240 км/ч, вдруг Коля начал кивать носом, бессонная ночка в объятиях красотки дала знать о себе. Настала моя очередь развлекать водителя, чтоб не поздороваться с деревом.

Поведала коронную свою криминальную историю о дедушке маньяке. Морфей сбежал от слушателей, повисла пугающая тишина, слышно было даже учащённое сердцебиение водителя. Мне было смешно наблюдать, как они с Мишей переглянулись, будто в замедленном кадре фильма ужасов.

Домчались к назначенному месту в 14.20, как щас помню. И видим картину: корзины, картонки и маленькие собачонки, дети, коляски, матрасы. Очередь из желающих пробиться на прием в Консульство такая, что Ленин бы в Мавзолее позавидовал. Страждущие поделились, мол, с ночи уже сидим, пострадавшие от гостеприимства Крымского, обворованные в основном. А Консульство принимает до 16.00.

Миша решительно двинулся ко входу, тащил меня за руку через толпу людей, будто это строй со шпицрутенами. Я почувствовала, как чья - то цепкая костлявая рука схватила меня за бок и щипнула. Ловкая бабушка подставила подножку. Мужик с животом-арбузом преградил дорогу, нависая надо мной. Визгливая девушка пыталась стащить с меня шорты, останавливая мое восхождение по лестнице ко входу. Миша умело работал локтями, как спецназовский боец, первым дотянулся до заветного звонка на входе в спасительное Консульство. Я, отбиваясь, возмущалась и чертыхалась, пришлось применять навыки по самообороне. Кому – то, искренне жаль, от меня досталось. Тернист и опасен путь домой потерявшего паспорт в украинском Крыму.

Дверь неохотно приоткрылась, и человек – жердь в форме, снятой с какого-то коротышки, отрапортовал:

– Сейчас идет 113 -й номер, следующего еще не вызывали. Обед. И хлопнул дверью перед носом. Я прокричала сквозь железное полотно преграды, что хочу домой, а самолет улетает через сорок пять минут. «Жердь» пожелал счастливого пути! Пот стекал ручьями по лицу, мешал думать. Очередь злорадствовала, торжествовала, так мне и надо, хамке и выскочке. А далее случилось нечто удивительное. Миша подмигнул мне, перегнулся через перила и крикнул Николаю, чтоб тот был на чеку. Коля сориентировался, нацепил со скоростью сорок пять, армейских, секунд на голый торс футболку и сел за руль, с видом угонщика автомобилей. Я ничего не понимала.

Мой юный помощник громыхнул увесистым кулаком по двери, потом раз десять проколоколил в звонок. Дверь открылась мгновенно.

– Значит так, утырок, слушай сюда! Если тебе не надоела твоя халдейская служба на воротах, возьми телефон, – Михаил в айфон проревел, – Самуил Яковлевич, не пускает, как его фамилия?

– Леванюк, а хто это? – промямлил служака.

– Возьми телефон или пропусти по – хорошему пока прошу, – взорвался Мишка, демонстрируя свирепое выражение лица с раздувающимися ноздрями.

– Уважаемый, проходите, шо ж сразу не сказали, шо вы от НЕГО.

Мы ворвались в святая святых под благоговейное молчание толпы. Самуила Яковлевича похоже здесь знали многие. Я к окошку. Так и так. Обокрали. Оттуда:

– Два фото-о-о, – помните, как в «Камеди Вумен» учили в паспортном столе отвечать «Здра-а-а-асьте-е-е», мерзким гнусавым тоном. Чтоб отбросило посетителя от окна. Я, воробей стреляный, выстояла. Нет, говорю, откуда. Барби с сиреневыми тенями и ярко - розовой помадой на губищах, словно призрак 90-х, посоветовала мне отвалиться от окна немедленно. Я в слезах вылетела как пробка из-под шампанского, в холл. Любимая фраза бывшего свёкра тогда вспомнилась. Когда по мнению не состоявшегося родственника я была не достойна его сына, должна была вылетать из их жизни с такой же скоростью. Что было то было. Миша ждал, непринуждённо беседуя с «жердью» Леванюком, тот ржал над какими- то нелепыми шутками во все свои двадцать девять зубов.

– Фотки надо, денег нет, хелп, гипс снимают, клиент уезжает!

– А, фотки, а як же ш, конэшно! – понял мой шифр из слов Леванюк.

– Бля-я, ой, простите, денег то мы и не взяли! – Мишка хлопнул рукой себя по макушке, в другой момент это выглядело бы забавно.

– Так то ж не так дороГо, шас дам пару гривен, – наш новый друг суетливо стал рыться в карманах. Ссыпал мне всю мелочь. Потом лично вывел на улицу. Провёл через толпу изнывающих на жаре очередников и по секрету подсказал как найти частного фотографа:

– Из ваших, – Леванюк сообщил почему-то эту странную информацию на ухо. Ну из наших так из наших. Я кмс по лёгкой атлетике. Но так быстро я не бегала на соревнованиях. Жаль никто не засекал время, возможно мой результат светился бы в книге Рекордов Гиннесса. Из скрытых резервуаров организма открылось волчье чутье и пеленгация объектов по шторам в окнах, сканирование домов насквозь. Шучу я, конечно, но нашла фотографа – домушника минуты за три. Симпатичный старичок из масонской ложи, аккуратный, с нарукавниками на локтях, выглядел забавно. Зачесанные три волосины как у Трампа назад придавали его имиджу статусности. Понятливый фотограф сделал мне молниеносно и отменно, как и обещал, фото, с запасом. Пять штук. За счет фирмы, респект. Заветный документ заменяющий паспорт был сделан вообще минуты за две, двух свидетелей я показывала в виде паспортов. По взмаху руки все того же Леванюка, Барби поняла, что он их видел лично.

Черный джип влетел к аэропорту с визгом шин, Коля всю дорогу кому-то звонил, по тону я поняла, барышни. Эх, дамский угодник Николай. Все происходящее было как в хорошем фильме, где продюсер вложился и в режиссёра, и в сценариста, да и на массовку и эпизоды не поскупился. Дверцу с моей стороны уже открывали какие-то люди в белых рубашках. Человек в ладно скроенном черном костюме открывал багажник Колиной машины и доставал мой чемодан. Парни – белые воротнички погрузили чемодан и сумку на тележки. Коля и Миша с двух сторон обняли меня. Это было так трогательно. Меня раздирали изнутри истерика, слезы и чувство благодарности бесконечной к этим людям. Я нашла в словарном запасе самую неуместную фразу для этой ситуации:

– А кто такой Самуил Яковлевич -то? Что стар, что мал, ржали как кони, после моего вопроса:

– Ты чего сказки Маршака что ли не читала? – Миша держался за живот со смеху.

– Да, Миха, ты по ходу зачитывался ими в детстве, – раскрасневшийся Николай смахнул слезу – смешинку.

И тут меня, недоумевающую, схватили под руки и потащили как перо из подушки с ветерком какие – то люди в форме. Сквозь зеленый коридор, таможенников. В окошко сунули за меня мой новый документ. Я не помню, как прошла досмотр и досматривали меня или нет, все как в бреду, очнулась я в Бизнес- классе, что не соответствовало заявленным билетам. Мне принесла стюардесса с ангельским лицом на выбор с подноса несколько напитков горячительных, я выбрала ближайший ко мне. Махнула неплохого виски бокальчик. И размазалась по удобному креслу. Осознала, что я лечу, лечу домой, когда самолет плавно оторвался и вспорхнул. Я, глядя в личный иллюминатор, разрыдалась. Толком не поблагодарила всех этих уникальных, добрых, бескорыстных людей.

Вернувшись домой, я облегчённо выдохнула незабываемое путешествие, и стала искать телефон Коли. А его то и не было. Ни одного способа связи с этим замечательным человеком. Обзвонив весь Коктебель, все гостиницы, гостевые дома, дома, где был телефон и сдавались комнаты, нашла его.

– Огоогошеньки, голубоглазое счастье звонит, – загремел в телефонную трубку обрадованный Коля. Слышно было, рад. – Как добралась, лягушка, все хорошо? Когда снова к нам? – хихикнул, чуть не поперхнувшись мужчина.

– Нет уж, лучше вы к нам! – Я решила, в Крым больше ни ногой.

Под занавес я не буду передавать весь наш разговор, скажу только, что Коля отказался принять деньги от меня, наотрез, но сообщил, что он тут тоже не последний человек. Николай дал неожиданный совет, потому что кое с кем перетер, дословно, по приезду в Симферополь. Очень рекомендовал мне прощупать подкладку сумки или чемодана. Я незамедлительно это сделала. Как вы думаете, что я обнаружила? Все это время паспорт был со мной!

Вернись, Зоя!

Вернись, Зоя!

– Мам, это я, Зоя, узнала? – в трубке воцарилась тишина, которую изредка прерывал треск.

– Узнала, – голос матери был холоден.

– Я вернулась.

– Думала, что похорон дождёшься уж. Зоя бросила трубку. Что она ждала от этой женщины?

⠀ Ненавижу её. Если б не сын, никогда бы не решилась услышать ее голос снова. Ну на хрена бабке две квартиры и дача. Живёт как барыня. Всё мне, мне, в могилу все не заберёшь, мама.

Зоя, чтоб успокоиться, считала ступеньки, поднимаясь на второй этаж. Их 34, она помнила. На 13-й закружилась голова, завертелись в глазах звезды, шум в ушах, ноги подкосились.

– Мама!

***

– Мама, плохо! – заплакала девочка, пытаясь усесться на больничной койке с уставшими пружинами. Мама не реагировала. Стояла у окна и глядела безучастно в декабрьскую метель.

– Ирочка, вдруг это ошибка? – соседка по палате подошла и обняла всхлипывающую девушку. Надо позвонить военкому. Или лучше съездить, узнать самой. Что значит – пропал без вести.

– То и значит. Куда я теперь с ней, одна? Или в плену или… Значит, ни пенсии, ни помощи. Пропади он пропадом этот Афганистан.

⠀ Маленькая Зоя снова надрывно заплакала. Что со мной? Почему у меня такой голос. Мама, где мы? Зоя взглянула на пухлые ручонки, ни маникюра, ни изящных пальцев. Вот надо так удариться головой. Оглядела обшарпанную комнату с зелёными стенами. Пахло хлоркой. Я помню эту комнату. Больница. Я в прошлом или сплю? Зоя потерла глаза. Сейчас мама выйдет из палаты, и я больше никогда её не вижу. Остановить. Может быть, запустится эффект бабочки и отец не исчезнет.

– Мама, я тебя люблю. Не уходи! – пыталась остановить малышка.

Но из грудины выходил только визг. Слезть с кровати не получилось, мешала тряпка между ног и необъятные трусы. Тело горело и чесалось. За окном потемнело. Нянечка кормила ужином и бубнила:

– Надо ж так из-за мужика кукуха поехала. Родное дите кипятком шпарить.

Зоя пыталась выхватить ложку и поесть сама, не вышло. Сколько мне? Год-два. Почему такие кривые ноги, да еще в бинтах? Что, черт возьми, случилось!? Это не моё тело. Почему-то опять клонило в сон.

За окном рассвело, пришёл врач, сунул градусник под мышку. Медсестра сделала укол и сменила бинты. Врач вопросительно посмотрела на соседку с толстым мальчиком:

– Не вернулась?

– Нет. У неё муж в Афгане пропал. Она одна.

– Ну, не бросать же ребёнка.

– Отойдёт. Как ребёнка бросить? С ожогами. Одного.

***

Зоя очнулась на лестнице. Болела нога. Как тогда в больнице. Ощупала себя. А боль-то не ушла. Жгло душу, как и тогда в больнице. Страх, что мама не придёт. Она исчезла, как и папа. И остались навеки в плену ее памяти.

– Мама! Мне не встать! Мама!

Зоя вспомнила детдом. И мамины глаза, серые, безжизненные. Когда она, восемнадцатилетняя, нашла мать. Та открыла дверь, сразу узнала, и только лишь вопрос:

– Зачем пришла?

⠀ Вот и сейчас тот же вопрос жужжит в голове. Зачем я сюда пришла? У мамы рак, а сын никогда не видел бабушку. Если я не нужна, пусть хоть что-то оставит сыну. Не с собой же в могилу.

Зачем я вообще пришла в этот мир? Зоя с трудом поднялась, ковыляя, вышла из подъезда.

⠀ Снег слепил глаза. И таял на разгоряченной коже. Она посмотрела на снежинку, упавшую на руку. Хм, маникюр. Все в порядке.

– Зойка - хохотушка, – мама стояла на балконе второго этажа.

***

Она вспомнила как сильные руки папы подбрасывали. До самого неба. Зойка тогда все время смеялась. А с балкона кричала мама:

– Зойка хохотушка.

Отец не бросил меня, врала воспиталка. Он пропал, без вести, как и мама.

– Вернись, Зоя.

Счастье в пенке

Счастье в пенке (реальная история)

– Бабуль, а что у нас цыгане в роду?

– Пей молоко, и пенку не сдувай, в ней счастье, а с чего ты про цыганей-то?

– Маму в честь кого Алмазой назвали? Мне Ленка говорит, что цыганское.

– Много твоя Ленка знает, – старушка подмигнула, проницательно заглянула внучке в глаза и продолжила раскатывать скалкой тесто по столу. Ловко работали её руки со сморщенной кожей как у жареного цыплёнка.

– Пообещай, что сегодня ляжешь пораньше, чтоб завтра здоровой проснуться. Я тесто заведу и расскажу давнюю историю.

⠀ Юлька допила молоко с медом, давясь ненавистной пенкой. И побежала в постель.

⠀– Юленька, не спишь?

– Жду, бабуль, – прошептала девочка, спрятав фонарик и книжку о Капитане Бладе под подушку.

– Ну, слушай. Было это сразу после войны. Голодное время было, холодное. Я-то тринадцатая у матери была, последыш, под оккупацией трудно пришлось. Старшие брАтья мои, кто без вести в войну пропал, кто вовсе не вернулся. Сестры умерли от тифа и с голодухи. Мать прачкой у немцев работала, они объедков давали для меня и моей сестрёнки. А когда узнали, что она жена красного командира – расстреляли матушку. Решили, что партизанка. Да недалеко от правды это было. Сведения она передавала в лес.

– В лес?

– Партизаны, смелые мирные люди, которые прятались в лесу и мстили фашистам. Но сейчас не об этом. Остались мы с бабой Феней втроём. Когда война– то кончилась, село оживать стало. Вот цыганка и пришла. В рогоже и лохмотьях с чужого плеча, волосы седые точно пакля из-под платка торчат, глаза чернющие. Шла по проселочной дороге с палкой, и вперёд её тыкает. Слепая. Во все дворы стучалась, ноги уже подкашивались от голода. Везде гнали как собаку. Крошки не дали. Люди после войны злючие были, измученные. А тут ещё эта вшивая попрошайка. Моя бабанечка тоже её метлой от калитки. А она стоит за забором и смотрит, будто сквозь нас. Наш дом последний был. Дальше поля, поля.

– А лето было?

– Лето, Юленька, цикады уже пели, помню. И сена запаслись уже.

– Тебе не жалко было слепую?

– Слушай дальше. Мне лет было сколько и тебе, около десяти. Дождалась, когда бабаня в дом вернётся, побежала старую цыганку догонять. Дом от старшего брата немцы сожгли, а хлев чудом уцелел. Я её за руку и повела в ту сараюшку, мы там сено хранили для скотины. Она еле дошла, совсем без сил была. Уложила на матрас с соломой, притащила лоскутное одеяло, молока, хлеба, лука зелёного с грядки, повезло, что сало было. Только порося зарезали. Она сидит, ест своими двумя зубами, и плачет. Добрая, говорит, душа у тебя, мол, ты не пропадаешь, я тебе счастье нагадаю. Все будет, как я сказала, если слово дашь – дочку как меня назови. Алмаза. В нашем роду я последняя. Все погибли, говорит. Ну, я с дуру слово и дала. Она и молвит, слово, данное ромалам, нарушать нельзя, поняла? И пальцем тычет с жёлтым грязным ногтем в меня. Я хоть и не верила во все эти штучки, а страшно стало – жуть!

А голос такой каркающий, прерывающийся. Со словами непонятными вперемежку. Я в стену сарая вжалась, а любопытство не унять. Она наелась, срыгнула, руку мою хвать. И смотрит, сверлит ладонь, аж жарко руке стало.

– Бабушка, вы же слепая, – говорю ей.

– Для этого мне глаз не надо. Запомни: пенку с молока сдувай два раза, а на третий – ешь. В ней и будет счастье. Долгую жизнь проживёшь, интересную. В город уедешь, где грибы с глазами. Запомни про пенку. Муж любить тебя будет до смерти. Николай звать будут. Все, иди, спать хочу.

На утро побежала её проведать. Цыганки и след простыл.

– Грибы с глазами? Ой, – хихикнула девочка, – это про что?

– А это я потом узнала про нашу Рязань поговорку. Она аж из четырнадцатого века. Набегами орда доставала рязанских жителей. Путь их лежал через нашу Рязань. И чтоб знать, где на конях татаро– монголы промчались, следопыты по смятым грибам определяли. Так и повелось называть грибы – с глазами. Под страхом смерти поэтому их запрещено было собирать или наступать. Они же сигнал об опасности!

– Так, значит, цыганка не наврала? Ты оказалась в Рязани?

– Слушай дальше. В общем, подросла я. Как паспорт получила, поступила в техникум библиотечный в городе. Иначе из деревни было не уехать. А там общежитие давали. Бабушка к тому времени померла, да ничего не нажила. Мы с сестрой и уехали. Училась, а ночами обходчиком на железной дороге работала. Сестра в Москву подалась и написала оттуда, что на Керамический завод новый в Рязани требуются работники и платят хорошо. Знакомая ее поможет с общежитием. Я и поехала. Техникум уже закончила. В общежитии том даже кроватей не было и мест, спала в коридоре на табуретках. Там и познакомилась с мужчиной, он все приударял за мной. С комнатой помог. Сладости носил. Я уж думала, вот он, тот самый, что цыганка предсказала. А фамилия знаешь какая?

– Нет, откуда?

– Пенкин. Пенка, помнишь, она говорила, слово запомни.

– Хи-хи, прям как в сказке.

– А то. Однажды попросил меня жених брюки погладить, а я безрукая, что там в той деревне мы гладили? С бельевой верёвки сняли, об дверь постучали, вот и глаженое. Я ему тогда таких стрелок нагладила, что пошёл новые брюки Пенкин покупать, и в них до другой соседки, рукастой, женихаться. А потом я на Кирпичный завод с Керамического ушла. Там малосемейки давали. Для одиночек не было жилья.

Бегу с работы, беспризорник сидит на парапете, мальчишка, глазенки голубые, с протянутой ручонкой. Христа ради, скулит, подайте. Я ему бублик отдала. Он за мной, плачет и кашляет. В общем, забрала его, а у него сестра оказалась, малышка. Я к мастеру ходила, и в профсоюз, и даже Клементию Ворошилову писала. Он меня вызвал на личный приём. Помог детей пристроить в сад круглосуточный, на меня записали детей записали. В детдом я их не отдала. Дядя и тётя твои. В новом общежитии у соседей на дне Победы познакомилась с хорошим мужчиной. И какая его фамилия?

– Пенкин?

– Да. Виктор. У него было пять братьев и сестёр. Хозяйственный мужик, душевный, на гармонии играет, ух-х. И тоже приударил за мной. И к детям с душой. Я растаяла. Так его по комсомольской путевке как сварщика куда-то на север послали. Говорит, не жди. Живи своей жизнью. И оставил письмо на прощание, мол, брату передай. Заехать должен за ним.

Брат его вернулся из армии в деревню. Мог устроить большое будущее в колхозе. И бульдозеристом предлагали, и агрономом. С его сельхозтехникумом. Но он решил брата в городе навестить. Не знал, что тот, на северах обитал. Связь оборвалась, нервничал он. Говорил потом, что ноги, будто сами неслись. Доехал поутру. Дома никого. Мы все на майском субботнике. Работа – по наличию инструмента. Есть лопата в доме – копай. Кисти – крась. А у меня акромя лома и не было ничего. Я потом у мужа, у деда твоего Коли, спросила, за что он меня заприметил с первого взгляда из всех девчат. Говорит, уж больно хорошо лёд колола, лом так и летал. А я смеялась тогда. А он вспоминает до сих пор, как сердце аж зашлось у него. От смеха моего. Говорит, подумал, что дураком надо быть, если упущу такую женщину.

⠀ Родилась у нас потом мама твоя, Алмаза, Алмаза Пенкина. С тех пор я пенку ем с молока, и ты ешь. В ней счастье спряталось.

Сердце матери

Сердце матери

– Простите, спичек не будет у вас?

– Вы, наверное, могилу монаха ищете? – миловидная женщина игрушечной метёлочкой стряхивала зимние слезы с белоснежного ангела, обнимающего крест.

– Да, часто её ищут?

– Часто, я здесь каждый день, поэтому знаю, – дама потуже завязала платок, и сняв перчатку, вытащила из кармана тоненького демисезонного пальтишка коробок спичек. Протянула мне, махнув рукой в сторону зеленой часовенки.

– Там найдёте!

– А вам не холодно? Минус двадцать четыре!

– Нет, – улыбнулась, словно блаженная, – любовь греет.

Я поежилась от ее слов. От тёплого дыхания ресницы покрыло инеем. Блудила больше часа среди могил, сумерки будто укрыли кладбище саваном. Неведомая сила водила меня кругами, я все натыкалась на последние пристанища детишек, погибших в авиакатастрофе над Сухой Балкой. Зачем я послушала совет подруги идти на Рождество к могиле монаха, мол, в этот день там желания исполняются. Поплелась на свет фонаря, на душе прогорклое состояние блаженной пустоты. Аллея теней усопших ангелов снова вывела меня к той странной женщине.

– Не нашли, что искали? – она вышла из-за памятника словно призрак, напугав меня.

– Нет, а вы почему здесь до сих пор? – не попадая уже зуб на зуб от мороза, спросила я.

– Так Андрюшеньке расскажите, что вас тревожит? Даже батюшка считает, что с ангелами он, всем помогает, у кого в сердце чистые помыслы, – таинственная незнакомка с нежностью провела рукой по надгробной статуе и прижалась всем телом к печальному ангелу.

– Мне очень плохо, – промямлила я и заплакала.

– Давайте пройдёмся! Женщина приобняла меня, почувствовала от её рук пьянящую успокоительную волну тепла. Сквозь пуховик. Мы двинулись по царству вечного сна, уносясь в прошлое.

– Когда узнала, что упал самолёт, я ничего не почувствовала. Ни-че-го. А вот когда отдали то, что осталось от Андрюшеньки, я почувствовала себя Хиросимой, сметённой с лица земли. Когда сыночка предали земле, я осталась здесь. Там, где вы меня встретили. Муж отдирал от деревянного креста, говорил, зияли на кресте борозды от моих ногтей. С неделю я доживала свои дни и молила Господа забрать мою душу на могиле моего единственного ребёнка. Очнулась в больнице. Сумрак, боль в груди, тошнотворный запах немытой плоти и сладкий аромат формалина. Это все, что я почувствовала, очнувшись. Больница. Смертельный диагноз. Долгие месяцы борьбы близких и врачей за мою жизнь, которая давно закончилась. Через полгода умерла мама. Я не была на её похоронах. Давно похоронила всё, что было дорого на этом свете. Муж встретил женщину, в бреду подписала множество документов в присутствии нотариуса. Выписалась под расписку, тогда-то и узнала, что дома у меня тоже нет, как и бизнеса совместного. Есть комната в коммуналке. Едва ли больше кельи. Сколько провела в добровольном заточении, в той комнатушке, дней и ночей, не скажу. Соседи говорят, МЧС вскрыли дверь, когда вонь не позволяла дышать. Но жизнь в моем скелете, обтянутом шагреневой потускневшей кожей, ещё теплилась. Насильно помыли, кормили через зонд. Приходящие медсестра и соцработник тщетно пытались помочь. А накануне Рождества снится мне Андрюшенька. С крыльями Ангела. И мамочка моя рядом. Сыночек мой цветущий, вьющиеся каштановые волосы отросли до плеч, и теперь серебрились, словно посыпанные снегом, который сверкает в лунную ночь. Говорит: «Мамочка, вставай, ты ещё должна многое успеть. Памятник прошу сделать, ангела белоснежного, обнимающего крест. Чтоб возвышался он над кладбищем. Люди будут видеть его издалека, подходить, а я буду слышать их просьбы». А мама моя стоит рядом с сыном, молодая, красивая, в платье крепдешиновом с жабо из кружева, улыбается и жестами мне, мол, вставай. И я встала. Продала комнату. Батюшка помог с Серафимовского кладбища. При церкви выделил мне келью. Ругался и корил, заставлял работать, молиться, и снова работать. Нужна, говорил, ты ещё на бренной земле, поэтому сын накануне Рождества к тебе пришёл. Чудо это Господне. Поистине чудо. Памятник сделал известный скульптор, цену озвучил немалую, а взял в результате только за расходники. Часть денег отдала в фонд помощи больным раком детям, а другую – в церковь. Когда ангел вознесся над Серафимовским кладбищем, каждый раз, когда была на могиле у сына, подходили люди и спрашивали: «Это ваш сын? А вы знаете, он нас слышит и что ни попросим – желания исполняются». А я всегда отвечала, мол, знаю, он светлый человек при жизни был, так и после смерти помогает. Десять лет прошло с тех пор. Прав был мой сын, я ещё здесь нужна. Сиротинушку удочерила, малютку мою, спустя три года, как сыночка оплакала. А рак… рак исчез, врачи руками разводили. Чудо, одним словом. Поддерживаю матерей, потерявших своих детей. Создала волонтёрское общество, туры паломнические организовываю, я же историк по образованию, на экскурсовода выучилась. Женщинам одиноким помогаю, чем могу. Всегда есть выход! Главное, когда одна дверь закрывается, всегда иди на свет, не замыкайся, и другая дверь откроется. И мы с тобой неслучайно встретились. В минуты отчаяния твоего. Проси – у слышат тебя, стучи во все двери – откроют. Может, не там помощи искала. Могилы не помогают. Помогают люди! И запомни одно: плохо – когда лежишь там. Под каменной плитой. Пока жива – как та лягушка, упавшая в сметану, шевелись. Глядишь, и масло будет. Она улыбнулась и двинулась к часовенке по заснеженной кладбищенской аллее.

Ласточка и Кот

Ласточка и Кот

Она стояла на носу катера. Вдыхала небо, прозрачный воздух, бескрайнюю цвета сланца Ладогу, запах водорослей, крик чаек. Вдыхала жизнь и не могла надышаться. Ветер полоскал ее волосы, вырвавшиеся из-под косынки, сейчас жидкие, редкие, словно пробивающаяся трава на пожарище. Но Дарина радовалась этим забытым ощущениям. Она стянула платок и бросила его за борт. Ткань будто четырехконечная звезда распласталась на волнах и исчезла в пучине, сверкнув золочеными цепями принта. Дарина подумала: «Точно избавилась от цепей, которыми сама себя сковала. Символично»

Капитан катера крикнул из рубки, что подходим к берегу. Она спустилась на корму, улыбнулась старику. Тот, скрывая за суровым видом морского волка добродушие, кивнул. Но Дарина уловила в густой бороде ответную улыбку когда-то красивого молодого моряка, предназначенную юной красотке.

Причалив, капитан помог спуститься по мосточкам, махнул рукой в сторону каменистого берега с песчаным скатом. И отчалил. Мол, его дом узнаешь сразу, вокруг много птиц.

С Борисом они познакомились до. До его болезни. В джаз-клубе. Она замещала несколько дней певицу. Ей было отведено в номере джаз-бенда три сольных партии. И потом свободна. Борис — завсегдатай клуба. Дарина садилась у стойки бара с любимым коктейлем Армстронг в чашеобразном бокале. И цедила виски, перемешанный с лимонным ликером и апельсиновым соком из трубочки. Борис был напорист, слова «нет» в его лексиконе отсутствовало.

После первой ночи назвал ласточкой. Дарина посмеялась:

— А ты знаешь, если ласточка упадет, она уже никогда не взлетит.

— Я не дам тебе упасть... — шептал он ей. — Никогда, слышишь, — его жаркие губы слизывали слезы счастья с лица Дарины. Снова и снова. Руки словно руки хироманта нащупывали застарелые раны одиночества и излечивали тело, наощупь, уверенно, ласкали и врачевали.

Они не говорили о будущем, не строили планов. Нравилось сходить с ума вместе и просыпаться в объятиях. Где? Да все равно где. Лишь бы не расставаться. Она называла его Котом. Борис смеялся:

— Неужели хочешь, чтобы у нас все закончилось как в сказке Жоржа Амаду. Хотя, согласен, если Ласточка из плюгавого кота сотворит поэта.

Когда случилась авария, в которой погиб друг Бориса, а сам он чудом выжил (верил, что помогла любовь Ласточки), Дарина приходила к обездвиженному другу. Но навещала все реже. Даже когда он перебрался с больничной койки в инвалидное кресло глаза Дарины больше не светились любовью. Однажды она шепнула:

— Мне кажется, я скоро упаду со скалы, и никто не меня не поднимет.

Борис опустил глаза, когда-то яркие как лучистый колчедан с медным отливом. Смолчал. Про себя подумал: «Лети, ласточка...»

Через месяц Дарина мучаясь из-за сделанного выбора вернулась в больницу. Но Бориса выписали. Дома его не было. Неужели он как Кот в той дурацкой сказке умер? Или умерла она... Упала ласточка, поднять некому.

Вскоре Дарина узнала о диагнозе. Если бы рядом был он, справилась бы. Мама лишь плакала у больничной постели. Папа все чаще выпивал, брат присылал деньги. Врачи предрекали: «Может быть, сегодня-завтра. А может, выкарабкается»

Дарина угасала. С каждым днем силы покидали ее, болезнь пожирала тело, и надежду. Все реже листала она ленту новостей в смартфоне. Ей омерзительно было наблюдать за жизнью. Невыносимо было и тащиться по коридору с переносной капельницей, и видеть смерть. Она не помнит уже — почему в тот момент рука потянулась за телефоном, проскролила заголовки. Будто выстрел в голову. В глазах потемнело. Фотография Кота.

— Жив! Он жив, мама! Мамочка! — плакала она в трубку.

Крупным шрифтом название статьи:

«Бёрдвочер — это не профессия? Или как жизнь городского повесы изменила любовь к ласточке»

***

Тропинка петляла все выше, высокая трава вставала заслоном незваной гостье. Ноги соскальзывали с мясистых корней и лысых валунов. Но разве есть препятствие для любви. Все звонче и зазывнее чирикали птицы. Сосны кронами укрывали ее от солнца и шептали обережную, пока

Дарина не очутилась на поляне,пока

Дарина не очутилась на поляне, залитой светом. Как на картине Шишкина избушка. На крыльце в кресле сидел он, и кормил с руки пичужек.

— Разве бёрдвочер — это профессия?

— Наблюдать за птицами? Это кодекс. Птицы соблюдают его: весной— домой, на север. Осенью — на юг. Ты вернулась домой? Весна же, ласточка.

— Вернулась, Кот. Ты сочинил для меня поэму?

— Да, времени было предостаточно. Борис поднялся, словно не трезвый, и сделал шаг. Навстречу любви.

Шёпот Серафима

Шепот Серафима

- За шесть часов до Нового года Макса отправили в командировку. Лизок, не пойму, в чем такая срочность? Нарьян-Мар! Ты знаешь, вообще, где это?

- Семь дней на оленях, у Темки родители оттуда. Через Казань или Архангельск. Короче, попа мира. Приезжай к нам, не кисни. Решили в этом году в Ромашках, поближе к природе.

- В Ромашки? Ну уж нет. Это у тебя дети, собаки... да и Новый Год - семейный праздник, моя семья - Макс.

Лида положила телефон и приказала себе не грустить. Хорошо, заранее закупилась мандаринами, тортом, дома покромсала ингредиенты для оливье. Нашла в закромах твидовый пиджак, который не подошел клиентке. Самый раз, у портнихи всегда есть что подарить. После отчетного видеозвонка Макса из аэропорта твердо решила встречать лошадиный год в компании одинокой соседки. Калерии.

Когда разноцветный коктейль из кусочков колбасы, картошки, маринованных огурцов, яблок и морковки с яйцами разлегся в бирюзовой миске, Лида обнаружила.. А-а-а. Нет майонеза. Оливье без майонеза - это все равно что веганский шашлык.

Она выглянула в окно. Пальба из петард уже в разгаре. Провожают салютами. "Эх, шампанское уже не купить", - глянув на часы, с досадой подумала девушка.

Напялила уги, с трудом спрятала дерзкие каштановые с золотом локоны под ангоровую шапку, набросила шубку из голубого искусственного кролика и сбежала по лестнице. Порадовавшись, что послушалась Макса: лучше переплатить, но снимать квартиру в центре. Работа, торговые центры, клиники, любимые рестораны и транспортная развязка за город - все рядом.

Нос покусывал мороз, глаза плакали от ветра, снег хрустел будто квашеная капуста. Галдящая стая молодежи, несущаяся навстречу, смеясь, поздравила с наступающим. Подмигивали неоновыми огоньками окна домов. Одинокая снежинка словно потеряла курс, металась перед глазами мотыльком и упала на нос. Тут же растаяв. Лида улыбнулась. Даже не заметила, как проскочила Ковенский, пробежала, перед поворотом на Маяковского, остановилась возле католического храма божьей матери Лурдской. Сфотографировала рождественский вертеп, украшенный живыми еловыми лапами, цветами, и гирляндами. Порадовалась, что у наших волхвов есть лица, в отличие от нынешних бельгийских, тряпочных. Пронеслась мимо Снегиревки, где когда-то мир услышал ее первый крик, и выскочила на Невский. Радостная людская толпа потащила ее к Дворцовой. Лида даже забыла, куда спешила.

Увлекаемая, спохватилась у кофейни Абрикосов. Жутко захотелось кофе, до спазмов в желудке. Впорхнула, улыбающаяся и раскрасневшаяся, внутрь. Столика свободного не было, конечно. Заказала с собой.

Пока бариста готовил капучино на кокосовом молоке, направилась в уборную, находящуюся в глубине заведения. Так спешила, что забыла о порожке между залами, зацепилась шарфом за синюю искусственную ель. Новогодний атрибут выстоял, а она нет. Растянулась , будто нырнула в бассейн без воды. Кто-то хихикнул. Мерзко. Так смеяться мог только один человек в мире.

Лида встала, потрогала голову. Вроде бы не ударилась, но почему галлюцинации. Пошатываясь, пошла к туалету, то и дело поворачиваясь к людям за столиками, и извиняясь: -Простите- простите-простите, - дернула шубу, полы которой чуть не смахнули красную бархатную шкатулку в виде сердца. Почему заметила? Когда-то Максим сделал предложение и подарил такую же. Предложение приняла, а потом он утверждал, что надо подождать, чтобы подзаработать: на свадьбу, на квартиру, на жизнь без "но", а тут еще у него новая работа, начальница. Лида подняла глаза и увидела ее. Конечно, куда Макс мог привести босса, в кафетерий за столиком у санузла. Символично. Он сидел, вжавшись в бежевый кожзаменительный диван. Глаза его шныряли по столу, будто искал предмет, который спасет ситуацию.

Да, как бы хотела Лида сейчас схватить нож и всадить предателю в грудь. Но ножа на столике не было. Было шампанское. Она подняла бокал и торжественно произнесла:

-Любви! Чтобы вы жили в Нарьян- Маре, и все завистливо спрашивали, а где это!? - выпила до дна, зажмурилась, зажала нос, чтобы не чихнуть от пузырьков, взрывающихся и щекочущих небо.

Голова ее была пустой, мысли ушли куда-то далеко-далеко, все кружилось перед глазами: вытянутое лицо уже бывшего, декольте Инессы, мерцающие гирлянды, графический рисунок голых веток на тканом панно, напоминающий давно существующий народ.

***

Вернулась домой без майонеза. Посмотрела в зеркало - слава тому, кто придумал водостойкую тушь. До боя курантов десять минут. Калерия ждет. Мандарины в пакет, торт в руку, пакет с подарком под мышку.

- Я на полчасика. Не обижайтесь. Подруга заедет.

- Да, деточка, заходи! Уже президент речь говорит!

***

Лида высидела из уважения час, старушка напившись чаю, кивала носом. Воспользовавшись моментом, улизнула. Разъяренной бурей носилась по квартире, выкидывая из шкафов вещи Максима. В Нарьян-Маре он. Как же! Позвонила подруга.

- Может, приедешь в Ромашки, что дома сидеть!?

- Приеду! Жди!

- Нет, давай завтра! Столько пьяных сейчас на дороге.

***

Лида находиться в одиночестве не могла. Вызвала такси, и оно вскоре мчало ее по заснеженной трассе. Болтливый молодой водитель постоянно отвлекал ее от мыслей дурацкими вопросами на ломаном русском, и бесконечно менял каналы приемника. Чем дальше отъезжали от города, тем больше шуршали радиоволны. Лида не заметила, как приговорила из горла бутылку красного, прихваченного из дома. И закимарила.

Очнулась от липких прикосновений, гадкого запаха чеснока с примесью чего-то подгнившего. Водитель рылся во внутреннем кармане шубы одной рукой, другой похотливо сжав ее грудь.

Лида мгновенно протрезвела, отпихнула его ногами, нашла на днище пустую бутылку, нащупала где-то под собой сумочку, и вывалилась из машины с рыком. Медведь бы позавидовал.

Нападавший лежал на обочине в сугробе, трасса пустая, по краям дороги чернел лес и шептал сохранные заговоры лес.

Парень быстро опомнился, подскочил и с криком , напомнивший мартышечий визг, бросился на нее. Всплыло в памяти, что последний раз делала пробежку года три назад. Вот еще один минус жизни в центре. Но страх - лучший мотиватор вспомнить основы техники бега с барьерами. По дороге догонит. И она рванула в лес, на вытоптанную тропинку. Услышала впереди вдалеке стук колес железнодорожного состава, может, рядом станция. Люди. И она припустила, утопая в снегу по колено, не бежала - ползла.

Выбравшись на полянку увидела ограду. Не сразу поняла, что это кладбище. Только когда заметила преследователя. И на этот раз это был не бешеный водитель.

Она схватилась за решетчатый заборчик, попятилась назад. Спасло, что дорожки кто-то почистил, а могилы были огорожены. Мохнатое чудище на белом снегу было отчётливо видно.

- Черт?

Оно огромной башкой мотнуло, копнуло рылом снег и... Жутко хрюкнуло , затрясло косматой мордой, взвизгнуло, вскинув ноги, понеслось стремительно на Лиду. Девушка развернулась и побежала между могил. Лида ничего не видела, лишь слышала позади шумное дыхание, топот копыт, и представляла свою бесславную кончину, когда дикое животное распарывает ее своими клыками. И алые пятна на снегу словно набивные маки на белом шелке.

Выдохшись упала возле гранитного памятника, и тиски сжали ее руки, подняли, но ей не страшно. Этой неведомой силы, чувствовала животом, нутром своим, бояться не надо. Шепот, саржевый, в рубчик, то тише, то громче: - Когда я скажу тебе - беги. Видишь фонарь, там вагончик. Пауза.

- Беги!

***

Лида сидела на раскладушке в вагончике и тряслась, на трамвайной печке у окошка сушились носки, и пахло жженой шерстью. Тускло светил ночник в углу. На столе у окна стояла открытая банка маринованных огурцов, дымилась в кастрюле варёная картошка, запах которой витал в спертом воздухе, на газетке ровно порезанные ломти сала. Символично. "Наверное, кабаны тут частые гости", - подумала Лида, когда услышала выстрел. Запоздало вздрогнула, спустя несколько минут дверь в бытовку открылась, впустив непрошенный холод.

- Гулять тут не стоило бы! С новым годом! - сказал, пригнув голову, вошедший широкоплечий мужчина и снял капюшон.

- С новым счастьем! - проблеяла в ответ.

- Серафим, - мужчина подошел ближе.

- Ангел что ли?

- Сегодня, да! От голода кабаны осмелели!

Молодые люди проболтали до утра. У Серафима сгорела квартира , и друзья пристроили его охранником кладбища. Временное жилье и работа на первое время, он после госпиталя восстанавливается.

Утром Серафим отвез гостью домой в Питер. Но она попросила не уезжать, уточнив - далеко ли от кладбища Ромашки.

Километров шесть по прямой. Серафим сообщил, что ему не трудно довезти ее к подруге. Лида не хотела компаний, рядом же дедов дом, недалеко от родителей Лизы. Спала новогодняя пелена с разума. Или успокоилась после многократного выброса адреналина. Номер телефона не оставила ночному знакомому, хотя он настойчиво просил. На душе январь.

***

Серафиму до дрожи в коленках понравилась Лида, и он частенько проезжал мимо дома ее деда, чтобы посмотреть, горит ли в окнах свет. Девушка подолгу не ложилась спать, но поводов зайти он не находил, заявиться без приглашения не решался.

***

Лида и Серафим долго еще вспоминали на семейных праздниках, как он ехал по третьей линии Ромашек на своей старенькой КИА и проговорил себе:

- Боженька, дай знак, что есть шанс. Или что не судьба - дай сигнал.

И тут на капот прилетает валенок.

Оказалось, святки. Незамужние девчонки гадали на суженого. Лиду так к жизни возвращали подруги. В тот момент выпала очередь Лиды.

Тонто, Ветеран и везучий случай

– Кого это у нас Антоша нарисовал? Какое у тебя воображение, – воспитатель взяла рисунок у мальчика и обернулась к остальным детям. – Смотрите, ребята, какая у Антоши красивая семья, берёзовая, счастливая. Видите, деревья улыбаются. В хороводе кружатся.

– Веники в тазике,– хихикнул Кирилл, самый задиристый в подготовительной группе. Он смял свой рисунок и запулил в конец класса, попав точно в нос Пушкину на портрете.

– Может, у Тонтоныча будет семья поленов.

– Поленьев, Кирилл, – поправила Ирина Сидоровна. – Правильно, говорить, поленьев. А ты нарисовал свою семью?

– Зачем? Меня в Италию заберут, Луи три раза на свиданку приезжал. Он больше похож на папу Карло. А у Тонто родаки – Буратины.

⠀ Антон, скуластый смуглый парнишка, мотнул головой и закрыл лицо ладошками. Засопел. Разглядывая воспитателя сквозь пальцы.

– Ребята, просто Антон видит мир иначе, не так как все.

– Это мы с мамой в лесу гуляем, просто лес густой и нас не видно, – мальчик, похожий на диснеевского Маугли, достал из папки чистый лист, жёлтым фломастером нарисовал солнце, зелёным – широкую дорогу, красным – автобус, точь-в-точь гигантский пожарный жук. Отпихнул лист, скрестил руки и напыжился, отклячив нижнюю губу.

– Вот, видите дети, Антон способный, это школьный автобус, да?

– Нет, моя мама едет за мной на машине. Она меня найдёт.

– Тётя Маша говорила, твоя мама померла, – не унимался Кирилл.

– Дети, сдавайте свои работы, занятие окончено, всем на обед. Антон, останься, – воспитательница посмотрела на часы поверх очков.

⠀ Дети пульками из рогатки вылетели из класса под мелодию звонка, Антон, самый высокий в подготовительной группе Липкинского детдома, сгорбившись, подошёл к Ирине Сидоровне – по совместительству она психолог.

– Антон, присядь, – мальчик проигнорировал и встал у окна. – Почему бы тебе не постричься? В субботу посещение. Столько людей хороших хотят иметь такого сына, как ты. А длинные волосы видят у мальчика и думают, что ты девочка. А ты никогда не хотел носить платьишки, бантики? – Ирина Сидоровна подошла поближе. Встала рядом с ним у окна.

– Кажется, скоро снег пойдёт, – она распахнула жалюзи, класс осветило солнце, пробивающееся лучами-пиками сквозь орду чёрных туч.

– Если вы думаете, что длинные волосы только у девочек – вы ошибаетесь. Индейцам нельзя стричься.

– Ты индеец?

– Наверное, – Антон пожал плечами и посмотрел вниз, сквозь стекло, усеянное каплями дождя. Оглядел площадку. Возле качелей дворник скрёб метлой по асфальту, пытаясь собрать в одну стаю разлетающиеся оранжевые и красные листья.

– Я читал в одной книге, что длинные волосы у индейцев – это сила воина.

– Значит, ты воин? С кем ты собрался воевать?

– Мне нужны силы. Когда я найду маму – надо её защищать.

– От кого, Антон, твоя мама в опасности? – Ирина Сидоровна сорвала бордовый шейный платок, будто он душил ее. Положила на стол, шелковистая ткань скользнула змеёй на пол. Наставница нагнулась поднять, охнула и схватилась рукой за спину, упёршись в стол. С трудом села на стул.

Антон стоял, не шелохнувшись, наблюдая, как солнечный зайчик бегает по книжному стеллажу, подсвечивая корешки книг: «Сказки Пушкина», «Ловушка для героя», «Белый Бим Чёрное ухо».

– Антон, отвлекись от размышлений, – психолог уловила взгляд мальчика.

– Ты говоришь, маму защищать собрался? Защита – это помощь и забота. Согласен?

– Ну да, – он не смотрел Ирине Сидоровне в глаза.

– Но как ты собрался это сделать, если чувство сострадания тебе не знакомо?

– Почему? – удивился Антон.

– Это я и хочу понять. Пригодится в жизни – умение сопереживать. В книге, которую ты рассматриваешь, знаешь, на что пошёл герой ради близких? Кстати, у мальчика в книге новая мама. Ты читал?

– Мне не нужна новая мама, я найду свою.

– Но ты, все же, прочти. Я помню, что ты к нам попал пять лет назад таким же осенним вечером. Тебя привезла женщина из опеки. У нее были документы. Там сказано – ты сирота. Ты ведь уже большой, знаешь, что это значит?

Мальчик выбежал из класса. Ирина Сидоровна дождалась, когда стихнут шаги. Спряталась за плотной портьерой. Прислушалась. Заскрипел паркет в коридоре. Привычно охнула дверь в класс. Звякнуло стекло в стеллаже. Топот к выходу.

– Хорошо, Антон, не все потеряно, – сказала вслух, довольная собой, Ирина Сидоровна.

Заметила на столе платок и отсутствие книги «Ловушка для героя».

Тонто выбежал на улицу в лёгком спортивном костюме и кедах, прихватив с обеда котлету. Он завернул ее в салфетку и сунул в карман, на котором тут же проступило масляное пятно.

– Эй, сорванец, ты куда? Вот, везучий случай, а я три часа мёл, – мальчик, проносясь мимо дворника, раскидал ногами горку листьев.

– Да, Ветеран, молодёжь пошла…тьфу ты, – поджарый кот с рваным ухом, обломанными усами и шерстью, выполосканной дождями, обтёрся о ногу дворника Палыча.

Тонто обернулся, услышав злостное шипение и хищное урчание. Грозный серый котяра, почти прилипший к земле, двигался на него. Мальчик испугался и побежал к забору. Кот ловко обогнал его, нырнул в траву с головой, и возник перед ребёнком с огромной крысой.

– Везучий случай, эх, Ветеран, ай да охотник, чтоб я без тебя делал.

Дворник приблизился.

– Тош, а ты куда это собрался?

– Надо мне. Маму пойду искать. А что такое везучий случай?

Кот посмотрел презрительно на мальчугана, довольно облизнулся и подмигнул зелёным глазом, над которым красовался шрам.

«Вот любопытный, сколько я мышей и крыс Палычу перетаскал, чтобы он мне раскрыл секрет. Помурчи с моё для начала», - Ветеран боднул черенок метлы, махнув смешным хвостом, торчащим бубликом как у лайки.

– Однажды, когда меня похитили помощники Кощея в погонах и кинули в темницу, помог мне один случай…

«О-о, началось, надо делать ноги, а то Палыч ещё вспомнит древнюю байку, как он был молодым, сильным и поднимал паровоз…», – Ветеран толкнул лбом Тонто под коленку.

– Если б не один везучий случай. Сидел бы я в той темнице…

Кот снова подтолкнул к забору мальчишку. «Никакой ма-а-а-ги-и, скажи три раза «везучий случай», и будешь, как наш Палыч разговаривать со всеми кошками в округе», – кот с размаху подпнул Тонто в спину лапой, видавшей ни одну кошачью наглую морду в битвах. И исчез. Через мгновение доска в заборе отодвинулась, и просунулся в щель улыбающийся седоусый Ветеран.

– Я понял про везучий случай, до свиданья Палыч, я к маме.

Но дворник уже снова скрёб асфальт метлой из прутьев, и не было ему никакого дела ни до Антона, ни до его мамы.

Мальчик и кот устремлялись прочь от детского дома. Ветеран деловито показывал дорогу. Лишь изредка оборачиваясь. «Да, не боец, долго не продержится, нужно искать тёплый приют и шерсть этому человеческому сфинксу» – размышляя, новый усатый друг подвёл мальчика к лазу меж досок в подвал жилого дома. Из него валила тёплая струя пара, пахнуло сыростью. Кот втянул воздух, закрыв глаза: «Пахнет аппетитно объедками, припасёнными накануне. Сонька, золотая моя лапа, что бы я без тебя делал». Антон так замёрз, не раздумывая пролез в крохотное окошко следом за Ветераном. Спустился по трубам, укутанным в драный утеплитель, и устремился за котом по дощатому настилу вглубь подвала. Вскоре новые друзья-бродяги уплетали, лёжа на старом матрасе, котлету.

– Вот это везучий случай! – опьянённый свободой, Антошка улыбался, – Ветеранчик, поспим немножко и пойдём искать маму.

«Не везучий случай. А мои подвязки» – подумал кот, свернулся калачиком, но загнутый хвост всё равно смешно торчал вверх. Посмотрел пристально на Антона, не мигая, и уткнулся носом-наждачкой в матрас, и только лапой аккуратно дотронулся до мальчика. «Не шебурши, спать давай, а то всех мышей распугаешь!». Антон обнял кота и прошептал:

– Ты мой везучий случай, – тут же уснув.

Проснувшись в тёмном подвале, мальчик потянулся, огляделся. Из дальней части бетонной галереи пробивался свет с улицы. Потянуло со сквозняком запахом кошачьей мочи. Ветеран лениво потянул задние лапы и зевнул, оголив жёлтые острые зубы.

– Мне снилась мама, – всхлипнул мальчик.

– А мне стерлядь и фазаны.

Антон подскочил, чуть не ударившись о трубу головой.

– Ты умеешь говорить?

– Не-ет. Это ты читаешь мысли. В далёкие времена, когда коты были большие, а двуногие служили им – все коты умели говорить. Но с приходом цивилизации кошачьи поняли – только молчание – золото.

– Пошли, Ветеран, есть охота.

– Как на счёт свежей мышатины?

– Не, у моей мамы огромная машина, красная, и живёт она в большом доме. Она нас накормит курицей. Наверное.

– Буду приходить к тебе перекусить. За мной, я знаю одну даму в большом доме на красной тачке.

Но сначала Ветеран показал, где можно разжиться едой и одеждой. Рынок. У Антошки текли слюнки от запахов шавермы и свежевыпеченной самсы. Тёплые куртки валялись на раскладушках рядом с прилавком, на котором горочкой высилось пахучее сало. Ветеран привычно запрыгнул на лоток, спёр шмат. И пока все отвлеклись на поимку усатого воришки, носившегося по рынку, Антон утеплился, оставив взамен десять рублей. найденных в прошлом году на дороге. Базар находился рядом с трамвайной остановкой. Когда бродяги выбежали под крики продавцов на улицу, подъехал рогатый красно-белый трамвайчик. Звякнул. Двери открылись. Мальчик, пряча за пазухой серого проныру, заскочил в вагон.

– Не привлекай внимания, делай вид, что спишь. Я всегда так дела-аю. Кондуктор тоже делала вид, что спит – грузная женщина, похрапывая, проспала до кольца. – Я плохо себя чувствую. Потому что украл.

– Спи моя совесть, усни-и. Глазки скорее зам-м-кни, – мурлыкал кот.

Мальчик и кот оказались в пригороде. Высотки поджимали плечами небо, старые приземистые домишки с потрёпанной черепицей и заколоченными ставнями жались к исполинам, словно подпитываясь их силой, могли ещё пожить. По другую сторону новой, ещё не разбитой дороги, высились коттеджи. Ветеран с щеголеватой уверенностью, будто бывал здесь не раз, направился к двухэтажному дому с зелёной крышей. Под ней прятались балкон и колоннада, подглядывающие за случайными прохожими из-за бордового забора.

– Здесь моя мама?

– Вряд ли она вообще чья-то мама, ждё-ё-м. Как выедет красный тарантас – беги, падай под колёса. И мяукай, мяукай, так чтоб сердце на тряпочки. Иногда срабатывает. Поверь старому Ветерану.

Солнце сначала хорошенько прогрело Антону макушку, он даже разделся, но одновременно с открывающимися воротами разверзлось небо, и хлынул проливной колючий дождь. Мальчик кинулся навстречу выезжающей задом машине. Подвернул ногу, от боли согнулся, скрип тормозов – упал под колёса спортивного авто. Женщина в красном лаковом плаще высунулась из окна, опуская медленно чёрные очки.

– Собаку что ли сбила? – вышла из себя мадам.

Ветеран прыгнул на капот и истошно завопил, сквозь стену дождя хвост его казался лассо, которое вот-вот закрутится и сомкнётся на шее женщины в красном. Так угрожающе он выглядел.

– Брысь, блохастый!

Она неохотно вышла из машины, раскинув над собой огромный зонт, подошла к багажнику. Мальчик уже встал на ноги и тёр драную коленку. Увидев красивую женщину, закричал:

– Мамочка. Я нашёл тебя!

– О, ты цел? «Кудряшка Сью» насмотрелся, вставай, и гуляй в свой табор. А детей у меня нет и быть не может. И забери своего помойного кота! А-а, весь капот мне расцарапал, – шины зашелестели по мокрому асфальту.

Дама в алом, объехав Ветерана и мальчика, на кровавого цвета машине исчезла за поворотом.

– Так. Только не реви. Искать маму – непростое дело. Порядочные мамы, я тебе скажу, на таких машинах не ездят. Поехали в городскую больницу, там подруга у меня живёт, поедим-м. И я что-нибудь придумаю. Не каждый день, мыр-р-р, встретишь человека, читающего твои мысли.

Добравшись до здания из выцветшего светлого кирпича, мальчик и кот проскочили в огромные железные ворота, когда карета скорой помощи выехала с территории больницы. Ветеран деловито указывал путь по дорожке из щебня с тыльной стороны здания. Подойдя ближе к чёрному ходу, Антон мечтательно закрыл глаза, в животе заурчало от струившихся запахов варёного мяса и картошки, а может быть, борща. Дверь распахнулась и выбежала женщина в белом халате с ведром. Устремилась к помойным бакам, пряча под пакетом причёску.

– Вон ещё пакетик валяется, пошурши, сними стресс. Ветеран все уладит, – кот уже вился вокруг сотрудницы больницы, как питомец Куклачёва, подёргивая бубликом и жалобно мяукая. Прибежала подруга. Услышав призыв любимого. Они вдвоём принялись обхаживать дамочку. Пока та не угостила их объедками из столовой.

– А ты что здесь делаешь? – женщина чуть не упала от неожиданности на раскисшей дорожке, так неожиданно возник перед ней маленький лохматый смуглый мальчонка. – А ну, пошли в столовую, мокрый весь, детское отделение в другом корпусе.

Она подтолкнула ребёнка к двери, и они скрылись в здании. Антон посмотрел под ноги. Назад – Ветерана не было. Расплакался.

– Ну, ты чего, вернём тебя к твоей маме, она, небось обыскалась тебя, – женщина завела мальчика в каморку возле столовой, в которой отдыхали работники. Поставила тарелку наваристого горохового супа с куриной ножкой, выглядывающей из густой жидкости тыквенного цвета. Антошка набросился на похлёбку, добрая женщина ушла. Вернувшись, обнаружила мальчика, спящего на тахте.

Прошло два дня. Антон сидел на скамейке и читал книгу перед главным входом в больницу под склонившимися заботливо берёзами, заслоняя своим медным опахалом малыша от ветра. Маму Антона сотрудники так и не нашли. Да и откуда ей взяться в больнице. Хотя, когда-то, она здесь лежала. Но умерла – и это дела давно минувших дней. Главврач поручил медсёстрам позвонить в органы опеки, полицию, детдома. Но медсёстры были так заняты на дежурстве, что не спешили с выполнением поручения. Напротив Антона сидела бледная женщина. И смотрела в пустоту. Мальчик видел её уже не первый раз. «Такая белая, как сметана, я бы тоже хотел такую кожу – тогда мама бы меня забрала назад. Никому не нужны такие чёрные мальчики как я» – подумал Антошка. Взгляды незнакомки и его встретились. В уголке глаз женщины блеснула слезинка осколком стекла. Мальчуган закрыл книгу и подошёл, тихо сел рядом. Он всегда остро чувствовал чужую боль, особенный:

– Тоже маму ищете?

– Нет, дочь. Жду. Когда она позовёт к себе. Осталось совсем чуть-чуть, – она вздохнула и положила ладони с тонкими прозрачными пальцами на колени, посмотрела на упругие бока облаков – серых лошадок в яблоках, пролетающих с колесницами над головами.

– Моя мама тоже меня может позвать? Она может быть там? – он вгляделся в осеннее небо.

– А ты не знаешь, где твоя мама?

– Нет, я из детдома сбежал, ищу её.

– Ой, малыш, – лицо незнакомки приобрело округлые черты и показалось на миг, что краска вернулась к щекам.

– А как тебя зовут?

– Тонто, я индеец. Наверное.

– У индейцев есть второе имя, это обязательно. У тебя есть? Например: Быстрый Олень, Зоркий Глаз, Хитрый Змей, Храброе Сердце. Имена им давал вождь племени за их умения.

– Получается – я не настоящий индеец. Не знаю вождя, и племени у меня нет.

– Племя есть у всех. Так не бывает. Вступай в моё племя, если хочешь. Я – Надя, Умелый садовник.

– Почему садовник, – засмеялся Антон, и с удивлением поглядел на женщину в платке и флисовом сером костюме. Где ваша лейка и цветы?

– Мои цветы живут на моей работе, за ними ухаживать теперь будут коллеги. А я работала биологом. Изучала растения, выводила новые сорта, которые смогут прижиться в нашем климате.

– А я ничего не умею.

– Может быть, ты быстро бегаешь или хорошо считаешь?

– Бегать вообще не люблю. Читать люблю, а ещё язык животных понимаю. Подружился с Ветераном. Он самый умный кот на свете и лучший друг, а в больнице у него подруга живёт. Рыжая Сонька.

– Ох, вот видишь какой ты талантливый. Я нарекаю тебя Тонто Повелитель Зверей, – Надя засмеялась. Но глаза её всё равно плакали. Антону так хотелось, чтоб Надя перестала грустить, он прижался к хрупкой женщине всем телом и прошептал три раза:

– Везучий случай, – и, не раздумывая, добавил, – пусть моя сила перейдёт к ней.

Женщина вздрогнула, по телу пробежал магический ток, разносящий по крови матери чувство блаженства – давно забытого – от объятий ребёнка.

Весь следующий день Надя и Тонто встречались сразу после завтрака, обеда и ужина. Они обсудили все книги, прочитанные женщиной в детстве, все её путешествия и открытия. Антон внимал каждому слову и смотрел на неё как на Великого Вождя. Тонто Повелитель Зверей уже не хотел искать свою маму. Он мечтал об одном – навсегда остаться в племени Нади.

На следующее утро Нади не было на берёзовой аллее. Не нашёл ее мальчик и в парке за основным корпусом, ни в комнате отдыха. Умелого садовника не было нигде. Медсёстры не знали женщину с таким именем. В обед приехали за Антоном Альварес Ирина Сидоровна и директор детдома.

***

Антон много недель подряд рисовал кота на берёзовой аллее, вдоль которой росли высоченные цветы с глазами. Все они высматривали Надю. Умелого Садовника. Просыпаясь по ночам, мальчик вглядывался в даль из окна. Он искренне верил, что мама его найдёт. И твердил «везучий случай»…

***

– Надежда, ну что вы накручиваете себя? Стойкая ремиссия – всё хорошо. Вам нужно найти смысл жизни! – главврач подошёл к окну и оглядел ухоженную территорию больницы. – Ну, сколько его гоняем, повадился к нашей Соньке. Старый бродяга.

Надя с интересом посмотрела вниз. Стремительно попрощалась и выбежала из больницы.

– Ветеран. Кис-кис.

«Мур-р–р-р, наконец-то, где тебя носило? На первый раз стерплю это пренебрежительное кысь-кысь» – старый кот ласкался о ногу женщины и мурчал. «Ветром меня носило» – она наклонилась и подняла Ветерана. «Я тебя давно приметил, о-о, я чувствовал, что ты понимаешь по-нашему, по-кошачьему! А теперь приведи себя в порядок и идём. Заберём Антона в наше племя. У тебя квартира большая? Соньку с приплодом не возьмём? Мур-р-р, р-р-азберёмся» – Ветеран положил морду на плечо женщины и заурчал как домашний кот.

У каждого своя дорога жизни

У каждого своя дорога жизни

Моя ветренная зелёная стрекоза часто капризничала. Не выносила холодов. Как только первые морозы прикроют паутиной льда лужицы - жди сюрприза.

⠀Однажды с утра перед самым Рождеством, на полпути до зоопарка, вырубилась электрика. Дворники, уныло скрипнув последний раз по зпотевшему мгновенно лобовому стеклу, пожелали нам прекрасной дороги. Я обернулась к детям, мирно посапывающим на заднем сидении. Магическая фраза на японском "ни сы тонба" машину не вывела из депрессии. Сестра на переднем сидении натянула поглубже шапку, потерла энергично ладони и шумно выдохнув, пошла толкать стрекозу. Я высунула лицо из окна, с ужасом обнаружив, что наше зелёное пучеглазое насекомое перекрыло трамвайные пути.

Хлопья снега превратили машину в сугроб. Трамвай трезвонил. Пробка, стремительно превращающаяся в змею, вот-вот сожрет нашу стрекозку. Зычные крики на прикладном матерном повергли нас в панику. Дети проснулись от холода и хныкали. Я пыталась завести двигатель, щелкая ключом в замке зажигания.

⠀По улице вдоль дороги шагал строй матросов. Я к ним, ребятки, помогите! Подтолкните, хотя б с проезжей части убрать. Курсанты промаршировали мимо. Дети вылезли из машины, присторились к сестре и маленькими ручонками стучали по машине.

Случилась эта трагикомедия в центре города, в выходной день, народу было как в метро в час пик. Люди равнодушно спешили мимо. Я размахивала руками как регулировщик на Дороге Жизни.

⠀Сутулая бабуля в драповом пальто с воротником из цигейки, которая не один сезон подкармливала моль, тащила тележку через пешеходный переход.

- Вот ироды, напокупают тарантасов, порядочным людям и пройтить-то негде, - бубнила под нос, поправляя слезающую на нос каракулевую тюбетейку.

- Помочь? - я схватила тележку.

- А ты че под ноги кидыешься? Сама ишо могу! - фыркнула недоверчиво. - Твое авто? Подсобить что ли некому? - старушка быстро прикинула масштаб катастрофы.

⠀Распрямила плечи, бросила тележку, отогнала ревущих сопливых детей. Пристроилась к заду машины рядом с сестрой, со знанием дела скомандовала:

- Заводи, раз, два, три. И в раскачку, по сантиметру, машина начала сдвигаться, запыхтела, понимающе закряхтела и завелась.

Бабуля как в сказках из могущественной доброй волшебницы снова превратилась древнюю старуху, поникла, скрючилась, и поплелась, вцепившись в тележку.

Бросила на прощание:

- Мы на Ладоге людей и зерно голыми руками в 30 градусов морозяки из воды доставали, ЗиЛы толкали, а тут - ваша букашка, тьфу. Бывайте здоровы!

⠀Прошло почти 20 лет, я всегда, накануне Рождества вспоминаю ту Старую Фею в вишнёвом драповом пальто! Дай Бог здоровья этим сильным людям, пережившим ад войны и голода, и не потерявшим человечность! И чего Гитлер удивлялся, что русских не победить. Из другого теста наши дедушки и бабушки слеплены!

Эра W

Большая часть Семиозерья поддержала режим. Партизанские отряды держали оборону на подступах к городам. Но женщины были гораздо хитрее и изворотливее мужских особей. Они теснили жалкий отряд тощих и патлатых мужиков, бороды которых были похожи на пучки сена.

Если повстанцы не успеют перейти Рубикон и исчезнуть в лабиринтах подземного города, всех, кто попадётся в плен, чипируют. Племенных, здоровых – на плантации для размножения. Оставшихся – химически кастрируют и жизнью сложно будет назвать адские работы на рудниках королевы Аттики.

⠀ Смутное время настало в Семиозерье и Океании. Но старики передавали из уст в уста легенду, что распри закончатся, когда наступит Парад Планет, и свершится великий отлив. Выйдет из воды мужчина, который похитит наследницу Королевы. Рену поэтому держали за семью замками в черной башне, и охраняли ее трехглазые исполинские стражники- евнухи, дети генной инженерии. Задача женщин, чтоб не проиграть войну – уничтожить всех сопротивляющихся инакомыслящих мужчин. Рена выросла своенравной, принцессам положено. Она терпеть не могла правила дворцовые: каждая женщина по эту сторону Озер должна исчезать как ниндзя, быть отважной как последний самурай, бесконечно упражняться в стрельбе и схватках с рабами мужского пола.

⠀ Учительница естествовидения втайне обучала девушку своим наукам. Показывала в зеркале другую жизнь, и как мантру бубнила, что в ближайший Отлив она познает призрачный и влекущий иной мир без войн.

⠀ В ночь цветения красного папоротника Ведунья Залина пообещала принцессе заклинанием активировать портал и перенести через стены Рубикона. Когда благоухает, расплетая рубиновые косы, магическая Пеллея (папоротник), сбываются все желания. Войны в эту ночь останавливаются.

⠀ Много лет Залина вынашивала план. Ослепленная горем из – за убитого сына Королевой Аттикой, вошла в ее доверие заговорами да заклинаниями. И сегодня она обрушит на врагов всю свою боль утраты. Залина шептала над бурлящим цикламеновым напитком в медной чаше, и словно шорох осенних листьев слетали с ее губ волшебные слова. Рена заснула, выпив пряный розовый напиток, который обжег губы и через мгновение растекся земляничным блаженством во рту. Аттика верила в идеальность цивилизации, в которой правят женщины. Не будет жесткости, насилия, воцарится созидание и красота.

⠀ Рена очнулась на скалистом обрыве под завывания ветра. Голые щиколотки обдавали брызги истеричных волн. Они бушевали и свирепели в грозном танце жизни. Океан выбрасывал водоросли и ракушки на склизкий берег. Неожиданно самая высокая волна выгнулась в поклоне перед принцессой, и увлекая за собой пенистых сизых подруг, отступила. Сквозь клочья лохматого тумана девушка разглядела силуэт.

⠀ Он со звериной прыткостью взбирался по скалам, приближаясь к девушке. Залина выдвинулась вперед, появившись из ниоткуда, раскинула руки в стороны как парящая ласточка и с воплем сиганула вниз: – Свершилось, сын, иду к тебе! На небе в чёткую парадную линию выстроились планеты, мерцая звёздными эполетами и ярко – фиолетовыми поясами.

⠀ Осуществилось предание старины седой. Мужчина тряхнул серебряным хвостом волос, Рена почувствовала соль на губах. Страх испарился с туманом, в ней вспыхнул звериный инстинкт вожделения. Он дотронулся нежно до зардевшейся от возбуждения принцессы. Взял хрупкую ладонь в свою, подтянул к себе и взвалив на мощное плечо, даже сквозь плотную накидку, Рена почувствовала рубцы от шрамов.

⠀– Как только родится ребенок, зачатый в любви, Верховный Совет Жриц отменит прежний режим. И целые армии хлынут из подземелья оплодотворять самок, – его голос звучал музыкой, самой прекрасной, ласкающей и обнимающей. Ей было все равно, она познала мир, который обещала показать Ведунья.

– Парад планет раз в 20 лет, мы вернёмся втроём, и за нами наша армия. Твоя мать вынуждена будет сдаться на милость Совету. Или на рудники. Рена обняла посильнее за шею Каина:

– Как скажешь, милый! И глаза ее сверкнули хищным блеском, а нежный ротик скривился в незаметной улыбке.

⠀ «Теперь я – Королева на твоей территории, и посмотрим еще, что и как будет, подумала принцесса».𦂛g${G