Фея

Глава 1

Вы знаете, как болят слова?

На самом деле, слова — это всего лишь чувства. Или воспоминания. Которые… Нет, не то, чтобы материализовались, просто, если так можно выразиться, неожиданно получили тень. Или стали вдруг отражаться в зеркале. То есть, вышли в мир, стали жить.

И глупости это, что слова — всего лишь набор мёртвых символов. Нет-нет, напротив, они ещё более живы, чем тогда, когда только окукливаются внутри тебя перед рождением. Если это, конечно, те слова…

Только вот рождаются они зачастую уже больными. Неизлечимо. И мне так жаль их, мне так их жаль. Простите меня, милые, я виноват перед вами…

Вы знаете, как болеют Сказочники?

Да, представьте себе, Сказочники тоже болеют. Просто немного по-другому. Знаете, один малыш как-то сказал: «Люблю болеть, но только когда не больно». И на вопрос «почему» ответил «все тебя жалеют, и в садик ходить не надо». Забавный малыш. Только, если Сказочник заболевает, ему больно всегда. Эта боль может быть немного разной. Но только немного, и настоящий Сказочник всегда узнает её под любой маской.

Сказочника, в отличие от слова, можно лечить. Вылечить нельзя. То есть, сейчас, вот прямо сейчас, ему можно даже помочь. Только рецидив неизбежен. И да, ещё: они вряд ли согласятся на ваше лечение. Так уж болеют Сказочники.

Впрочем, знаете, кажется, я встречал одного или двух Сказочников, которым удалось вылечиться. Насовсем. Только вот это уже были не Сказочники. Так что не знаю, насколько корректно в данной ситуации говорить именно об излечении. Хотя, иногда я втихаря им завидую. А иногда завидую очень. Наверное, быть здоровым не так уж плохо. Не знаю.

Вы знаете, как лечатся Сказочники?

Да практически так же, как и заболевают. Когда-то в седой древности один очень-очень мудрый доктор написал, что всё есть яд и всё есть лекарство. Интересно, знал ли он хоть одного Сказочника? В любом случае, сказано пронзительно точно…

Сказочник наливает большую-большую кружку горячего и непременно очень сладкого кофе и такой же большой бокал коньяка. Затем красиво выкладывает на блюде натюрморт из фигурно нарезанных яблок, груш, огурцов, лимонов, сыра… Да из чего угодно, неважно, всё равно это, как правило, остаётся нетронутым. Он плотно задёргивает шторы и выключает свет.

Горит лишь ночник или тускло мерцает экран ноутбука. И Сказочник начинает писать. Или, иногда, петь, вытащив из пыльного чехла заброшенную было гитару. И попеременно прикладывается то к кружке, то к бокалу. Наверное, так он греется. И, если вы вдруг застанете его в такой момент, вы ни за что не поймёте, начинает он болеть или начинает лечиться. А может, он и сам толком не знает.

Впрочем, ну их, этих Сказочников, скажете вы. Лучше держаться от них подальше. Ведь никто до сих пор так и не знает: а вдруг это заразно…

Вот и я не знаю точно. И вообще, я бы ничего не знал ни о Сказочниках, ни о сказках, если бы не Она.

Она очень любила жизнь во всех её проявлениях. И видела, казалось, вообще всё-всё, что происходило вокруг. Но видела совсем не так, как все, по-особенному. Я всегда поражался этому её необычному умению. Она была удивительной выдумщицей. И, как мне кажется, сама верила во все свои придумки.

— Смотри, смотри, — кричала она, увидев, например, гусеницу. — А ты знаешь, что если она не сама сплетёт себе куколку, а попросит доброго паука, то превратится не в бабочку, а в ласточку или колибри?

Или она предлагала найти мне две одинаковые снежинки, уверяя, что если положить их на ладонь рядом друг с другом, то они ни за что не растают.

Или, увидев, как падают осенние листья, рассказывала мне, что ровно из ста четырёх красных кленовых листов можно сплести быстроходную лодку, которой не будут страшны никакие шторма…

Много всего…

И восторженно хлопала в ладошки или заглядывала мне в глаза с самым серьёзным видом, чтобы разглядеть веру в их глубине. А я изо всех сил старался верить в её милые фантазии, потому что любить друг друга они нам не мешали, а для неё это почему-то было очень важным.

«Сказочница,» — думал я. И улыбался. А вслух называл её не иначе, как феей.

Жизнь между тем текла своим чередом. На работе сократили мою должность, а неоплаченные кредиты продолжали висеть тяжким грузом. И вскоре её придуманный мир начал меня не столько успокаивать, сколько раздражать. И, что самое страшное, она это видела. Внешне всё оставалось прежним, вот только она перестала рассказывать мне свои чудесные истории.

Однажды она разбудила меня глубокой ночью. Никогда на её лице прежде я не видел столько решимости.

— Алекс, — сказала она. — Я решила. Ты можешь пойти со мной. Там тебе будет лучше. Я уверена. И там мы всегда-всегда будем рядом.

— Где там? — ещё не отошедши ото сна, спросил я.

— Там, наверху. На Луне…

— Господи, не говори глупостей. Дай мне, пожалуйста, выспаться, а завтра мы всё обсудим, хорошо? — раздосадовано буркнул я и отвернулся к стене.

Впрочем, сон улетучился сразу. Поворочавшись немного, я пошёл на кухню выпить снотворного. А когда вернулся…

Когда я вернулся, за окном, вверх, к звёздам, по дорожке из лунного света шагала моя фея. И дорожка обрывалась за её спиной после каждого шага. Я что-то кричал ей вслед, но вряд ли она уже слышала меня.

Теперь каждую ночь я часами смотрю в окно, пишу сказки, жду и верю. Что однажды она вернётся ко мне, феи не могут не вернуться. Например, на парашюте из пушинок одуванчика…