Фанни Каплан

Глава 1

Все началось с того, что осатаневшая толпа растерзала Фанни Каплан…

Нет… Этим всё закончилось. А началось…

Короче. Государь Эхнатон издал три декрета о мире: между богами, между демонами и между людьми.

Боги, ясен пень, об этом суверенном акте даже не узнали, а демонам было на него насрать.

Причём здесь Фанни Каплан, спросите вы? А как же?! Люди ведь тоже в стороне не остались! Резать, пытать и насиловать друг дружку они принялись с утроенным усердием — монаршее законотворчество их только раззадорило.

Надо сказать, что этого ебучего Эхнатона вообще никто не слушал, даром что государь.

Даже тёлка его… Эта… как её… Нефертити.

Уж как она ему рога наставляла! И так! И эдак! И стоймя, и вприсядку! Взялся бы рассказать, но боюсь, у экзальтированных барышень это вызовет приступ истерического хохота. Ибо не силён я в изящной словесности, а нрав имею целомудренный и кроткий. Сцены сии — не для моего пера.

Короче, не везло государю с тёлками, даром что ебучий. Бывало, завалится в клубешник вечерком пятничным. А там и бухло хайповое, и музон от Версаче, а не какой-нибудь хип-хоп гнойный! Да и тёлок видимо-невидимо! Только сидят эти курвы по углам, дуют смузи сквозь трубочки и читают! Что бы вы думали?! «Введение в гомотопическую топологию»! И это в лучшем случае!

От чтива такого да бесед мудрёных не только уши — что угодно завянет!

Так и ходил государь наш с печатью хронического недоёба на властном челе. Даром что… Ну, вы поняли.

«Каждому мужику — по бабе!», «Всем бабам — по ебальнику!».

Одолеваемый думами мрачными, бродил он меж пирамид и законы издавал.

Тут уж хоть фертити, хоть не фертити, хоть на хую вертите! Августейшая воля, как никак!

Все и вертели — и боги, и демоны, и прочие, коих не счесть.

Однажды спросил я Митяя, отчего так получается? И не в этом ли следует искать репрезентацию универсальных инвариантов? А Митяй — это вам не какой-нибудь академик Зимберфельд! Митяй — это о-го-го! Тридцать тысяч подписчиков в фейсбуке – не хомяк насрал!

Только обидел он меня. На отебись ответил. А ещё друг называется!

Сперва мычал что-то невнятное, заедая мой вискарь моими же котлетами. А когда прожевал, заявил, что он, дескать, не специалист по харассменту. Да в рот я ебал этот «харассмет»!

Я уж потом во всех словарях смотрел! И у Даля смотрел, и у Ожегова — нигде нет!

Крепко обиделся я на Митяя, знать его больше не желаю! Я ему что?! Дитя несмышлёное?! Или гопник с семками?! Я ж его не про харассмет спрашивал, будь он неладен, а про баб!

Так о чём бишь я?.. Да! О Фанни Каплан!

Тремя декретами о мире дело не ограничилось. Был ещё декрет о Земле Обетованной, мол, отнимем её у жидов и передадим корейцам. А венцом деятельности великого реформатора явился декрет о семнадцати ипостасях болотной квакши. Но этот, последний, уже даже и не читал никто. Поскольку у них такое началось!

Подстрекаемые северными варварами арабы и финикийцы попрятали своих собак (особенно сук) и двинулись в поход за зипунами. С жидовским соседством они ещё как-то мирились, но присутствие узкоглазых пожирателей псины представлялось им крайне некошерным — вступало в радикальную оппозицию ментальному коду и противоречило геополитической программе.

Основав по дороге Ленинград, Шанхай и Верхнее Залупино, они сгинули в амазонских дебрях, не оставив ни одного письменного источника. Не спасли этот шаткий племенной союз ни прозорливость их вождя, Рамакришны восьмого, ни благоприятный климат, ни кукурузные початки, которыми, не найдя другого применения, они ублажали своих тучных овец. Впрочем, учёные по-прежнему спорят…

Фима отпрял от монитора и, откинув голову на спинку кресла, устало прикрыл глаза.

«Учёные… Учёные… — судорожно перебирая фразы, он никак не мог подобрать нужную. — О чём, блядь, могут спорить эти долбоёбы?!»

Он метался по комнате, на всю мощь динамиков слушал Гребня и Led Zeppelin, даже молотил головой о стену, до поры седея под слоем осыпающейся штукатурки.

Унылые задроты в своих академиях наотрез отказывались о чём-либо спорить. Они и думать-то ни о чём не думали, кроме грантов и презентаций.

И когда последний луч надежды померк, когда рухнули в пропасть мечты, боги наконец смилостивились над ним.

Вскочив с дивана, Фима пулей бросился к компьютеру и, глотая слёзы умиления, забарабанил по клавишам.

Впрочем, учёные по-прежнему спорят, за каким мохнатым хуем, в столь сложной международной обстановке, этим гордым паладинам аравийских пустошей потребовались какие-то сраные зипуны.

«Итак, — Фима облегчённо выдохнул, — что же дальше?»

Дальше зазвонил мобильный.

— Кривопусько у аппарата.

— Ефим Бенедиктович, у нас маржа с ебитдой не сходятся.

— Марья Тимофеевна! Душечка! Какая, к хуям, маржа в середине квартала?! — главбуха, эту тупую пизду, хотелось уебать поленом. — Нельзя было с этим подождать? Ну… хотя бы месяца два?

— Нельзя. Маржа не спрашивает, когда ей не сходится. Берёт и не сходится.

— А хотя бы до утра это терпит? Вас не смущает, что три часа ночи?

— Меня — да, а вот маржу — не очень.

Разговор был окончен, и Фима погрузился в горестные раздумья.

«Ну почему так всегда?! — сетовал он. — Только сядешь за большой, серьёзный роман, и на тебе!»

Тут уж фертити, не фертити, а ебитду придется сводить!