Феном стоматолога

Глава 1

Не обязательно искать смысл жизни, если нужно, он сам вас найдет.

В старости с человеком не происходит ничего интересного. Не работаешь, не воспитываешь детей (они давно уже выросли), не нужно каждый день ходить куда-то по важным неотложным делам. Весь маршрут – квартира соседки, магазины, аптека, больница, лавочка возле дома, иногда парк, еще реже кино, у кого-то дача, но у меня ее нет.

Не делаешь ничего стоящего, и, откровенно говоря, даже не стремишься к этому. В старости остаётся только доживать свой век. И в этом нет ни капли ужасного или грустного. Это так же естественно, как восход и закат. Никто никуда ещё ни разу не делся от своей старости. И здесь, либо ехать спокойно до конечной, либо сойти на одну остановку пораньше самому, но лично я этого не приветствую. Единственное утешение – если есть с кем ждать смерти. Вдвоем не так страшно. Но недавно и этой радости я лишилась. Я потеряла своего мужа, которого очень любила. Почти год прошёл с его смерти, а я до сих пор скорблю, не могу забыть, отпустить, плачу иногда, взбиваю на ночь его подушку, ставлю стакан с водой для челюсти на тумбу у кровати, закрываю перед сном окно, чтобы ему не было холодно....

Я до сих пор его люблю. Время не лечит, оно скорее плацебо от любви, уж точно не лекарство. Любовь остаётся, даже когда любимый умирает. Ее не отпевают в церкви, не хоронят под толстым слоем земли, не поминают в сорок дней, чтобы потом забыть и вспомнить только через год. Так происходит с человеком, это он становится тленом, но память о нем и любовь к нему, безграничная любовь, которую теперь даже некуда деть – она остаётся с тобой навсегда.

Она становится твоим домашним питомцем – вечно рядом, слоняется по квартире вместе с тобой, смотрит из окна на улицу, лежит на кровати и ждёт, пока ты не перестанешь сверлить взглядом потолок. Она согревает тебя воспоминаниями, когда невыносимо грустно, но в тоже время держит на месте, не давая забыть и двигаться дальше. И я искренне верила, что моя жизнь так и закончится: устав передвигаться мелкими шагами по знакомому до боли в коленях маршруту, я умру от тоски, обнимая подушку, пахнущую стариковским потом моего мужа.

На большее моей 68-летней фантазии не хватало. Но, слава Богу жизнь – это не законченная и давно прочитанная книга, где каждую запятую и тире читатель знает наизусть. Жизнь – это азбука, а мы все – шестилетки, перед которыми только что положили набор неизвестных и непонятных букв. И мы даже понятия не имеем, в какие слова и предложения они могут сложиться. На собственном примере я убедилась, что самый интересный поворот может быть в конце пути, или, другими словами, прямо под занавес, когда его уже совсем не ждешь.

***

Эта история началась с боли. Не с той душевной, о которой я рассказывала выше, а с самой настоящей физической боли. В 68 лет мои идеальные зубы, почти ни разу за всю жизнь не подводившие меня, дали сбой. Наверное, сказались конфеты и шоколад, которыми я усердно заедала горе весь последний год. В старости все же есть свои очевидные плюсы, один из них – можно совершено не заботиться о фигуре. Всю жизнь женщины мечтают только об одном – есть, все что хочется, и не толстеть. Всю жизнь, уж я-то знаю. И вот наступает блаженное время – пенсия, когда редкие встречи с другими людьми не могут остановить тебя перед желанием съесть коробку конфет за один раз. Мысль «я же потолстею» если и приходит в голову, то тут же крутит пальцем у виска от абсурдности и уходит. Перед кем кичиться хорошей фигурой? Перед детьми и внуками? Они меня и такую любят. Перед ухажерами? Поверьте, если такие и замаячат на горизонте, то их точно спугнут не пара лишних килограммов, а пара сотен морщин на моем теле. Так что ела я себе сладкое спокойно и зуб в итоге заболел.

Впервые за долгое время мой день начался не с привычной меланхолии и тоскливых ежедневных дел, а с очень раннего подъёма и тряски в автобусе, где единственным развлечением было симулировать предынфарктное состояние в надежде, что мне уступят место. Но молодые люди, да и мужчины постарше нынче крепкие, видимо их в детстве прививают от хороших манер или вырабатывают сызмальства иммунитет к вежливости, не знаю, как еще это объяснить. Даже будучи вся в поту, с трясущимися ногами и стонами от зубной боли я смогла растрогать только беременную девушку.

– Нет, деточка, сиди пожалуйста, тебе нужнее, – стыдно было занимать ее место.

– Садитесь бабушка, не вздумайте возражать. Вы меня простите, пожалуйста, но у меня это все скоро пройдёт, – показала она на живот, а у вас уже нет, – смышленое и остроумное создание все же заставило меня опуститься на сидение. Оставшуюся до поликлиники часть пути я пыталась думать о том, что произошло с этим миром, раз в автобусах только старики и беременные уступают друг другу место. Слава Богу зубная боль не дала мне долго над этим размышлять.

Как давно вы были в бюджетной поликлинике? Той самой, которая КГБУ, МБУ и прочая аббревиатурная ересь? Я, видимо, очень счастливый и здоровый человек, раз уже забыла, как выглядит муниципальная больничка. С порога встречает запах усталости, раздражения, крики «мы тут, знаете ли, работаем» и ответное «а мы тут, знаете ли, помираем». Бабушки и беременные, которые перекочевали сюда из автобуса (где они были куда как вежливее) перекрикивают регистраторов, которые, мне кажется, только и думают, как бы на всю эту очередь навести анти порчу, чтобы все к чертям выздоровели. Еще здесь полно самоубийц, которые со своим «мне только спросить» и «мне без очереди» каждый раз оживляют едва уснувшую толпу, и весь этот балаган начинается по новой. И этих самоубийц ненавидят все: и тот, кто ходил из угла в угол, и тот, кто пойдет только через два часа, но уже достал и перепроверил все свои документы, и счетовод-любитель, который запомнил порядковый номер каждого в этом злосчастном предбаннике, и мирно спавшие пофигисты, глупо полагающие, что раз они на 9:00, то они в 9:00 и пойдут. В общем, внеочередные самоубийцы «нравились» всем. Я, как счастливый обладатель острой боли, в это утро была как раз самоубийцей. Спиной ощущая, как в меня летит яд, выпрыскиваемый вместе со словами «тут все с болью», я зашла в кабинет стоматолога.

Зашла и хорошо, что села. Впервые со смерти мужа я ощутила что-то, отдаленно напоминающее трепет. Даже профиль врача был настолько красив для его 65, может 70 лет, что на долю секунды у меня перестал болеть зуб. На дежурное «здравствуйте, присаживайтесь» я просияла на все свои здоровые резцы и клыки, и на один нездоровый. Врач мою улыбку не заметил, а только попросил карточку и направление.

– В первый раз у нас?

– Да я вообще впервые у зубного, – надо же чем-то похвастать. Тут Валентин Геннадьевич, как свидетельствовала надпись на дверной табличке, наконец, посмотрел на меня. И улыбнулся. Ничего себе, пропела внутри меня молодуха.

– Как вам повезло с зубами, – ответил врач бодро, но затем устало добавил. – Устраивайтесь в кресле.

Я протопала в кресло, уселась там, как могла, а сама думала о том, что врач, конечно, хорош, но мужа то я все равно люблю. А потом вдруг подумала – и что?

– На что жалуетесь, Зинаида Александровна? – спросил, подъехавший на кресле врач. Ну вот и познакомились.

На тоску и скорбь, хотелось сказать мне вслух, но я сдержалась:

– Сверху слева болит зуб, где-то там вдалеке.

Я пытаюсь флиртовать, спросила я внутренний голос. И он мне скромно и неуверенно прошептал «угу».

– Давайте посмотрим, что там у вас вдалеке, – я послушно открыла рот. Кариес, хоть и не сильный, подкрался к одному из моих зубов мудрости, констатировал через пару минут врач. Вылечить можно прямо сейчас, сделав пломбу.

– А больно не будет? – задала я, пожалуй, самый популярный в этом месте вопрос.

– Зинаида Александровна, у вас аллергия на какие-нибудь обезболивающие есть?

– Раньше никогда не было.

– Тогда придется потерпеть, когда будем делать укол. Только и всего, – успокоил меня по-доброму как ребенка Валентин Геннадьевич.

Признаться, я даже и укола не заметила, потому что все мысли были заняты тем, что мне понравился врач, вернее, понравился мужчина. Примерно полчаса во мне боролись ставшая уже родной тоска по потерянному любимому человеку с желанием обрести нового любимого человека. Тоска играла на моей привязанности к мужу, пусть и умершему, желание – на эффекте новизны. И это при всем при том, что Валентин Геннадьевич не сделал ни одного намека на то, что я ему симпатична, да и вообще он мог быть женат. Девочки такие девочки, даже в старости.

Через несколько «потерпите» и «сплюньте» все было готово. И мне стало очень грустно от того, что у меня такие замечательные и здоровые зубы. Я впала в растерянность, потому что совершенно не знала, как еще можно продлить наше общение. Приглашать стоматолога на чай после первой пломбы – это уже совсем запредельная наглость. Манеры у меня не как у той молодежи из автобуса, еще есть какое-то представление о том, как вести себя в приличном обществе. Поэтому я покорно поблагодарила Валентина Геннадьевича и пожелала ему удачного дня.

На обратном пути домой я старалась думать о муже, вспоминала его задорный смех, цветы, которые он дарил мне каждый месяц до самой смерти, но трансляция то и дело прерывалась, и красивый профиль стоматолога пробивался в эфир из подсознания.

Интересно, а если бы он с порога кинулся делать мне комплименты и недвусмысленные намеки, какие бы чувства это вызвало? Понравился ли он мне? Запал бы в память так как сейчас? Или нам, женщинам, нравятся те, кто недоступнее всего? В каком-то журнале я читала, что ученые пытались выяснить, какие женщины больше всего нравятся мужчинам: доступные или наоборот те, расположения которых максимально сложно добиться. Не помню точно, чем там дело кончилось, то есть к какому выводу пришли исследователи, но помню, что сама постановка вопроса меня удивила. Вот и сейчас я пыталась понять «феномен стоматолога». Может, он понравился мне именно потому, что я знала, что больше его никогда не увижу? Ведь за целый год у меня ни разу не возникло желание общаться с кем-то новым, тем более с мужчиной. А тут прямо все мысли о нем.

Как бы там не было до, а после этой встречи все и завертелось. Как случайности меняют жизнь. Эту фразу очень любил говорить самый дорогой для меня человек. Я никогда не придавала этому смысла, ведь наша с ним встреча не была случайной. Нас познакомили родители, долгое время в школе и в студенчестве мы были просто друзьями, ни намека на любовь. К 25 годам у обоих за плечами был неудачный брак. Однажды на мой день рожденья он пришел не с охапкой шариков, как раньше, а с букетом роз и сказал, что любит. Я дала ему шанс. После было долгое и невероятно красивое ухаживание, которые привело к тому, что и сама я влюбилась в него. В какой-то момент я поняла, что нахожусь в состоянии идеального счастья, такого, когда не нужно ни отнимать, ни убавлять. И это ощущение дарил мне Святослав. Мы прожили вместе долгую и счастливую жизнь и произвели на свет двоих чудесных детей, стали бабушкой и дедушкой двоих внуков. Все было исключительно прекрасно, но и совершенно предсказуемо. Поэтому до 68 лет я понятия не имела, что же это за случайности такие, которые меняют жизнь. И вот стоматолог.

После приема я вернулась домой и собиралась приготовить ужин, засесть за телевизор и посмотреть какое-нибудь кино, сериал, шоу, в общем, что-нибудь, что создаст фон, но совершенно не заставит задуматься. Благо сейчас такие вещи по телевидению крутят с утра до вечера. Но вместо этого я опять просидела битый час, просто глядя в окно. Только думала я в этот раз не о муже. Я пыталась думать о Славе, но постоянно возвращалась мыслями к тому, сколько же калорий я запихнула в себя за последний год этими конфетами. Размышляя над этим, я пробежалась по кухне, собрала остатки сладостей и выкинула их в помойку. А потом села на диван, включила телевизор и стала думать: что я только что сделала и зачем. Ведь я со стоматологом больше не увижусь. Зуб не болит, проверила его языком на всякий случай. Почему я стала переживать из-за фигуры вот так, в одночасье? Это снова что-то из разряда «на всякий случай»? Знаете эти всякие случаи, когда, например, ты не хочешь в туалет, но идешь туда перед дорогой, чтобы в пути не застало. И ведь ничего не происходит в туалете. Но ты туда сходил, значит подстраховался. Потому что, если бы не сходил, а в пути захотел в туалет, внутренний голос начал бы гундеть, что, ну он же тебя предупреждал.

Так, и зачем я выкинула конфеты? Чтобы если вдруг я когда-нибудь где-нибудь увижу Валентина Геннадьевича, в голове не прозвучало противное: «Я же тебе говорил, не фиг жрать конфеты. Теперь на такую толстую тебя он даже не посмотрит». Дурные бабские мысли, всегда у нас так. И почему климакс бывает только физический? Чего бы не избавлять женщин к старости не только от возможности размножаться, но и от желания думать и надумывать всякую фигню.

Эх, только в этот раз внутренний голос был прав: стоматолога я встретила уже через два дня. Скотина такая, всегда он прав, голос этот… внутренний.

***

Привычный мой маршрут пролегал мимо магазина, соседских домов, иногда заходила в аптеку, редко ездила в кино. Чаще всего передвигалась я на автобусе, откуда думаете, такие познания об обитателях общественного транспорта? Именно в нем я и встретила Валентина Геннадьевича в следующий раз, когда возвращалась из кинотеатра. К тому моменту я уже два дня не ела сладкого из соображения «на всякого случая». Можете представить мое удовлетворение, когда я встретила мужчину, который пробудил во мне год дремавшие чувства, а именно любопытство, интерес и желание, но не физическое пока еще, а желание общаться и узнавать что-то новое, вернее кого-то нового. Так вот, я встретила его, и при этом была не в самой плохой форме.

– Валентин Геннадьевич, какая встреча! – начала я с порога, в смысле, как только увидела его. Хотела еще добавить, что все время думала о нем, но и тут внутренний голос спас.

– Здравствуйте, Зинаида Александровна, – приветствовал меня без энтузиазма симпатичный стоматолог. И почему мысленно я всегда называю его симпатичный стоматолог? Это что-то личное? Ну, конечно, личное, старая балбеска! Мне кажется, и все мое лицо, и голос выражали симпатию к нему, но он взаимностью не отвечал. Наоборот, при виде меня он поспешил опустить глаза вниз, и вообще, казалось, не хотел на меня смотреть. И тут я заметила приличный такой синяк под его правым глазом. Честно сказать, я была немного ошарашена. Во-первых, потому что его феноменальный для меня образ поблек после того, как я подумала о том, что он престарелый хулиган. Во-вторых, если взять в расчет, что не он кого-то, а его кто-то побил, то кто, зачем и почему может избить пенсионера?! Я совершенно не знала, куда себя деть в этот момент, ведь и ему неприятно, и я не могу настаивать на общение и расспрашивать обо всем, что мне интересно. Но интересно же, блин! В общем, ехали мы молча. А потом он спросил:

– Как ваш зуб? Не беспокоит?

– Нет, все хорошо. Спасибо большое.

– За что? Это же моя работа.

– За внимательность и осторожность. Я ведь у стоматолога действительно никогда не была, в сознательном возрасте точно. Жутко боялась. А все прошло так хорошо.

– Вы где выходите? – поинтересовался Валентин Геннадьевич, совершенно неожиданно сменив тему. А я вся воспряла от надежды.

– Через три остановки, – промолвила с улыбкой я.

– И я там же, – произнес он тоже с улыбкой.

Выходила с ним на одной остановке я немного в тумане. И не от счастья, что получила желаемое – встречу с ним. А потому, что не знала, что теперь с этим делать. К радости свидания какого-никакого добавилась сконфуженность: синяк-то никуда не делся. И о чем теперь говорить? Все что мне захотелось узнать в тот момент: кто, черт возьми это сделал?! Ну и почему, конечно, тоже хотелось знать. А Валентин Геннадьевич приглашал меня в кафе с самой обворожительной из своих улыбок, хотя мне не весь арсенал был знаком, но на тот момент эта была самая обворожительная. Я приняла его приглашение и даже не пялилась на синяк. Мы пошли к ближайшему кафетерию. Проходя мимо витрин магазин, я бросила взгляд на нашу пару, которая отражалась в них. Он – высокий, больше метра восьмидесяти, с достаточно подтянутой для своего возраста фигурой, что заметно даже в длинном пальто. Волосы аккуратно подстрижены, уже все седые, но при этом густые. Глаза у него были темно-зеленые, подбородок мужской, волевой такой. Я не знаю, что вообще означает выражение «волевой подбородок», но относительно к стоматологу мне хотелось его применить. Кожа у Валентина Геннадьевича была смуглая, как после загара. Может так и было, тогда еще интереснее с ним пообщаться и узнать, откуда у стоматолога из бюджетной поликлиники, да еще и пенсионера к тому же деньги на отдых в теплых странах. Это я так мысленно уже набрасывала себе темы для разговора.

Рядом с ним я – тоже высокая, у меня модельный 175-сантиметровый рост. Волосы естественного седого цвета, без всяких фиолетовых старушечьих окрасов. Глаза синие, к старости они почти не потеряли своей яркости. Мне до недавнего времени было наплевать на это, но за последние пару дней, с той самой встречи, я то и дело разглядывала себя в зеркало, изучала все «за» и «против» своей внешности. Фигура у меня немного худощавая, правда, за последний год я несколько килограммов набрала. Если бы у меня были весы, я бы знала точно, на сколько потолстела. Но на черта мне были весы при почившем муже? А ради стоматолога, пусть и феноменального, глупо было их покупать. В общем, выглядела я на уровне для своих 68 лет, годовой депрессии и килограммов съеденных конфет. Про них я тоже думала рассказать Валентину Геннадьевичу, если он спросит еще раз про мои зубы. Но беседа у нас пошла вообще в другом русле. Местами от неожиданности мне хотелось икать, чтобы куда-то деть эмоции. Но что-то не икалось.

– Зинаида Александровна, вы замужем? – спросил с ходу стоматолог, не успел официант принять у нас заказ. В самых смелых моих мечтах у нас не было такого темпа! Даже официант обернулся, услышав вопрос, но, заметив, как я покраснела, поспешил ретироваться. Валентин Геннадьевич тоже понял, что шокировал меня своим вопросом и постарался исправить ситуацию.

– Ой, простите! Так неудобно, – начал он извиняться. – Вы не поймите меня неправильно. Я на самом деле хотел узнать, есть ли у вас дети и внуки?

Час от часу не легче! Я покраснела еще больше. Валентин Геннадьевич, заметил.

– Да что же я несу! Простите! – я взглянула на него и поняла, что и он смущен не меньше. – Простите великодушно, – повторил он совсем тихо и дотронулся едва заметно до своего синяка.

– Я совсем не с того начал, – сказал он затем. Я уже немного пришла в себя и ответила:

– Это, смотря с чего вы хотели начать. Я уже опасаюсь следующего вопроса, если честно, – и это было правдой. Вдруг он сейчас задвинет: есть ли у меня своя жилплощадь, беру ли я кредиты, что предпочитаю на завтрак, не против ли я свободных отношений. Фантазия рисовала самые разные варианты, знаете ли.

– Да вы не подумайте ничего дурного, пожалуйста. Я на свиданиях тысячу лет не был, – продолжил стоматолог неуклюжие попытки завязать разговор. Я же лишь обрадовалась, что это действительно свидание.

– Я тоже, – выпалила я. Его это порадовало, потому что он с улыбкой продолжил.

– Вы сегодня потрясающе выглядите, – попытки стали менее неуклюжими.

– Благодарю, – скромно промолвила я. А в этот момент внутренний голос пел ехидно: «Я же говори-ил».

– Итак, кофе – это ваш любимый напиток? Всегда его пьете?

– Чаще всего чай, но иногда кофе помогает повысить давление. Как сегодня.

– Да, в нашем возрасте выбираешь не что повкуснее, а что поможет заменить какие-нибудь лекарства, – пошутил Валентин Геннадьевич. И тут же осекся: То есть, в моем возрасте. В моем, конечно! Вы просто невероятно молодо выглядите.

– Да, невероятно молодо для моих лет. Будем смотреть правде в глаза, – ответила я с улыбкой. – Возраст – отличная тема для шуток, вы не находите?

– Я с вами полностью согласен. Возраст и болезни, – наконец-то он расслабился, и мы смогли начать непринужденную беседу.

Выяснилось, что ему 70 лет, и он давно на пенсии, но благодаря прошлым заслугам и некоторым связям ему удалось устроиться в районную поликлинику. У него есть сын, доктор наук, который вместе со своей женой живет заграницей и лишь изредка приезжает навестить отца. Внуков нет и будут ли они когда-нибудь, он не знает. О внуках, вернее об их отсутствии, Валентин Геннадьевич говорил с такой тоской, что мне стало его очень жаль. Он объяснил, что сын и его жена строят карьеру, и все никак не достроят, потому что о детях речи вообще не идет.

Я рассказала о том, что у меня двое детей и двое внуков. Все они уже достаточно взрослые, младшему внуку 14 лет. Поделилась историей своей карьеры: от простого бухгалтера до заведующей эконмическим отделом в частной компании, откуда и ушла на пенсию. И даже рассказала про Святослава. Не стала вдаваться в подробности своей депрессии, а лишь упомянула, что похоронила мужа год назад и до сих пор не могу оправиться.

– Я вас очень хорошо понимаю, Зинаида Александровна, – сказал с грустью в голосе Валентин Геннадьевич. – Моя жена умерла три года назад. Только любить я ее не перестал. Не было и дня, чтобы я не вспоминал о ней. Я раньше думал, что время все же лечит. Я ошибался, оно вовсе не лекарство, а…

– … плацебо, – договорила я вместе с ним. И заулыбалась. И он тоже улыбался. Знаете, когда два человека, которые симпатичны друг другу, понимают, что мыслят одинаково, это всегда похоже на маленькую магию. А когда люди еще и мало знакомы, это даже больше, чем магия. Это как взять джекпот – сразу как будто колокольчики звенят, оповещая о выигрыше. Ведь наша симпатия непредсказуема: мы не можем заранее знать, на каких именно людей она распространиться! И каждый такой словесный или даже мысленный джекпот с тем, кто тебе нравиться, добавляет уверенности в выборе. После такого ты всегда в душе выдыхаешь и разгоняешь свои выдохом бабочек, которые уже успели разлетаться в животе.

Чувства. Еще одна никем неизученная азбука – элементарная книга, но каждый раз с новым концом.

За беседой мы выпили по чашке кофе и съели по десерту. Я благоразумно не доела свой, чтобы не оправдываться потом перед внутренним голосом. С каждым новым фактом, который выдавал о себе Валентин Геннадьевич, я все больше… Даже не знаю, может и правда влюблялась. Я просто смотрела на него, слушала его рассказы, следила за его реакцией на мои слова, на мои факты, и мне не хотелось это прекращать. Если так и влюбляются люди, значит я сидела, пила кофе и влюблялась.

Со Святославом ведь было совсем по-другому. Сначала я узнала о нем все, что только можно за годы нашей дружбы. А уже потом, намного позже влюбилась. То есть это были совсем другие временные рамки. Про первого мужа я вообще молчу, там была чистейшая страсть, помноженная на буйную молодость, и длилось вся эта физика месяца три. За это время мы успели расписаться, а потом целый год пытались сохранить семью, наши попытки и семейной жизнью то нельзя было назвать. Муж гулял, а мне было на это наплевать, я даже его не ревновала, потому что сразу после свадьбы у меня пропал к нему интерес. Так что долго мы друг друга не мучали, а после развода так вообще виделись всего дважды и оба раза при плохих обстоятельствах.

А со стоматолог все иначе складывалось. Он заинтересовал меня с первого взгляда. А после, во время разговоров, уже появилась настолько сильная симпатия, которая быстро перерастала во влюбленность. Вот это «быстро» меня и смущало, и радовало одновременно.

Интересно, а влюбиться в 68 лет вообще возможно? Ученые изучали это? Чисто эмоционально и грязно физически – это возможно? Шутки шутками, но в моем возрасте принято заниматься совсем другими вещами: вязать носки, ругаться с телевизором, обзывать красивых девушек проститутками, а модных парней наркоманами, нахваливать незнакомым людям своих внуков и так далее. Список стереотипных занятий для стариков можно продолжать бесконечно. Где-то там в этом списке стоит «влюбляться»?

Я предавалась таким раздумьям еще пару часов, уже после того, как Валентин Геннадьевич проводил меня домой, сердечно пожал мою руку и улыбнулся, пожелав мне на прощанье сладких снов. До того, как они пришли, эти сладкие сны, его улыбка так и маячила в памяти. Я перекручивала этот вечер снова и снова, смаковала его в воспоминаниях, но то и дело мысли о синяке прерывали меня. Они вносили некую трезвость в мой эмоциональный запой. Да, я была безумно рада, что нашла человека, который прервал мою затяжную депрессию, я была счастлива от того, что мы с этим человеком, как молодежь сейчас говорит «на одной волне». Но в то же время я опасалась той его стороны, о которой ничего не знала, той самой, которая привела к фингалу под глазом.

Телефонный звонок на сотовый чуть не довел меня до инфаркта. Дети и внуки не звонят мне в пол-одиннадцатого вечера, они думают, что я ложусь спать в восемь. Это был Валентин Геннадьевич, мы обменялись номера телефонов еще в кафе.

– Зинаида Александровна, простите, что так поздно, – прозвучал в трубке уже знакомый приятный голос. – Надеюсь, я не разбудил вас?

– Нет, что вы. Я и не думала ложиться, – это было правдой отчасти. Я машинально поправила прическу, вернее то, что от нее осталось, ведь я уже полчаса, как валялась в кровати без сна.

– Я очень хотел, чтобы от сегодняшнего вечера у вас остались только хорошие воспоминания, – продолжил стоматолог. В его голосе чувствовалось волнение.

– Поверьте, мне все понравилось. Вы – чудесный собеседник, – поспешила я его успокоить.

– Позвольте, я все же продолжу, – он откашлялся. – Вы, конечно же, заметили, что сегодня я был … эм… несколько не в форме.

Еще бы не заметить, пронеслось у меня в голове.

– Я … Вы очень тактичны, раз не стали спрашивать. Спасибо вам за это. Но вернувшись домой, я поразмыслил, и пришел к выводу, что незнание может вас отпугнуть. А я бы очень хотел продолжить встречаться с вами.

Я молчала. Во-первых, ура! Он хочет продолжить встречаться и сам об это сказал. Во-вторых, я ждала продолжения истории с синяком.

– Я не могу сейчас рассказать вам всего. Но я хочу вас уверить, что я не какой-то там хулиган, драчун или преступник. Я… Это сложно объяснить в двух словах, но я обязательно вам все расскажу. Я обещаю.

Если бы у меня в руках был проводной телефон, я бы уже весь провод накрутила себе на пальцы. А так я просто чесала голову ногтями от волнения.

– Я бы хотел пригласить вас на свидание. Еще раз. Если вы, конечно, не против, – произнес Валентин Геннадьевич очень тихо. Мне стало интересно, а что сейчас он накручивает на пальцы или чешет? Ведь наверняка же волнуется.

– Хорошо. Я согласна, – поспешила я разрешить ситуацию хоть каким-нибудь образом.

– В четверг вам удобно? – четверг был только через два дня. Так долго!

– Нет, лучше в пятницу, – кривая женская логика. Ничто нас не исправит.

– Отлично! – по голосу было понятно, что он очень обрадовался. – Я закажу столик в итальянском ресторане, если вы не против?

– Да, я с удовольствием, – я действительно любила итальянскую кухню.

– Тогда, до пятницы! Я буду с нетерпением ждать нашей встречи, – просиял, как мне показалось, голос Валентина Геннадьевича в трубке.

– Спокойной ночи, – ответила я с улыбкой и положила трубку. Если бы мне было лет 20, или хотя бы 40, я бы подпрыгнула и начала скакать на кровати от предвкушения встречи. А так я просто победно вскинула кулак вверх и крикнула: «Да!».

Свидание. Свидание! Свидание!! Свидание? Свидание?! Мысли скакали за меня: от радости и предвкушения я очень быстро перешла к сомнению. Зачем я это делаю? А как же муж и тоска по нему? Я что, не люблю его больше? Ведь еще несколько дней назад эта любовь была всем для меня. Да, это было болезненное и даже бесполезное чувство, но им я и жила. А теперь я живу совсем другими чувствами. Правильно ли это?

О, я уже и забыла, как это сложно – договариваться с самой собой. Ведь внутренний голос никогда не приведет тебе по-настоящему весомые доводы. Если бы я спросила подругу, ну, предположим, что она у меня есть, стоит ли мне продолжать встречаться со стоматологом, та бы ответила, что, кончено же стоит. И привела бы доводы, что жизнь одна, что в старости мы особо никому не нужны, а если мы и совершим ошибки, то сожалеть о них останется недолго.

Если бы я спросила о том же самом родную дочь, та бы ответила, что-то в стиле: «в моем возрасте уже поздно страдать такой ерундой», «а как же папа», «а о нас ты подумала», «зачем вообще тебе это нужно».

Внутренний голос на все мои терзания отвечал только звуком ветра, гуляющего в чистом поле. И я его понимаю. Ведь я сама себе создавала проблемы еще до момента их поступления. По сути, мне нечего было бояться, кроме угрызений совести. Но это была небольшая плата за то, чтобы на старости лет отхватить немного приключений на мою морщинистую, но все же оставшуюся в хорошей форме попку.

В общем, два дня я тщательным образом готовилась к предстоящему свиданию: пересмотр гардероба, мучительно долгий подбор платья, даже репетицию макияжа устроила. Это была еще та смехопанорама, конечно. Накрасить старое морщинистое лицо так, чтобы оно выглядело не хуже, а лучше, чем есть – задача не из легких. Если в молодости как-то можно скрыть возрастные недостатки, прыщи и покраснения, например, то куда же, под какой тональный крем засунуть столько морщин? Я помучалась какое-то время, но все же нашла идеальное для себя сочетание пудры, туши, теней и помады.

Кстати, конфеты я по-прежнему не ела, и даже обруч покрутила пару раз за эти дни. О Святославе, конечно, вспоминала, и однажды перед сном поделилась с ним своими переживаниями по поводу свидания и вообще всей этой ситуации. Конечно же, он ничего не ответил, но мне стало легче о того, что я ему все «рассказала».

И вот настала пятница. Я, безумно довольная своим внешним видом, впорхнула в итальянский ресторан. Валентин Геннадьевич уже сидел за столом. При виде меня он поднялся, поздоровался и поцеловал мою руку в знак приветствия. Он был очень хорош в этот вечер: серый костюм, белая рубашка, все отлично на нем сидело. За два дня я забыла, насколько он красив. Видимо, он тоже соскучился по мне, потому что, просияв при моем появлении улыбкой, он так и не переставал улыбаться весь вечер. Кстати, синяка уже почти не было видно, но, увидев, как я смотрю на то место, где он ранее красовался, Валентин Геннадьевич, снова машинально дотронулся до глаза.

– Вам не больно? – выпалила я первое, что пришло на ум. Он улыбнулся едва заметно и ответил: Нет. Уже нет. Не беспокойтесь.

– Сегодня вы еще красивее, чем в нашу последнюю встречу, – продолжил стоматолог.

– Спасибо, – ответила я, скромно улыбаясь. Хотя на самом деле, мне, конечно же, хотелось сказать: Я готовилась два дня! Переживала и нервничала, как в первый раз! Конечно, я прекрасно выгляжу!

– Что предпочитаете из напитков? Может, шампанское? – спросил кавалер.

– Нет. Спасибо большое, но нет. Я не переношу алкоголь, вообще. Уже больше тридцати лет ничего крепче кофе не пью, – это было правдой. – Однажды я отравилась вином так, что покрылась аллергией вся с ног до головы. Лечиться пришлось больше недели. Через год примерно выпила бокал шампанского на дне рождения мужа, и история повторилась снова. С тех пор я больше не рискую.

– Это же отлично! – реакция у Валентина Геннадьевича была слишком бурной для такой обычной новости. Он схватил мою руку, сжал ее легонько и произнес: Вы идеальны!

– Эм… Спасибо, – промямлила я. – Но я всего лишь отказалась от алкоголя, а не выиграла Нобелевскую премию.

Моя шутка его, видимо, вернула его на землю оттуда, где он на короткое время завис.

– А сами вы что предпочитаете? – поинтересовалась я.

– Очень редко пью красное вино, в основном только на каких-то праздниках в поликлинике. Но чаще раза в месяц или два месяца не позволяю себе бокала, – строго закончил он.

– Вы всегда воздерживались от алкоголя?

– Да. Даже в молодости не злоупотреблял. Единственный раз, когда я выпил так много, что заснул в беспамятстве был, когда родился мой сын, – продолжил стоматолог, улыбаясь. Но затем он буквально за несколько секунд переменился в лице и добавил с хмурым видом. – Алкоголь – это серьезная проблема для многих людей, он может испортить жизнь любому… даже… даже…. В общем, я очень рад, что мы оба с вами трезвенники.

Последние слова Валентин Геннадьевич произнес снова радостно и с улыбкой, как ни в чем не бывало.

Мне кажется, у любого человека старше 16-20 лет есть такое прошлое, о котором не сразу расскажешь. У пожилых людей за плечами целая жизнь. Не у всех она была насыщенна событиями и эмоциями и, может, даже к лучшему. Однако есть такие интонации в голосе, мимика и жесты, когда ты понимаешь: у сидящего перед тобой человека в прошлом – недавнем или давнишнем – было что-то плохое. Валентин Геннадьевич зацепил меня не только своим внешним видом, но и этими таинственными недомолвками и неподходящими случаю реакциями. Что он скрывает? Или что он еще не готов мне рассказать? Эти вопросы не давали мне покоя в течение всего ужина, но за два часа я так и не придумала, как об этом спросить. По телефону он просил подождать. Я решила, что так и сделаю или по крайней мере буду стараться.

Наше второе свидание прошло также мило и достаточно интересно, как и первое. Валентин Геннадьевич рассказал про свою учебу в медицинском вузе, про то, как он решил стать именно стоматологом. История была не особенно примечательная, но, возможно, поучительная: еще в молодости, в интернатуре он понял, что врачам приходиться выслушивать очень много жалоб пациентов, и не только по поводу здоровья, но и вообще обо всем. Перспектива стать «жилеткой» в больничном халате на ближайшие десятилетия его немного пугала, и он решил минимизировать этот риск.

– Я люблю помогать людям, люблю лечить их, делать их жизнь лучше, избавляя от боли и недугов, но я совершенно не готов слушать их. Поэтому я решил стать стоматологом: все мои пациенты молчат, когда оказываются в кресле. И даже после лечения им порой сложно говорить. Может это цинично, но это так, – Валентин Геннадьевич произнес это с легкой улыбкой, а вот я от души рассмеялась.

Ведь действительно, во время лечения зубов тебе рта не дадут открыть, а вернее закрыть, тут уж точно не до разговоров. Не сказать, что я мизантроп, но чесать языком со всеми подряд не в моем вкусе. Разговаривать часами о чем-то важном и интересном, и даже о чем-то приземленном и скучном я могу только с хорошо знакомыми людьми. Поэтому я прекрасно поняла стремление юного Валентин Геннадьевича и посмеялась над тем, какое он нашел решение.

После ужина мой – ох, я как приятно оказывается произносить это «мой», пусть лишь мысленно – стоматолог проводил меня на такси домой, а затем и до двери. Последний раз я так нервничала у двери… уже и не помню когда. Не думала, что в 68 лет снова испытаю это чувство. Эти бешенные бабочки, которые почти орут в животе: «Готовься, сейчас будет первый поцелуй!». Он всегда как в замедленной съемке происходит. И всегда ты его помнишь.

– Спасибо за чудесный вечер, Зинаида Александровна, – с этими слова Валентин Геннадьевич взял мою руку в свою и поцеловал ее очень нежно. А после не отпустил сразу же, а лишь приблизился почти вплотную, провел рукой по моим волосам, посмотрел в глаза, и прикоснулся своими губами к моим. Сначала поцелуй был нежным, а затем страстным. В голове у меня успела мелькнуть мысль, что он готовился не один день. Очень уж по-киношному все вышло. Или все вышло так, как и должно выходить на первых поцелуях в реальной жизни? Я так и не поняла. Опомнилась я уже только тогда, когда он открыл дверь ключом, который я теребила в руках, а затем сказал:

– Спокойной ночи, моя прекрасная Зинаида Александровна, – улыбнулся и ушел. Только после того, как дверь в подъезд громко хлопнула, я зашла в квартиру, закрылась и принялась радоваться. Влюбленные все такие дураки. Я вот, например, после первого поцелую со стоматологом, принялась наяривать вальс по квартире. Даже раздеться толком не успела, а просто танцевала в пальто и уличной обуви, окрыленная эмоциями. Когда эйфория прошла, пришлось, конечно, раздеться, а потом и полы помыть: натоптала я знатно.

Ночью я спала прекрасно, впервые за долго время меня не одолевала полуночная грусть, не мучала печаль, не терзали воспоминания. Старая любовь стала понемногу отпускать, освобождаю дорогу новому такому еще «зеленому» чувству. А утром я с блаженной улыбкой делала свои привычные дела. Правда, все время теребила телефон: проверяла, звонил ли Валентин. Мысленно я уже давно перешла с ним на «ты».

Он не звонил и не писал. Два дня полной тишины. К обеду воскресенья я была на взводе: всю субботу мне хотелось позвонить ему и спросить… да о чем угодно! Просто хотелось услышать его голос, узнать, как дела, поговорить, посмеяться, договориться о следующей встрече. Мне хотелось продолжать распускать бабочек в своем животе, и хотелось твердо знать, что они не подохнут там от тоски и отсутствия эндорфинов. Но… но. Я же не могла позвонить первой. Черт! Не звонить первой и не приглашать на свидание это такое же священное женское право, как и священное мужское право ходить в разных носках просто потому, что второй слишком сложно найти. Если позвонить первой после свидания, будешь думать потом, что напросилась. Да и эта невероятная радость от того, что он наконец позвонил – она пропадет, ты ее не испытаешь! Поэтому всю субботу я более-менее терпеливо ждала.

Воскресенье началось с машинальной проверки телефона. Ничего. Огромное, занимающее все мысли «ничего» ближе к обеду переросло в отчаяние. Я раз десять была близка к тому, чтобы набрать его номер, но вредная и невыносимая женщина даже в старости остается вредной и невыносимой, и, конечно же, женщиной. Хорошо, что дома не было ни одной конфеты, а идти в магазин мне совсем не хотелось, иначе, я бы снова сорвалась.

В понедельник я не выдержала и еще до обеда позвонила ему сама. Когда услышала длинные гудки, первым желанием было повесть трубку, но я заставила себя дождаться, ответа. Только никто мне так и не ответил, никто не взял трубку. Я попробовала еще несколько раз, а затем просто стала думать.

В голову лезло сразу все, но верх одержала мысль, что он решил со мной порвать, только боится в этом признаться. Эта мысль перла просто на таран, сбивая на своем пути все остальные более-менее логичные предположения. Старый хрыч! Как он так мог поступить со мной?! Да и почему?! За пару часов ярость довела меня до ручки, до ручки двери: уже ближе к 15 часам я разозлилась настолько, что поехала выяснять отношения прямо на работу к Валентину Геннадьевичу. Там то, в поликлинике, мой таран сдулся, а ярость сменилась тревогой: в регистратуре мне сказали, что в субботу вечером Валентин Геннадьевич попал в больницу, откуда позвонили его начальству в поликлинику. Я сначала представилась как пациент, чтобы меня записали на «срочную консультацию» в кабинет к врачу, но, когда миловидная и с виду добрая девушка-регистратор сообщила мне, что мой стоматолог в больнице, я начала выпрашивать сообщить мне, где именно он лежит.

– Но мы не можем сообщать такую информацию простым пациентам, – настаивала она. – Только родственникам.

– Да я просто хочу его навестить. Он мой любимый лечащий врач, неужели я не могу принести ему цветы и фрукты? – не унималась я.

– Принесете, когда он снова выйдет на работу. Не велика беда.

– Слушайте, я не хотела вам этого говорить, – произнесла я очень тихо и наклонилась максимально близко к стеклу, которое нас разделяло. – Понимаете, мы с ним вместе. То есть мы пара…, встречаемся, понимаете?

– Понимаю, – произнесла нараспев и с ухмылкой регистраторша.

– Пожалуйста, скажите, в какой он больнице. Мне очень срочно нужно его навестить, – взмолилась я.

– Ладно, мне тоже не стоит вам этого говорить, но дело в том, что он до сих пор в реанимации и в сознание так и не приходил. Поймите, вы его все равно не сможете увидеть, – произнесла сочувствующим голосом девушка.

– Что?! – вырвалось у меня. – Да что с ним произошло?! Мне все равно нужно к нему попасть!

Я уже перешла на крик, просто не смогла совладать с эмоциями. Пока я там изображала из себя настоящую женщину все выходные, мой стоматолог лежал без сознания в больнице.

– Успокойтесь, женщина! – вторая регистраторша, лет на 15 старше первой подошла и стала интересоваться, что произошло. Первая объяснялась перед ней пару минут, на меня они посматривали с явным недоверием, но я сделала такое жалостливое лицо, которое видимо все-таки растрогало их, потому что потом прозвучало следующее.

– Девочки, не забываем, что я поеду во вторую городскую больницу завтра утром, узнавать, как дела у Валентина Геннадьевича, – проорала на всю регистратуру вторая сотрудница, чувствовалась в ее голосе старая закалка. – Кто не сдаст деньги на цветы и фрукты будет драить туалеты всю неделю.

Это было моим спасением. Я произнесла одними губами «спасибо», глядя на моих благодетельниц, дождалась, когда они кивнут в ответ, и ушла. Ехать нужно было на другой конец города с несколькими пересадками, так что до второй городской я добралась только к вечеру. По дороге так и не успела сообразить, чтобы такого соврать в регистратуре, чтобы меня пустили к Валентину Геннадьевичу. Всю дорогу я думала о том, что с ним произошло: авария, инфаркт, несчастный случай – первое, что приходило на ум.

– Савельев Валентин Геннадьевич в какой палате лежит? – сразу выпалила я, как только подошла к стойке.

– А вы ему кто? – задала, даже не глянув на меня, дежурный вопрос дежурный администратор.

Я замешкалась на несколько секунд, а женщина за стойкой подняла голову и уставила на меня вопросительный взгляд.

– Я… я его … девушка, – сказала смущенно я. – Или бабушка, если хотите.

– То есть вы не родственник? – ну вот опять, вздохнула я.

– Нет.

– Я не могу вам ничем помочь. Во-первых, врач разговаривает только с родственниками, а во-вторых, насколько я знаю, ваш… эм, парень, не приходил в себя. Утром он был еще без сознания.

– Так, а что с ним произошло? Это хоть можете сказать?! – не выдержала я.

– Нет, не могу, – покачала голов в знак отрицания моя собеседница. Ее плотно сжатые губы говорили, что ловить мне здесь нечего.

Мне ничего не оставалось, как сесть на кресло в коридоре и ждать. Сама не знаю, чего именно я ожидала, на какое чудо надеялась, но домой ехать не хотелось. Прошел примерно час, за который я трижды видела каталки с лежащими на них пациентами, проезжающие мимо меня с мучительно медленной скоростью; не один раз мимо меня проносились бригады по двое-трое медработников; раз двадцать на меня бросала свой взгляд дежурный администратор, а я все не уходила.

– Главный вход закроют через 15 минут, вам придется уйти, – произнесла спокойно женщина, которая так и не смогла мне ничем помочь.

Она хотела еще что-то мне сказать, но тут к стойке подошел очередной врач и отвлек ее внимание.

– Ох, Оленька, какой сегодня день тяжелый, – произнес он с плохо скрываемой усталостью.

– Много операций? – уточнила Оленька.

– Да. И Савельева нужно было перевести. О, я ж тебе еще не говорил: пришел в себя наконец-то наш боевой дедушка! – это врач произнес уже с явным удовлетворением, а я аж подскочила от таких новостей.

– А к нему можно? – не церемонясь спросила я.

– Женщина, ну я же вам объясняла, посещать больных в палатах можно только родственникам, – произнесла раздраженно «Оленька».

Я не смотрела на нее, я смотрела на врача с глазами, умоляющими помочь мне. Он осматривал меня заинтересованно секунд десять, а потом спросил:

– А вы, случайно, не Зинаида Александровна?

– Да, это я! – прозвучал в ответ мой радостный лепет.

– Давайте отойдем на пару минут, – произнес заговорщицки врач и провел меня в холл.

– Он спрашивал обо мне? – не удержалась я.

– Да, Зинаида Александровна. Валентин Геннадьевич пришел в себя только сегодня после обеда. И сразу просил позвонить вам, но у меня начались операции, так что я не успел, простите. Сам он не позвонил, потому что ему прописали сильные обезболивающие и отдых. Он просил телефон, но я не разрешил ему кому-либо звонить.

– Понятно. Все понятно, – произнесла нервно я. – А что с ним произошло, вы можете сказать?

– Его избили, очень сильно. Сломали ребро и несколько раз ударили чем-то по голове, у него черепно-мозговая травма, не критичная, но именно поэтому он не сразу пришел в себя. И мы очень обрадовались, что он сегодня очнулся. Но пока ему нужен покой и сон, к нему нельзя никого пускать.

Врачу пришлось схватить меня за плечи, потому что слезы душили меня и я начала трястись.

– Успокойтесь, пожалуйста, с ним все будет хорошо. Присядьте, – меня посадили на диванчик, стоящий в холле, и через минуту дали стакан воды. Я же в это время представляла себе, как мой красивый стоматолог лежит там, в палате, весь избитый до полусмерти.

– А кто это сделал, вы не знаете? – спросила я, вытирая слезы.

– Нет, я не знаю. Сам я его не расспрашивал, и полиции к нему еще нельзя. Состояние не совсем стабилизировалось, нам нужно понаблюдать за ним сутки или двое, тогда и можно будет выяснять все.

– Хорошо, я поняла. Спасибо вам большое, – еле вымолвила я. Не помню, как я встала и пошла к выходу, помню лишь, как врач меня окликнул.

– Зинаида Александровна, он позвонит вам сам, как только пойдет на поправку. Он очень крепкий и выкарабкается, я обещаю.

Врач свое обещание сдержал: уже через два дня Валентин позвонил мне и слабым голосом попросил прощение за то, что так долго был не на связи.

– Все хорошо, все хорошо, – лепетала я. Эти два дня были кошмарными, они вымотали меня, потому что я не знала, чего ждать: звонка от стоматолога или от его лечащего врача, который сообщит мне, что Валентин умер. Ждать было страшно, очень.

– Пожалуйста, приезжайте ко мне в больницу, Зинаида Александровна. Я очень хочу вас увидеть, – прошептал мой стоматолог.

Я примчалась, как только смогла.

За стойкой снова дежурила Оленька, но в этот раз она без вопросов и упреков назвала мне палату, где лежал Валентин Геннадьевич. Как мне позже пояснил лечащий врач Валентина, только ради коллеги и после его настойчивых просьб мне разрешили зайти к нему. Он всех просто замучил, так хотел меня увидеть. Но вот я... лучше бы я не видела его, по крайней мере таким. Если он и улыбнулся при виде меня, то я этого даже не заметила. К синяку под глазом добавились такие же красочные и еще более объемные на левой щеке, нос и губы тоже были разбиты, голова перевязана, но меняли повязку задолго до моего прихода, потому что кровь уже успела просочиться. Глаза, те самые, что так мне понравились при первой встрече, сейчас были заплывшими и потускневшими. Остальной ужас скрывало одеяло, но мне и этого хватило, чтобы практически упасть на стул рядом с кроватью. Машинально я поднесла обе руки ко рту, приглушая крики и плач, которые все равно не выразили бы всех моих эмоций в этот момент.

– Зинаида Александровна, вы пришли, – прошептал еле слышно Валентин и попытался взять меня за руку, но я его опередила.

– Боже мой, что же… Господи! Кто сделал это с вами?! – глаза сами собой наполнились слезами, но я не хотела, чтобы ему стало меня жалко, так что взяла себя в руки.

– Я так рад, что вы здесь. Просите, что заставил ехать сюда через весь город, но я очень хотела вас увидеть.

– Мне совсем не сложно было. Я же … После нашей последней встречи я так ждала вашего звонка. И в мыслях не было, что с вами может случиться что-то подобное. До сих пор не могу в это поверить, – мне казалось, что я лепетала полную ерунду, но остановиться не могла. Разумеется, я хотела уже узнать о самом главном, но не буду же я вытряхивать из него ответы.

– Я хочу все вам рассказать, правда, хочу. Это не случайность и не бандитское нападение. Вообще, отчасти я сам в это виноват, – он замолчал, было видно, что ему тяжелого говорить не только физически, но и эмоционально. – Просите меня, Зинаида Александровна. Простите, прошу вас. Я только хотел помочь, всеми силами хотел помочь… Просто я не знал, что еще придумать….

Он почти плакал и смотрел на меня таким отчаянным взглядом, что мне стало страшно. Среди сцен, которые будут проноситься перед моими глазами в рубрике «Вся жизнь», эта точно займет достойное место. Я понятие не имела, о чем говорил Валентин Геннадьевич, за что он просил у меня прощения, но я чувствовала, что во всем это будет что-то ужасное, а возможно и гадкое. Я хотела было броситься его обнимать, потому что ничего другого не могла придумать, но тут в палату зашли лечащий врач и человек в другой униформе.

– Петька! Все-таки вы нашли его, – обратился обрадованный Валентин к своему врачу, рядом с которым стоял полицейский.

– Дядь Валя, ну это же просто трындец! Простите, – служитель закона посмотрел при это на меня.

– Здравствуйте, я Петр. Я одноклассник дядь Валиного сына, – вежливо представился молодой человек.

– Зинаида Александровна, – ответила я. Не хотелось врать, что мне очень приятно, ведь это было совсем не так.

Петр подошел к кровати и осмотрел Валентина медленно, как будто оценивая масштаб трагедии.

– Вот сейчас, мы можем запросто их обоих посадить. Одно только ваше заявление и все! Дядя Валь, ну это уже просто ни в какие рамки! Твари!

Валентин перевел испуганный взгляд на меня, затем на врача. Петр увидел его беспокойство и прервал свой поток негодования.

– Петь, нам нужно сначала наедине все обсудить. Зинаида Александровна, простите меня, пожалуйста. Но мне очень нужно поговорить с Петей. Простите, – снова умоляюще посмотрел на меня стоматолог. Он становился все загадочнее, но мне это уже переставало нравится.

Я покорно вышла, врача Валентин тоже попросил зайти попозже. Тот отправился по своим делам, ведь не один же избитый пенсионер числился у него в пациентах. А я села на лавку у окна в коридоре и стала ждать. За те двадцать минуть, что Валентин беседовал со своим знакомым полицейским, я успела напрочь «поправить» себе маникюр, от беспокойства и десятков различных сценариев, которые крутились в моей голове, я не знала куда себя деть. Грызть ногти не хорошо, бесит, когда так делают другие, но рвать на себе волосы еще хуже, тем более я даже не знала, из-за чего их следует рвать. А еще мне хотелось сказать внутреннему голосу, что я же ему говорила: с этим стоматологом что-то не так. Но я же ему не говорила.

– Он просит вас зайти, – вывел меня из раздумий тихий и разочарованный голос Петра. – Может хоть вам удастся его переубедить.

После этих слов полицейский устало вздохнул и направился к лифту. Я зашла в палату и села на стул у кровати. Сидела молча, поэтому Валентин начал первым.

– Зинаида Александровна, самое главное, я хочу, чтобы вы знали, что знакомство с вами – это одна из лучших вещей, которые произошли со мной за последний год.

Я все также молча смотрела на него, отчего то от этих слов меньше бояться я не стала.

– Дело в том, что есть и худшие вещи… и встречи, которые изменили меня и даже несколько изуродовали, и не только физически. Вся эта история, которая привела к больничной койке и переломанным ребрам, началась почти год назад, когда я встретил Колю…

Дальнейший его рассказал я хоть и слушала, как в тумане, но запомнила каждое слово. В нем и правда было много страшного и гадкого. Ситуации, о которых рассказал Валентин, в голове нормального человека не могут уложиться, как их туда не запихивай. А самое главное, самое обидное для меня, что с нашей первой встречи ни о какой симпатии и любви со стороны стоматолога не могло быть и речи. Им руководили только расчет и надежда на то, что ему удастся завоевать мое доверие. А я, старая дура, чуть было не влюбилась по уши.

Из больницы я вышла вся в слезах и решила разориться на такси, сил ехать в общественном транспорте не было никаких. Домой я зашла настолько замученной, что едва легла на кровать, как тут же уснула. Утром меня разбудил телефон. Это был Валентин, но я не хотела с ним разговаривать. Он позвонил раз пять за полчаса, так что пришлось выключить сотовый. Целый день я просидела без связи, не включала даже телевизор, не выходила на улицу, просто слонялась по дому, смотрела в окна, лежала, думала, думала, думала. Переваривала полученную информацию и не знала, куда от нее деться. В итоге к вечеру я поняла, что единственное, что хочу сделать – увидеться с Колей.

Я поехала к нему на следующий день. Это был дом на земле на два хозяина, старый жилой фонд, ветхий даже. Было видно, что во второй квартире никто не жил: ставни заколочены, краска на досках выцвела и облупилась, табличка заржавела. Первая квартира, где жил Коля, выглядела ненамного лучше, но из печки валил дым, а из открытой форточки доносилась какая-то музыка, во дворе валялись остатки дров и грязные детские игрушки. Я обошла забор Колиного дома сначала с одной, затем с другой стороны, кое-где доски прогнили и наполовину отвалились, так что я смогла найти хорошее место для обзора.

Примерно через пять минут во двор вышел Коля. Он был совсем невысокого роста для своих восьми лет и очень худой. Без шапки, сразу что бросилось мне в глаза. Тоненькая курточка и джины кое-где порваны, ботинки на пару размеров больше – в таком виде он вышел за дровами, взяв три мокрых от талого снега полена он направился обратно к дому, но, когда поравнялся со мной, удивленно остановился.

– Не бойся, пожалуйста, – испуганно залепетала я, и старалась говорить уверенно, хотя горло начали душит слезы, когда я увидела синяки у Коли на лице и большую шишку на голове. – Здравствуй. Я знакомая Валентина Геннадьевича, меня зовут тетя Зина.

Коля слегка улыбнулся, услышав знакомое имя, и подошел поближе к забору. Господи, какие же светлые и голубые глаза, подумала я, когда смогла разглядеть его лицо.

– Здравствуйте. Дедушка Валя, он где? – спросил мальчик тихо. Я не знала, стоит ли ему рассказывать про больницу, я вообще не знала, что именно говорить Коле: так и не придумала на случай встречи.

– Он немного приболел, но он передал тебе привет, – все также вымученно улыбаясь сказала я.

– Значит, он больше не придет? – спросил Коля грустно.

– Что ты! Конечно, придет. Обязательно, – я не знала правда это или нет, но я не могла сказать этому ребенку что-то плохое и не обнадеживающее, сил не хватало.

– Ой, я так боюсь, что его опять побьют. Столько раз эти, – тут он кивнул в сторону дома, – били его. А потом и меня тоже. Только я же привыкший, а дедушку Валю за что, я так и не понял. Он же хороший, сладости всегда приносит…

– Колька! Колька!! Паскудник, твою мать! Где ты шляешься?!

На крыльцо в буквальном смысле вывалился пьяный мужчина, весь красный, с сальными нечёсаными волосами, в кофте, заляпанной чем-то не то розовым, не то белым. Осмотрев двор и, увидев Колю рядом со мной, разозлился и начал орать, еще даже не дойдя до нас.

– Ах ты скотина мелкая! Опять жалишься всяким старикам, паскудник! – Коля от страха попятился и вплотную прижался к забору. Я же не знала куда себя деть, захотелось только во чтобы то не стало защитить мальчика.

– Он ничего такого мне не говорил! Я только дорогу спрашивала и все! – я знала, что про Валентин лучше не упоминать сейчас, но Коля, сама наивность, рассказал все как есть.

– Я ничего не говорил, я только поздоровался. А оказалось, что эта тетя знает дедушку Валю, – пролепетал Коля и сильнее прижал к себе дрова. Но это не помогло. Пьяный мужчина, услышав ненавистное имя, просто рассвирепел, он схватил Колю за шиворот и швырнул на землю подальше от ворот. Падая, мальчик ударился локтями о землю, а подбородком о полено. Он заплакал.

– Что вы делаете! Вы больной что ли? Он же ребенок. Прекратите немедленно! –по рассказам Валентина я знала, что просить бесполезно, но ничего не могла поделать. Слезы уже текли по щекам, и я сорвалась на крик.

– Это мой ребенок, че хочу, то и делаю! А ты вали давай отсюда, старуха. Еще раз увижу тебя здесь или этого старого придурка, прибью. Поняла?! – отец Коли подошел вплотную к забору и уставился на меня своими красными заплывшими глазами; на сына, который еле слышно теперь всхлипывал, лежа на земле, он не обращал внимания.

– Валентин не хотел ничего плохого для вашего ребенка и вы это знаете! Вы, жестокий умалишенный алкаш! – я была очень зла и на этого недоотца и на себя, на свою старость и не способность что-то сделать прямо сейчас, в эту минуту. Я не хотела злить этого негодяя, но разозлила. Он резко развернулся, подлетел к Коле, схватил полено и ударил мальчика по спине. Ребенок даже не успел защититься, а только взвыл от боли и громко заплакал.

– Папочка, не надо! Пожалуйста, родной, я больше не буду! – кричал мальчик.

– Трагедию тут опять играешь, скотина мелкая! – замахнулся он еще раз и посмотрел на меня.

– Нет. Пожалуйста, – из-за шока я могла только шептать, сердце сжалось так, что трудно было дышать, не то, что говорить. У меня случилась истерика, которой я никак не могла дать выхода: орать на всю улицу и привлекать к себе еще больше внимания показалось мне опасным. Я просто тихо просила: Пожалуйста, пожалуйста… не надо. Только не бейте мальчика.

– Проваливай отсюда, карга старая, иначе он опять получит!

Я поспешила уйти как можно быстрее и как можно дальше. Я отошла к ближайшей многоэтажке, кое-как уняла свой плач и постаралась прислушаться: не кричит ли снова Коля. Господи, господи, как так можно! Я терла виски, чтобы как-то унять шум в голове, потом останавливалась и слушала, терла и слушала, терла и слушала. Криков я не услышала, но у меня все равно заболело сердце и стало страшно, что я упаду замертво прямо сейчас. Немного успокоившись, я доковыляла до остановки и села в автобус. Мне 68 лет, но за всю жизнь я не видела ничего ужаснее. Я только сейчас поняла, в каких тепличных условиях жила. О подобном зверстве я слышала только из новостей, но ведь всегда кажется, что все трагедии в мире происходят где-то далеко, в другой стране, в другом городе, в другом районе. Заставить себя понять, что новости – эта реальность, в который ты живешь каждый день, сложно. А то что случилось с Колей – это перестало быть для меня рассказами Валентина. Сегодня это стало моей реальностью, и мне было физически больно ее принимать.

Дома была бессонная ночь, в течение которой я несколько раз ревела, прерываясь временами, чтобы все обдумать. Перед глазами все время стояла картина плачущего избитого мальчика. После валокордина я немного успокоилась, и поняла, что не просто могу, а хочу выполнить просьбу Валентина и решила поехать на следующий день к нему.

Дорога до больницы на автобусе занимала минут 40. Я была в таком состоянии, что даже не сразу сообразила, когда мне уступили место в переполненном салоне. Да еще и молодой человек это сделал. Без особого энтузиазма поблагодарив его, я плюхнулась на сиденье и прижалась щекой к стеклу. Оно было прохладным, это успокаивало, помогало сосредоточиться. Пока ехала, вспоминала рассказ Валентина о Коле.

***

Мой феноменальный стоматолог увидел мальчика во дворе его дома около года назад. В том районе он оказался из-за друга, который решил собрать бывших одногруппников на посиделки. Квартира была в одной из тех многоэтажек, что окружали небольшой частный сектор. Валентин как раз вышел на балкон подышать, когда услышал отчаянный плач. С высоты третьего этажа различить мальчика, которого пинал взрослый мужчина было несложно. Сначала он своим глазам не поверил, но плач не прекращался, да и мужчина останавливаться не собирался.

– Что вы делаете? Что вы делаете?! Это же ребенок! – на крики Валентина на балкон прибежали его друзья, а мужчина, избивавший мальчика, даже не обернулся.

– Васька, так, звони в полицию. Там какой-то негодяй мальчишку избивает!

– Валь, успокойся. Это его отец, – спокойно сказал друг Валентина, когда рассмотрел в каком именно дворе происходит дело.

– То есть как отец? – не понял Валя.

– Ну вот такой отец, – вздохнул Василий.

– Ты что же не первый раз такое наблюдаешь? – удивился стоматолог.

– Не каждый день, конечно, это происходит, но периодически отец мальца поколачивает. Что тут поделать?

– Поколачивает?! Ты вообще слышишь, что происходит? Ребенок орет, как будто его убивают! И ты до сих пор ничего не сделал? Вася!

– А что я сделаю?! Это его отец! Такие у ребенка родители, я же не могу забрать у них мальчика. Да и куда его денут потом?!

– Да хоть бы и в приют, все лучше, чем изувеченным ходить! – Валентин был на взводе, успокоиться и продолжить веселье он никак не мог. Даже не попрощавшись с друзьями, он покинул квартиру и поспешил в дом, где кричал мальчик.

Когда стоматолог подошел к злосчастному двору, там уже никого не было. За те 10 минут, что он спешил сюда, так и не придумал, что конкретно, хочет сделать, но и уходить он не хотел. Найдя калитку, он без труда ее открыл, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Ее открыл Коля.

Первое, что приковало взгляд Валентина – его чистые голубые глаза, немного опухшие от слез. Затем мужчина увидел гипс на правой руке мальчика, из которого торчали слегка посиневшие пальчики. Гипс был настолько грязным, что вызывал отвращение, цвет напоминал темно-серый, местами даже виднелись капли крови. Как только Валентин понял, что отец избивал мальчика, у которого ко всему прочему уже была сломана рука, слезы сами собой проступили на глазах. Он сдержал их, но сказать малышу так ничего и не смог.

– Здрасьте, – произнес, все еще всхлипывая, Коля.

– Здравствуй, – ответил Валентин, садясь на корточки, чтобы лучше видеть лицо мальчика.

– Колька, кто там? – донесся из квартиры женский голос.

– Это кто? – спросил Валентин.

– Это мама моя, – ответил просто мальчик.

– Можешь ее позвать, пожалуйста? – мальчик ушел в дом, а Валентин начал судорожно соображать, что же сказать «матери» этого ребенка. Женщина, появившаяся на пороге, выглядела лет на 45, волосы были грязными, давно не мытыми, кожа и цветом, и состоянием напоминала рыхлую землю, под глазами багровые мешки от частого употребления алкоголя.

– Чё надо? – без вступления начала она. Запах перегара ударил Валентину в нос. Он выпивал сегодня и сам, но не столько, чтобы обоняние совсем отключилось.

– Как зовут вашего сына? – Валя не знал с чего еще начать.

– Колька, а чё? Ты кто такой, дедуль? – женщина оперлась об косяк и сложила руки на груди, явно желая закончить побыстрее разговор.

– Я … я просто услышал его крики и мне стало его жалко. Ваш муж совсем неадекватный? – ярость по отношению к отцу мальчика еще не утихла.

– Тебе какое дело, проходимец? Это наш ребенок, чё хотим, то и делаем. Вали давай отсюда! – женщина явно разозлилась, что какой-то незнакомец лезет в ее дела. Валентин припер дверь рукой, чтобы ее не закрыли у него перед носом.

– Но также нельзя, поймите. Это же ребенок! Вы что же… Я… Простите, но я просто не понимаю, как так можно!

– Дедуля, проваливай! Это не твое дело, не твой ребенок! Не хер нас учить жить! – женщина толкнула Валентина, что есть сил и захлопнула перед ним дверь. В тот вечер он ушел не с чем. А с чем именно он хотел уйти, даже не знал.

После он долго думал над тем, как помочь мальчику, пытался понять, почему Вася ничего не сделал, почему ничего не сделал никто из соседей этой семьи и почему он сам так сильно хочет что-то сделать. Первым желанием было – забыть все как страшный сон. Но на следующий день и через день, и через два, три Валентин Геннадьевич мог думать только о Коле. Мысль усыновить мальчика пришла не сразу. Сначала он понял, что оставаться в этой «семье» для малыша опасно. Затем раздумывал над тем, что будет с Колей, если каким-нибудь образом лишить его мать и отца родительских прав. Первое, что пришло на ум, конечно, детский дом. Такая перспектива не очень-то понравилась Валентину, да и мальчику она может прийти не по душе. Потом он осознал, что с удовольствием позаботился бы о мальчике и сам. А что, пенсии и зарплаты хватить, квартира большая, о других нюансах даже не задумался в тот момент.

Чтобы узнать все подробности о том, как можно усыновить ребенка при живых родителях, Валентин отправился в органы опеки и попечительства того района, где проживал мальчик. Там ему сообщили, что усыновить Колю можно после того, как родителей лишат родительских прав, либо если те дадут свое согласие. Консультант сразу же оговорилась, что Валентину будет сложно добиться разрешения суда на то, чтобы именно его назначили опекуном, ведь он мальчику не родственник, к тому же очень пожилой. Но он зацепился за вариант «если дадут свое согласие» и решил попробовать.

В следующий раз к родителям Коли он наведался на выходных, принес с собой столько продуктов для них и мальчика, сколько смог унести. Когда он поравнялся с их домом, услышал музыку и громкие голоса, похоже, что там заседала большая компания. Валентин не передумал, открыл калитку и оказался на пороге. С замиранием сердца он постучал в дверь. Открыл ему мужчина, скорее всего, это был Колин отец. Он выглядел также плохо, как и его жена в прошлый раз и был таким же пьяным.

– Здравствуйте. Вы – папа Коли?

– Да. А ты кто такой?

– Меня зовут Валентин Геннадьевич. Я пришел с вами поговорить, – сказал Валентин уверенно, но с плохо скрываемой неприязнью.

– И чего ж тебе надо, старче? – спросил издевательским тоном мужчина.

– Вот, держите, это вам, – протянул Валентин пакеты. – Здесь продукты, фрукты и сладости для мальчика, ну и для вас тоже.

Мужчина пакеты забрал и поставил куда-то за дверь, но сам с порога не ушел, показывая тем самым, что не планирует пускать гостя в дом. Однако после подношения он протянул руку, чтобы поздороваться с Валентином.

– Роман, – сухо сказал он.

– Роман, вы зачем мальчика избили? – не смог удержаться Валя. Его собеседник тут же закрыл дверь и вышел на крыльцо.

– Так ты тот самый старый хрыч, что лезет в наши дела? Это ты в прошлый раз к жене моей приставал? – Роман толкнул Валентина, но тот лишь попятился и сошел с крыльца, на ногах смог устоять.

– Я пришел сегодня просто поговорить. У меня к вам предложение, – поспешил он успокоить разозлившегося «отца».

– И чего ты хочешь? – спросил тот с явным интересом.

– Послушайте, вам же все равно ребенок не нужен, это же видно. Позвольте мне его усыновить?

– Чё?! Ты дебил что ли? Незнакомому человеку ребенка своего родного отдать?! – Роман сказал это с меньшим возмущением, чем ожидал Валентин, так что он подумал, что шанс есть

– Хорошо, что вы хотите взамен? – попытал удачу стоматолог.

– Триста тысяч, – сказал тихо и спокойно Роман.

– Чего? – не понял Валентин.

– Ну рублей, какие у тебя доллары то могут быть, – усмехнулся Колин отец.

– Триста тысяч рублей, чтобы избавить ребенка от вас?! – Валентин уже совсем не владел эмоциями и все отвращение, которое он испытывал к Роману и его жене, читалось на его лицо, слышалось в интонации. – Триста тысяч, чтобы дать вашему ребенку нормальную жизнь без боли и унижения?!

– Чё ты орешь, дятел? – Роман насупился, сдвинул брови на переносице от недовольства, затем схватил Валентина Геннадьевича за руку и отвел к калитке.

– Это ты приперся со своим предложением и хочешь отнять у меня кровиночку мою, – он еще и издевается, подумал стоматолог и захотел врезать по наглой роже недоотца, но понял, что бой будет неравным. – Я тебе все сказал: хочешь ребенка, гони триста косых. Или хрен тебе.

В завершении слов Роман подтолкнул Валентина к калитке, затем быстро развернулся и ушел. Пожилой мужчина в тот день добирался домой дольше обычного, несколько раз выходил не там, пропускал свою остановку, совсем не мог собраться с мыслями. Мужчины не плачут. Он все время себе это повторял. Валентин никогда не позволял себе плакать на людях, да и в одиночестве он редко когда мог проронить слезу. А сейчас ему хотелось выть от несправедливости, от той жестокости, с которой он столкнулся, от того, что он хочет помочь, но не может.

В таком состоянии он пробыл не один день. За это время он пытался выяснить, какие сейчас условия в банках, которые выдают кредиты, пытался понять, допытывая коллег, есть ли у него шансы. Триста тысяч – немаленькая сумма, но она ничто по сравнению с жизнью мальчика. В банк Валентин Геннадьевич пришел через четыре дня после последнего визита в Колин дом. Он собрал все документы, менеджер все тщательно проверила, даже заполнила анкету за него. А когда она спросила, для каких целей ему нужны средства, стоматолог задумался. Он не придумал, не сообразил сразу, что следуют соврать. Никто же не поверит, что ему нужны деньги, чтобы спасти мальчика от родителей – моральных уродов. Валентин сказал просто, что деньги нужны для ребенка, поправить здоровье. Менеджер посмотрела на него с печалью в глазах, но заявку отправила.

И уже через 30 минут, после того как кредит одобрили и все бумаги он подписал, Валентин стал «счастливым» обладателем 300 000 рублей. С процентами, конечно. Но это его мало интересовало. Он хотел только поскорее оформить все бумаги, отдать деньги и забрать мальчика.

В тот же вечер он отправился к родителям Коли, деньги он с собой не взял, боялся обмана. Встретили его с такой же неприязнью, что и в прошлый раз. Роман был также пьян, удивительно, что он помнил их недавний разговор.

– Деньги принес? – начал без вступления мужчина.

– Здравствуйте. Деньги у меня есть, но я их отдам только после того, как вы подпишите документы, – произнес уверенно Валентин Геннадьевич.

– Какие на хер документы? – Роман разозлился, говорить он начал громко и агрессивно.

– Отказ от мальчика и свое согласие на то, что я буду его опекуном. Вы же не думали, что я отдам вам деньги просто так? – спросил с презрением Валентин.

Роман совершенно неожиданно толкнул Валентина кулаком в плечо, да так сильно, что на этот раз пожилой человек не смог устоять и упал на снег, скопившийся возле крыльца. Затем мужчина наклонился к стоматологу, схватил его за ворот куртки и тряхнул со все дури.

– Гони деньги или пацана ты никогда не увидишь! – Роман уже понял, что может манипулировать стариком с помощью мальчика, но Валентин не поддался. Он так разозлился, что со всей силой наотмашь влепил обидчику пощечину. Терпение лопнуло, стоматолог хотел только одного – отколошматить этого изверга как можно сильнее. Но он понимал, что силы неравны, и после первого удара остановился. Роман не заставил себя ждать и его следующий удар пришелся Валентину в глаз. Мужчина охнул от боли и схватился одной рукой за лицо, вторую он инстинктивно выставил вперед, чтобы защититься. К счастью, продолжения не было. Роман довольный собой выпрямился и подпер бока своими кулаками.

– Если ты завтра не принесешь деньги, я то же самое проделаю с Колькой, понял?! – он сказал это так обыденно и спокойно, как будто собирался завтра просто выпить очередную бутылку водки, а не избить собственного ребенка. Валентин Геннадьевич, казалось, перестал соображать, он испытывал такую невероятную ярость к этому моральному уроду, стоящему перед ним, что уже и забыл, как сильно тот может ударить. Пожилой мужчина поднялся на ноги настолько быстро, насколько только смог и с разбегу накинулся на Романа. Он повали его на землю, прижал сверху своим телом и начал бить по голове. Противник несколько ударов пропустил, чем немало порадовал Валентина, но после уже на того посыпались мощные тумаки. Стоматолог не успел удержать преимущество и через несколько мгновений сам лежал на земле, а Роман со всей злости пинал его ногами. На шум выбежали его дружки и некоторые из них присоединились к избиению старика…

Это был первый раз, когда после встречи с родителями Коли Валентин Геннадьевич попал в больницу. Обошлось без переломов, но были сильные гематомы были почти по всему телу, глаза отекли, несколько шишек красовались на голове. Скорая нашла его без сознания совсем недалеко от места, где произошла драка. Полицейский, которого вызвал лечащий врач, хотел записать показания и обещал найти негодяев, которые это сделали. Но Валентин Геннадьевич не стал рассказывать правду. Он упорно настаивал на том, что напился и упал, «да, несколько раз подряд, и да, он не помнит обо что именно ударился». Страж закона прямо ответил, что не верит старику, но настаивать не стал, сказал только, что если Валентин Геннадьевич не хочет, чтобы восторжествовала справедливость, то полиция тут бессильна.

Когда Валентин остался в палате один, он уставился безжизненным взглядом в окно. С кровати можно было разглядывать только небо, но стоматолог все равно ничего не видел. Он на какое-то время замкнулся в себе и пытался осмыслить значение слова справедливость. Что это? Как это работает? В каком именно мире царит справедливость? Какие именно люди ею руководствуются? Он хотел поступить как… да не как порядочный человек, а просто так, как велело сердце, которое разрывалось от боли при виде избитого мальчика. А сейчас он лежит весь побитый в больничной палате и даже не может заявить в полицию ни о своем избиение, ни о том, что эти изверги делают с родным ребенком. Кто ему поверит? А если поверят, как объяснить, что он пытается выкупить мальчика у родителей? Даже если и поверят и этих уродов лишат родительских прав, кто даст ему, 74-летнему старику, опеку над восьмилетнем мальчиком без согласия родителей? Слишком сложной была эта дорога, выстланная благими намерениями.

Валентин совершенно серьезно целых 20-30 минут думал над тем, чтобы оставить эту затею и жить дальше спокойно. Только он понял, что просто не может жить спокойно, зная абсолютно точно, что есть мальчик, которого жестко избивают родители, помня, как он кричал и просил его не трогать. Может ее нигде нет, справедливости этой. Но есть он – пожилой мужчина с сердцем достаточно добрым, чтобы хотеть помочь мальчику.

Он провел в больнице несколько недель, а когда поправился и его выписали, не придумал ничего лучше, как вернуться в этот злосчастный дом. Увидеть мальчика, убедиться, что он цел – все, что ему было нужно. С уже привычным волнением и чувством, что опять произойдет что-то плохое, он все же постучал в дверь. Открыл ее Роман, который явно удивился, увидев стоматолога.

– Дедуля, ты бессмертный что ли? – произнес хозяин дома вместо «здравствуйте».

– Добрый день, Роман.

– Ну и чего тебе опять нужно?

– Я хочу увидеть Колю, – без особой надежды произнес Валентин.

Теперь уже он удивился, когда Роман тут же позвал сына и тот прибежал на порог, теребя в руках какую-то игрушку.

– Вот он, можешь на него посмотреть.

– Привет, Коля. Меня зовут дедушка Валя, я принес тебе подарок.

Валентин протянул мальчику небольшой пакет с игрушками, тот с опаской посмотрел на папу, но после одобрительного кивка схватил пакет и начал тут же доставать из него содержимое.

– В дом зайди! – гаркнул отец и Коля убежал.

– Ты, конечно, молодец, игрушки, продукты приносишь. А деньги ты когда отдашь? – Роман произнес это без злости и без тени смущения, даже как-то по-деловому. Валентин понял, что его собеседник в кой-то веке трезв.

– Я готов отдать вам триста тысяч хоть сегодня, но сначала подпишите бумаги. Сходите со мной в орган опеки и попечительства и подпишите отказ от ребенка и согласие на то, что я буду его опекуном, – четко произнес стоматолог.

– Опять ты за свое. Я ничего подписывать не собираюсь вообще. Ты отдаешь мне деньги и забираешь ребенка. Все, никаких бумаг. Слово мужика – вот моя подпись, – настаивал на своем отец мальчика.

– И вы правда отдадите мне ребенка, как только я принесу деньги?

– Конечно.

– А если он будет задавать вопросы?

– А это уже твоя проблема будет, не моя, – и снова Валентин поразился тому, как легко Роман отказывается от мальчика, хотя, может это и к лучшему.

– А ваша жена не будет против? Вы с ней это хоть оговаривали?

– За триста тысяч она не будет против, поверь мне, – Роман уже начинал злиться, затянувшийся разговор о продаже мальчика его все же напрягал.

– Хорошо, я принесу деньги завтра. Вы только вещи какие-то и игрушки соберите, чтобы на первое время хватило. А дальше я уже сам, – Валентин произнес это с таким удовольствием, как будто Коля был уже у него, как будто он мог больше не переживать за его безопасность и был уверен в его светлом будущем.

– Соберем, не переживай, – сказал Роман и закрыл дверь.

Валентин поехал домой и не спал почти всю ночь. У него оставалось еще два дня больничного, и он планировал провести их с Колей, водя его по магазинам и различным игровым центром. Назойливая мысль о том, что его обманут, как нервный тик – то там, то тут выскакивала, давала о себе знать все то время, что он наводил порядок дома, собирался за Колей, пересчитывал деньги. Но он прогонял эту мысль снова и снова, заставлял себя думать о хорошем.

На следующий день после обеда он приехал к дому Коли с деньгами. Валентин решил сказать мальчику, что его родители попросили позаботиться о нем, пока они будут делать ремонт. А если он будет продолжать задавать вопросы…, нет, он не будет их задавать, потому что мужчина сделает все, чтобы Коле понравилось с ним жить.

После того, как Валентин постучал в дверь, ее открыл Роман.

– Принес? – видимо, здороваться он вообще не умел.

– Здравствуйте. Да, принес, – стоматолог протянул пакет с деньгами. Роман открыл его, удовлетворено осмотрел пачки с пятитысячными купюрами и протянул пакет кому-то за дверь.

– Где Коля? Он готов? – с волнением в голосе спросил Валентин.

Лицо Романа резко изменилось, на нем отразилась ярость то ли настоящая, то ли напускная, сразу понять было невозможно, и он толкнул стоматолога кулаком в плечо.

– К чему готов? Чтобы ты, старый педофил, развлекался с ним?! Ты же для этого хотел его усыновить, извращенец хренов! – Роман орал так громко, что его без труда могли услышать в соседних дворах. Валентин не сразу понял, что это спектакль.

– Роман, вы что сдурели?! О чем вы вообще? Мы же договорились! Вы же знаете, что я просто хочу защитить мальчика! – пытался оправдаться стоматолог.

– От чего защитить?! Ну да, я его ударил пару раз и то за дело. Я так воспитываю. А вот от тебя, назойливого педофила, его точно нужно защитить, – Роман продолжал не просто говорить, а именно орать, и на слове «педофил» он делал самый яркий акцент.

– О чем вы вообще говорите?! Что с вами? – Валентин не верил своим ушам. Он знал, кто такие педофилы, но, когда его назвали этим словом, внутри все перевернулось. – Роман, что за бред?

– Пацана я тебе не отдам, старый хрыч. И денег своих ты не увидишь. Проваливай, пока я полицию не вызвал, – это отец мальчик произнес очень тихо, почти шепотом прямо в ухо Валентину Геннадьевичу. Стоматолог понял, что его все же обманули, но вот в намерении вызвать полицию он сомневался.

– Вызывай давай, урод. Посмотрим, кому они поверят, – Валентин был уверен, что Роман ничего не станет делать. Тот и правда опешил от такого ответа или от того, что все явно пошло не по его плану.

– Еще раз заявишься, я точно тебя ментам сдам, – это аферист произнес, уже стоя на крыльце своего дома. Когда за ним закрылась дверь, Валентин выдохнул с шумом и чуть не упал. Он понял, что Коли ему теперь не видать, совсем.

Домой он приехал раздавленный. В таком состоянии он пробыл несколько дней. Делал все тоже самое, что и раньше – ходил на работу, ел, смотрел телевизор, но все это сопровождалось раздумьями, что же делать дальше. Кредит ему выплачивать будет несложно, запросы у старика были небольшие. А вот как в новых обстоятельствах помочь Коле, он не знал. Ведь полиция может поверить не ему, Валентину Геннадьевичу, а Колиному отцу. И тогда шанс получить опеку над мальчиком будет потерян.

Полицейские действительно поверили отцу Коли. Они пришли к Валентину Геннадьевичу прямо на работу и попросили его проехать в участок, не на допрос, а просто на разговор. Валентин согласился. По дороге к участку он думал не о том, что вся поликлиника видела, как его увозили в полицейской машине. Он размышлял только над тем, стоит ли рассказать стражам порядка правду. По приезду его ответили в кабинет, попросили присесть за стол напротив мужчины в черной водолазке и немного подождать. Мужчина поздоровался, представился, попросил подождать минуту и вышел. Затем вернулся меньше, чем через 60 секунд с тонкой папкой.

– Валентин Геннадьевич, у нас есть заявление от гражданина С. Как я понял, он обвиняет вас в сексуальном домогательстве по отношению к его восьмилетнему сыну…

– Это наглая ложь! – не выдержал Валентин. – Я мальчика и пальцем не тронул и никогда бы ничего плохого ему не сделал.

– То есть вы его все-таки знаете? Это был мой первый вопрос: знаете ли вы Романа и его сына Николая?

– Да, я их знаю.

– Расскажете, как и при каких обстоятельствах вы познакомились? – полицейский очень внимательно смотрел на Валентина взглядом, внушающим доверие, как будто говорящим, что в этом кабинете можно сообщить все, не опасаясь последствий. Однако Валентин был уверен, что в случае с его правдой лучше молчать или как минимум выкладывать не все. Тем более он не знал, с чего начать. На ум пришла только неубедительная ложь о том, что как-то раз он возвращался от друзей, проходил мимо дома, где живет Коля и его родители, услышал крики ребенка и решил узнать, что происходит, но его выгнали. Все это он рассказывал сбивчиво, эмоционально и с большими паузами, казалось, он сам себе не верил.

– Подождите, отец избивал мальчика? Вы это видели? – прервал его полицейский.

– Я видел, как он его ударил.

– А почему вы ничего не сказали? Не доложили в органы опеки?

– А я доложил. Мне сказали, что, если отец один раз ударил мальчика, это еще не означает, что он его избивает. А еще мне сказали, что это серьезное обвинение и у меня должны быть доказательства. Я попросил поехать к этой семье. Они съездили, после чего сказали, что я ненормальный, потому что мальчик цел и более того, он любит своих родителей.

– И вы в это верите? – по тону полицейского было непонятно, подозревает он Валентина Геннадьевича в обмане или удивляется его бездействию.

– Нет. Но кому какое дело, во что я верю, – обреченно произнес пожилой мужчина. Полицейский внимательно посмотрел на Валентина Геннадьевича, видимо, пытаясь понять, правдивы ли обвинения против него или нет.

– Получается, ваше слово против слова родителей мальчика? Вы утверждаете, что они избивают мальчика, а они утверждают, что все хорошо, они любят ребенка, а он любит их. Выходит так? – подытожил без каких-либо эмоций полицейский.

– Я не знаю, избивает ли Колю мать, но отец его бьет, я сам видел.

– Отец мальчика написал в заявлении, что несколько недель назад вы так напугали ребенка своими приставаниями, что Роману «пришлось применить к вам силу». Можете рассказать, что именно тогда произошло?

Валентин Геннадьевич посмотрел на собеседника с неприкрытой злостью. Он злился не на него, нет. Бесило, что не мог толком ничего объяснить и рассказать всей правды. Что ему сказать? Что он хотел выкупить у родителей-извергов родного ребенка? А если спросят зачем, что говорить? Просто пожалел, не смог пройти мимо, решил поступить со совести?

– Я не могу рассказать, что тогда произошло, да и не хочу вовсе, – устало вымолвил он. – Если это просто разговор, можно его закончить быстрее, пожалуйста?

Полицейский не стал больше ничего спрашивать, попросил не уезжать из города и попрощался. Стоматолог отправился домой, но по дороге заехал к Коле. Он просто прошелся несколько раз мимо его дома, чтобы понять, что же там происходит сегодня. За те 15 минут, что нарезал круги, никто не вышел во двор, никаких криков не было. Валентин Геннадьевич уехал домой.

Несколько недель он просто не мог, никак не мог себя заставить поехать к Колиному дому, чтобы хотя бы удостовериться, что с ним все хорошо. Мужчина уговаривал себя реагировать нормально даже в самом худшем случае, он заклинал сам себя не лезть на рожон. И все-таки, когда он в следующий раз приехал проведать Колю, он снова попал в больницу.

Мальчик плакал, он сидел на крыльце и горько плакал. Отца и матери рядом не было видно. Валентин Геннадьевич подошел к нему, поставил рядом пакеты с едой и парой игрушек, которые уже по привычке принес с собой.

– Коля, привет. Я дедушка Валя, помнишь меня? – когда мальчик поднял лицо, чтобы посмотреть на Валентина, стоматолог ахнул: под глазом красовался синяк, верхняя губа была рассечена, на ней уже запеклась кровь. Слезы обиды и бессилия начали душить стоматолога, он хотел тут же броситься в квартиру и разнести там все, но смог сдержаться.

– Это папа сделал? – спросил тихо он.

– Нет, это мама! – заплакал еще сильнее мальчик. – Она опять пьяная, она опять кричит, что я ей всю жизнь испортил. Я только сказал, что она злая и плохая, а она сразу бить.

Худенькие плечи мальчика затряслись, он вытирал слезы грязными рукавами свитера, но они все текли и текли. Валентин не заметил, как сам заплакал. Он сел рядом с Колей, обнял его и начал похлопывать тихонько по спине, пытаясь успокоить.

– Коля, скажи, ты любишь маму и папу? – спросил все также очень тихо Валентин Геннадьевич, так как боялся, что их услышат его родители.

– Я не знаю… правда, не знаю. Они же мои папа и мама, у меня больше никого нет, совсем никого, – сказал мальчик, когда слегка успокоился.

– А если бы тебе было куда пойти, если бы был кто-то еще, кто хотел бы о тебе заботиться, и кто никогда бы тебя не был, ты ушел от таких родителей? – спросил мужчина.

Коля помолчал немного, видимо, ему раньше не приходила в голову такая мысль.

– Наверное, да, – ответил мальчик. – Только если бы можно было иногда навещать маму и папу, чтоб знать, что с ними все хорошо.

«Господи, в этом мальчике нет ни капли злости или ненависти. Ну как его можно обижать!», подумал Валентин. Вслух он ничего не сказал, только продолжал похлопывать мальчика по спине.

Роман вышел на крыльцо с зажженной сигаретой, но, увидев, Валентина, который успокаивал его сына, тут же выкинул ее. Невозможно понять, что творилось в голове у этого человека, почему он так относился к собственному ребенку и к человеку, который хотел помочь мальчику. Но досталось обоим. Колю отец скинул с крыльца резким движением, а на Валентина набросился со криком «Педофил гребаный!». Пожилой мужчина не успел защититься. Пока не потерял сознание, слышал слабый плач Коли и яростный крики Романа. Казалось, этот изверг сам пытался поверить в ту гнусную ложь, которую выдумал, с каждым ударом пытался в нее поверить.

Валентин Геннадьевич пробыл в больнице всего две недели. В этот раз. За последующий год он не единожды раз срывался и изменял правилу «держаться подальше от этой семьи». Когда он никого не видел во дворе или видел мальчика в полном здравии, обходилось без драк. Пару раз, когда Коля ходил избитый, стоматолог срывался, или нарывался, объяснить он этого не смог даже сам себе. Итог после таких случаев был один: мужчина оказывался в больнице. Какое-то время он обивал пороги соцслужбы, искал работников, которые его еще не знали, называл точный адрес, говорил, что мальчика избивают, напрашивался сходить к нему с ними. Результата не было. Один раз соцработник после визит в Колин дом обвинила Валентина Геннадьевича в том, что он «старый дурак», так и сказала. А еще добавила, что родители мальчика подозревают его, Валентина Геннадьевича, в сексуальном домогательстве и если он продолжит надоедать социальным службам, то за него возьмется полиция.

Кстати, полиция стоматолога больше не беспокоила. За исключением Петра, полицейского, которого Валентин сам просил вмешаться. Петр был сыном хорошего Валиного друга и одноклассником его сына. Ему пожилой мужчина рассказал всю правду и попросил совета. Тот объяснил, что если есть хоть какие-то доказательства, что ребенка избивают, фото или видео, или заявление из соцслужбы, что мальчик в неблагополучной семье и его нужно изолировать от таких родителей, тогда есть шансы на благополучный исход. Но после заявления о сексуальном домогательстве вероятность того, что Валентин сможет оформить опеку над мальчиком была практически нулевой. В общем, Петр особо не помог, наоборот, все время уговаривал бросить эту затею и не вмешиваться. Единственное, что именно его стоматолог просил приезжать в больницу, если врачи, которые лечили его побои, грозились вызвать полицейских. Петр приезжал, делал вид, что собирает показания, и уезжал. Врачи успокаивались, да и Валентин тоже: он вовсе не горел желанием, объяснять другим стражам порядка что к чему. К помощи Петра стоматолог прибег дважды, второй раз уже при Зинаиде. Знакомство с ней придало ему уверенности, что мальчика можно спасти, он понял, что необязательно, чтобы он был его опекуном, можно же найти другого кандидата. Перед тем как попасть в больницу, стоматолог собирался все рассказать Зинаиде Александровне, но для начала нужно было проведать Колю. У него все было также плохо, как и раньше, а Валентин снова попал в больницу после встречи с его отцом.

***

За 40 минут в автобусе я прокрутила в голове целый год жизни двух людей, которых еще совсем недавно не знала. Это был ужасный год. После знакомства с отцом Коли я смогла поверить во все, что мне рассказал стоматолог. Странно, но если поначалу я жутко злилась на Валентина за то, что была нужна ему не как дама сердца, а как потенциальный опекун для Коли, то после знакомства с мальчиком злость на несостоявшегося ухажера прошла. Именно так, стоматолог ухаживал за мной только ради того, чтобы, познакомившись поближе, попросить меня усыновить мальчика. Мне понадобилось два дня, чтобы осознать это, принять и решить, что делать.

Пока сама все не увидела, я просто злилась, безумно сильно злилась на Валентина. При первой встрече я восприняла его как подарок судьбы, как средство от хандры и душевной боли. Поэтому после его признания в том, что я не была интересна ему как женщина, и что романтических чувств он ко мне не питал, все что я могла – это злиться. Затем пришло осознание, что я хочу познакомиться с Колей, мне нужно было понять, действительно ли все так плохо. И вот, став свидетелем зверства, которое мальчику приходилось терпеть уже очень давно, я поняла, что моя душевная боль ничто по сравнению с его болью физической. Валентин отошел на второй план. Он как будто заразил меня своим желанием помочь мальчику. Сегодня я приехала сказать ему, что горю желанием избавить Колю от такой ужасной жизни.

Я не часто хожу по больницам. Всю жизнь у меня не только зубы были относительно здоровыми, в принципе как-то везло со здоровьем. Но даже без опыта общения с врачами всегда знаешь, когда они сообщат плохую новость. Наверное, это профессиональная деформация, когда по-другому просто не можешь: наклон головы, поджатые губы, грустный взгляд, скрещенные руки – все вместе или по отдельности, но что-то да выдаст грустный вердикт. Валентин Геннадьевич скончался сутки назад, об этом мне сообщил его лечащий врач, тот самый, который пустил меня к нему в палату несколько дней назад. Сердце стоматолога остановилось рано утром, реанимационные меры не помогли. Почему именно сейчас, когда он вроде начал идти на поправку, врачи не могли объяснить. Мне вручили письмо, которое Валентин написал вечером перед смертью. Я взяла письмо, машинально засунула его в сумочку и поплелась домой. Я не поняла, как доехала до остановки и попала в квартиру. Я просто оказалась там же, где и несколько недель назад – в своей пропитанной безнадежностью конуре. И здесь хотелось только одного – выть.

«Моя дорогая Зинаида Александровна. Я не знаю, придете ли вы ко мне снова, захотите ли увидеть ил услышать меня. Вероятнее всего, вы хотите забыть обо мне, ведь я впутал вас в не самую приятную историю. Хотел бы сказать, что переживаю по этому поводу, но это не правда. Единственный, о ком я сейчас и весь последний год думаю и за кого переживаю, это Коля. До встречи с ним я собирался спокойно встретить старость, дождаться, когда меня наконец уже выгонят на пенсию из поликлиники, поселиться на даче, завести собаку, жить только ради редких, очень редких встреч с детьми и тосковать по неродившимся внукам. Возможно, именно отсутствие внуков толкнуло меня на то, что я сделал, вернее, пытался сделать. Однако, мне хочется верить, что даже если бы они у меня были, я бы все равно попытался сделать все, чтобы помочь Коле.

Я рассказал вам все об этой истории, не утаил ничего, просто сделал это в неправильном порядке. Я был уверен, что если бы узнали все на первом свидание, то сразу бы сбежали. Ведь в этой ситуации столько абсурдного, что не хочется в это верить. Но это все происходит прямо сейчас в городе, в которым мы с вами живем, и никто ничего не делает. Даже не пытается. И от этого еще горше.

Я все же попытаюсь достать доказательства того, что отец избивает Колю, хочу, чтобы этого изверга и его жену лишили родительских прав и буду бороться за опеку над мальчиком до последнего. Я знаю, что у меня мало шансов, но не собираюсь сидеть, сложа руки.

Если у меня все-таки не получится, без разницы по каким причинам, не оставляйте этого мальчика, умоляю вас. Да, я обидел вас, и да, я понимаю, что я вас использовал. Но, если бы вы только знали, что там происходит, вы бы поняли, что меня толкнуло на это! Дети не должны так жить. Не должны!

Простите меня, Зинаида Александровна. Простите за все!».

На конверте, в котором было запечатано письмо, стоял мой домашний адрес. Видимо, Валентин хотел отправить его по почте, но не успел. Я сохранила это письмо, чтобы однажды отдать его Коле.

Я смогла добиться опеки над мальчиком. Сначала первой идей было подать в суд на его родителей, вернее на отца за то, что он виновен в смерти Валентина Геннадьевича. Однако его врач объяснил мне, когда я пришла к нему и все рассказала, что побои стоматолог не дал зафиксировать, полиции он соврал, да и причина смерти – остановка сердца – произошла через несколько дней после избиения. Слишком много «против».

Следующая попытка – добиться всего по закону через социальные службы. Помня о провалах и ошибках Валентина, я сделала все правильно. Прежде чем явиться в соцслужбы, я все-таки смогла достать доказательства того, что Роман избивает сына. Я смогла записать видео. Это было очень сложно, я почти неделю приезжала к Колиному дому в разное время, старалась не подходить близко, чтобы меня не заметили. Один раз я слышала крики мальчика, которые доносились из дома, и понимала, что его бьют прямо сейчас. И тогда я пережила то, что чувствовал Валентин. Страх за мальчика и обида на себя, на то, что абсолютно ничего не можешь сделать прямо сейчас. Мне пришлось стоять и ждать, вдруг они выйдут на улицу. В тот день все происходило в доме. А уже через день я смогла записать это чертово видео. Через день! Мальчика в прямом смысле слова били каждый день.

Как только доказательства были у меня, я поспешила к соцработникам. И там случилось настоящее чудо. Это и хорошо, и грустно, то, что о нормальном социальном работнике я говорю, как о чуде. Мне попалась Рая. Под конец жизни мне повезло увидеть и самое настоящее безоговорочное добро. Рая выслушала всю эту историю, посмотрела видео, ужаснулась, а потом просто взяла и сделала все. Она не просто дала мне список документов, которые нужно было подготовить и номера телефонов, по которым нужно было позвонить. Она помогала мне на каждом этапе. Все бюрократические процедуры Рая взяла на себя, это заняло много времени. Но мы победили. Это была действительно победа: родителей Коли не просто лишили родительских прав, их осудили. Отца за избиение, ведь были неоспоримые доказательства, к тому же врач нашел у мальчика множественные переломы и гематомы. Мать Коли осудили за пособничество или бездействие, как-то так это называлось. Суть в том, что мальчику они больше не угрожали.

Забирать Колю ко мне домой мы с Раей поехали вместе. И это тоже было тяжело. Как объяснить девятилетнему ребенку, что его мама и папа в тюрьме и это сделала я? Нет, об этом мы не говорили. Я сказала ему, что хочу ему помочь, хочу вылечить все его раны и синяки, хочу сходить с ним в кино, купить ему море игрушек, хочу, чтобы он пошел в школу и научился играть на каком-нибудь инструменте. Всю дорогу ко мне домой мы говорили только об этом. И Коля отвлекся, он даже не спрашивал о родителях. Дома его уже ждала отдельная комната с кроватью, на которую я взгромоздила игрушки, одежду, портфель, школьные принадлежности.

– А это кому? – спросил Коля робким голосом. Он боялся без спросу пройти в комнату, это было видно по его позе. Я приобняла его и проводила до кровати.

– Коля, это твои подарки. Это все тебе, – сказала очень спокойно я.

– А мне за это ничего не будет? – переспросил боязливо мальчик. – Папа всегда говорил, что раз он меня кормит, обувает и одевает, то может делать со мной все, что хочет. Поэтому и бил меня. Я слишком дорого обходился, кажется так.

Я прижала его к себе так, чтобы он не видел моих слез и сказала, что ему никто и никогда больше не причинит боль и не обидит его. Я обнимала его и плакала очень тихонько, чтобы не испугать его. Осознание того, что мальчику больше ничего не угрожает, наконец пришло ко мне. А еще я поняла, зачем в моей жизни появился этот феноменальный стоматолог.

Нам с Колей пришлось много научиться, прежде чем жизнь наладилась. Мой сын – как же приятно говорить и осознавать, что он мой сын – раньше много пропускал школу, поэтому ему пришлось пойти во второй класс, а не в третий. Мне пришлось долго привыкать к его страхам, любой громкий шум в доме, например, упавший стул, хлопнувшая дверь – это все его поначалу пугало, он прятался за диваном или убегал в свою комнату и прятался под кроватью. В такие моменты мне очень сложно было сдерживать истеричные слезы, в голове прокручивались сцены с его избиением и меня саму охватывал страх. Постепенно мы побороли это. Бороться с общественным мнением мне пришлось одной, и хорошо. Колю это не затронуло никак, а вот мне немного досталось, особенно от моих же собственных детей. Только я еще больше убедилась в своей правоте и правильности моего поступка. Жаль, что других так сложно в этом убедить.

Мы все привыкли считать, что любовь – это мама и папа, братья, сестры, бабушки и дедушки, это вторая половинка, это дети. В общем, у любви во всеобщем понимании есть два основных признака – кровный и сексуальный. Мы с большим упорством продолжаем любить бывших жен и мужей, которые нас бросили, испортили жизнь, изменили, использовали. Мы любим родственников, которые этого совсем не заслуживают: ставших алкоголиками, наркоманами, преступниками. «Они ведь родственники!» – восклицаем мы в их защиту. Но как же сложно нам полюбить совершенно чужого человека, который, возможно, нуждается в нашей любви намного больше, чем свои собственные дети, родители, вторые половинки. И как же сложно, встретив такое явление в природе, когда человек полюбил другого человека сначала из жалости, а затем из чувства милосердия и сострадания, как же сложно принять такое.

Мои дети так меня и не поняли. Дочери я пыталась объяснить свою позицию много раз, но все что ее интересовало, это кому я завещаю квартиру. А когда она узнала, что недвижимость я переписала на Колю, вообще перестала со мной общаться. Как же сложно, оказывается, нам, людям, делиться! В особенности сложно делиться тем, что нам совсем не нужно! Дочь не поняла меня, а я так и не поняла ее. Даже не познакомившись с Колей, не узнав толком нашей с ним истории, не прочувствовав ее, она принялась осуждать. Она никогда не была жадной, да и финансовых проблем у них с мужем вообще никогда не было. А тут вдруг такая реакция.

Сын давно уже переехал в другой город, но и он, узнав про историю с Колей, стал названивать каждую неделю и просил опомниться. Только что я должна была сделать? Разусыновить ребенка обратно? Вернуть его в жизнь, которая была хуже смерти? Со временем я перестала отвечать на звонки сына, потому что устала слушать его. Хорошо, что хоть внуки про меня не забыла: так же, как и прежде звонили и приезжали, и не было в их взглядах и разговорах ни капли упрека.

Если бы я не встретила Валентина, не познакомилась бы с Колей, не стала бы участницей этих событий, а лишь наблюдала за ними со стороны, возможно, у меня была бы такая же реакция, как и у моих детей, да и у многих окружающих. Мол, старуха сбрендила. После всех этих разговоров и пересудов, я поняла, что самое простое в жизни – осуждать кого-то. Этим занимается большинство людей. Ведь не нужно принимать решения, брать на себя ответственность, справляться с целым ворохом различных эмоций и с целым спектром проблем. Всего лишь-то нужно осудить. Да, максимально просто. Наверное, поэтому у этого занятия так много поклонников.

Что ж, хоть мои дети не общались со мной нормально несколько лет, на мои похороны они пришли и даже помогли Коле их организовать. Кстати, в эти дни они меня не осуждали и смогли, наконец-то, нормально пообщаться с Колей. Сына я воспитала отлично. Коляш, как я его ласково называла, смог нагнать в школе программу и окончил ее в 18 лет. Он отлично сдал ЕГЭ и поступил на исторический факультет ведущего вуза в нашем городе. И кажется, он даже смог найти там девушку. К сожалению, ее я не увидела.

Да, я умерла. Мне было 78 лет и я умерла во сне. Это случилось в августе еще до начала семестра, меня это очень успокоило. Я умерла, но в этом нет ничего страшного. Я же говорила, никто от этого еще не убежал. Да и зачем бежать? Смерть самое логичное завершение жизни. Это всего лишь две остановки, да, самые важные остановки, но не более. Ведь между ними путь, наш путь! Мы сами выбираем маршрут и скорость. Да, иногда включается автопилот, и мы лишь изредка стараемся перейти на ручное управление. Но главное на нашем пути – не пропустить тот самый крутой поворот, который все изменит. За этим поворотом может скрываться целая жизнь, чья-то жизнь. И теперь я точно знаю, что самое важное – не нажать на тормоз раньше времени.