Фанта с Магории

Первый кусок

Тетрадь эту мне привезла крыса — на тележке. Какова тюрьма, таков и сервис. На, сказала, пиши. Мы, библиотекари, должны помогать друг другу.

И я пишу. Свинцовым карандашом. Делать мне в одиночке больше совершенно нечего.

Тюрьма у меня вполне европейская. В смысле — расположена на планетоиде «Европа». Сначала две мили льда, потом сорок миль воды, и на дне — строение под названием «Карантин», а по сути тюрьма тюрьмой.

Построили ее персонально для меня, однако гордости не испытываю.

Считается, что сквозь толщу воды и льда ментоскопия невозможна, и уж тем более невозможно ментовоздействие. Во всяком случае, эксперты не смогли уловить отсюда даже следы присутствия Юпитера.

Ну, эксперты это одно.

Я — совсем другое.

ФАНТА

День 2333

Сегодня шуршавчики были особенно резвы, перерыли всю Заболотную Поляну длинными аккуратными канавками, которые тут же заполнились водой.

Пришлось ходить по клеткам, как по шахматной доске — лошадью. Один раз, споткнувшись, я даже заржал сердито — а зря. Споткнулся-то я о руку, которая торчала из земли до запястья. Рука показала кукиш и тотчас спряталась, но я успел прочитать выколотые на пальцах буквы — В-О-В-А-Н

Так вот где он теперь прячется! Нужно будет передать дедушке Зю, а то больно тоскует по Вовану старик, просто убивается, даже гмызь не помогает.

День 2334

Всю ночь над Гваздой летали молодые вампиреныши. Я пару раз стрельнул в небо из берданки, не пожалел серебряной дроби, но попал, нет — не ведаю. Правда, шум попритих — или это от выстрелов уши заложило?

Поутру посмотрел окрест — нет, ни одной нежити не валяется. Значит, промазал. Или солнце их растопило.

День 2335

Давеча, взяв у ведьмы Куки четверть гмызи (а гмызь ведьма гонит на совесть — крепкую, горючую), старики Зю, Ма и Джо решили отметить день рождения гладиатора Спартака. Как водится, ополовинив бутыль, начали спорить, кто более матери-истории ценен. И солнце давно закатилось, а они все орали и орали, да так громко, что разбудили Вована. Тот вылез из-под земли, разом выдул оставшуюся гмызь, сплясал фрейлихс, заложив пальцы за свою знаменитую жилетку, а потом поставил фонарей и дедушке Джо, и дедушке Ма, и дедушке Зю — чтобы домой светлее было идти, и в будущее тож. Поставил и опять зарылся в недра.

Одно слово — Гений.

День 2336

С полуночи зарядил звездный дождь, и под утро в небе осталась одна лишь Большая Медведица, и то без хвоста. По счастью, Гвазда не пострадала, лишь крохотная звездочка, верно, из Плеяд, упала в болото и, пошипев с минуту, утонула. Утром болото укуталось густым сиреневым туманом, и все решили, что день-другой лучше обходить то место стороной. Мало ли что...

День 2338

Из болота начался исход разных гадов — кузявок, цурилл, пиявиц всех размеров и расцветок, неупокойников, трясинных кобеасов, мари, лихей, знобей, заманутышей, подхихикалцев пестрых и подхихикальцев блеклых, выползней, заползней, приползней, оползней, уползней и прочих обитателей болот. Все они двинулись в сторону Кривой Запруды, что в пятнадцати верстах к северу от болота. Тракторист Иван и поместный подсвинок Нафочка на велосипеде проводили беглецов до самой плотины и клялись кто чем (Иван — траком от гусеницы, Нафочка — пятачком своего прадеда), что при виде новоселов водяной просто расцвел от восторга — сколько ему подданных прибавилось.

Вот и ладненько. А то ведь могли беспорядки случиться...

День 2339

Вчера приходила ведьма Кука, попросила написать на ступе светящейся краской «Спасибо Единому Ктулху за чистое небо». Написал, вышло красиво, и ведьма одарила меня четвертью гмызи.

Ночью я считал звезды. Их осталось шестьдесят три. Я считал, пил гмызь и плакал...

День не помню

Я куда-то уходил. И не чуял вернуться. Но сумел. Везение ли тому причина, предначертание судьбы, или просто так планеты расположились, но я вышел оттуда, откуда редко кто выходил. В память о путешествии осталось у меня пара осмиевых самородков, которых, вроде бы, и в природе не бывает (тяжеленные, однако), светящийся Страж-Глаз и еще рана от вурдалачьего укуса. Её, как и положено, прокладывал я и чесночной кашицей, и поливал мочой беременной зайчихи (та ещё морока), но лучше всего, мне кажется, действовал обыкновенный вибрамицин, жаль, с собой у меня его была всего пузырёк.

Ужо теперь попробую.

Если раньше не переставлюсь в вурдалака.

День 2408

По моим подсчетам, день должен быть иным, но сельский сход, а, вернее, писарь Егор Кузьмич, решил, что именно 2408.

В моё отсутствие особых дел не случилось, разве на выселках пришлые поссорились: Рытхау Шадуевич на жену свою, Свани Махмудовну, то ли с ножом полез, то ли просто. Ванька-кузнец встрял разнимать, так больше всех и пострадал: Шадуевич говорит, что кузнец совершил над ними обоими насилие и требует для Вани пятнадцать лет без права переписки с полной кастрацией (какая уж тогда переписка), а Свани требует от Вани жениться, или хотя бы алиментов по гроб жизни. Подумав, Шадуевич на алименты тоже согласен, но только чтобы большие.

Ваня же клянется, что после того, как в одиннадцать лет его лягнул жеребец, он к этому делу питает отвращение — и даже может предъявить справку. Но почему-то не предъявляет, а перековывает орала на мечи.

Орала у Вани были так себе. А мечи, по странности, на загляденье.

Вибрамицина в сельской аптечке было пять капсул по сто миллиграммов. Взял.

А больше, говорят, не жди. Пока с Ваней, Сваней и Шадуевичем не решится, из губернии поставок не будет

Рана воняет и зудит.

Принял сразу две капсулы.

День 2412

Вибрамицин быстро кончился. В два дня. Мой бочонок чесночной гмызи распили на моих же поминках — посчитали, что я пал жертвой вурдалака Драги. Им бы только выпить! А покойному оставить?

Приходила ведьма Кука, смотрела на Страж-Глаз, удивлялась и охала. Охала, что лежит он у меня в комоде, а нужно выковать серебряный (а хоть и железный) обруч по размеру головы, искусно приладить к нему страж-глаз (пусть лучше руки отсохнут, чем глаз повредить) и всё время носить на голове, если из дому выходишь. А можно и дома.

Я сговорился с кузнецом Василием. Тот обещал сделать, натурально из серебра, но за осмиевый самородок, бо, говорит, работа тонкая.

Я в придачу потребовал ещё бочонок чесночной гмызи — вперед. Тот пошептался с Кукой и согласился. Видно, очень кузнецу осмий нужен. Ну, ничего, я знаю, где этого осмия — всей Гваздой не унести...

Лечусь гмызью. По стопке три раза в день. Вот что значит народное целительство! Рана начала затягиваться стремительно.

День 2414

Рана почти зажила, да так, что я пошёл на огорода да выкопал пару рядков картошки. Мясная картошка удалась на славу, а вот молочная так себе — клубни маленькие, хотя их и много.

Мясной картошки у меня три сорта — свиная, говяжья и баранья, а молочной только один — сырный. По вкусу напоминает «Рокфор», только пахнет чуть сильнее, как разрежешь.

С двух рядков вышло десять вёдер. Осталось выкопать еще десять рядков. Это завтра, послезавтра — боюсь разбередить рану излишним рвением.

День 2418

Теперь-то я знаю, зачем кузнецу Василию понадобился осмий. Оказывается, во время моих вынужденных странствий (но — силенциум!) вышел секретный указ: каждый, награжденный орденом за заслуги перед Единым Ктулху должен сам добыть металл на этот орден. Единый Ктулху — это вам не какой-нибудь Станислав с бантами или Железный крест с дубовыми листьями, это даже не Золотое Руно. Ордена должны знамененовать собой прочность и крепость веры, которая не истает под жаром костра инквизиции, поэтому и делаются они из осмия, их даже прозвали — осьмушки. Как их делают — тайна. Про орден мне рассказал кузнец, с которым я сменялся: он мне руматку (так называется головной обруч со страж-глазом в центре) и бочонок гмызи, я ему — самородок осмия. Вот когда он мне руматку принес (нужно сказать, получилось неплохо, как раз по моей голове), и мы распили гмызь — чтобы носилось подольше, — он рассказал что сам пробовал ради любопытства что-нибудь с самородком сделать, но огонь кузницы оказался самородку нипочем. И потому отковать орден — это ж какое умение должно быть!

Так вот, кузнец отдал самородок поместному поросенку Нафочке, тот — Кому Нужно, и вчера Нафочку наградили орденом за заслуги перед Единым Ктулху Первой Степени! Перепало и кузнецу: он — уже от Нафочки — получил орден за заслуги перед Единым Ктулху Четвертой Степени, из нержавеющей стали. А ведьма Кука — патент. Теперь только она во всей Гвазде смеет гнать гмызь, не опасаясь Налоговой Стражи за выговоренные сорок процентов в пользу казны и десять в общественный фонд поместного поросенка Нафочки.

Награждение Нафочки отмечала вся Гвазда. Отмечала как обычно: «пила, шумела, справляла нужду», как писал о гваздёвских праздниках два века назад великий поэт Некрасов.

Один я, утомленный гмызью, не выходил из дома и думал: странно всё это. Вроде Ктулху Единый, а получается — разный: у Нафочки Первой Степени, а у кузнеца — Четвертой...

День 2420

Иван-тракторист придумал, как можно с телефоном в шахматы играть.

Пришел, и спрашивает, есть ли у меня телефон. Есть, отвечаю, еще дедом из Германии привезенный, трофейный. Большой, черный, из эбонита. Выбросить рука не поднимается. Вещь, конечно, бесполезная, после Дела о Загробных Дезертирах все телефонные станции были закрыты, аппаратура пошла под паровой молот, а провода — в плавильный котел, но телефон у меня остался, как напоминание: бди!

Иван очень обрадовался, что аппарат немецкий — латинизировать не нужно. Видишь, говорит, на диске цифры от единицы до нуля и буквы — а, бэ, сэ, дэ...

Вижу, отвечаю, не слепой. А знаешь, опять спросил Иван, зачем буквы-то. Не знаю, признался я. И то — зачем?

А в шахматы играть. Давай телефон.

Я отыскал аппарат в кладовке, стер пыль. Подключать, говорю, некуда, проводов-то давно нет. А и не надо никуда подключать, серьезно отвечает Иван. Крути диск — е2 е4.

Я накрутил.

Теперь, говорит, сними трубку и слушай.

Я снял — и сквозь могильную тишину услышал: Е семь е шесть.

Тут же расставил шахматы и сыграл партию. Проиграл на пятнадцатом ходу.

Иван давно ушёл, а я играю и играю. Семь — ноль в пользу телефона. Вот какие телефоны делали в 1938 году на заводе Сименса...

День 2424

Вчера вечером к библиотеке подкатила карета. Не сама, понятно, подкатила — впряженную четверку лисьегонских вороных погонял кучер.

Внутри так и екнуло, икнуло и ухнуло. Эти вороные принадлежали не кому-нибудь, а поместному поросенку Нафочке. А если к Нафочке кого везли на вороных, то, бывало, только того и видели.

Порученец, усатый Бу, подтвердил мои опасения — так, мол, и так, его превосходительство поместный поросенок Нафочка просит пожаловать к нему на ужин. Извольте исполнять.

Делать нечего, пришлось отложить увлекательнейшего «Ежа в кармане» и следовать за Бу.

Привезли, к счастью, не в вопрошальню, а в резиденцию Нафочки. Я приободрился.

Нафочка даже сделал полтора шага навстречу — знак особой милости и доброжелательства.

Начали ужинать. Нафочка, как водится, пищу ел пятничную, поросячью: осетровую икру да шашлык, опять же осетриный, запивая все монастырским белым игристым. Мне предложили чай с шахматным печеньем.

Я подумал было, что речь пойдет о телефоне, том, старом, дедушкином трофее, и даже подготовил оправдательную речь, почему я его, вопреки указу, не сдал Куда Следует.

Но Нафочка заговорил о другом. Об осмии. Откуда-де он у меня взялся, тот осмий, что я дал кузнецу, и нет ли у меня еще, и не знаю ли я, где б его добыть? Потому что истинный патриот не станет прятать осмий от Единого Ктулху и его преданных штурманов.

Я и не прятал, а вынул из кармана широченных штанов загодя написанную просьбу принять от меня скромный вклад в деле укрепления свинячества-поросячества — слиток осмия весом в четыреста тройских унций.

— А сам слиток? — Нафочка посмотрел на меня усталыми, но добрыми глазками.

— Так порвет карман-то, — не растерялся я. — Лежит дома. Пришлите кого-нибудь, а хотите, я и сам принесу его.

— Отлично, отлично. Но где же вы, любезный И., сами взяли слитки — и тот, который дали кузнецу, и тот, о котором пишете в челобитной?

Я и рассказал.

Нафочка крепко задумался, затем молвил:

— Тут дело такое. Приказывать идти туда не могу, а просить — прошу. Проведите туда отряд миротворцев! Проведете — и тогда вы станете почетным гражданином Гвазды со всеми вытекающими из того привилегиями, слово Нафочки.

Я, понятно, согласился. Лучше умереть завтра, и то не наверное, чем немедленно.

День 2426

Выходим в ночь.

Миротворцев восемь человек, люди серьезные, крещеные огнем в Казанской, Кенигсбергской и Богучарской миротворческих экспедициях. Формально Нафочке миротворческий взвод, расквартированный в Гвазде, не подчиняется, но поместный поросенок с капитаном Головко в очень хороших отношениях, опять же оба меченосцы Единого Ктулху, вот капитан и отпустил в краткосрочный отпуск по болезни ударное отделение. Все в брониках, со старыми, но верными АК-47. На меня в дедовской кольчужке и с сабелькой миротворцы смотрят с жалостью, как на дурачка. Ну-ну. Отмахаться саблей от вурдалака можно, опыт есть, а вот отстреляться... Серебряная дробь уж больно быстро кончается. А у миротворцев пули бронебойные, но серебра в них ни грамма.

Я поделился со всеми гмызью, каждому аккурат по фляге досталось, на том бочонок и кончился. Ничего, если вернусь, Нафочка казенной пожалует. А не вернусь — на что мне гмызь?

День 2427

Экспедиция вышла в ночь полнолуния. С одной стороны чревато, а с другой — в полнолуние можно идти Вовановским шляхом. Это куда ближе, чем через Брюсову Жилу.

Вышли за окраину, добрались до развалин паровозного депо. На стене виднелся щит, на щите намалеван бородатый мужик в поддевке. Мужик держал в одной руке стакан, в другой бутылку заморской водки «Ras&Puttin» и натурально подмигивал. Внизу желтела надпись: «Минздрав предупреждает: чрезмерное воздержание опасно для вашего здоровья».

— Теперь тихо, — сказал я миротворцам, топавшим, как табун тарпанов.

Те замерли.

Я достал из сидора граненый стаканчик, налил в него гмызи (у меня не просто фляга, а фляга знатная, на четверть), подошел к мужику, чокнулся и немедленно выпил.

Тут-то Вован из-под земли и выскочил.

— А, библиотекарь, — сказал он. — Сам пришел и сподвижников привел.

— Привел, — согласился я.

— Внедриться в вурдалаковы приделы хочешь?

— Не хочу — нужно.

— Думаешь, твои сподвижники вурдалаков остановят? — Вован хитро прищурился, прошел вдоль строя миротворцев, вглядываясь в бледные от луны лица, и вынес приговор:

— Они, пожалуй, и ничего. Но по сравнению с латышскими стрелками — архиговно.

Сержант Хрущ засопел, но сдержался.

Это Вовану понравилось.

— Ладно. Правила ты знаешь. Задам тебе пару загадок. Или троечку. Ответишь верно — пропущу. Ошибешься — вся гмызь моя. И твоя четверть, и то, что у сподвижников.

— Задавай, — согласился я.

— Кто такие друзья народа?

— И как они воюют против социал-демократов? — вопросом на вопрос ответил я.

— Как нам реорганизовать?

— Рабкрин! — сказал я волшебное слово.

— Шаг вперед, — скомандовал миротворцам Вован.

— Два шага назад, — перехватил управление я.

Миротворцы сделали два шага назад, земля под ними расступилась, и они провалились в недра земли. Я прыгнул вслед. Внедряться, так внедряться.

— Правильной дорогой идете, товарищи! — донеслось издалека напутствие Вована...

День 2428

Не советую падать на копчик.

Проверено.

День 2430

Вторые сутки идем Каменной Сельвой.

Я в уме напеваю мантру, которой научил меня сержант Хрущ.

Она на суржике:

Не журыся, хлопчик,

Що упав на копчик.

Был бы гмызи глоток

Та и сальца шматок.

День 2433

Нас осталось трое — я, сержант Хрущ и пулеметчик Миха.

Пуля дура, штык молодец — истину эту миротворцы вспомнили слишком поздно.

Сержант ранен, но тащит три самородка — как и все мы.

Идем к Фонтанам Ада — я в авангарде, затем Хрущ, Миха — замыкающий.

День 2434

Равноденствие. Фонтаны Ада работают в полную силу — и всё равно больше двух самородков никому взять не удалось. Не хватило тяги.

А идти в обход к Брюсовой Жиле нет ни сил, ни времени, да и вурдалаки не дадут.

Получается, вся экспедиция принесла шесть самородков осмия, потеряв при этом шесть человек.

Интересно, что скажет Нафочка?

День 2436

Официальная версия такова: вурдалаки напали на сиротский приют. Отделение миротворцев, случайно оказавшееся поблизости, пришло на помощь. Ценой собственной жизни они спасли детей. Имена павших высекут на специальной мемориальной доске. Сержант Хрущ станет старшим сержантом, пулеметчик Миха — сержантом. Библиотекарю И., который первый заметил вурдалаков и позвал на помощь, вручены именные солнечные часы и портрет Нафочки с собственнокопытной надписью: «Успехов и процветания, дорогой И.!»

Сорок два килограмма осмия, полученных в качестве трофея, поступают в распоряжение фонда Мира Ктулху.

Неофициально же Нафочка собственными копытцами подал каждому по чарке Мавзолейной Гмызи и сказал:

— Выпить и все забыть.

Забыть нужно и то, что осмия мы принесли шестьдесят восемь килограммов.

Говорят, Мавзолейная Гмызь вытворяет с памятью странные штуки.

Просплюсь — увидим.

Второй кусок

День 2437

Память прояснилась изумительно. Помню, как миротворцы обороняли сиротский приют, как, волна за волной, рвались на штыки вурдалаки, как с кличем: «Слава Ктулху» гибли наши доблестные войны ...

Я плакал — и не стыдился своих слез.

Потом пошарил в сидоре. В баклажке еще оставалась гмызь, правда немного.

Но я уже упоминал: кукина гмызь крепка.

Да еще на старые дрожжи... Все в голове перепуталось: то мы с миротворцами обороняем сиротский приют, то ищем в Саду Камней вход в пещеру Бен-Ладина, где спрятаны самородки осмия.

Сходил к миротворцам. И Хруща, и Миху перевели в далекий гарнизон, где-то под Чавесовкой.

Сходил, посмотрел на детский приют. Стоит целехонький, никаких следов оборонительных и наступательных боев я не нашел. И потом, где могилы погибших миротвоцев?

Никто не знает.

Вернулся домой, раскрыл томик любимого поэта:

«Нужно, братцы, жить скромней

Не дразнить зеленых змей

И не думать по ночам

О возмездьи сволочам»

Умели же писать прежде! Но увы, сейчас мало кто помнит гремевшего на весь мир Б.Р.

Ясно одно: с гмызью пора завязывать.

День 2441

Солнце пошло на убыль. Каждый день от западного края кто-то острым ножом отрезает ломтик. И похолодало.

Пришло предписание: украсить дома лозунгами высокой гражданственности в связи с выходом книги Ктулху «Моя Голова Думает За Вас». Кто её прочитает три раза, познает нирвану. Но читать трудно — Ктулху пишет на древнешумерском.

Народ ходит, мучается. Я — нет. Я быстренько написал белым по синему: «Учение Ктулху всесильно, потому что оно верно»

Удостоился одобрительного хрюканья Нафочки.

Люди повалили толпой. Просят слов. Мне не жалко.

«Наша цель — победа свинячества-поросячества во всей Вселенной!», «Всё во имя Ктулху, всё на благо Ктулху», «Экономика должна быть экономной!» (это особенно кстати в связи с отменой льгот для ветеранов), «Ктулху сказал — Надо, Гвазда ответила — Есть!» — только часть из них.

От гмызи отказываюсь, беру салом, картошкой, сушеными грибами, чесноком. Вот она, польза от чтения, весомая, вкусная польза.

День 2442

Слишком хорошо — тоже нехорошо. Лозунг, который я отдал учителю словесности за два фунта сала и полфунта сушеных боровиков очень понравился Нафочке, и это хорошо. Но вот то, что воплощать лозунг в жизнь придется мне — печалит.

Лозунг таков:

«Я древнешумерский учил бы за то, что на нём пишет Ктулху Великий».

Вот мне и поручено организовать и вести кружок по изучению древнешумерского языка. Так сказать, инициатива снизу поддержана верхами.

День 2444

Небеса наполнились торжественным гудом. Это с севера потянулись мухи, летящие на зиму в жаркие страны. Мухи сбиваются в такие густые тучи, что меркнет солнечный серп.

Получил депешу из канцелярии Соратников Ктулху: «Приветствуем полезное начинание ждите граммофон пластинками древнешумерского»

Депешу я поместил в рамочку и повесил на красном месте.

Теперь с изучением языка можно не торопиться: в депеше ясно написано — ждите.

Ждём.

День 2445

Из Гваздевского Попечительского Управления пришла бумага, в которой предлагалось незамедлительно ответить на насущнейший вопрос: кто есть ум, честь и совесть земли нашей? Выбрать полагалось из Краткого Списка Достойных Мужей (ни одна Жена в Краткий Список не попала), дозволялось упомянуть три имени.

Я задумался на одно лишь мгновение. Знал — неправильно отвечу, и библиотека в Гвазде закроется надолго. По слухам, первенствовали в списке Боян, Вован и Таракан, но я на слухи не падок.

Потому написал: Ктулху, только Ктулху и никого, кроме Ктулху.

И так мне захотелось гмызи!

Однако перетерпел.

День 2447

Ходил по Заболотной поляне, звал Вована. Но — не показался мне Вован. Наверное, потому, что я пришёл без подарка. Или обиделся: не его я назвал Наидостойнейшим.

Над болотом зависли два серпа — старого Солнца и молодой Луны.

Осенняя жатва.

Меня потянуло на лирику:

«Мухи улетели,

На болотах — слизь,

И крестьяне с горя

Пьют в трактире гмызь!»

День 2449

Солнечный серп стал узким и острым. Скоро совсем исчезнет.

В библиотеку пришел заводтела поэзии главной и единственной гваздевской газеты «За изобилие!»

Просил стихов к наступлению Гваздевской Ночи, но чтобы непременно бодрых и оптимистичных.

Я дал. Жалко, что ли. Сказал, что это перевод с жабонского.

«Кому нужно солнце,

Когда есть в мире Ктулху?

Природа мудра!»

День 2451

Пришел вечером в библиотеку арап, в смысле негр, то есть афроафриканец.

Старенький, седой, но еще бодрый.

— Добро пожаловать, — говорю.

Он мне:

— Нихт ферштейн, — и листок сует.

На листке ужасным почерком Вована написано:

«Тов. И.! Организуйте подателю сего блата всемерную помощь в изучении русского языка! Дело архиважное! Вован Симбирский (Марусин)»

Я пригляделся к негру, и оторопел:

— Маяковский, вы ли это?

Негр уловил слово и залепетал:

— Йа, йа, их бин Маяковский, натюрлих, — после чего заплакал.

Да уж. Воистину, каждому воздастся по его вере.

День 2454

Сколь не узок был солнечный серп в последние дни, однако ж он разгонял тьму. Сегодня Солнце окончательно повернулось к Гвазде своей тёмной стороной, и наступили месяцы Тьмы.

Перед домом поместного поросенка Нафочки зажёгся Вечный Огонь. Остальным горожанам приходится пробавляться холодным светом гнилушек.

Я еще в долгие летние дни наготовил лучины, однако пользоваться ею нужно осторожно: указ о прекращении огня никто не отменял.

День 2457

Сажаю зимнюю картошку. Под лопату. Земля еще мягкая, хотя и стылая, но не сегодня, так завтра придут морозы. Нужно поспеть — огород у меня большой, но запущенный.

Палисадник засею скороспелыми подлунниками. От них и красота, и что погрызть будет.

Работаю споро, благо круглые сутки на небе полная Луна.

После огорода сижу над докладом для населения (очередное поручение Нафочки): «Отчего погасло Солнце и почему светит Луна». Надергал подходящих цитат из работ Птолемея, Коперника, Вована, а больше всего — Ктулху. С нее и начал доклад.

Звучит цитата так: «Уходя, гасите свет!»

День 2460

Читал доклад на Ночном Съезде Работников Образования. Произвел большое впечатление. Мой труд рекомендовали к постановке на сцене Малого Гваздевского Театра (Большой ставит только балеты, а Средний шестой год как на реконструкции). Правда, доклад придется переписать с учетом требований современной драматургии.

Дали абонемент в литерную ложу — чтобы я лучше проникся духом Сцены.

Сегодня пойду на премьеру, «Ктулху в Мартобре».

Посмотрим...

День 2461

Спектакль проходил в полной тьме, так что смотреть было не на что, разве на три гнилушки над входом-выходом.

Но послушать — послушал. Играли артисты вдохновенно, с завываниями, я даже подумал — не вурдалаки ль?

Собственно, история классическая: Великий Ктулху в битве за право возглавить Родину по очереди побеждает Юриста, Семинариста и Волюнтариста, после чего хор, олицетворяющий народ, поет торжественно и протяжно «Малая земля, великая земля, ныне вся твоя, о Ктулху!»

Долгие продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.

После спектакля меня пригласили за кулисы, на встречу с артистами.

Гмызь у них так себе...

День 2463

Решение пришло неожиданно: это будет пантомима! Её можно будет встроить в спектакль «Ктулху в Мартобре».

Новаторская мысль осенила меня после трехчасового сидения перед белым листом бумаги. Не пишется? А мы — в обход.

И получилась прекрасная пантомима «Ктулху объясняет Копернику основы мироздания».

Режиссер тоже обрадовался: пантомима в полной темноте — явление, безусловно, новаторское. Обещает, что ко дню примирения Ктулху с Йот-Шагготом пантомима увидит тьму.

День 2466

Старуха-процентщица Раскольникова перестала давать деньги под залог! Более того, все залоги пропали! Золото, серебро, никель и прочее достояние гваздевцев, отданное ими в залог под грабительский процент, обратилось в мерзкую, дурнопахнущую слизь.

Нафочка заявил, что виной всему мундиальная трансмутация, докатившаяся до Гвазды. Сам-то Нафочка капиталы свои держит в осмиевых самородках, которые эта мундиальная трансмутация отчего-то не коснулась.

Я не Нафочка, но тоже не грущу: все мои активы — это картошка, мясная и молочная. Она тоже уцелела.

Народ сбивается в толпы и ходит по улицам, призывая громить эту самую мундиальную трансмутацию. Мол, каждая трансмутация имеет фамилию, имя и отчество.

День 2467

Выменял за одну мясную картофелину (самая надежная гваздевская валюта) на прижизненное издание капитального труда Вована «Магия и эмпириокритицизм».

Продавший мне книгу (весьма потрепанную и без обложки) не знал, что получасовое чтение вслух сего труда предохраняет дом и окрестности от вторжения вурдалаков минимум на сутки. Впрочем, он был неграмотным...

День 2472

Шестисотлетняя годовщина примирения Ктулху с Йот-Шагготом (она уже шестьдесят шесть лет, как все шестисотая) ознаменовалась показом новой версии спектакля «Ктулху в Мартобре» на сцене Среднего Гваздевского Театра. Гвоздь премьеры — моя пантомима «Коперник склоняет голову перед Великим Ктулху».

Пантомима сорвала лавину аплодисментов. Стоя скандировали: «Автора! Автора!» и бросали на сцену мясную и молочную картошку.

Жаль, была абсолютная тьма, и публика не заметила слез благодарности, струившихся по моим впалым ланитам.

Уже и занавес опустили, и зал опустел, а артисты все ползали по сцене, собирали знаки признательности публики.

Потом ее, картошечку, испекли в Каминном Зале и устроили артистические посиделки с танцами, песнями и разговорным жанром.

День 2475

Я — известен! Меня зовут в Лысогорск! Сам Великий Ктулху пожелал встретиться с создателем пантомимы «Коперник склоняет голову перед Великим Ктулху». Об этом меня извести — с дрожью в голосе — поместный поросенок Нафочка.

— Уж ты не подкачай, не посрами родной Гвазды — сказал он мне, напутствуя.

Я обещал не посрамить. Вот как только мне до Лысогорска добраться? По ночному времени лошади стоят в стойлах, одни волки по полям шастают. Прежде, знаю, соединяла Гвазду и Лысогорск чугунка, но рельсы давно сняли — на укрепление Периметра. Еще, помнится, летали шумные железные повозки, но после Годины Ржавого Тумана наступила Эра Тишины, и полеты эти прекратились навсегда. Даже не скажу уверенно, были те повозки в самом деле, или они лишь паморок, эхо давнего сна.

Тут круглые поросячьи глаза Нафочки стали еще более круглыми (возможно ль?), и он сказал:

— Великий Ктулху посылает за тобой Чёрный Дирижабль. Он прибудет в Волчью Дубраву сегодня около полуночи.

Будь готов!

— Всегда готов! — ответил я старым гваздевским откликом.

День 2477

Итак, я лечу!

В небесах тихо, лишь мерный рокот паровой машины нарушает вселенский покой.

Со мною из Гвазды летит еще один человек, знатный пчеловод Коля. Он так и представился — буквально. Так, мол, и так, знатный пчеловод Коля. А вот зачем ему в Лысогорск — не сказал.

Он меня развлекает, потому что для Коли этот полет не в диковинку. Два раза в год воздухоплавает из Гвазды в стольный град и обратно.

— Гляди, библиотекарь, видишь, внизу чернеется?

В иллюминатор я увидел сплошную мглу.

— Мы пролетаем губернию медопутов.

— Кого-кого?

— В неизъяснимой мудрости своей Великий Ктулху дал людям урок: каково жить без него.

— И?

— И вот что получилось, — пчеловод Коля печально улыбнулся.

— Что? — из вежливости продолжал спрашивать я.

— Были люди, как люди, а превратились в медопутов.

— Но кто они такие — медопуты?

— Те, кому путы слаще меда, — Коля второй раз печально улыбнулся.

И улыбался до прибытия в аэропорт Вурдалаково...

День 2500

Я все еще в Вурдалаково. В карантинном бараке. На всякий случай — вдруг я вурдалак? Должно пройти два полнолуния, прежде чем позволят предстать пред очами Великого Ктулху.

Знал бы — оставался в Гвазде. Да только думаю, никто б меня там не оставил.

Тараканы здесь размером с добрую кошку. По ночам поют песни, но пристойно.

День 2554

Староста барака намекнул, что можно получить сертификат об отсутствии вурдалачества за полунции осмия.

Чего ж они сразу не сказали, возмутился я.

А всё равно, ответил староста, у Ктулху разлитие магмы, и он даже у посла Проплюгавии почетные грамоты не взял, хотя помочь обещал крепко.

День 2507

Я-то думал, я-то мечтал...

Никакой персональной аудиенции. Просто встреча Великого Ктулху с агрономами человеческих душ. Массовое мероприятие. И речь от имени Ктулху читал вовсе не Ктулху, а его правая нога. Или левая, поди, разбери: лысый, усатый, ростом невелик...

Встреча имела место быть в Малом Лысьегорском подземелье. Светили гнилушки, некоторые на стенах, а некоторые — на лацканах пиджаков приглашенных. Это, оказывается, тоже ордена такие — гнилушечные. Обладатели их и сами едва ль не светились...

Выступление было коротким, как песня петуха: похолодание, вместе с потемнением, пришло всерьез и надолго. Топлива же хватит не всем. В этих условиях важно не сеять панические настроения, а мобилизовать массы на новые свершения. Великий Ктулху разработал план, но, конечно, раскрывать его не будет, поскольку народу его все равно не постичь. Наше дело — ободрять народ, внушать оптимизм, и говорить, что за Периметром все гораздо, гораздо хуже.

Всем ясно?

Зал ответил дружными продолжительными аплодисментами.

Лысый с кафедры взором проникал в души, а потом возьми и скажи:

— Вот вы, гражданин, да, да. Вы, в сером свитере, не оглядывайтесь. Что вы скажете людям, если вернетесь отсюда?

Я бодро отрапортовал:

— В морозах наша сила! Даешь Заполярье в каждый дом!

— Молодец, — похвалил меня лысый. А остальные глядели с завистью. — Значица, действуйте...

И вот я лечу в Гвазду уже знакомым Черным Дирижаблем.

— Неба, неба не зацепи, — сказал капитан в переговорную трубу. на правах Оправдавшего Доверие я трапезничаю за капитанским столом.

День 2508

Вот я и опять дома!

За дни моего отсутствия он изрядно выстыл: топить-то было некому. Чугунные секции прежнего центрального отопления еще третий год сняли — металл нужен для укрепления Периметра! Взамен него я поставил грелку. В связи с правительственным распоряжением огня не разводить, гваздевцы топили по-жидкому: в котел с водой (каменный котел, каменный!) бросали угольный брикет, добавляли бутыль смеси номер один, а через час — смеси номер два. Начиналась медленная химическая реакция, и температура в котле держалась в сто двадцать два градуса шкалы Фаренгейта (велено считать температуру отопления в Фаренгейтах, чтобы теплее было). Брикета обыкновенно хватало на трое суток, но так как я отсутствовал много дольше, реакция давно угасла.

Не беда! Я принес из проруби водицы, бросил фунтовый брикет угля, добавил смесь один, смесь два, и, поджидая реакции, согрелся гмызью. Тот, кому выпало предначертание выполнять заветы Великого Ктулху, просто обязан пить гмызь!

День 2511

Гвазда исторически располагается в лесостепной зоне. Исторически — потому что за два последних века от леса мало что осталось. А то, что осталось, прошлым годом подмели тайтянские лесорубы. Очень им наше дерево мило. И платили златом-серебром. Правда, как оказалось, всё злато трансмутировалось в слизь, однако окрест Гвазды ни бора, ни даже одинокой сосенки теперь не встретишь. Кое-где, правда, остались кусты терна да можжевельника, вот на можжевеловых веточках некоторые любят гмызь настаивать. А иногда в котел кидают, якобы для запаха.

Так вот, пока я в Лысогорске указаниям Великого Ктулху внимал, и последние кусты извели. Но не на гмызь, а тайком-таки зажигают огонь и греются.

Нужно сказать, морозы стоят небывалые.

Поместный поросенок Нафочка приказал градусники перевернуть, и теперь чем холоднее, тем столбик термометра выше получается. Остроумное решение.

Нужно ли говорить, кто подал эту идею Нафочке?

Третий кусок

МАГОРИЯ

День 2513

Гулял по Заболотной Поляне, но не встретил ни одного шуршавчика. Видно, крепко промерзла земля.

Да и я промерз тоже.

На обратном пути увязалась за мною девушка — мол, пусти, дядя, переночевать, не пожалеешь.

А я пожалел — её, то есть. Иди, говорю, к ведьме Куке, у неё тепло. Накормят, напоят, спать уложат в покойном месте. Как же, дядя, так вот за здорово живешь и примут на постой, говорит девушка. За здорово живешь, может, и не примут. А ты ведьме денежку дай — и протянул девушке полтинник, что в честь смерти Вована отчеканили ещё в прошлом веке: рабочий, перековывающий меч на орало. Девять граммов чистого серебра.

Девушка взяла было денежку, но едва монета коснулась её ладони, как она — девушка, естественно, а не монета, — заорала, да так громко, что листья с единственного в округе заповедного дуба мигом осыпались, не дожидаясь января. Хорошо отковал рабочий орало.

А девушка метнулась в овраг, где и скрылась. Бедняжка была вампирэткой.

Подобрал я свой полтинничек, вытер о полу шинели и побрел домой...

День 5215

Нынче беседовал с трактористом Иваном о жизни. Рассказал давешний случай с вампирэткой.

— А я бы её не прогнал. Домой бы отвёл, — сказал Иван.

— Но ведь того... Помрешь к утру.

— Пусть. Всё одно осталось недолго. Так хоть своей волей, и без мук, даже наоборот. А теперь придётся — от стужи и голода. Еще до людоедства дойдем, помяни мои слова.

— С чего бы?

— С того. Мороз сегодня какой?

— На улице или в доме? На улице минус тридцать два, в доме — у грелки плюс четырнадцать, подальше плюс восемь, на постели — плюс четыре. По Цельсию (с Иваном можно без обиняков, человек проверенный).

— И долго ты думаешь протянуть — при плюс четырёх? Или даже плюс восьми? А сколько будет, когда на улице все пятьдесят стукнет?

— Так уж и стукнет.

— Непременно стукнет.

— Через восемь недель должно просветление наступить. Опять выйдет солнышко, сначала краешком, а потом и засияет в полную меру.

— Кабы... Знаешь, сколько осенью я земли вспахал? Ноль. Трактористом меня по привычке кличут, а где мой трактор? А хоть бы и нашёлся — солярки-то ни капли не сыщешь.

Положим, насчет солярки Иван ошибался, знаю я заветное местечко, где тонн шесть её хранится до лучших времен, но по большому счету, что такое шесть тонн для Гвазды?

— И вообще, — продолжил Иван, — есть у меня предчувствие: никакого Просветления больше ждать не приходится. Уж лучше с вампирэткой...

День 2517

Предсказания Ивана сбываются с угрожающей скоростью. Пятьдесят, не пятьдесят, но сегодня поутру мороз был минус сорок два.

Я пошёл по воду к проруби — так пришлось рубить наново. Лед уже на полметра толщины.

И в небесах неладное. То ли гром вдали грохочет, то ли еще что. Может Ктулху сердится.

Ни Солнца, ни Луны, лишь несколько ярких — ярче Венеры! — звездочек, не означенных ни в каком звездном атласе разгоняют днем тьму. Ночью же и звездочек никаких...

В печурку закладываю двойную порцию угля. Иначе никак.

День 2520

На рассвете ходил по воду к принцессиному колодцу. Колодец был отрыт в девятнадцатом веке по приказу принцессы Елены Максимилиановны Ольденбургской, которая не желала пить ту же воду, что и вонючие мужики. Потому прорыли его аж до слоев девонского периода. Глубокий получился колодец, и крутить ворот, чтобы достать ведро, в двадцатом веке желающих не находилось. А в двадцать первом уже и цепи-то никакой не было.

Но у меня есть нейлоновый трос — память о Мишке-Альпинисте, — и я решил попытать счастья — если под счастьем считать чистую воду.

Действительно, вода в колодце не замерзла. Но самое интересное случилось потом, когда я ведро поднял.

Из глубины четко и ясно послышалось: «Аич Букурешт», после чего около десяти секунд была слышна веселая народная музыка.

Затем она стихла.

Стоять и дожидаться не было сил — мороз под утро достиг обещанных Иваном пятидесяти градусов.

Я быстренько побежал домой.

Вода и в самом деле знатная. Вкусная. Я даже чай заварил, тайком разведя спиртовку (вместо спирта, разумеется, налил гмызь).

Чай был грузинским...

День 2523

Меня опять вызвали к Нафочке. Я почистился, причесался, переменил носки — в общем, приготовился.

Нафочка встретил меня неласково — гмызью не поил, к печи не сажал. А жаль — у Нафочки печь голландская, топится угольными брикетами в огне, а не в бродильном чане. Ему можно, он же Поместный Поросенок.

— Ты, — говорит, — в стихах разбираешься?

— Работа такая, — отвечаю.

— И всех стихоплетов наших, поди, наперечет знаешь?

— Всех не всех, но — знаю.

— Так скажи, кто мог написать сии гнусные вирши? — и он просто-таки бросил в меня листок ученической тетради в косую линейку.

Листок не камень, далеко не полетел, и я едва успел его перехватить, прежде чем он упал на паркет.

Печатными буквами кто-то написал следующее:

«Между Канадой и Монголией

Расположилась Алкоголия!

Ее лапландские олени

Хотят поставить на колени.

Но Алкоголия визжит:

— Я не желаю!

И — лежит»

Спокойно поднял я глаза на поросенка.

— Что ж тебе, душа моя, в стихах не нравится? (со времени паломничества в Лысогорск я не церемонюсь, и ежели кто со мною на «ты», я отвечаю тем же).

— Так ведь это поклеп на Нашу Великую Родину!

— Это почему?

— Почемууууу... — передразнил Нафочка. — Вот, гляди, грамотей! — и он показал на глобус, стоявший сбоку на подставке. — Вот тебе Канада. Вот — Монголия. А кто в середке, а? Соображаешь?

— Это у тебя, Нафочка, от изрядной любви к Отчизне, — ответил я. — Вот и все помыслы только о ней, о нашей дорогой Гвазде. А ты пойди по меридиану в другую сторону.

— Как — в другую?

— А просто. Глобус-то круглый, верно?

— Да, — не мог отрицать Нафочка.

— И потому смотреть нужно во все стороны. Идем по меридиану, и что видим?

— Что?

— Супостатные Американские Штаты, вот что! А потом — Мексика. И Бразилия. Но я все-таки думаю, что поэт подразумевает супостатов, ибо Америка и Алкоголия начинаются на одну и ту же букву. А наша отчизна ну никак на «А» не начинается.

— И то верно...

— Значит, стих этот направлен против супостатов, и потому — патриотичен.

— Ты уверен?

— Я, душа моя, предполагаю. Впрочем, если от Ктулху поступило указание считать нашу Родину Алкоголией, тогда я умолкаю. Поступило, а, Нафочка?

— Нет, — вынужден был признать поросенок.

— Тогда и печалится не о чем. Как можно считать Гвазду Алкоголией, если гмызь, согласно последним научным данным, вовсе не алкоголь, а биологически адаптирующее добро, суть БАД? А вот всякие бурбоны, бербоны, виски и джины, которые в ходу у супостатов — чистый алкоголь. Они ж это виски с утра до ночи хлещут, разве нет?

— Хлещут, — после едва заметной паузы подтвердил Нафочка.

— Ну, тогда, я полагаю, вопрос исчерпан?

— Наверное.

— Ну, а поступят какие указания оттуда — я указал пальцем в зенит, — тогда и думать будем. А сейчас чего тревожиться? Мы все под колпаком Великого Ктулху.

— Ты... Вы то есть... Уже знаете? — побледнел поросенок.

— Что это с тобой, Нафочка? Как не родной. Мы ж с тобой с первого класса дружим, и вдруг «вы»...

— Прости... Это я от неожиданности.

Потом было и место у печи, и гмызь тройной очистки, и грибочки, и рыбка, и всё, что полагается (естественно, свинины у Нафочки не подают).

В общем, назад я шел сытым и адаптированным.

Интересно, чем это я так поразил Нафочку?

День 2524

Всё время кажется, будто на чердаке кошки скребут. Хотя кошки у меня никакой нет, да и вообще, в последнее время видел я их мало. Да совсем ни одной.

Поднимался на чердак. Ничего.

А — кажется. Слуховая галлюцинация? У одного на душе скребут, а у меня на чердаке.

И даже если я выйду из дому нет-нет, а и послышится неприятный, царапающий звук. Наверху.

День 2526

Морозы больше не страшны! Правительство приняло решение о борьбе с изменениями климата путем массовой гмызитизации населения. Постановление развешено на дверях всех присутственных зданий Гвазды.

Человек на три четверти состоит из воды. Вода замерзает при нуле Цельсия (тридцати двух градусах по Фаренгейту). Потому при температуре окружающей среды около нуля ощущается дискомфорт, а длительное нахождение на морозе чревато отморожениями. Гмызь же замерзает при девяноста градусах ниже нуля Цельсия (а по Фаренгейту и вымолвить страшно аж минус ста тридцати!).

Поэтому при замещении воды на гмызь организм легко приспособится к самым лютым морозам. Лысогорские ученые установили, что ежедневный прием «Особой Лысогорской» гмызи в количестве семисот миллилитров при полном отказе от воды позволит за один месяц стать новым человеком.

Производство гмызи будет налажено в кратчайшие сроки, первые партии её поступят в массовую продажу уже на будущей неделе. Цена будет вполне доступна для большинства населения, меньшинство же сможет (после необходимых формальностей) получать «Особую Лысогорскую» в специальных гмызераздаточных пунктах.

День 2527

«Лысогорская Особая» на вкус омерзительна. Воняет ацетоном и нашатырем.

Но стоит недорого, и народ — пьет. Говорит, глушит почище динамита.

Я пью чай...

День 2529

Готовят «Лысогорскую Особую» из полярного вереска, воссозданного генетиками Гмытищенского селекционного института. Поступило распоряжение — сеять полярный вереск повсеместно.

— Ну, дождемся весны, — начал было я, но тракторист Иван оборвал:

— Не дождемся. А сеять можно прямо сейчас. И землю пахать вовсе не нужно. Рассыпал семена, и все.

Действительно, так и было написано в прилагаемой к трем мешкам семян брошюре. Мешки эти получил Нафочка и, естественно, уделил и мне толику.

Я — так, для интереса только — рассыпал семена на огороде. Зима стоит лютая, а снега почти нет. Падает иногда сверху сущая ерунда. По щиколотку и нападало...

День 2532

Ночью постучали в окно.

Я отодвинул занавеску. Вован! Лицо восковое, взгляд пронзительный.

— Холодно, странничек, холодно! П-п-пусти погреться! — жалобно простонал он.

Вообще-то я знал, что бывает с теми, кто пускает погреться возвращающихся. Но уж больно вид был у Вована жалостный. И дрожал он — зуб на зуб не попадал.

А главное — мне передалось настроение Ивана, мол, состояние духа бодрое, идём ко дну.

Я и пустил.

— Время сейчас архиморозное. Вчера было рано, а завтра будет поздно, — Вован подсел к печурке. Я угля не жалею (получил в подарок две дюжины брикетов), и потому у печурки была просто Африка — плюс восемнадцать по Цельсию, что по Фаренгейту, считай, шестьдесят пять.

— Угощай, раз пригласил, — продолжил Вован.

— Гмызь будешь?

— Эту... Лысогорскую, что ли? — его передернуло.

— Кукину.

— Кукину буду.

Я налил граненый стакан, и Вован немедленно выпил.

— А закусить?

У меня в уголке стояла фунтовая банка красной икры. Как раз на этот случай (вообще-то я берег её для другого, вернее, для другой, но выбирать не приходилось). Вован очень любит икру. Детство Вована прошло на Волге, в Вовановске. Отец был начальником областного отдела народного образования, и потому купцы и прочий элемент презентами его не обходили, а икры в то время на Волге было изрядно. Вот папенька и кушал большими такими ложками. А детям не давал, детей держали в строгости. Я подозреваю, что именно поэтому дети такими и выросли — со страстным желанием изменить положение вещей и самим кушать икру вдоволь. Вовану это удалось, я сам читал архивные документы с требованиями икры не менее двух фунтов в неделю для вождя мирового проползариата. От икры-де мозги становятся еще гениальнее.

Но вслед за икрой пришел и дед Кондратий. Впрочем, это дело давнее...

Икра Вована взбодрила и насытила, он сердечно поблагодарил меня и ушёл в ночь — проектировать новые подкопы, по которым поползут все униженные и оскорбленные, а потом разом выскочат из-под земли, и ужо тогда начнется.

Вот только морозную землю рыть трудно...

День 2534

Заходил в библиотеку местный пилюлькин Кудряш. Просил что-нибудь интересненькое, детективчик там или фантастику. Между прочим, сказал, что завтра лекарня списывает ртутные термометры.

— Это почему?

— В них отсчет начинается от 32 градусов Цельсия. А сейчас, в связи с всеобщей гмытизацией, редко когда до двадцати доходит у пациентов. И это только начало...

День 2536

Был курьер от Нафочки. Оказывается, у поместного поросенка возник вопрос: как будет правильнее, «Гмызитизация» или «Гмытизация». В директивных грамотах то так напишут, то этак.

Я подумал и ответил.

Через час курьер вернулся и принес большой картонный ящик «Гмызи Лысогорской».

— Новогодний дар от поместного поросенка. Распишитесь, пожалуйста.

Когда он ушел, я распаковал подарочек.

Вместо гмызи в ящике оказались брикеты угля — и приглашение на званый ужин, который состоится завтра.

День 2538

Скоро заря (это если по часам; на самом-то деле у нас круглосуточная тьма), а я всё не могу уснуть.

Нафочка на званом ужине провозгласил, что Свиняче-Поросячий Союз собираются распустить волею Ктулху. А вместо него создадут Поросячье Движение или Поросячье Движение Реформаторов, сокращенно ПДР. Но это неточно. Я сразу подумал о том, что в истории нашего края существовавшие давным-давно, во времена вовановой молодости социал-революционеры именовались эсерами, конституционные демократы — кадетами. Интересно, как, исходя из языковых традиций, будут звать членов этого самого Поросячьего Движения или даже Поросячьего Движения Реформаторов?

Подумал, но вслух не сказал.

И правильно, потому что после этого заявления и бурных аплодисментов Нафочка объявил о неформальной части — гмызи с закусками под песни и пляски гваздевских цыган.

Всё бы хорошо, но душу царапает, а что царапает, не разберусь. То ли слова Нафочки, сказанные после очередной стопки гмызи, о том, что он подумывает, не уехать ли ему за Периметр, в Свинляндию, а то уж больно по солнышку соскучился. То ли странные звуки, доносящиеся с небес. То ли тьма давит сильнее, чем неделю назад.

Не знаю.

И, кстати, почему это в Свинляндии солнышко? Я понимаю, другая конституция, но другая астрономия? Как такое возможно?

День 2541

Вован словно услышал мое недоумение и написал брошюрку «Ктулхуизм как высшая стадия империализма» В ней он утверждает, что государство наше действительно находится под колпаком Ктулху. Вернее, под куполом Ктулху.

А дело было (по Вовану, естественно) так: в стародавние времена водились в земле нашей — то есть буквально в земле — некие волшебные субстанции Нефть и Газ. Их по трубам выкачали в Супостатские Страны. В результате образовались огромные пустоты. А поскольку природа пустоты не терпит, завелись под землею вурдалаки, кобеасы и прочие прежде экзотические существа.

Когда Нефть и Газ иссякли, стали супостатам создавать электричество, для чего всю поверхность нашей страны покрыли солнечными батареями. Покрыли опять же в буквальном смысле: над краем воздвигли купол, а уж на этом куполе и разместили сплошь миллионы квадратных верст солнечных батарей. Поначалу часть полученной энергии шла на создание иллюзии Солнца, Луны и звезд, но со временем звезды осыпались, а солнце поломалось, и решено было обходиться без них. Потому предстоит нам всем жизнь во мгле.

Дальше, как водится, шли обыкновенные вовановские призывы разрыть до основания.

Прочитал я брошюрку (отпечатанную, кстати, в тех же супостатских странах) и хотел было посмеяться, но вспомнил, как нервно отреагировал Нафочка на мои слова о колпаке Ктулху.

Мдя... Паранойя заразительна.

День 2543

Вереск-то я посеял, но не абы как. Стоял у меня в саду пластиковый тазик почти античных времен, на треть засыпанный землицей, в него-то я и бросил две дюжины семян.

А сегодня глянул — поднимаются вверх бледные побеги. Более всего они напоминают ростки проросшей к июню в подвале картошки.

А у других — растут дружно по всему огороду.

Всюду, стало быть, жизнь.

Чую, следующим этапом ктулхулизации сельского хозяйства будет создание артельных гмызекурен: из Полярного Вереска будут гнать Лысогорскую Гмызь.

Тем более что глашатаи сообщили — в помощь братским закалитникам, мерзнущим без мудрого руководства Ктулху, послана гуманитарная телега Лысогорской...

Народ встретил сию вещь без восторга. Даже ропщут — самим, мол, гмызи не хватает.

Но ропщут тихо. Можно сказать, неслышно.

Кабы я не умел читать в сердцах, то и не узнал бы ничего.