F 60.31

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

“У меня ПРЛ и у меня отсутствует личность, поэтому пограничное расстройство – и есть моя индивидуальность. Я живу на границе правды и безумия, психоза и нормальности. И когда я не узнаю себя, свой дом, я обещаю и шепчу, что, сидя в черном углу, стану молиться и терпеливо ждать, когда Господь прикажет Ангелу явиться мне.”

М–Е.Л., 2024 г.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Это было долгое странствие в поиске истины. Я путешествовала по миру в автодоме с тремя мужчинами-мексиканцами средних лет. Они были людьми простого происхождения, носили европейскую одежду и редко говорили со мной. Один из них всегда был за рулем, другой готовил еду, а третий закупался в городе необходимыми вещами. Все было на них, а я только вела, потому чувствовала себя одиноко и угнетенно, ведь моя цель выглядела неопределенно. Мне казалось, что однажды я найду что-то вроде входа в рай. Я путешествовала много лет, но так и не могла его найти.

Однажды ночью мне не спалось. Сидя за столиком, я смотрела в темно-синее окно, в котором отражался свет моего фургона, и умиротворенно, покачиваясь в такт дороге, пила чай. Где бы мы ни были, свет моего фургона успокаивал меня и утешал, пока горит свет в моем фургоне жизнь не так уж и плоха. Один мужчина, уютно свернувшись на своей кушетке, отдыхал, другой, покашливая, жевал кусок булки и читал газету. Я думала о том, что несколько месяцев мы бывали в городах и селеньях лишь проездом и нигде не останавливались, поэтому предложила сделать привал.

Той же ночью мы остались в ближайшем городке. Город выглядел бедно и не спал несмотря на то, что улицы были плохо освещены. Я вышла из фургона и со ступеньки осмотрела пространство: в отдалении располагалось небольшое серое здание, откуда доносились шум и голоса. Почему бы не расспросить местных жителей о дороге, о том, чего я ищу? Но мои спутники выступили против этого. Я не знала их язык, но понимала, что они обеспокоены и напуганы. Все вместе они принялись отговаривать меня, объясняя, что, начав разговор с чужими людьми, можно ожидать чего угодно. Они активно жестикулировали, показывая себе за спину, на тот серый дом, потом возвращали смуглые руки обратно, передо мной и, стуча указательным пальцем в центр ладони, старательно проговаривали усатыми черными ртами незнакомые мне слова. Но им не удалось меня убедить, и тогда двое мужчин сказали, что будут меня сопровождать.

Когда мы вошли внутрь серого здания нас оглушила музыка и плотный табачный смог. Мы двинулись прямо по коридору внутрь сумеречного помещения с испачканными желтыми стенами, высоким потолком и барной стойкой посередине. Кругом было множество пьяных и глупых людей, они говорили друг с другом на незнакомом мне языке, танцевали и смеялись. Музыка действительно была отличная, и мне тоже захотелось танцевать. Местные это сразу приметили, разглядели в нас чужаков и, обступив, хмуро на нас смотрели. Я пыталась объясниться, что настроена дружелюбно, но для них это не имело значения, и через минуту они стали бросать в нас бутылки, камни и скомканные бумажки. Уворачиваясь, мы помчали к нашему фургону, за рулем которого уже сидел третий мексиканец. Мы вбежали внутрь, и тот круто двинулся, оставляя хищную, сердитую толпу позади.

Парни смотрели на меня с состраданием, вытирая предплечьями пот со лба. Они сидели на краю кушетки и не решались заговорить со мной: у меня был просто кошмарный вид: я оцепенела от прикосновения жизни, моя душа перестала дышать, а хрусталики глаз побелели как у мертвеца.

Словно обиженное на несправедливость дитя я сидела у окна и считала проплывающие деревья. Мои глаза наполнились слезами, я не понимала, за что нас хотели побить, ведь мы не сделали ничего плохого. Я думала о том, что люди опасны и им нельзя доверять, и из глаз лились горькие слезы. Отныне мое одиночество оборотилось беспросветным и неизлечимым.

Сколько бы мы ни ехали, мы всегда пребывали в нестерпимо тянущейся тьме, как не прекращающаяся зубная боль. Я нуждалась в свете, но каждый раз, как я смотрела из окна своего фургона, я видела сумерки или ночь. Ночь опостылела, хотелось убежать от нее. Мы ехали и ехали, но ускользнуть от нее не могли. Мы словно крались, прокладывая себе путь, а фары нашего фургона светили вдоль по бегущему асфальту, и желтая пыль играла в их свете. Как будто ничего не происходило: ни плохого, ни хорошего. Мы просто ехали целую вечность в этой ночи, которая длилась несколько дней или месяцев. А как сосчитать, если нет восхода солнца? Время перестало существовать. Облегчением был лишь свет в нашем фургоне.

Как-то мы остановились и решили немного пройтись. Прогуливаясь по тихой безлюдной набережной, не заметили, как за нашими спинами начался рассвет. Постепенно безмятежная улочка превратилась в жемчужно-белый бульвар, наполненный сияющими людьми, роскошной архитектурой, пышно растущими деревьями, цветами, оформленными в клумбы, и аккуратно подстриженным кустарником. Это был старый итальянский город, и мы шли по чистой восхитительной мостовой, выложенной булыжником эпохи Ренессанса. Мы наслаждались днем и тем, что было в нем. Наши лица сияли улыбками, мы были счастливы. Приятно пахло сырым камнем, теплый воздух касался лиц и рук. Неожиданно я остановилась, изумленно глядя распахнутыми глазами перед собой. мексиканцы тоже остановились и растерянно смотрели по сторонам. В груди, прямо у меня в сердце, заиграла славная музыка: невероятно, но я нашла то, что искала. Неужели это не сон, и я достигла заветной цели?

Справа от дороги на фоне живописных гор в серой дымке возвышалась фигура Иисуса Христа, а рядом с ним сидела черная овчарка с острыми треугольниками ушей. Я двинулась навстречу Христу, но мои ноги ослабли, и я повалилась на колени к его ступням, желая обнять их и припасть, увлажняя слезами.

– Иисус, Бог мой! – застонала я, подползая ближе к фигуре Христа, – Я нашла тебя!

Я стала просить спасти меня, молила о своей несостоявшейся жизни и обо всем том, о чем просят люди на пороге безумия или за оградой беспечности жизни, когда уносится, как юность, благополучие, здоровье и кажущаяся идиллия, и нет надежды на возвращение. Вот свет, надежда, вот он, оригинал, и нет больше нужды уповать на свет в моем фургоне, мой путь окончен.

– Отойди, – услышала я вдруг голос и подняла голову. Черная овчарка оскалилась, и я одернула руки.

– Встаньте, – прозвучал затем мужской голос, и я перевела взгляд на появившегося рядом с собакой человека, – встаньте, – повторил он. – Это очень дорогая скульптура, и к ней нельзя прикасаться.

Высокий мужчина, в светлом брючном костюме отстраненно на меня смотрел. Он был торговцем, обычным торговцем и больше ничего. Набережная – все та же чудесная обстановка – заполнилась пронзительными криками бешеных чаек и женским воплем, который разразился в чудовищный смех.

С гор, с противоположного берега, налетел ветер, погода испортилась, повеяло ненастьем.

– Как это, – забормотала я, поднимаясь с колен, – как это так?

Мне хотелось закричать: “Вы что, не знаете, что это Иисус?! Как можно не узнать Его, как можно спутать?!” Но я лишь побледнела и, качаясь, попятилась назад от недоброго взгляда торговца, к моим мексиканцам и ослабла. Они подхватили меня и понесли назад по дороге, туда, где находился наш фургон, уложили на кровать, растерянно стояли надо мной и выглядели очень несчастными.

Когда я очнулась, снова господствовала ночь и мы были в пути. Я приподнялась на локте, чтобы заглянуть в окно и убедиться в этом. Один мексиканец рулил, второй, уютно свернувшись на кушетке, отдыхал, а третий жевал кусок булки и читал газету. И утешительный свет неизменно горел в нашем фургоне.

Без даты

Ночь. Тьма. Меня позвали? Я Просыпаюсь. Встаю с кровати, иду, шатаясь, включить свет, щелкаю я кнопкой довольно громко, но света нет. Иду на кухню, стенами цепляясь – все повторялось: темно везде. “В чем дело?” – думаю я с подозрением, но в то же время, чтоб не позволить мыслям, что здесь нечисто, увлечь, свести меня с ума, стараюсь мыслить здраво: проблема может быть одна – в щитке отсутствует волна. Быть может в темноте не я одна, а целый дом, квартал или страна.

Но вдруг звонок из Лондона меня отвлек, я впереди на три часа. Я так давно его ждала. Я говорю, смотрю из приоткрытого окна во двор, где мятно-сладковатый свет проплешинами под деревьями улегся, бесшумный ветер ангелом облекся, так спит клуатр.

Потом, уже закончив разговор, чтобы вернуться в спальню, нужно коридор пройти. Но я стою, и он передо мной, зияя черною дырой, во мгле сухой, поглотит и заполнит все собой, пустое место, где нет надежды с детства, где страх и гной, сознание отравлено борьбой за свет и за покой. Но коридор пугающ и страшон, и мир от сердца отрешен.

Ночь. Тьма. “Вы меня звали?” Я просыпаюсь. “Какой ужасный сон”, – встаю с постели, но в темноте не по себе мне, включаю свет, но света нет. Дрожит рука и опускается она как в ванну с черною водой. Вновь тот кошмарный, страшный коридор, вороний и густой, как канифоль. Ступаю осторожно, теперь направо, в покои мамы.

– Ох, мама! – бужу ее тишком, – мам, не включается мой свет, кошмар мой дом.

Она вдыхает носом, просыпаясь, я повторяюсь. Приподнимается в кровати, ничуть не зла:

– Ну как же не включается? – твердит она, спуская ноги – Успокойся, вот, смотри – ты видишь? Свет горит. Нет тьмы.

И надавив на выключатель горизонтальными ногтями, на потолок рисунок брызнул, он отдаленно свет напомнил без жизни. Свет тускло-желтый, серые прожилки с плафонов люстры отразились – мучительное, блеклое. В прожилки эти вглядываться приходилось.

Могильное свеченье анафемы, оно сверх меры. В нем ползущие тени по краям мелькают, я вижу, они об этом знают. Дрожит рука и трогает лицо, и страх становится так силен, что ноги исчезают, я чувствую колени, как тело рухнуло на них, закостенелый рот открыт, и широко распахнуты глаза, и в тот момент квартира освещается сама.

Вдыхаю носом воздух, отпускаю маму. Иду к себе. Все кончено теперь. Теперь могу я спать, погладить плавно выключатель, поспи, приятель. Но мне не спится, и я сажусь к столу, к компьютеру, немного жду, когда он включится, чтоб рассказать всем в чате, послушать музыку, забыть тот мир иной.

Когда становится мне легче, ложусь в постель, но упираюсь головой. Я поднимаю подбородок, что может мне мешать, и вижу – стоит мужчина. Он в белых брюках и рубашке и рукава подвернуты до локтя. От страха замираю и не могу пошевелиться, вытягиваюсь как струна, и звука не могу издать или моргнуть хотя бы. Мужчина комкает меня в руках, как лист бумаги. И все-таки, собрав какие можно было силы, я напрягаю горло, шепчу спасительное слово без звука, и так, стараясь, громче это слово. И вот я размыкаю свои открытые глаза и вырываюсь ото сна, ночь, тьма, но ненадолго. Кутерьма. Во сне я снова. Я вновь произношу то слово, теперь уже все громче. Приходит вскоре мама. Испуганная, заспанная мама, измученная всем: работой, домом, бывшим мужем, мной.

– Включить свет? Доченька, да что с тобой? – бросается ко мне, окидывает взглядом образ мой, в надежде обнаружить рану, что меня мучит.

– Кошмар приснился, – произношу я тихо и устало, меланхолично, мне не впервой.

А через время шевелю руками, сажусь на край кровати, потом иду за мамой (она так просит). Но спать я больше не могу. Во сне все слишком наяву. Сажусь за стол, включаю свет, которого как будто нет, тот факт, что комп уже включен, не замечаю, он смешон. Мой в чате смех, мой в чате визг - все та же чертова тюрьма. Мне не споет Давид псалма. Ночь. Тьма.

Без даты

Я не могла прожить и дня без остановки. Я все приходила туда и приходила, и несмотря на то, что больше со мной там не происходило ничего: ни хорошего, ни плохого – я продолжала сидеть на лавочке остановки в любую погоду. Этот причудливый ритуал установился с тех пор, как меня бросил Иванов Сергей, с которым мы там познакомились, летом 2002 года, а через месяц мне исполнилось шестнадцать.

Я не думала, что встречу кого-то настолько идеального: всегда улыбающегося и вкусно пахнущего чистыми белыми футболками. “Котечка”, – называл он меня и смотрел пьяными поплывшими глазами. Через два месяца ему исполнилось семнадцать, а еще через два – он нашел другую.

В тот день, как водится, я вернулась с остановки домой. Не знаю, удалось ли мне заснуть, но довольно скоро я встала с постели и как завороженная снова пошла на остановку.

Еще не поздно, но на улице темно и безлюдно. Машины редко проезжают мимо. Иду по улице, но в то же время стою у окна своей спальни, та я, которая познала, что значит быть несчастной, смотрю на улицу, сияющую замершим оранжевым свечением. Мне десять, я вспоминаю себя взрослой, когда иду по пустому, исчезнувшему для этого мира городу, как будто извлеченного из единственно возможного измерения и помещенного в сознание десятилетней меня. Из этого города были вытряхнуты все люди и машины, осталось только одно – мечта. Я взрослая удаляюсь от дома в тихих городских сумерках, и какая-то сила относит меня маленькую, уже уставшую от людей, от окна, ступаю пятками назад, одеяло вскрывается, и я оказываюсь в постели, неестественно накрывшись, словно вывернутой рукой, ресницы совершают полукруг.

Подойдя к проспекту, я увидела на другой стороне двух пожилых работяг, они сидели на остановке и пьянствовали. Никого кругом больше не было, поэтому я перешла через дорогу и приблизилась к ним. Как странно, они намного старше, но меня это не пугало. Когда я подошла совсем близко один из них заснул и свалился под лавку, а второй пристально смотрел мне в глаза, взгляд был прямой и тяжелый. Лицо поплывшее, но не вздутое, как у алкоголика, кожа тусклая, руки грязные. Молча он вынул мелкий зип-пакет с сушеными листьями из кармана куртки и протянул мне.

– Это же чай, – громко рассмеялась я. – Зачем мне чай?

– А ты попробуй, потом просить еще будешь.

Его ответ меня заинтриговал. Я заметила, что рядом с ним, на лавочке, лежал черный пакет, в котором, возможно, было нечто, что я буду “потом просить”.

– Раз так, быть может вы сразу отдадите мне все? – решила я попытать счастье, кивнув на черный пакет. Но мужик ответил, что сразу все не отдаст, потому что мне нужно будет кое-что сделать.

Я была довольна и этому. Мне и в голову не пришло, с чего бы это работяга просто так дал мне немного дури. Раньше я не беспокоилась по мелочам, так мне тогда казались подозрительные встречи. И что от меня требовалось в дальнейшем – меня тоже не волновало. Все что мне было нужно от жизни уже в моих руках. Я на скорую забила косяк, сделала сильную затяжку, отчего желчный дым заклубился, толкаясь о стенки горла, и вывалился в щель багряных легких, заполняя собой пространство между стенок, и я исчезла.

Сознание возобновилось в тот момент, когда я переходила проезжую часть, которая ведет на ту самую остановку. Не успела я припомнить все происходящее, как меня догнала молодая женщина, толкая впереди себя детскую коляску:

– Беги! Беги! – закричала она мне в лицо, когда поравнялась со мной, – Бог знает, что они с тобой сделают, если поймают! – и она поспешила вперед, по темному тротуару, и темно-русые пыльные пряди ее волос подпрыгивали в такт быстрому шагу.

Я оцепенела от ужаса и смотрела ей вслед. Она была так напугана, будто говорила не о людях, которые ее преследуют, а о каких-то существах. Я обернулась: два священника в черной рясе и белых воротничках быстро приближались ко мне, чтобы поймать меня и на месте совершить суд.

Я бросилась бежать, но ноги не слушались, стали ватными. Мысль о том, что все вот так сейчас и закончится, что покурить безнаказанно не получилось, была последней, в отчаянии чрезмерных усилий двинуть себя вперед хоть на шаг я завыла, и вместо того, чтобы переставить ногу вперед или сдаться, – взлетела.

Метров на тридцать я оторвалась от земли, сделала усилие лететь вперед, но не могла. Скорость подъема была большой, от чего у меня защекотало в мозгу. С высоты я хорошо видела тротуар, по которому шла, словно мостик, соединяющий две проезжие части, остров темной травы между ними и двух маленьких человечков, подбежавших ко мне в последний момент. Они показались славными, игрушечными фигурками. Задрав головы, они с ужасом смотрели на меня и крестились, несколько секунд продолжалась их суматоха, с озирающимися по сторонам лицами и размашистостью рук, после чего с воплями ужаса они помчались в обратную сторону.

Мой полет длился недолго, вскоре я почувствовала, как начинаю падать, стремительно набирая скорость, лицо искривилось предстоящей болью от удара, я зажмурилась и… коснулась земли, трава приятно щекотала нос. В недоумении я открыла глаза и поняла, что приземление оказалось вовсе не болезненным. Это не могло меня не порадовать, кажется мне опять повезло.

В игривом расположении духа я зашагала домой, а проходя мимо пьяных работяг, которые словно целую вечность сидели на том же месте, вспомнила об уговоре и подошла. Тот, что прежде валялся, уже сидел как ни в чем ни бывало и продолжал тянуть из бутылки, время от времени покашливая в сторону, а мой приятель узнал меня. Он достал из черного пакета коробку из-под чая и протянул мне.

– Спасибо, – сказала я и засияла улыбкой.

Я не понимала, что я сделала, чтобы получить всю дурь, но я была счастлива. Не все ли равно, какой пустяк иногда следует совершить? Воздух за ночь остыл, машины вовсе перестали ездить, неподвижные фонари мерно освещали спящий город. Необычная прогулка меня взволновала. Я была радостна и встревожена, одним словом - возбуждена. В таком настроении я вернулась домой, прокралась в свою комнату, чтобы никого не разбудить и легла в постель.

В спальне было неслышно, безмятежно и недвижимо, но глаза не смыкались. Как будто что-то не сделано: не выключена вода или штекер вставлен в розетку. Мысли не унимались. Меня стало тревожить ощущение, что уходила я из одной квартиры, а вернулась в другую. В той, первой квартире, я жила с отцом, потому что они с мамой были в стадии развода, и мама ушла. А в другой квартире мы с мамой уже переехали на новое место. Так, где я? И кто в соседней комнате? Мать или отец? Мне стало жутко от этих мыслей, я не выдержала и подошла к выключателю, чтобы зажечь свет. Но он не загорелся. И тогда я поняла, что в кошмаре. Сознание стало утопать в нарастающем тягучей смолой страхе и мои попытки проснуться были напрасны.

3 марта 2005 год

– Ингри… Доченька… Все нормально.

Связь пропадала, было слышно с помехами, и мне хотелось бы безжизненный мамин голос списать на плохую мобильную связь, но с мамой и вправду случилось что-то нехорошее. Никогда еще я не слышала ее такой ослабшей и тихой.

– Мам, я не слышу тебя, давай ты перезвонишь.

– Нет, Ингри… не надо, Ингри, послушай меня…– и она заплакала.

Мама заплакала, не смогла сдержаться. Моя мама не смогла сдержаться? Какая же беда это должна быть, чтобы моя мама, которая может все - не сдержалась? Я схватила рукой за лицо, взгляд в надежде метался из стороны в сторону, словно выстреливал лазерным лучом.

– Я сейчас позвоню и узнаю, откуда был сделан звонок, и приеду за тобой, – сказала я шепотом, предполагая, что те, кто сделал это с моей мамой, услышат.

– Нет… не надо.

И связь оборвалась окончательно. Как это жутко и нелепо вдруг узнать, что мой родной человек из непобедимого, неустрашимого героя превратился в беззащитного чужого. И лишь жалость связывала меня с этим новым человеком. Жалость, что моя мама страдает. Бестелесной пушинкой я медленно опустилась на стул, словно уставший воздушный шарик. Руки упали на колени безысходностью и отчаянием.

Спустя время, вернув себе хладнокровие, я выяснила, что мою маму истязали какие-то силовики, но я не знала где, и потому не могла помочь. Над ней издевались, а она лишь думала о том, что должна прийти домой живой, потому что нужна. Каждый удар, пощечина, издевка отзывались у меня в сердце невыразимо мучительной душевной болью, и я выла от этой боли, и вой становился соленым от слез. Я представляла, как узнаю, кто это сделал и расправлюсь с ними, пущу пулю в лоб, а их жены и дети будут также стенать, как я, и мне становилось легче от этих мыслей.

После долгих раздумий и перебора возможных значительных лиц, я сообразила, чьих это рук дело и вскоре стояла перед одним влиятельным в нашем городе человеком, но ничего не могла от него добиться. Он щелкал семечки, восседая на своем роскошном кресле, как на троне, и гнусно улыбался, не воспринимая меня и мою скорбь всерьез. Я так и не узнала, где моя мама и чьими руками он это сделал. Он лишь указал мне на каких-то непричастных к этому делу случайных людей и от души посмеялся бы, кинься я на них.

Я вышла на воздух. Яркое мартовское солнце слепило мне глаза, отражаясь в мокром асфальте. Я заплакала, безнадежно свесив голову, минута безнаказанного действа застыла и вознеслась. Я не могла ничем помочь маме, что я такое против людей, в чьих руках власть и закон?

Когда я вернулась, мама уже была дома. Мы бросились друг другу в объятия, как никогда этого не делали. Что за чудесное это было мгновение! Пламенное мартовское солнце светило в окно, нагревая пол и белоснежный подоконник, отчего запахло пылью. От счастья я расплакалась сильнее прежнего и принялась разглядывать маму. Лицо ее было в шрамах, а кожа стала дряблой как у девяностолетней старухи, она смотрела на меня такими грустными молящими глазами, и я поняла, что прежней мамы теперь не будет. Мне было боязно представить, что нужно совершить над человеком, чтобы затем он моментально постарел, какие надлежит сказать слова, как глубоко запустить невидимую руку в нутро, с тем чтобы вытащить за шиворот людскую душу.

Некоторое время спустя после упомянутого происшествия я приехала в наш подстепкинский дом, который после развода родителей остался за мамой. Увидеть там сабантуй я не ожидала. Спиртное лилось рекой, незнакомые пьяные пошлые люди, размазанная помада и тушь, бесцеремонные разговоры, придурковатые хмельные шутки и женские визги от пощипывающих их пальцев сальных мужчин: был папин день рождения. Среди гомона выпивох я нашла маму в лазурном платье, скромно сидящую на стуле у стены:

– Почему ты разрешила отцу отмечать здесь день рождение?! – позабыв поздороваться прокричала я.

Мама подняла на меня свои грустные молящие глаза и улыбнувшись пожала плечом. Я совершенно недоумевала.

В комнате появился отец со своей новой возлюбленной и стал целоваться с ней, он заметил маму и отпустил в ее адрес пару отвратительных шуточек. Мама побледнела, также оставаясь на стуле в своем лазурном платье и перестала улыбаться, потупив взгляд.

– Почему ты молчишь? – возмутилась я. Никогда не видела свою мать такой кроткой, и отца столь наглым и твердым в своей неправомерности.

Что здесь творится? Невозможно находиться здесь и видеть все это. Моя злость сделалась такой большой, что я не выдержала и запустила в отца тарелкой со стола. Остатки еды разлетелись словно хвост кометы, а тарелка не долетела и разбилась вдребезги о пол. Я запустила еще тарелку, потом ножи и вилки, но они отскакивали от него, точно он был под невидимым куполом. В отчаянии я закричала. Мама совсем стала подавленной от оскорблений отца, который и не думал замолчать. Она совсем поникла, сломалась и молча сидела на стуле рассматривая в стороне рисунок линолеума.

Видеть это было невыносимо. Мои родители совершенно не были на себя похожи. Дом набит сбродом каких-то шлюх и патаскух, мой отец унижает маму, а я ничего не могу с этим сделать.

И вдруг он обратился ко мне:

– Как ты думаешь, кто натравил на твою мать тех людей?

Я остолбенела, неужели он это скажет.

– Это был я-я-я, – проблеял он своим отвратительным пьяным голосом и довольно растянул рот улыбкой мелких зубов.

“Я убью его” – сказала моя воспламенившаяся ярость. Я била об него бутылки, пинала и толкала, но отец все так же оставался невредим. Я точно обезумела от несправедливости, и вся сгорала изнутри и от безнадежной разочарованности бросалась на людей и срывала с них кресты. И когда крестов в доме больше не осталось я схватилась за свой, но отец, стоящий близко, напротив, остановил меня:

– Этот крест ты никогда не снимешь, – сказал он изменившимся, трезвым голосом.

Я держала крест в дрожащем от ненависти кулаке и как пришедший в себя после запредельно высокой температуры, когда сошёл последний пот и сознание вернулось, я ослабла, губы мои дрогнули, кулак разжался.

– Ты прав, – произнесла я срывающимся голосом, – ты победил. Этот крест я никогда не сниму.

И я не стала больше смотреть ни на не к месту смиренную мать, ни на оскотинившегося отца, ни на все это отребье, я не хотела больше с этим всем бороться и просто ушла сама не зная куда.

20 марта 2005 год

Бурая слякоть, вязкая как кофейная гуща, душила меня своей влажностью. Я держала в руках свою кошку Зинку – мой белый херувим – и с беспокойством провожала взглядом поспешно проезжающие мимо остановки маршрутки и автобусы. Легковой транспорт создавал на второй полосе пробки. Улица была очень оживленной. Когда загорался зеленый пешеходный гомогенная толпа, такая же вязкая и коричневая, устремлялась на проезжую часть и, сталкиваясь со встречным потоком, вливалась, уплотняясь и увеличиваясь на мгновения, иссыхала и расползалась по сторонам улицы, и гудящее чрево автомобильной вереницы возобновлялось.

Я крепче и крепче сжимала испуганное животное, с минуты на минуту она могла совершить попытку бегства. Я напрягла руки сильнее, и от этого они стали быстро уставать.

Недалеко от остановки располагалось старое здание вокзала, куда я поспешила, быть может там есть выход на другую сторону, объявления по маршрутам или туда прибывает еще транспорт. Изнутри здание находилось в еще более бедственном состоянии: обшарпанные стены, старые засаленные лавки без спинок, (долго ли можно на таких высидеть в ожидании своего рейса?) и отвратительно жадные старухи-дачницы, поглощенные мыслями о ценах на продукты и коммуналку, что они только здесь забыли ранней весной? Порой, когда они замечали беленькую шерстку у меня на руках, каковая словно светоч в этом мраке, они протягивали руки к моей Зинке, но я не позволяла им ее гладить, это могло возбудить кошку еще сильнее.

Впрочем, благодаря старухам я догадалась, что будет транспорт, раз они его ждут. И правда: вскоре к боковому выходу подъехал автобус. Мы поспешили войти, но почувствовала я себя весьма неуютно: хоть автобус и не набился битком, в салоне было множество людей, людей бедных, сгорбленных мешками собственных пороков и недовольства. Света было недостаточно, от луж на полу окна прели и дышали трухлявым запахом, пассажиры в запачканных чагравых, полуночно-синих куртках вросли в свои стоячие и сидячие места. Послышался кашель.

– Если нет билета – будешь стоять, – заявила мне женщина жадным, пророческим голосом.

– Вы же не кондуктор, – ответила я, – какая вам разница.

Трястись в дороге пришлось бы долго, стоя ехать невозможно: держаться я не смогу: нет свободной руки; к тому же Зинку без конца намеревались трогать, ее белая шкурка манила к себе серые уставшие руки, с грубо выпирающими костяшками и мельчайшими трещинами, заполненными гранулами земли, пахнущие сладковатым трюфелем с небольшим оттенком гари. И вот, гигантские, с желтизной у ногтей батоны-пальцы погружаются в высокий белый ворс, роняя черные крупинки промеж гибких конических столбов, и будто шум приближающегося цунами раскатывается по белоснежному инопланетному ландшафту.

– Перестаньте, – приказала я рукам, и они, словно шелковые черные ленты, неспешно утекли обратно в коричнево-серую толпу.

“Я найду другой способ добраться домой” – решила я и, глядя под ноги, спустилась по маленькой лесенке автобуса обратно на вокзал.

Мы пошли по дороге, мимо подземного перехода. Кругом было сыро, бедно, неуютно. Мокрый снег забился в мои худые ботинки, ноги намокли, стало неприятно, но я старалась этого не замечать.

Дорога была пустой, но через время тягостного пути мимо, держась за руки, пронеслась пара – юные и счастливые цыган с цыганкой. Такие молодые, а взгляд уже хищный. Наверное, люди этого племени рождается с таким взглядом.

Зинка сильно занервничала, стала вырываться из рук. Я держала ее, собрав все силы, но она извивалась своим маленьким тельцем, и ее скользкая шерстка позволяла ей вывертываться. Я ловила ее руками в последний момент за лапу, за что попало, она кряхтела, злобно визгливо голосила, утробно рычала, и у меня заходилось сердце от мысли, что в следующий миг она выскользнет из моих рук, как продолговатое брюшко рыбы, и стоит ей коснуться земли, как та унесется в ближайшие кусты, словно в кольца колючей проволоки, и мне ее больше не найти.

Цыгане обернулись на шум и, увидев нашу борьбу, рассмеялись и побежали дальше.

Вслед за молодежью проехала старая цыганская телега на лошадях, разбивая мокрый снег деревянными колесами и мощными копытами. В мгновение я успела закрыть кошке глаза и уши, чтобы она не испугалась еще больше.

Наконец мне удалось одолеть Зинку, она признала свое поражение, и мы пошли дальше. “А цыгане любопытный народ”, – подумалось мне. Эти двое явно удирали от своего табора, и мне на ум стали приходить размышления об этих людях. Мы привыкли видеть их грязными, в странной старомодной одежде, готовых выхватить у нас деньги прямо из рук, а что если они ценители искусства, старины и той непонятной для нас красоты, которую мы не в состоянии разглядеть за грязными щеками? Боюсь все дело в разности приоритетов: они хотят выжить и в этом находят подлинную радость, а мы?

Я торопливо перебирала уже обледенелыми ногами и вышла на дорогу, по сторонам которой располагались ряды торговых палаток. День давно перевалил за обед. К мрачности пасмурного дня прибыло еще нечто неуловимое, неминуемо ведущее к концу — гражданские сумерки.

Ряды палаток узко смыкались, я вошла в один из них и стала продвигаться вперед, конца не было видно. Здесь продавались дешевые товары плохого качества по доступным ценам. Я узнала этот рынок – это “Детский мир”. Молодые, состаренные женщины потянули руки к моей кошке, только мы ступили в ряды. Они выглядели также тривиально, как их товары: старомодная помада, волосы выкрашены в неудачный цвет, дурно пахнущие сигареты, которые они курили, опуская пальцы с тонкими белыми дымящимися палочками вниз, и пошлость, вынужденная пошлость торговать.

– Какая хорошенькая кошечка, оставь ее нам, – просили они.

На рынках часто жили кошки, их подкармливали и любили. Но свою Зинку оставлять там я не собиралась и отрицательно мотала головой, ничего не объясняя. Я знала этот рынок и некоторых продавцов еще с детства и вспомнила, как мы с моим племянником бегали сюда за разноцветными красочными жвачками и кислотно-малиновыми пакетиками “юппи”, пока расслабленные алкоголем взрослые почивали за столом праздник.

И вдруг я поняла, что двигаюсь по ряду не в том направлении, мой дом, располагавшийся рядом с рынком, оказывался за моей спиной, а я шла вперед и удалялась от него. Как так вышло – я не понимала. Грязные сырые палатки были высокими, закрывали и без того мутное серое небо. Я крепко сжимала маленькое белое пушистое тельце и несла сквозь ряды. Но теперь мне нужно было развернуться в этом узком проходе и идти обратную сторону. Дом совсем близко, идти оставалось недолго.

4 июля 2005 год

Эту ночь я спала плохо, мне снился кошмар. Я проснулась охваченная ужасом, мороком, тянувшимся за мной из сна и одуряющим рассудок. Между шкафом и кроватью находился молодой человек. Он стоял неподвижно черным силуэтом и молча смотрел на меня. Это жуткое черное место, между кроватью и шкафом, сводило меня с ума. Человек то исчезал, то появлялся. “Все это чушь какая-то. Мне это все только кажется”, – уверяла я себя, списывая видение на полудрему, но не могла отрицать, что я несколько не в себе.

Я мужественно стояла посреди комнаты довольно долго, в надежде что сон сбежит с меня горящим янтарным шариком, устремится в окно и станет солнышком, превратив ночь в день. Но не дождавшись, я рванула в комнату к спящей маме и кровью написала на стене то, что увидела в момент пробуждения:

“L OH 70/34 = 36LH”.

После подкралась к шкафу и, тихонько отворив дверцы, достала оттуда завернутое в газету ружье. Несмотря на шорох, мама не просыпалась и продолжала неподвижно лежать на кровати большим вареником.

Бесшумно прокравшись рядом с маминой головой, я вернулась в свою комнату с ружьем в руках, неся его так, будто это ковер. Предметы в моей комнате меняли свое положение каждую секунду, то превращались в мутное пятно, то границы их сливались с пространством, но вопреки этому восприятию я навела дуло в злосчастное место между кроватью и шкафом и стала целиться в несуществующего человека. Его силуэт тоже перемещался из стороны в сторону, вверх и вниз, оставляя полупрозрачные блики. Вместе с ним я дергалась из стороны в сторону, разворачивая туловище с торчащим вперед дулом то в сторону двери, то окна, что напротив, и, пока я смотрела на человека, он оставался на прежнем месте, но стоило мне было заключить, что момент для спуска курка самый подходящий, как зрачки расширялись и я вновь теряла отчетливые контуры реальности.

От напряжения на тело выступил пот, открытым лбом я сразу же почувствовала, как он испарился и неожиданно пришла в себя, осознав, что никакого человека не существует и никогда не было у меня в комнате. Поняв, что натворила, я, тяжело дыша, стала запрятывать ружье в свой шкаф. Ужасаясь произошедшим я еще больше вспотела, мне стало плохо, закружилась голова и последние силы я собирала на то, чтобы скрыть следы провинности - я быстро засовывала это несчастное ружье в шкаф, между вещами, так, чтобы мама его не заметила и вот-вот готова была ринуться в ее комнату, чтобы стереть со стены постыдные, гнусные записи, как вдруг хорошо услышала ее пробуждение с последующим изречением: “Ухты! Ничего себе, что у нас тут написано.”

Я вспомнила все, каждый символ, что написала на стене, испортив обои, и как тайком ходила по маминой спальне, рылась в ее вещах, в тот же миг хотела все забыть, не знать. Я сожалела так, что из меня вырвался стон, глубокий вдох и выдох. “Как же мне хочется проснуться второй раз, в нормальном мире,” – обреченно подумала я.

сентября 2005 год

— Это очень опасный процесс, когда делаешь это впервые, поэтому я дам тебе самый маленький ремешок.

Передо мной стояла немолодая, опытная женщина и держала в руках кожаный ободок для глаз на резинке. А я вертела в руках более мощный. Она взяла его у меня из рук и положила на стол.

Я и еще два парня слева от меня стояли в ряд перед большим зеркалом в полный рост. На правых руках у нас были надеты черные перчатки, плотно облегающие кисть, фаланги пальцев и руку до локтя. Женщина проводила инструктаж по входу в виртуальную реальность. Я делала это впервые, а парни, по всей видимости, нет: и ремешки у них были помощнее, и чувствовали они себя уверенней.

Программа входа в виртуал была самой простой и могла называться “Виртуальная реальность”, “Мечты” или “Ваше будущее”; другими словами, попадая в тот мир, мы становимся теми, кого проецирует нас наш же мозг.

Женщина закончила инструктаж.

Мы надели ремешки, проверили нательные стимуляторы, и я последний раз взглянула на себя в зеркало в преддверии ухода от реальности.

– Ну, с Богом, ребята, процесс пошел, – сказала она, и я почувствовала ее неожиданное отсутствие.

Я открыла глаза: все же очень любопытно. Мой образ в зеркале менялся, волосы шевелились, будто рифовые водоросли размываются и колышутся в темной воде, взгляд изменился, на меня моими глазами смотрел неизвестный и голова была слегка повернута на бок. Стало немного страшно, и я закрыла глаза. Потом я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание от сильного сердцебиения. Похоже, что сознание и подсознание с чем-то усердно, но безрезультатно борются. Это состояние напоминает пытку уснуть с биохимиками, в то время, когда спать совершенно не хочется. Но этот процесс был гораздо быстрее и от этого очень грубый.

Мне снова захотелось открыть глаза, только сделать это теперь было непросто, да и незачем, ничего интересного я не увидела. В зеркале были различимы лишь три черных силуэта, заключенных в золоченую рамку, пространство за фигурами было темно-серым, точно наполненное дымчатым кварцем. Оно также распадалось полупрозрачными бликами граней, как и кристалл. Держать глаза открытыми и сопротивляться я была не в силах. Сердцебиение и дыхание оставались такими же частыми и мне порой казалось, что я умру.

В действительности, мне не казалось. Не все могли выдержать нагрузку на мозг и погибали. Но если первый раз получится и все пройдет нормально, то в дальнейшем я смогу делать это чаще, потому что этого требует мой карьерный рост и непреодолимое любопытство перед новыми и почти неизведанными технологиями.

Итак, я в третий раз открыла глаза. Теперь сделать это стало гораздо проще, но все равно неприятно, будто меня разбудили после биохимиков, дав всего пару часов сна. Постепенно, с каждой минутой, ощущение недосыпа отступало и вырисовывался мой виртуальный портрет, мой и тех парней, но я смотрела в зеркало только на себя. Портрет проявлялся не сразу, явись он мгновенно – остановится сердце или неминуемо окажешься в коме. Фантом виртуальности возникал из тьмы, оголившей сердце и расстелившейся в разные стороны, стирая слепок реальности.

Вместе с тем процессом, что я наблюдала, я начала хорошо ощущать себя в новом теле и новой обстановке. Сосредоточив взгляд на зеркале, которое незаметно стало окном небоскреба, я наблюдала голубое небо, припорошенное кучкой облаков. Потом осмотрела себя, свой роскошный бюст в голубой блузке с коротким рукавом, немолодые руки, сухие короткие волосы. Я была женщиной сорока пяти лет и уже о чем-то говорила, я уже жила и это была жизнь женщины-политика.

18 октября 2005 год

– Короче, ладно, – я сделала последнюю затяжку и щелчком метнула бычок в кусты, – Едем на маршрутке, там их встретим, и все будет нормально, – рассказывала я своей подруге Насте, с которой мы дружили с начальных классов, предстоящий план на вечер.

Мы снова встретились, спустя пять лет, не меньше. Я была счастлива увидеть ее, поэтому решила организовать самое лучшее из того, что было в моей жизни: вечеринку в клубе с МДМА. Мне и в голову не пришло, что Настя – приличная девочка, будущая учительница, а я тут к ней со своими странными “движениями”.

Но ведь это была Настя, моя лучшая подруга, мы были так близки в начальных классах, а потом и в средней школе, хоть и разбегались друг от друга в Юлю и Наташу, Надю и еще кого-то там, но мы то знали, что наша дружба – она другая, что это больше чем дружба, это особая связь.

Меня поглотили воспоминания, фантазии о возвращении нашей дружбы и о той силе, которая прибывала в нас с ней. Как всегда, я не обращала внимания на окружающих, мне казалось: то, что чувствую я – чувствует и другой, ведь это очевидно. Но это не было очевидно для Насти. Наверное, она пошла со мной, потому что сразу до конца не поняла, что ее ждет. А потом ей некуда было деваться.

Вскоре мы оказались возле клуба, расцвеченного сине-голубыми панелями, и вошли внутрь, где нас должны были ждать мои “знакомые”. Так называют людей, занимающихся незаконными вещами. “Это мой знакомый”, – объясняем мы присутствие чужого, не проявляющего желания к общению, но для чего-то присутствующего рядом, человека.

Клуб находился внутри жилого квартала и одной стороной примыкал к стене жилого дома, музыка грохала такая, что шумоизоляции, способной этот шум замкнуть в себе, не существовало и, конечно, все понимали, что если не перенести вечеринки вместе со всем контингентом, то в скором времени они потеряются.

Потеря этих вечеринок беспокоила не столько организаторов, владельцев клуба, сколько нас, желающих торчать и отрываться хоть каждую ночь, лишь бы не спать и не жить, “как все нормальные люди”.

Мы были ненормальные люди, я была ненормальной, я была убеждена, что жизнь дана, чтобы прожечь ее и чем ярче она будет гореть, тем лучше. А с друзьями она полыхает незабываемо, и я ликовала, что Настя сегодня со мной.

Внутри помещение было декорировано безупречно и соответствовало тематике вечеринки с самой новой современной электронной музыкой: неоновые и ультрафиолетовые светильники и дорожки, подсветки столов и диванов, видеоинсталляции и синхронизация света с музыкой. Когда мы вошли, говорить могли только криком, потому что звук был мощный – самый лучший звук в городе.

Моей первоочередной задачей в кубе было найти денег, потому что без денег в клубе скучно: не купить выпивку, не взять бильярдный стол, если закончатся сигареты – придется стрелять, а это унизительно. Поэтому, как только вошла, я разбегалась взглядом по коридорам и диванам, по барным стойкам и танцполу в поисках тех, кого я знаю, и первым, кого я увидела, был мой отец.

– Привет, пап! – бросила я ему как ни в чем не бывало.

Он поднимался по лестнице и, услышав, как я к нему обращаюсь, весь засветился и подошел ко мне. Я не придала значения тому, как была ошарашена увидеть его здесь. В клубах бывают возрастные люди, но как мог оказаться тут мой отец? Любитель посидеть, пофилософствовать за рюмкой водки в тесном кругу, в домашней обстановке.

– Очень хотел тебя видеть, – признался он, оправдываясь и как будто отвечая на мои мысли.

Он выглядел худым попрошайкой – так нелепо было его присутствие здесь, но я все-таки решила спросить, нет ли у него денег для меня. Когда я говорила, то не переставала смотреть по сторонам, ему за плечо в поисках Макса, у которого должно быть все, но которого самого не было. Отец ответил, что у него есть деньги только на обратный проезд. Он не обманывал меня – я это точно знала.

– Ну ладно, мне пора, – покончила я с разговором, раз говорить нам было не о чем.

– Да, мне тоже, дочур, – ответил папа, крепко обнял меня и направился к выходу.

Я немного проводила его взглядом, продолжая недоумевать нашей странной встрече, а когда обернулась, чтобы продолжить поиски, наскочила на Анатолия, стоявшего у меня за спиной, видимо, уже какое-то время. Он стал было расспрашивать меня о том мужчине, но я перевернула разговор и попыталась выяснить, что он сам делает в таком не характерном для его изысканного вкуса месте.

Анатолий был архитектором и зарабатывал неплохие деньги. Он всегда посещал дорогие рестораны и хорошо питался, но, когда я спросила у него денег, он тоже отказал мне, извинившись.

“Невероятно! – недоумевала я, – у Толи и нет денег? Быть такого не может!” И по всему было видно, что и он меня не обманывал.

Время шло, и пустая его трата на бесполезные поиски начала жалить упущенными возможностями получить удовольствие от пронизывающих тело и сознание басов и стереоперекатов. Я нашла Настю и повела ее на танцпол, музыка неистово поливала присутствующих волнами синтеза мотива и биения, и говорить даже криком в ухо было бесполезно, жестом я повлекла ее за собой, в самую глубь танцпола, где сходится звук со всех динамиков. Мы пробирались через танцующих, обходя металлические конструкции с маленькими лесенками, куда помещались самые красивые люди планеты, великолепно властвующие над своим телом в танце. Флуоресцентный оранжевый и зеленый одежды, помады и ногтей мелькал перед глазами, многокрасочная цветовая музыка ослепляла нас и порой становилось непонятно, куда следует сделать следующий шаг, лазер вырисовывал у меня на спине зеленый ломаный узор, в который Настя впилась глазами, чтобы не потерять меня из виду. У меня была только одна таблетка МДМА и, когда мы добрались, я украдкой закинулась ею прямо там, в пульсации стробоскопов и пахнущем пропиленгликолем белом тумане.

– Знаешь, как тут скучно?.. – произнесла я и не узнала свой изменившийся в воде голос, лежа на дне океана рядом с морским цветком.

Настя надменно посмотрела на меня сверху вниз, над морской гладью, и снова уставилась в полоску горизонта, кисть руки была опущена в воду и слегка колыхалась размеренным темпом морского движения.

Я опустила свои печальные глаза и принялась перебирать камушки, осевшие в песок, потом притянула к себе цветок, взявшись за толстый, упругий стебель, и попыталась его понюхать.

– Эх…, – я опять вздохнула и посмотрела наверх. Я не могу понюхать ее, не могу ее приласкать, и дело даже не в том, что я умру от воздуха. Просто она меня не любит.

Я делала для нее все возможное: поднимала со дна драгоценности и необычные старинные предметы, кораллы, амфоры с вином и оливковым маслом, ловила причудливых рыб и всевозможные артефакты, – все, что она хотела, и никогда не требовала ничего взамен.

Когда она приплывает ко мне на плоту, мы почти всегда молчим, я изредка что-то произношу своими безотрадными жабрами, а она пренебрежительно и даже с некоторой неприязнью смотрит на меня сверху вниз.

– Настя…, – позвала я ее, машинально она опустила голову, но не отвернулась как обычно, а наоборот впилась в меня взглядом.

Я оттолкнулась ото дна и стала живо подниматься вверх. Настя кричала нечто неразличимое, но я ничего не слышала, слух мне обволокло подводное давление, видела только, как Настя машет ладошками и головой “не надо”. Она подскочила и уперлась коленями о деревянный плот, глаза ее стали большими и испуганными, темно-русые волосы свисали спереди и раскачивались над поверхностью воды. Я быстрее и быстрее поднималась к ровной водной глади, а она все протяженнее размахивала ладошками из стороны в сторону.

– Ладно, блин. «Я пойду», —сказала я и посмотрела на Настю.

Она забралась на диван с ногами и сидела на спинке. Мы добрались с клуба на такси, и я осталась у нее до утра, поскольку до меня денег не хватило.

Я собрала свои вещи в рюкзак и зашла на кухню взять конфет после МДМА очень хотелось сладкого. Еще я порылась у нее в холодильнике, прислушиваясь, как Настя неподвижно сидит и смотрит тихо журчащий телевизор. За окном зазвучали чуть слышные голоса первых трудяг, отправившихся на работу, нечастые рейсы общественного транспорта, который будто старался остаться незамеченным в покое раннего утра. И тогда я поняла, что на маршрутке тоже не смогу уехать, потому что у меня нет ни копейки.

Я вернулась в гостиную и сказала Насте:

– Дай телефон, Максу позвоню, чтобы они меня забрали на машине. Как я уеду-то?

– Откуда? – с брезгливой интонацией отозвалась она.

– От “Руси”, – не менее брезгливо ответила я.

Я заметила ее пренебрежительное ко мне отношение, но, как всегда, не придала этому значения. Настя с неохотой протянула мне телефон, я стала набирать на нем номер Макса и, развернувшись, присела на диван. Случайно я оказалась между ее ножками. Настя была сзади, и я почувствовала ее близость и очарование. Договорившись с Максом, я отложила телефон в сторону и провела пальцами по Настиным рукам, которые она свесила на колени и вытянула вперед, заключая меня с обеих сторон. Ее тонкая кожа была почти белой и мягкой. Я бездумно рисовала пальцами невидимый лазерный рисунок у нее на руке, и улавливала как Настино влечение растет.

Телефон на диване загорелся, запел и я отключила звонок. Это был Макс.

– Мне пора, – сказала я и поднялась с дивана.

Настя продолжала сидеть на диване распахнутая, как бабочка и молчала, она смотрела на меня исподлобья, а ее пренебрежительность перешла в настоящую ненависть. На улице уже было светло. Я посмотрела на Настю, толкая входную дверь плечом, и вышла из квартиры.

7 апреля 2006 год

…и выживет тот, в ком есть вера,

Вода их сама выбросит на берег,

А кто-то станет рыбой в воде,

Так сильно он верит.

Сонм теней утратят своих самых близких,

Их даже насильно не смогут спасти.

Выживет только тот, в ком есть вера,

Вера надежды, вера любви,

Выживет тот, в ком нет злости и лжи,

Не фыркает тем, кто носит очки.

Потом те кто верил, оставшись в живых,

Найдут на земле тех, таких же,

Кричать и смеяться начнут: “О! Это ты!”

И братьями станут в моменте.

Идёшь и считаешь, кого потерял,

И каждое имя ты помнишь.

Ты знаешь кто верил, и кто проиграл,

И все же порою не сложишь,

Когда ты заметишь того, впереди,

Кого не должно быть, наверно,

Признаешь, что немощна вера твоя,

Коснулась иных и неверных

Которых теперь под водой миллион,

И жалко тех, кто погребен там.

Жаль близких людей, но, с другой стороны,

О том же пути не жалеешь.

Ведь есть другой курс,

И стезя впереди,

И нет тупика у которой.

Я смело иду по другому пути,

Подток испаряется кремнем.

И, кажется, счастлива, я же жива,

Но тут замечаю ошибку,

Любимых людей не заставила я

Смириться, раскаяться, верить,

И выжил лишь тот, в ком есть вера.

2 июня 2006 год

Я уснула в машине на проспекте, недалеко от остановки и через некоторое время почувствовала, как моя машина тронулась и поехала. Я проснулась и обнаружила, что ДПС отгоняет ее на тросе в ГИБДД, которое находилось недалеко, в метрах ста. Меня везли очень медленно, поэтому я выпрыгнула из машины на ходу и дошла до инспекции пешком.

Войдя в здание, я стала объясняться, что заснула совершенно случайно, но начальник подразделения меня почти не слушал. Он пригласил меня в кабинет и закрыл дверь. Секретарша ревностно смерила меня взглядом. Мы присели на пуфик в середине кабинета, и он сказал, что их часть потратила 13 тысяч рублей на то, чтобы “ликвидировать преступление”. Это большие деньги для меня и мамы. Но не успела я и подумать о том, как их выплатить, как подполковник потянул ко мне руки и стал меня гладить. Я вскочила и завопила:

– Да что это такое!

– Не бойся, – хладнокровно произнес он, протягивая ко мне руку, чтобы я вернулась на место, – так лучше будет отдать.

– Что отдать?!

– Через депрессию лучше будет взять, – продолжал он отвратительно сладострастным голосом.

Мне стало тошно, я рванула из кармана телефон, позвонила маме и объяснила всю ситуацию. Лицо у подполковника оставалось довольное, спустя всего несколько минут он подошел к двери и открыл ее. На пороге стояла мама. Видимо, она была где-то неподалеку. Мама выглядела растерянно, но твердо, как всякий раз, когда готова весь мир взорвать, если мне угрожает опасность. Подполковник приказал своим подчиненным оформить протокол, штраф теперь составлял около двадцати тысяч рублей, семнадцать из которых шли прямиком в эту часть. Столь откровенный грабеж меня даже рассмешил. Мне не хотелось платить, но мама всегда мне объясняла, что если проблему можно решить деньгами, то это самый легкий способ.

Машина принадлежала маме, и она осталась оформлять документы, а меня отправила домой на такси: неизвестно, сколько времени все это займет.

Прошло некоторое время, мамы все еще не было, и я забеспокоилась. Я стала метаться по квартире, не находя себе места, потом набрала ей на мобильник, но он не отвечал. Тревоги не было предела, меня трясло все сильнее и сильнее. Я оставила ее одну, а теперь не в состоянии даже представить, что с ней могло случиться. И вдруг – звонок в дверь. На пороге стояла мама. Она была одета в свой домашний малиновый халат, истощенная, бледно-синяя, с кровавыми подтеками на лице.

– Они тебя избили, мама?!

Глаза у меня покраснели и задрожали, следы страдания на ее лице сводили меня с ума. Как будто мир рушился, ведь то незыблемое, на чем он стоит обращалось в ничто.

– А что, я плохо выгляжу? – спокойно спросила мама, голос ее был чуть слышным, – Нет… Медсестры сделали мне надрезы…, – начала объяснять она, но как будто забылась на полуслове и вошла в квартиру.

Она стала снимать халат, оголяя свое безобразное тело. Бедренные кости под грубыми разрезами были изломаны и тухло посинели, кости с боков выпирали из-под кожи и были разбиты.

– Мама! Давай вызовем скорую!

Но она меня будто не слышала, она провела себе по животу, и в ладони остались лоскуты кожи и мяса. Очень осторожно она положила их в микроволновую печь и включила ее. После чего направилась в ванную.

– Что ты делаешь?! – надрывалась я.

– АААААА!!! ААА!!! – я натягивала руками кухонное полотенце, что есть сила, и душераздирающе кричала.

– ААААААА!!!!!

11 июня 2006 год

Нестерпимое чувство тяжести. Как привыкнуть к несправедливости, что просыпаешься более уставшим, чем лег? Мне снова приснился кошмар и уже по наитию я потянулась к настольной лампе, чтобы включить свет и заполнить им свое почерневшее тьмой кошмара сознание. Но, к моему ужасу, свет не загорелся. В неизвестно в чем провинившимся смятении, я кинулась к настенному выключателю, еще на что-то надеясь, и когда верхний свет тоже не загорелся, я поняла, что это опять случилось – кошмар пробрался в мою жизнь, и тьма поглотит меня заживо. Я бросилась в комнату мамы, она спала на разложенном диване и выглядела особенно мирно в своем пробуждении, когда я уткнулась в ее колени лицом:

– Мамочка, – взмолилась я, – Свет опять не загорается!

Мама погладила меня по голове и, просыпаясь минуты две, одновременно нашептывала что-то умиротворяющее, после чего подошла к настенному выключателю и нажала на него.

Внезапно комната изменилась, не осветилась, нет. В недоумении я переводила взгляд с одного предмета на другой: мебель стояла иначе, появилось много незнакомых предметов, углы комнаты были завалена каким-то хламом. Комната освещалась природным светом ночи – луной. Я медленно поднялась на ноги и запрокинула голову, чтобы посмотреть на свет. Люстра тоже причудливо изменилась, и я знала, что она источает свет, но не видела его естественного распространения в пространстве:

– Боже мой, мама, – зашептала я в панике, – Со мной что-то не так. Я не вижу света.

Мама присела рядом со мной на диван, и я снова уткнулась ей в ноги. Мне сделалось нехорошо. Я осознала свою безнадежность и безысходность, необратимость своего состояния, невозможность без затруднений существовать в этом мире, и что теперь это будет за жизнь?

Затем начались необъяснимые вещи: такси, я куда-то еду, выхожу, спешу, ночь, дела. Падаю.

Мои глаза закрыты, я ощущаю щекой не маму, что пахнет цветами, а сырую землю. Я открыла глаза и, приподнявшись, увидела вокруг себя газон, следом широкий тротуар, гаражное здание и многоквартирные дома, окна в которых почти везде были темными, и опознала окрестности – метрах в пятнадцати свой дом. Совершенно бессознательно я вышла из квартиры глубокой ночью и ноги куда-то меня понести? Что за чертовщина.

– Черт! – выругалась я, поднимаясь на ноги.

Неподалеку шли люди. Реальность превратилась в наркотический трип, участие в котором я согласия не давала. Я побежала к своему подъезду и, так как ключей в карманах не имелось, позвонила маме в домофон. За общей дверью сидела моя любимая кошка Зинка, мой белый херувим. Наверное, она выскользнула из квартиры, какое счастье, что никто не выходил и не выпустил испуганное животное на улицу. Я бы никогда не смогла ее найти. Я взяла ее на руки и направилась к лифту, которых оказалось несколько, но дорогу нам перегородили строительные леса. “Что за странности?” – подумалось мне, и я отправилась наверх по лестнице. Но и этот путь оказался не легче, строительными лесами сопровождалось и лестничное пространство, потому что на некоторых этажах отсутствовала лестница, поэтому мне приходилось карабкаться, пробираться, при этом я боялась выронить или не удержать Зинку. Наконец, преодолев все препятствия, тяжело дыша я добралась до квартиры, где в дверях заждалась меня мама. Она не могла понять, почему я так долго поднималась и мои объяснения не могла уложить у себя в голове.

– Мама, куда я ушла? – оставив бесполезные выяснения со строительными лесами, начала я волновавший меня разговор, – Почему ты меня отпустила? Я не помню, как ушла, понимаешь?

Но мама не отвечала мне и шла за мной в комнату. Я опустила Зинку на пол и стала объяснять, что со мной что-то не так, я была в такси, торопилась по каким-то делам, потом я лежала на земле и все-все-все. Мама только слушала меня. Тогда я стала просить ее о помощи, позвонить каким-нибудь врачам.

Она задумалась, не знала, что делать, но все же позвонила, и через некоторое время в квартире появились две женщины в белых халатах. Я затараторила о том же самом, что я схожу с ума, но они лишь переглянулись и усмехнувшись, сказали:

– Так это тебе в Тюмень надо. Поедешь?

Я догадалась, что они говорят про реабилитационный центр.

– Я клянусь вам, – разразилась я от нахлынувшей несправедливости, – Я ничего не принимала! – я повернулась к маме, – Мама, ну ты то мне веришь? Богом клянусь! Своей жизнью клянусь! Я не принимала ничего!

Но моя страстная речь не произвела необходимого впечатления.

– Я знаю! – вдруг озарило меня, – Это все ваши лекарства, – под “вашими” я разумела относящиеся к официальной медицине, – Тогда, в этой, в онкологии. Да! Что мне там давали?

Мама украдкой пояснила врачам, что я лежала в больнице, но не в онкологии, а в токсикологии, когда пыталась покончить с собой, и это было больше года назад. Женщины закатили глаза и едва сдерживали насмешку. Мама смутилась, она позвала их помочь мне, а не насмехаться. Но что могли мне дать в больнице такого, что свело бы меня с ума? Они не очень убедительно объяснили, что в больницах только безопасные препараты, моя мама формально с ними согласилась и не стала спорить.

И все же их вызвали, и не бесплатно, поэтому они дали мне какой-то водички с травками, но вполголоса между собой продолжали выдвигать версии: “Героин? – Навряд ли.”

Мама не выдержала, с недовольным выражением лица проговорила:

– Глупость все это какая-то, – и выпроводила врачих.

Уповая на бесполезную водичку, я подошла к окну и, глядя поверх частных домов и дальше, в полоску темного леса, стала ждать, когда покажется реальность, и я обрету ясность мышления. Над лесом забелел градиент голубого света, сознание мало-помалу тоже стало светлеть, и наконец я поняла, что уже давно не ночь и это все сон. Время шло на секунды до моего пробуждения.

22 января 2007 год

Квартира моих родственников со Старого Города была больше похожа на уютное кафе, нежели на обычную хрущевку: на кухне стены в старых изразцах прозрачного кремового цвета, сквозь который проступает серая тайна, словно в пещере низкие потолки, и проходная гостиная с деревянными переплетнями, по которым в детстве мы с сестрой любили взбираться под потолок, за что получали от бабы Дуси, смеялись и убегали в комнаты.

Все пространство в кухне занимали столы с едой, они освещались расположенными посередине свечами и от полумрака казалось, что людей меньше, чем было на самом деле. Поминали бабу Дусю, атмосфера была соответствующей: индифферентные взгляды, плавные движения, соблюдение всех обычаев и традиций, а самое главное – укоризненное отношение к тем, кто их не выполнял по незнанию или забытью.

Я подошла к столу, и дядя Витя наложил мне четыре больших кучки разных салатов, отчего тарелка в моей тонкой девичьей руке сильно накренилась, грозя выпасть. Я засмеялась, что столько съесть не могу, на что дядя Витя ответил, что все есть нет никакой нужды.

Я была очень голодна, поэтому сразу принялась за поминальный обед, но тут же остановилась: передо мной оказалась тетя Оля, вся бледная, готовая вот-вот рухнуть от потери сознания. Она стояла, облокотившись о холодильник и придерживала голову такой же бескровной рукой. Упасть ей не дала мама, она внимательно разглядывала тетю Олю и была еще на чем-то сосредоточена. Я перевела взгляд и заметила, как мама отняла руку от тети Олиного затылка и тотчас очутилась возле меня.

– Пусть поспит, – сказала она кому-то в полумрак обо мне, – может увидит.

Я успела лишь обратить к маме свой непонимающий взгляд, как она уже приложила к моему затылку горячий воск, мои ноги оцепенели, стремительное опьянение охватило все сознание. Заплетающимся языком я громко закричала, что мне страшно, но мама силой держала меня.

Одурманивающая темнота застилала мне глаза, я проваливалась вниз и смотрела на маму со дна колодца, я не понимала, где нахожусь, и от этого кричала и сопротивлялась. Я почувствовала, что там, куда я упала, я не одна, но не такая, как все эти бесплотные существа, мысль об их реальном существовании зарезала меня оторопью и, собрав силы, я вырвалась из кухни и, несмотря на то, что воск к затылку мне больше не прикладывали, одурманивающий эффект успел окутать меня, наложив свои тяжелые лапы.

Я продолжала кричать и плакать, теряя разум от страха, и больше не могла двигаться. Я притянула пол к лицу и рухнула как валежник. Изо всех сил я старалась не закрывать глаза, страшась увидеть мертвую бабушку живой. Подошла мама, я смотрела на ее ступни и слушала, как она ругает меня за вопли. “Лишь бы не закрывать глаза и не отключаться”, – думала я. Но мамин голос становился все тише, а спустя мгновение исчез совсем.

26 февраля 2007 год

Бывало, что мои обычные серые будни зимой проходили в одиночестве. Осенью и весной шли сессии в институте, лето давало круглосуточный абонемент на нахождение на улице, а зима разгоняла всех по домам или, в лучшем случае, тех, у кого есть деньги, собирала в рестиках. В один из таких скучных зимних дней у сотовых компаний появилась новая услуга знакомств, и я решила ей воспользоваться.

Я зашла в меню и увидела несколько анкет, их было мало, но люди, разместившие данные о себе, казались вполне успешными, в отличие от меня. Я написала одному парню и сбоку заметила другую анкету, которая привлекла меня своими фото, потому что лицо было чрезвычайно знакомое: Влад.

Мы с Владиком были соседями по площадке, когда жили полной семьей в квартире на Приморском, 10, а потом родители разъехались, развелись окончательно, и больше я Владика не видела. Мы были не просто соседями, он был моим самым близким другом, и я его по-детски и по-настоящему любила, но наше общение прервалось задолго до переезда.

Мы виделись и играли почти каждый день, с Владиком мои игры становились другими, хоть он и был очень чутким ко мне, все же игры становились мальчишескими, я погружалась в неведомый мир вместе с ним и особенно стремилась в него, когда у Владика собирались друзья-мальчики. Мне хотелось думать, что он ревновал, не мог мне отказать об этом и потому с трудом переносил мое присутствие, но на самом деле я ему просто мешала.

Я надевала тапочки и выходила из дома в подъезд, где было пыльно, прохладно и сильно неуютно, подходила к двери напротив и, вся, сжавшись, звонила в звонок. Мне хотелось, чтобы открыли побыстрее. Когда Владик впускал меня, я оказывалась в темном узком коридоре, где тускло горел и отражался в зеркале розоватый цветок.

Когда Влад повзрослел, он с друзьями курил в подъезде, а я следила за ними в глазок и пыталась понять, о чем они говорят. Как-то зимой он позвал меня кататься на санках во дворе, но наша прогулка ощущалась крайне нелепой, мы стали стыдиться своей любви, которая тоже выросла, и старались не смотреть друг другу в глаза. А потом он голодный пришел ко мне с техникума и, как настоящий муж, потребовал его накормить. Эта новая роль произвела во мне неимоверное отвращение ко всему мужскому. Вечером я жаловалась маме: “Почему я обязана его обслуживать?!” – и больше я с Владом общаться не желала.

Когда я увидела его фото в анкете, то почувствовала, как сильно скучала по нему все это время, быть может то была моя судьба, которую я бездумно отшвырнула от себя? Я не стала ему писать, вместо этого в тот же день приехала в свой старый двор и поднялась на четвертый этаж. Влад оказался дома. Как в детстве пристыженная улыбка выдала в нем, что он рад меня видеть, не спеша он попятился назад, приглашая меня войти. Мы прошли в его маленькую спальню, и я присела на знакомый с детства диван.

Влад стал еще более молчаливым и сильно изменился. У них в семье произошли неприятные изменения: умер папа и любимый боксер, а по квартире ходил его двойник, семья обеднела, и пришлось пускать в дом квартирантов.

Один из подселенцев оказался довольно интересным парнем, он незаметно появился в комнате и сел на кровать напротив меня. Он был высоким и темноволосым, одетым в черные джинсы и свитер. Мы разговорились о разных паранормальных вещах, это было интересно нам обоим. Я заметила трепещущего попугая в клетке, он был точь-в-точь как любимый попугай Влада – серенький, с желтым хохолком и оранжевыми щечками. Но я хорошо помнила, что тот попугай умер. Я подошла к клетке и взяла попугая на палец, по коже пробежали мурашки от цепких лапок птицы, и я вспомнила, как боялась в детстве, когда попугай садился мне на голову. Попугай сам испугался нового человека и заторопился обратно в клетку, но я успела заметить, что у него был только один глаз.

– Почему у него один глаз? – спросила я своего нового знакомого, потому что Влада не было поблизости.

– Ну… так получилось, – уклончиво ответил тот.

Я села обратно на диван, и мы продолжили общение. Парень, имя которого я так и не узнала, предложил мне эксперимент. Я утверждала, что живу нормально, без серьезных проблем, эксперимент должен был подтвердить или опровергнуть это. Хоть я и была в себе уверена, все равно согласилась из любопытства. Парень пересел ко мне и велел прилечь, под головой оказалась подушка.

– Просто спи, – сказал он.

Но я скорее сделала вид, что сплю, потому что вот так уснуть в чужой квартире, рядом с малознакомым человеком не могла. И вдруг я почувствовала ужасающую пожирающую меня тьму, ту, что снится мне в кошмарах последние годы.

– В небеса! – громко закричала я и поняла, что не могу проснуться.

Парень растормошил меня, я поднялась на диване и уставившись в него стеклянными глазами замотала головой: “Не могу!.. Не могу!” Я все еще не могла проснуться. Он знал, что предпринять: сделал такие же стеклянные, полные ужаса глаза и, выставив указательный палец перед моим лицом, неожиданно выкрикнул: “Бу!” Постепенно я пришла в себя, выбираясь из сна и заметила, что уже ночь, Влад спал. Сколько времени все это продолжалась, трудно сказать.

Я бросилась к парню на шею и стала обнимать его, умоляя меня спасти.

– “В небеса” значит… ну, это уже неплохо, – с видом знатока произнес он, но я не унималась.

– Я спасу тебя, спасу. Все хорошо, не бойся.

Мне стало страшно от ничтожного клочка темноты, когда она скапливалась по углам комнаты или даже в тени, я боялась опустить ноги на пол или просто смотреть вниз. Парень стал объяснять мне, что со мной происходит:

– Он ищет незащищенные части человека, во сне он высасывает тебя как кролика.

Я перебивала его и рассказывала, как сама борюсь с кошмарами: ложилась спать, когда еще светло и уходила в ночь, спала с включенным светом и т.д.; но ничего не помогало. Он утвердительно кивал, соглашался со мной и подтверждал, что дело не в этом, нужна защита, нужен щит. Предметно я не могла понять, что нужно сделать, но теперь знала: что бы это ни было – оно есть у этого человека, и он единственный, кто может мне помочь.

Влад попросил нас говорить тише, потому что было далеко за полночь. Так мы проболтали с парнем все предрассветные часы и утро, а потом пришли две квартирантки с ночной смены и улеглись спать в соседней комнате.

Вскоре проснулся Влад и включил телевизор, приставал к квартиранткам с разговорами. “И как он только не замечает, как сильно их раздражает этим”, – думалось мне, поглядывая в дверной проем, в соседнюю комнату, где Влад возился со своими квартирантками. От этого шума в комнату вбежала заспанная девочка лет десяти и в бешенстве закричала: “Влад, поти-и-ше-е!” Девочка возникла из ниоткуда, как будто призрак, который не так страшен и заметен, пока светло.

В длинной ночной сорочке она остановилась рядом со старым шкафом и мгновенно перехотела спать, потому что, рассмотрев все вокруг себя, обнаружила интересную игру на полу. Сперва она играла одна, но, по мере возникновения людей в комнате, они тоже вступали игру, и даже мой новый друг решил к ним присоединиться.

Я одна оказалась вне игры и нисколько об этом не пожалела. Игра была не так безобидна, как могло показаться вначале. Даже наблюдая со стороны, мне становилось не по себе. Серия испытаний заключалась в преодолении различных ментальных препятствий и каждому выпадало свое, пугающее и непреодолимое. Те, кто хотел покинуть игру – наказывались и не отпускались: сверху на этого человека падала металлические оковы с шипами.

Парень недоумевающе и испуганно на меня смотрел, потому что несмотря на то, что хоррор-игра была откровенно жестокой, он единственный, кто хотел выйти из нее, чтобы продолжить общение со мной. Но нам пришлось ждать, когда игра закончится.

На полу возник черный квадрат, в котором отчетливо угадывалась девочка в сорочке, она возвращалась частями, быстро воспламеняясь, как лист бумаги, и потухая. Когда она полностью сформировалась из квадрата, то недолго думая снова открыла игру. Она вновь нырнула в квадрат, подхватив с собой своих друзей: кролика и попугая. Там, внизу их трепал сильный ветер. В игру повторно вступили находящиеся рядом, кроме парня, который деликатно отсел в сторону и пожал плечами – на этот раз он не участвовал. Игра началась.

– Пойдем на кухню? – предложила я.

Парень согласился, и мы вышли из комнаты.

Снова наступила ночь, на кухне было темно, и я поспешила включить свет, нервно вздрагивая от страха.

– Перестань, – сказал он и взял меня за руку, – Ты не должна быть загнанной в угол из-за этого, как бедное животное. Я хочу, чтобы ты была нормальной.

Я понимала его, но ничего не могла с собой поделать, мне было нечеловечески страшно.

– Помоги мне, – сказала я ему в глаза значительным голосом.

– Да, помогу-помогу! – мелко ответил тот и замялся, – Только у меня у самого тут… Мужик второй месяц крестится, – это означало, что снится свой кошмар, – “Калина-Калина” (это магазин такой у нас тут недалеко) – говорит, “Я понимаю, мужик, что “Калина!”, но что “Калина”-то? Может он разыскать меня пытается! – парень отчаянно отмахнулся, достал из пепельницы недогоревший бычок и стал его раскуривать.

Я медленно опустилась на стул напротив, осматривая глазами его лицо. Впереди была целая ночь, а говорить уже как будто было не о чем.

11 мая 2007 год

Мы с мамой снова переехали и на этот раз в другой конец района, где нет парков и мало широких бульваров. Мы окончательно покинули привычный для нас мирок, разорвав в памяти связь с прошлым, которое никогда не могло быть счастливым, потому что мои родители, никогда не жившие душа в душу, разошлись, мой брат Андрей обозлился на маму, и мы больше не общались.

В новой квартире было гадко и неуютно. От сырости на кухне с потолка падали огромные жирные крылатые насекомые, по стенам ползали таких же громадных размеров мокрицы и кишели в старой, оставшейся от прежних хозяев мебели.

Мама готовила на стол, а в зале уже расположились отметить новоселье гости. Я заглянула в свою комнату: справа, в небольшом закутке стоял мой диван, у стены – разобранная кровать, а напротив окна – деревянный мольберт.

Я вышла из квартиры и спустилась к подъезду. Двор был пустынный, безтравый, вокруг огромного стола собралась разновозрастная компания, и я решила к ним присоединиться.

На столе готовился стимулятор. Я бегло поздоровалась с новыми соседями и села за стол. Среди присутствующих была одна моя знакомая из политической партии с большими желтыми буквами – Вершинина Татьяна, она улыбнулась мне и сказала нечто загадочное. Из новичков, помимо меня, присутствовал восьмилетний Вова. Остальные держались уверенно, чьих имен я не запомнила.

Стимулятор приготовился быстрее психотропного вещества, я взяла со стола пилюлю и положила в рот, чем вызвала одновременный смех:

– Какой смысл так делать? – недоумевали они.

Но я с важным видом объяснила, что разбираюсь в этом и “большой разницы не вижу”. Следом подошел психоделик, Татьяна разделала первую порцию и подала Вове, потому что сам он не справился бы. Остальным вручила его живым, в “домике”. Маленькая курочка, хоть и была в “домике”, но очень больно погибала в моей стиснутой руке и жалостно при этом верещала. Хотелось разжать кулак, но мысль о том, что я уже приняла стимулятор, удерживала меня от этого.

Перед глазами поплыло, все смешалось, я стала глупо улыбаться и поняла, что зрачки расширены, потому что вместо лиц различала лишь пятна, а предметы казались не тем, чем были на самом деле.

– На меня подействовал стимулятор, – зафиксировала я, осознав, что такого стимулятора в жизни не пробовала. Это была просто убийственная вещь.

За столом рассмеялись. Я заметила, что они разделывают крохотных, уже мертвых курочек и съедают. Кулак перестал болеть, и я разжала руку. На ладони словно плоская жемчужная ракушка оказался “домик” овальной, слегка вытянутой формы, я взяла его в обе руки и осторожно отделила одну лопасть от другой. Вова тихонько разговаривал со своими незримыми друзьями, во дворе стало тихо: все были заняты важным делом – разделыванием курочки. Обычно она умирает в том же виде, в котором и живет, но мою разворотило до неузнаваемости: части тела были разбросаны по так называемому “яйцу” или “домику”. Осторожно, двумя пальцами я брала по косточке, на которой было мясо прозрачной, как гель, консистенции, и, обсасывая косточку во рту, складывала остатки обратно.

Когда я наконец закончила и подняла голову, то увидела, что все уже сошли с ума. Маленький Вова носился за Татьяной, а она радостно играла с ним. За столом остались три человека, я принялась говорить с ними, как вдруг увидела собственные глаза – зрачки и радужку; они плавно светлели, постепенно сливаясь с белком и когда окончательно растворились, словно погруженные в молоко, я испытала шок. Это было похоже на то, будто кто-то тряс меня за руки над многотысячной пропастью, прекрасной своим природным ландшафтом и пугающей масштабами. Сотрясания происходили в замедленном темпе и от каждого раза желудок подскакивал к горлу от щекотливого страха, а от третьего меня вырвало.

На этот раз надо мной никто не засмеялся. Я упала с лавки на пересушенную землю и ушла из реальности на ближайшие шесть часов.

14 мая 2007 год

С пяти утра я стояла недалеко от первого подъезда дома Ушакова, 40. Ждала, пока двоюродная сестра проснется, а тетя уйдет на работу. Я не помнила, как оказалась в старом городе и стыдилась появляться в таком виде родным на глаза: сегодня я гуляла до утра и еще была пьяная.

Сестра проснулась, время чуть не дотягивало до семи, я завалилась к ней в комнату и стала расспрашивать о женихах. Это была наша с ней любимая тема: мои женихи держались не больше месяца, поэтому истории о них всегда были яркими, ошеломительными, но короткими. У Даши же отношения длились долго и истории рассказывались подробно и с интересом.

Вскоре к ней пришел ухажер. “С утра пораньше”, – подумала я, видимо, с завистью и стала смотреть телевизор, потом не выдержала их приторных нежностей и вышла в подъезд покурить.

Только я закурила, как дверь чердака распахнулась и вместе с дымом оттуда вывалилась веселая компания.

– Быстрее! Быстрее! – командовал один из них.

Я почувствовала, что дым был от травы.

–Стойте! Эй! – закричала я, сообразив, но меньше, чем через минуту они уже бежали вниз по лестнице.

Я зашла в квартиру и стала ждать возле входной двери: наверняка кто-нибудь что-нибудь забыл и сейчас вернется. Так и случилось. Когда на площадке показалась девчонка, я выскочила и схватила ее за руку:

– А ну-ка, насыпь мне, – приказала я.

Она достала спички и накрошила с головок прямо на тумбу, что стояла здесь же, на лестничной клетке. Я серьезно посмотрела на девчонку и смахнула рукой серу на пол.

– Да ты не понимаешь! – пыталась она мне объяснить и возмущенно размахивала руками.

– Давай не ври, – угрожающе сказала я матом.

Она вынула новую пластину спичек, и я выхватила их у нее из рук. Это были необычные спички, я вертела и осматривала их, потом отломила больше половины – девчонка была недовольна, но не решалась выразить, она и младше была и вынуждена: попалась же.

На радостях я не попрощалась с ней и уж тем более не поблагодарила, вернулась в квартиру рассказать Даше о своем невероятном счастье: сейчас я дуну. Но сестра не разделила мою радость, она демонстративно удалилась в ванную, а после разбросала мои вещи. Я молча собрала их и ушла. Денег у меня было мало. На улице мне стало холодно и тошно – началось похмелье.

По дороге на остановку я встретила однопартийца, он тоже пытался выбраться в автозаводский район.

– Вот и по пути, – обрадовалась я, надеясь, что вместе будет легче.

Но однопартиец этот (имени которого я никогда не знала) был неразговорчив. Да и вообще, был ли он сейчас в партии? Сама я давно там не появлялась, последний митинг, жалкий, бессмысленный, утвердил меня в том, что мы боремся за чью-то волю в отсутствии своей.

Помню, мы стояли на площади у городской администрации, человек восемь (этот парень тоже там был) в синих ветровках с желтыми заглавными буквами на спине, никто не обращал на нас внимания. Гусев – зав.подразделением – парировал неизвестно кому, потом взял куклу почти в человеческий рост, одетую в “чиновника”, и повесил на импровизированной виселице. Позади нас, словно сатана вокруг Христа, ходил журналист и спрашивал, сколько нам заплатили, и тогда я подумала, что упускаю в своей жизни какие-то возможности, поэтому вечно без денег.

– Вон Гусев! – неожиданно прозвучал его голос и, махнув рукой на проезжающую мимо машину, помчался к ней, пока она стояла на красном свете светофора.

Как только он оказался в машине, загорелся зеленый и та, присвистнув резиной, укатила вперед по улице, а я продолжала стоять на остановке, разинув рот и не успев толком ничего сообразить.

Сразу подошла маршрутка, я в нее села и еще долго петляла за машиной Гусева до конца старого города, после чего вышла, потому что дальше ехать денег у меня не хватало.

Пока ехала я прокручивала в голове произошедшее и недоумевала: “Как он мог не взять меня с собой? Спасайся кто может?”

Когда я вышла, то увидела припаркованную на остановке машину Павла. Недолго думая, я подошла к ней и, открыв дверь, заглянула внутрь: четыре разрисованные косметикой малолетки вылупили на меня глаза с заднего сиденья, удивительно, но они тоже были в партии.

– Залезай, Ингрид, – предложила одна из них.

– Куда? – грубо отозвалась я, вкрутив матерное словцо куда следует.

Самого Павла в машине не было, он отошел в магазин, а на переднем кресле сидел мой недавний спутник, он не поворачивал головы, и попробуй разбери: стыдно ему или наплевать.

– Передайте Гусеву, – сказала я, – что я на него в обиде.

– Да что ты, Ингри. Садись, уместимся как-нибудь.

– Не уместимся, – отрезала я и хлопнула дверью.

С чувством ненависти я отстранилась от машины и пошла широким шагом прямо по бульвару. Идти предстояло немало.

29 сентября 2007 год

Я отказываюсь это описывать.

«Господи, спаси и сохрани… Господи спаси и сохрани…»

16 октября 2007 год

Я была уверена, что находилась дома, в своей постели, спала или пыталась уснуть – точно не могу сказать, меня ломало от синдрома “отмены”, как внезапно оказалась на кладбище, (видимо, я спятила окончательно) стояла над могилой неизвестного мне солдата и оплакивала его. Так, дематериализуясь я оказывалась на новом месте и оплакивала следующего солдата и стала осознавать, что я это не выбираю и не знаю, где окажусь в следующую секунду. Тогда мне стало по-настоящему страшно.

Собравшись с мыслями, я решила: “Нужно с этого кладбища сваливать”. Я осторожно вышла через железные ворота, мягко ступая, потому что отчасти не чувствовала ног и, выбравшись под свет фонаря с темного кладбища, заметила, что на мне только пижама и тапочки. Насколько могла быстро я пустилась по дороге: во что бы то ни стало мне нужно было вернуться домой. Я думала о том, как объяснить маме свой необычный внешний вид, но я не узнавала окрестностей и куда бежать не понимала.

Вскоре я почувствовала, что прижимаю к груди смятую одежду и мягкую сумку. От пространственного прыжка мое тело казалось мне своим лишь отчасти. Я ощущала, как касаюсь своих рук изнутри, а мое тело — это биоскафандр. Мне стало жаль себя, потерянную среди множества параллельных миров, утратившую свой дом, без возможности вернуться, потому что нельзя его вспомнить. Что мое тело, по-настоящему мое, кажется мне чуждым, не вполне реальным, но достаточно достоверным, чтобы приходить в смущение и гадливо морщиться от собственной наготы.

Я шла до тех пор, пока не начала узнавать окрестности: впереди показалась городская больница, два корпуса которой были соединены прозрачным тоннелем. Приближаясь к нему, я обратила внимание на множество людей, столпившихся в нем. Я прошла под тоннелем, высоко повисшем над моей головой, к входу. Над скучным ансамблем постсоветской общественной архитектуры занимался бледный рассвет. День собирался пасмурный.

Столпотворением людей оказалась банальная очередь, которую, судя по обрывкам фраз, что я слышала, проходя по коридору, они занимали с трех часов ночи, народ нервничал, скандалил и срывал друг на друга неимоверное напряжение. Во втором блоке было множество металлических дверей, как в подводной лодке. Недалеко, в конце очереди, но чуть отделившись от нее, стояло двое молодых людей, они обратили на меня внимание, растерянно мечущуюся от одной тяжелой не поддающейся двери к другой.

Наконец очередная дверь дала себя открыть и, отворив ее, я вскрикнула и упала, содрогаясь в конвульсиях. За дверью оказалась тьма, плоская, в полный дверной проем, стоило мне шагнуть, и я исчезла бы в ней без остатка, та я, внутри биооболочки, когда чернота пикселем аспида заполнит мою обездоленную душонку. Но за дверью всего-то располагалась комната охранника без света и окон: стол с офисным креслом и мониторами, два низких шкафа с открытыми полками и несколько стульев с небольшим столом для принятия пищи.

Парни поспешили мне на помощь, присели на корточки возле меня, заглядывали мне в лицо.

– Как ты себя чувствуешь? – спросили они мои глаза.

Вскоре я пришла в себя и первое, что увидела: красивого темненького юношу с голубыми глазами совсем рядом, я могла вдохнуть запах его масляных духов. Я рассказала парням, что со мной сегодня творится что-то ужасное, неизвестно как, я оказалась на кладбище, меня пугает тьма и я не знаю, что с этим делать.

– Что ты принимала до этого? – спросил красавчик, – Обезболивающее?

Я не пожелала отвечать. Все только и думают о том, что я наркоманка, и хотят обличить меня в этом. Я ничего не принимала и все же оказалась на кладбище. Заметив мое огорчение, они больше не допытывались и по-дружески предложили побыть с ними. Мы забрались на зеленые перила, которые тянулись вдоль всего тоннеля, и разговор завертелся сам собой.

Мы совсем подружились с ребятами, как спустя некоторое время проходящий мимо мужчина в легком жизнеощущении, обратился к моим новым друзьям:

– Ребятки, не угостите сигаретой? – и присовокупил что-то такое, понятное только им, мужчинам, отчего все трое рассмеялись.

Я с любопытством наблюдала, как мужская среда образует это вполне ясное, но отчего-то непостижимое пространство диалога, стирая границы, где разные поколения мужчин, из разных социальных групп и рода деятельности разыгрывают партию.

Я не выдержала и рассмеялась, не понимая ни слова, и тоже приняла от “светленького” сигарету. Я сделала несколько затяжек и опустив руку с сигаретой за перила, произнесла: “Не могу курить”. И прозвучало это не к месту, нарушив чудный мужской мир обыденными хлопотами. Кто-то из очереди зашикал на нас, за то, что мы курим. Незнакомый мужчина мельком на меня посмотрел, попрощался за руки с парнями и пошел дальше.

На время повисла тишина, в которой парни продолжали улыбаться, удерживая уходящее состояние веселости, а я, соскочив с перил, погрузилась в чувство вины и уставилась вслед уходящему мужчине.

– Когда я тебя увидел, ты мне показалась намного выше, – сказал вдруг красавчик, глядя на меня.

Похоже, что ему не нравилась моя фигура. Светленький улыбался: ему нравилась.

– Вот такие ноги – это неудобно, потеют – продолжал он, показывая на себе.

– Забей – ответила я, – Лично у меня ничего не потеет. И я предпочитаю не думать о своем росте, есть вещи поважнее. - -и отвернулась.

Отношения с ребятами охладились. Они дождались своих из очереди и направились к выходу из больницы. Я последовала за ними.

Едва мы зашагали по дороге до ближайшей остановки, я заметила, как перестала испытывать стыд, потому что была уже не в пижаме и сумки в руках тоже не было. Я окликнула ребят, что мне нужно возвращаться в больницу, наверное, я забыла там свою сумку, но они меня уже не слышали или сделали вид. Однако девочка лет десяти перехватила мой взгляд, и свою сумку я увидела в ее руках. Я бойко ее выхватила, и из сумки посыпались монеты, серебристо отскакивая от асфальта в разные стороны. Девочка неловко, но поспешно присела рядом со мной и стала помогать мне собирать монеты.

– Юбилейные, – обратила она внимание.

– Да, – подтвердила я, – Это мне Миша подарил.

Вначале Миша любил меня, он платил мне за телефон, угощал вкусными, приготовленными его мамой салатами, покупал мне сигареты, и встречал с маршрутки, чтобы заплатить водителю, когда я приезжала к нему. Но бесценным его подарком ко мне стал героин. У нас была особая связь, где каждый любил свою героиновую любовь через призму отрешенности и блаженства к другому.

Мы поднимали монеты и складывали в сумку. Меж тем, подняв следующую и перевернув ее, я рассмеялась, девочка смущенно улыбалась и смотрела на меня зелеными, с коричневыми прожилками глазами, в точности как у меня. С одной стороны монета была юбилейной, а с другой, где указывалось ее достоинство, был изображен букет цветов.

– Подкинула мне монету, – догадалась я и подмигнула, – Даришь что ли?

– Угу, – ответила девочка и вся засветилась от счастья.

В детстве я обожала коллекционировать необычные монеты и завидовала соседу Владику: у него была монета Петра I.

Дальше по дороге мы пошли вместе.

– Ты мне сразу понравилась, – призналась девочка, – Ты очень красивая.

– Дело не в физической красоте… – стала было объяснять я, но моя собеседница молчала так, будто знает, каким будет мое следующее слово, – Дело не в лице, главное, чтобы ты человеком была интересным.

– Я знаю-знаю, – перебила она меня и стала рассказывать про своего отца, – Он очень любил меня, мою мать и бабушку. Только лесбиянок он не любил, — сказала она и смутилась.

Я рассмеялась и хотела было спросить, почему же именно их, но в тот самый момент поняла, что знаю эту девочку, я узнала ее, ту, которая осмыслила несчастье и уже устала от людей, по ее нескладным движениям и очкам, у нее был такой же как у меня в детстве тугой хвост светлых волос. Я была в абсолютном изумлении, невероятная встреча как подарок свыше, открывающая надежду на овладение всего ускользающего и осмысление всего непознанного. Передо мной была та, у которой ответы на все мои вопросы, и которая знает меня лучше меня самой. Впрочем, это я должна все про нее знать, но не могла сказать о ней ни слова.

“Почему же именно их?” – только хотела спросить и снова дематериализовалась в очередную локацию. Это была моя комната и постель, я спала или пыталась уснуть, обливаясь потом от “отмены”.

10 июля 2008 год

«Мы полюбили не друг для друга, а для поддержания собственной любви».

Оба затянули на шеях белый провод и прыгнули в колодец. Этот прыжок длился вечность.

Они рыдали в полете, неземное сожаление и скорбь пронизывали ультразвуком невообразимой скорости падения.

«И когда сознание стало меркнуть, из последних сил я попытался ослабить шнур и подхватить ее одновременно. Я вдруг все понял, но было уже поздно».

9 октября 2008 год

Мы с Мишей уже умерли, и единственное что от нас требовалось – похоронить себя. Я была покорной, смиренно соблюдала установленные этим миром и природой порядки. Но Миша, пока я рыла себе могилу, укоризненно веселый, бегал вокруг меня с глупой улыбкой на лице. И в тот самый момент, когда я уже должна была ложится в могилу, он дергал мой пояс сзади, и из меня вываливались черные, похожие на продолговатые фекалии кишки. Мне приходилось снова приводить свое тело в порядок перед тем, как похоронить его, снова раскапывать могилу, потому что Миша в своей детской игре закапывал ее и носился вокруг меня. Но я не имела права на него ругаться, я молчала, потому что таковы были правила и традиции: о мертвых либо хорошо, либо ничего. Лишь иногда я отвлекалась от своего занятия, опираясь на засаленный черенок лопаты, и смотрела на него с жалостью, как на психически больного человека. Я не имела права судить его, называть безбожником, атеистом, не могла высказать ему вслух, что он ведет себя, как глупый ребенок, что он неправильно себя ведет. В моем сердце могла быть только любовь ко всему живому на Земле и к Мише в том числе. Даже когда на коричневых круглых часах с вытянутыми римскими цифрами пробил последний час, и я легла в могилу, а Миша, смеясь, мочился на могилы своих предков, я лежала в сырой холодной земле и с болью в сердце смотрела на него. Мне было его жаль до самой последней своей минуты.

В черном пространстве с коричневой утоптанной землей, освещенном лишь отчасти тусклым желтым светом, где отсутствовало время и жизнь, зияли две черные свежие могилы.

“Руководство по культуре и этике: как вести себя, когда Вы труп.

Одним из важных разделов в данном руководстве является уход за внутренними органами. При повреждении черепной коробки согласно инструкции мозг нужно привести в надлежащее состоянии (см. рис. 1). Тоже самое касается кишечника. С помощью пошаговых иллюстраций Вы быстро научитесь правильно его складывать.

Также не нужно забывать о досуге и отдыхе. Для трупов хорошо подойдут такие курорты, как Турция и Египет”.

21 ноября 2008 год

Три дня подряд я ничего не могла купить в этом огромном супермаркете. Это были дни новогодних празднеств, и я хотела взять деликатесов на стол, подарки родным и близким, а меня на каждой кассе высмеивали, после чего я швыряла пакеты и уходила.

Вскоре я выяснила: причиной такого отношения “мира” ко мне было то, что я серьезно провинилась, и как буду разбираться с этим, никто не знал. Все считали меня почти смертницей, потому что связываться с Гошей – дело серьезное.

В тот день я просто слонялась по улицам города, мыслей о том, как решать проблему у меня не было ни одной. Приближалось время идти к Гоше, и как бы случайно я набрела на тот самый супермаркет – самый крупный в нашем городе – где пребывал Гоша. Здание располагалось чуть в стороне от самого города, на огромной площади, скованной асфальтом, поседевшим и растрескавшимся от времени, в окружении ветхих автозаправок и рядом с рынком в виде громадной пирамиды.

Покупать что-либо в супермаркете я уже не собиралась, ничего не выйдет – это я уже поняла. Поэтому я зашла в кафе, недалеко от него, где за барной стойкой сидел мой пьяный брат, администратор Костян с автомойки и Мишки, с которым мы работали в смене. Мишку почему-то звали во множественном числе, но я к этому сразу привыкла. В смене по четырнадцать часов непосильного для девушки труда, когда после двух дней надломленная и изуродованная превосходством боли над возможностью ее пережить отползаешь домой, некоторые люди быстро становятся родными, и Мишки был в их числе.

К брату я даже подходить не стала, а вот Костян меня поддержал:

- Да ладно, Гриня, че ты.

Настало время идти к Гоше, и Мишки проводил меня до лифта, рассказывая, как один его знакомый “накосячил и выкрутился”. Это была история-напутствие, долженствующая меня ободрить. Когда мы подошли к лифту, Мишки исчез. Лифт был грузовой, с многоуровневой дверью, которая закрывалась и открывалась лесенкой. Он спустил меня глубоко вниз, и передо мной предстал грандиозный тоннель с плавным нисходящим уклоном. Серые стены тоннеля освещались сверху, но тоннель был настолько громадным, что свет едва доходил до пола.

По мере моего углубления по сторонам тоннеля появлялись коридоры, уводящие в комнаты. Первой такой комнатой было помещение с расположенной в нем кровать-подарком, с плазменным телевизором над изголовьем, на котором транслировался трогательный ролик о признании в любви в духе “Санты Барбары”. Мне показалось неестественным, что эта комната оставалась пустой.

В другой комнате дальше по тоннелю за богато сервированным столом восседало высокостатусное общество людей за сорок. Они ели и смеялись, роняя на стол слова будто крохотные гирьки. Я не смогла пройти мимо них незаметно, меня подозвали к себе и, немного поколебавшись, мне пришлось подойти. Я боялась этих людей не меньше Гоши, потому что они тоже могли наказать меня, как и Гоша, но они лишь сделали мне замечание и вручили пакет, в котором было все то, что я не могла купить в супермаркете. Пакет оказался увесистым и нести его через весь тоннель было затруднительно.

Когда я увидела Гошу он, как обычно, был в окружении охранников и улыбался своей комплементарной улыбкой: с этой улыбкой он унижал и наказывал, и наверное, с этой же улыбкой убивал – но этого я, Слава Богу, не видела.

Когда он заговорил, я вздрогнула, вдоль живота до макушки стала царапаться электрическая ниточка, меня переполняло волнение, и я не могла разобрать слов. Улавливая его благодушный тон и читая по губам, я поняла, что мое дело разрешилось положительно. Я не поняла, что на это повлияло, но упоенная счастьем считала, что мне страшно повезло. От меня требовалось молчать, улыбаться и кивать. В происходящее иногда встревал его охранник (или быть может напарник), он пытался унизить меня, но у него это получалось не так хорошо, как у Гоши, поэтому не следовало обращать на него внимания.

Мы отправились обратно по тоннелю, вверх, поэтому идти стало тяжелее. Когда пол стал как мостовая я поняла, что скоро дойдем до лифта. Гоша с напарником шли чуть впереди, напарник его обернулся и пренебрежительно бросил мне, чтобы я поторопилась, потому что скоро лифт и если я не успею, то придется долго ждать следующего. Но как бы я ни старалась, бежать по мостовой вверх, да еще с тяжелым пакетом было непросто.

Я даже не заметила, как Гоша сел в лифт, только лишь тяжелая каменистая, как и сам тоннель дверь с грохотом упала, закрывая лифт, и тот взмыл вверх. Стальной звук удаляющегося лифта тем не менее был приятен – не придется ехать с Гошей. Я подняла голову провожая лифт взглядом, а параллельно с шахтой, которая легко просматривалась, потому что была открытой, располагалась металлическая лестница.

Шахта и лестница терялись в высоте и мраке, даже возможное расстояние до поверхности прикинуть не представлялось выполнимым. Лестница тоже была открытой, надежной конструкции, с перилами для безопасности, с усиливающими перекладинами, но мне почему-то подумалось: “Лучше бы под ней не стоять, а то ведь упасть что-нибудь может”, – и я придвинулась ближе к лифу, у которого был небольшой навес.

К лифту уже подтянулись люди для следующего отправления, и когда лифт подошел, люди стали по очереди в него заходить, но я замешкалась, задумалась о чем-то и меня обошла девушка. Ей хватало места полностью войти в кабину, но она отчего-то ютилась у края, возможно, не хотела касаться людей. Двери лифта свирепо сжали ее, и лифт понес ее наверх, стирая в кашу ее голову и часть туловища. Все это произошло в доли секунд, сначала мне показалось, что лифт слишком быстро закрылся и каменная дверь на этот раз не упала, но когда на меня брызнула кровь, очень много крови, она стекала с носа и подбородка, то всякая мысль прекратилась, будто ей приказали, резко, стыдливо, смиренно.

Я побрела обратно, вниз по тоннелю, машинально ища лица людей. Они замерли, когда увидели меня, смолкли, обременительная веселость их лиц сменилась испугом встревоженности. Я попыталась что-то сказать, но не смогла, я вот-вот была готова потерять сознание или подвергнуться рвоте. Я стояла, растопырив руки, из толпы отделился мужчина в белом пиджаке и тоже попытался что-то произнести, но получилось у него нескладно:

– Ты, что? – и кивнул на меня окровавленную.

– Да, – ответила я, приходя в себя, – я все видела.

Вдруг в тоннеле послышалась музыка, очень тихо, нельзя было даже разобрать грустная или веселая то была мелодия, в глазах у меня посветлело, как будто солнечный свет достал эту глубину тоннеля. Я опустилась на пол, посмотрела в карманное зеркало: “Надо же, лицо все равно симпатичное, хоть и в крови”, – и тотчас поняла, что такое жизнь: все серьезно и без шуток. У меня на глазах в кашу превращается человек, а вместо него могла бы быть и я. Да, что там “могла” – “должна” была быть. И лишь мгновенная осторожность, колебание, нерасторопность оставляет меня в живых.

Я сошла с ума в тот момент, вся моя жизнь свелась к одному лишь мгновению – случаю, его господству в судьбах людей, его непредсказуемостью, предрешенностью и неотвратимостью, его могуществом сразить камень, его несравенностью, неповторимостью, несущего правду, то, как должно быть и напротив – наше несовершенство, ведь, получается, мы не знаем, как может и должно быть. Я сошла с того ума, который всю жизнь вел меня куда-то не туда.

У креста

Нас было семь человек. Мы стояли посреди городских развалин, мелко моросил дождь, здесь не было ни дня, ни ночи, пространство пребывало в состоянии инертности. Нас окружали хмурь и неизвестная опасность. Нашей задачей было найти спасение, выход, переждать ужас, страх и потерю близких. Мы все хотели выжить, там даже я не помышляла о суициде.

Мы стояли на месте, под эстакадой разрушенного моста, ветер сгибал засохшие кусты, и гул дробью прокатывался по земле. Куда идти? Кругом лишь неизвестность и страх, исчезают люди и не находят даже их тела. Никто не знал, что за спиной, лишь чувствовал – нечеловечья хтонь, потустороннее.

Куда идти? Нужно куда-то идти, двигаться, искать. Никто не знал, что делать. Мы встали в круг и не сводили друг с друга глаз. Если кто-то отворачивался и делал шаг из круга – раздавался вопль, пространство его выхватывало и развоплощало. Его исчезновение было жутким, мы даже не пытались представить, что с ним. Мы знали только, что он больше не вернется, потому что больше не существует. Нам некогда было скорбеть, мы думали о том, как самим не обернуться в ничто.

Все понимали, что мы не сможем вечно стоять в круге, поэтому решили передвигаться, преодолевая страх. Держась вместе, мы стали ходить по развалинам, в надежде найти или понять хоть что-то, вспомнить, как тут оказались. Мелкий дождь не прекращался, свет рассеивался мелким туманом, не имея собственного источника, только сырость и полумрак.

Мы шли так, пока на дороге нам не попался вкопанный в землю крест. Он был старый, деревянный и по высоте едва доходил до плеч. Раздались радостные возгласы, это может быть спасеньем. Крест вселял надежду и от этого становилось легче, теперь можно отдохнуть от постоянного напряжения страха. Мимо проходил священник, и я умилостивила его освятить крест. Священник не отказал, освятил крест и пошел своей дорогой, подметая землю черной рясой.

Вслед за священником стали появляться другие люди, они казались нам не от мира сего, будто не подозревали о существовании этой страшной действительности, они праздно ходили и попадались нам там, где нужно было выжить. Нам не сообщили правила игры, на кону которой жизнь? Мы чувствовали себя обманутыми и брошенными.

Все были рады новообретенному спасенью и не хотели отходить от креста, как и я, но я понимала, что это не выход: крест - временная защита. Все хорошо, только пока мы с ним, а вокруг - все та же хтонь.

Неожиданно я увидела двух мужчин семидесяти и сорока пяти лет. Они показались мне знакомыми, потому что я отчетливо считывала: они прошли, то, что сейчас проходим мы. Я знала того, которому сорок пять, бросилась к нему с объятиями и стала плакать от счастья и горести. Я не хотела выпускать его, только с ним я в безопасности, не испытывала страха и ощущала полную уверенность. Но у него был свой путь, и я знала, что эта встреча продлится недолго. Я посмотрела ему в глаза: он улыбался и был счастлив. “Так вот как там, где нет страха”, – подумала я и улыбнулась ему в ответ.

Я вернулась к своим. Теперь я знала куда идти и что делать. Эти два человека вселили в меня уверенность в завтрашнем дне фактом своего невероятного существования. Мы продолжили путь, а крест остался стоять и ждать следующих несчастных.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

18 ноября 2011 год

Я проснулась от того, что нахожусь в ужасе. Перед глазами еще мелькали видения. В комнату вошел батюшка в черной рясе, и я попросила его спасти меня. Он начал молиться, и я почувствовала, как мои руки и мое сердце вырываются из кошмара, но все остальное остается там. Руки и сердце горели, светились и отделялись от тела резкой болью. Я чувствовала, как они вырываются из кошмара, а я остаюсь. И потом я снова проснулась.

Проснувшись, я завыла и поползла к выключателю, щелкнула им, но свет не включился. Я поползла дальше, к следующему выключателю, в следующую комнату и все повторилось. Так я доползла до комнаты, где спит моя мать. Разрыдавшись, я все ей рассказала. Она очень спокойно меня выслушала, будто не в первый раз, встала и повела меня из комнаты в комнату, чтобы доказать мне, что свет включается, и это был лишь страшный сон. Пока она ласково говорила со мной, водила по спальням, мне действительно стало лучше.

Но вскоре меня вновь охватили видения. Я видела двери там, где их не могло быть, а мой сын проходил сквозь них. В ужасе я закричала на него, чтобы он прекратил ходить через двери, не в силах вынести это кошмарное зрелище. Я кричала. А двери продолжали то появляться, то исчезать.

Вдруг я услышала звуки, доносящиеся из гостиной комнаты, и решилась пойти туда. Все вместе мы прошли через воображаемую дверь (точнее я ползла на четвереньках, потому что не решалась через нее пройти) и как только мы оказались в коридоре наступила тьма. На улице начинало светлеть, но в коридор вернулась беспросветная ночь, сопровождаемая страшными, пугающими звуками. Я поняла, что не могу больше и шагу ступить, мне слишком страшно, и мы вернулись обратно в спальню.

Я спросила маму, что за звуки это могут быть.

– Это Вася, – спокойно отозвалась она, снижая градус ужаса беспечным тоном – принимает погрузку, стройматериалы привезли.

«Какой еще Вася? – подумала я, – У нас дома, в такое время… какие еще стройматериалы?»

– К черту, – поднимаясь на ноги и, бросая куртку на стул, предложила, – переждем здесь.

В комнате стало почти светло, еще чуть-чуть и от ночи не останется и следа. Мой полуторагодовалый сын нашел себе очередное занятие, а мама неуверенно держалась чуть в стороне от меня. На ее лице была знакомая мне с детства полуулыбка, и слова как будто держались у нее здесь, рядом со ртом, всегда наготове. Она никогда не отвергала меня в моих странных поступках, не осуждала, даже когда я выращивала дома галлюциногенные грибы, но как будто чего-то недоговаривала.

Внезапно я все осознала. Я повернулась к ней, и это прозвучало, как приговор:

– Ты мне лжешь. – со стены я перевела взгляд на нее, – Я сошла с ума, и мне ничем нельзя помочь. Я все не так вижу и понимаю. Но ты мне лжешь, и поэтому ты не сможешь мне помочь.

Мама с глубоким сожалением смотрела на меня. Она говорила мне то, что, услышав, я была способна принять, чтобы успокоится. И я успокаивалась, ведь что бы она ни сказала, это всегда меня успокаивало, потому что она моя мать. Но в этот раз что-то пошло не так. Я не успокоилась и отныне знала, что давно сошла с ума.

4 марта 2012

Я находилась в нашей старой квартире на Приморском. Как в ту пору, что мы там жили, я сидела за письменным столом всю ночь, напротив окна, в своей маленькой спальне и занималась в компьютере непонятно чем.

Неожиданно за окном, в небе, я увидела летающие объекты больших размеров, они повисли над девятиэтажными домами соседнего восьмого квартала и занимали все небесное пространство, светясь неземной красоты разноцветной иллюминацией. Объекты эти по форме напоминали тарелки, и, хотя на улице было темно, я могла разглядеть, что они были сделаны из серого материала, похожего на смесь металла с камнем. Я поняла, что последние десять минут странно себя чувствую, и это не случайно.

Упадок сил, слабость и вместе с тем необъяснимое от этого удовольствие. Это было похоже на оставленное в прошлом наркотическое опьянение. Тарелки исчезли, но иллюминация осталась, она менялась, визуализируя, и выглядело это восхитительно красиво, невозможно было оторваться от этого зрелища, и чем дольше я смотрела, тем отчетливее понимала, как мое состояние меняется в зависимости от визуала, возникающего в небе. Ситуация обрисовалась: они нами управляют.

Через некоторое время визуалы изменились в качестве, вместо переливающихся градиентами цветов иллюминации в небе предстал желтый мультяшный вертолет, как двухмерная фигура он то приближался к окну, то удалялся, неестественно увеличиваясь и уменьшаясь плоской картинкой. Желтый вертолет, увеличиваясь в размерах, сообразно этому занимал все пространство в моем сознании, погружая в забвение, я забывала кто я и где нахожусь. От осознания, что я не могу это остановить, я почувствовала сильный страх. Я пыталась спрятаться от визуала за столом, но физические предметы не защищали меня.

В комнате заиграла музыка и стала раздражать нейроны своими впивающимися звуками, которые я не могла сложить ни в мелодию, ни в гармоничный мотив. Меня затрясло от злости, я нашла в компьютере винамп и выключила его, но музыка запускалась в других проигрывателях, потом в телефоне и так по кругу. Координация движений была нарушена, курсор мышки меня не слушался, куда-то постоянно уплывая. Все это маниакальное безумие продолжалась до тех пор, пока визуал “вертолет” не сменился на “спираль”.

Ко мне частично вернулся разум, и я решила выйти на улицу, чтобы выяснить, что с другими людьми. Но я не смогла идти, тело парализовала грубая слабость, и я поползла.

На лестничной площадке уже были соседи, они тоже добрались ползком, были напуганы, в смятении, никто не знал, что делать. Мы с трудом поднялись на ноги, опираясь о перила и стены, чтобы смотреть в окошко между этажами и следить за тем, какой визуал будет следующим. И следующим был “точечный фейерверк”. В предрассветном, пасмурном небе загорелись десятки ярких синих звезд и тотчас стали падать на нас, как фейерверк, направленный на толпу. Мы инстинктивно поняли, что нужно лечь на пол. Если лежать – тело бьет током несколько раз, удары сопровождаются хлопками, всего их два-три, но, если остаться стоять – может разорвать на части. На третий удар я не выдержала, стиснув зубы и продрав горло, издала вопль.

Нужно было узнать, как мама, жива ли она. Хотя мы догадались, что эти эксперименты не для того, чтобы нас убить, они воздействовали на нас, но убивать не собирались. По крайней мере пока.

Я вернулась в квартиру за телефоном, временами бросаясь на пол, то теряя здравомыслие, то возвращаясь в него. В телефоне я долго не могла выбрать нужное меню для звонка. Несмотря на то, что адаптация к визуалам проходила быстро, управлять телом и разумом все еще было сложно.

На улице уже совсем рассвело. Самые страшные визуалы закончились и в небе висела “спираль”, от которой было легкое измененное состояние сознания, можно недалеко перемещаться и примитивно соображать. Я медленно шла по широкому проспекту, набирала маме смс, в надежде, что оно дойдет, если мобильная сеть установится хотя бы ненадолго.

Все, что происходило на улице больше не было похоже на обыденность: напуганные люди куда-то спешили, пытались что-то решать. Никому теперь не нужно на работу, никого не волновало каким будет ужин и вечернее шоу по ТВ.

Еще лежал снег, я была в пуховике и без шапки, и мне не было холодно. Я набрала маме смс “мама, как ты?” и нажала “отправить”.

8 февраля 2013 год

Черная десятка стремительно ворвалась во двор нашего Подстепкинского дома и с визгом тормозов остановилась. Из машины вышел мой бывший парень Андрей. Он выглядел таким целеустремленным и так решительно на меня надвигался, что на мгновение мне показалось, что он жаждет расправы за поруганные чувства, когда я отвергла его той несостоявшейся ночью, когда Марк уснул, а мамы не было дома.

Мы планировали тот вечер за несколько дней, купили продуктов на ужин, но в итоге поссорились из-за его поездки в Турцию без меня.

Андрей остановился передо мной, встал на одно колено и на открытой ладони протянул мне маленькую бархатную коробочку красного цвета. Меня охватила немота: восторг, радость, изумление настолько были сильны. Я взяла с ладони коробочку и открыла ее: в ней было красивое кольцо с большим драгоценным камнем. Кольцо показалось мне слишком маленьким, как будто на детскую руку. Я удивилась и захотела примерить его, но не смогла просунуть палец. Это было не кольцо, а плоский, как монета круг. Без отверстия вставить палец было некуда. Я почувствовала недоумение: я бы рада принять предложение, надеть свадебное платье и связать свою жизнь с этим человеком, да только вот как надеть кольцо – непонятно.

23 февраля 2013 год

Я случайно забралась на чердак материнского дома и нашла там двух младенцев. Довольно давно я находила там одного и частенько навещала его, но не знала, что он мой, и полагала, что так должно быть, чтобы он здесь жил. Но когда обнаружила второго, я задумалась о том, что это весьма странно.

Два чудесных малыша были на редкость спокойные и тихие, несмотря на то что большую часть времени находились в одиночестве. От них веяло гармонией, умиротворением и целостностью. Я обрадовалась, когда нашла их, ловко подхватила одного в правую, а другого – в левую руку и прижала к груди.

Мне было с ними очень удобно, что показалось особенно удивительным, ведь думается, что два ребенка в руках – это затруднительно, даже почесаться не сможешь. Но мне не хотелось чесаться, все, что мне хотелось – держать их на руках и любоваться ими. Любопытно, что мать ничего не говорила о младенцах и делала вид, что не замечает моих сияющих глаз, когда я пребываю с ними.

Я сидела на диване в гостиной и спросила как-то невзначай.

– И как только они умудряются здесь жить, да?

“И вообще, зачем им здесь жить, если они мои?” – заключила про себя. Мама заметно занервничала, у нее появились срочные дела, и она стала бегать из в комнаты в комнату в жуткой суете. Она утаивала от меня что-то. Я дала младенцам грудь, хотя сама уже полтора года как перестала кормить сына, и это ощущение слияния и упоения вновь меня захватило. Кажется, нет большего блаженства, чем это.

– Это ведь мои младенцы? Почему они так долго живут тут? – спросила я маму снова, но не услышала ответа.

Что могло быть проще, чем ответить мне: “Да, это твои младенцы, забирай их, если хочешь”. Но мать твердо уходила от ответа. До чего же все-таки это было странно: младенцы мои, но я ничего не знала об их появлении. Я не собиралась обвинять маму, призывать к ответу, просто хотела выяснить, откуда взялись здесь эти два чудесных малыша и как так вышло, что мои младенцы живут в тайне на чердаке.

Почему она молчит? Она не хочет, чтобы я забирала их? Почему не сказала о том, что они мои, еще раньше? Почему делала вид, будто ничего не замечает и не понимает?!

– Мама, ответь мне! – рассердилась я.

Но я не злилась, с младенцами на руках мне было слишком хорошо, и злость не могла овладеть моим сердцем. Созидательное тепло, каждый миг, наполненный сутью, распространялись внутри как солнечный нектар, забираясь в самые труднодоступные уголки моей души. Но мне не нравилось, как мама подозрительно молчит и утаивает от меня нечто важное. Наконец она не выдержала, залепетала что-то несвязное и часто повторяла одно и тоже: “прости” и “я все расскажу”.

– Расскажи! – приказала я.

Теперь она созналась, в том, что действительно утаивает правду, и я удостоверилась окончательно, что она обязана мне все рассказать. Но она не могла больше выдавить из себя ни слова и выбежала на улицу.

Я посмотрела в окно. К дому подъехала машина, за рулем которой был один наш знакомый. Мама постояла возле водительского окна и вскоре пошла в сторону дома. Разговор у них был короткий, и, судя по всему, напряженный, они не обменялись даже дежурными улыбками. Я не хотела погружаться в размышления, что этот наш знакомый, видимо, тоже замешан в этом деликатном деле, а надеялась на то, что сейчас мама вернется и все мне расскажет. Так или иначе, младенцы теперь со мной, и все же я нуждалась в правде об их появлении.

Неужели слезы так стесняют ее, что она не может говорить? Какой бы ни была правда, она обязана взять себя в руки и рассказать мне ее, и меня сильно разочаровывало, что она этого не делает. Я сидела и ждала ее, но она все не возвращалась, и мне подумалось, что она готова бросить свой дом и уйти в неизвестном направлении, лишь бы никогда больше не встречаться со мной взглядом.

20 марта 2013 год

Детский летний лагерь со старшей сменой для подростков, готовых вступить в совершеннолетие, был с творческим уклоном, как раз то, что мне всегда было нужно. Но со временем моего пребывания там в качестве подопечной во мне нарастала необъяснимая злость, переходящая в ярость – меня стало раздражать практически все. Причина, вероятно, заключалась в том, что я уже давно совершеннолетняя, и в этот лагерь попала не как все.

Тем не менее это была потрясающая смена, к нам приезжал знаменитый комик Паша, у нас вместе получалось неплохо шутить, выходило очень оригинально – наш с ним, своего рода, творческий эксперимент. “Не останавливайся, – сказал он мне как-то, – Я буду твоим агентом”. Но я не хотела верить своим ушам, отпиралась, мол, я никогда не дорасту до такого уровня. Он не хотел со мной ни спорить, ни соглашаться, я видела, что он совершенно серьезно говорит о моих способностях, и повинуясь разрушающей силе обесценивания, слила свои “способности” в колкую, низкую шутку, от чего Паша расстроился, но не подал вида. С его острого лица не исчезла его профессиональная улыбка тонких губ, но его вид и маленькие черные глаза указывали на разочарование, печаль и чувство вынужденного отвращения. Я не придала этому значения. Цель была достигнута: Паша перестал видеть во мне перспективу.

В последний день смены, как всегда, планировалось общее фото. Но я весь день слонялась по территории, а после обеда уснула не в комнате, а в коридоре, на медицинской каталке и была разбужена общим сбором для фотографии. Я вскочила с кушетки и устроила скандал.

– В чем дело? Ты чего кричишь? – спрашивали вожатые, подопечные настороженно на меня смотрели.

– Вы могли хотя бы подмигнуть мне, чтобы позвать меня фотографироваться? – возмущалась я.

Обида, чувство отчужденности и отверженности так сильно во мне говорили, что я и слышать ничего не хотела о том, что я спала, “каким образом нужно было подмигнуть?”

Вещи были уже собраны, сумки и чемоданы стояли на выходе из корпуса, ребята большой толпой двинулись к выходу, где всех ожидали вожатые и последующие мероприятия.

– Я еще не собрала свои вещи, – начала объяснять я вожатому.

Он ответил, что в таком случае я смогу забрать их завтра, потому что сейчас все должны освободить корпус, мероприятия должны происходить согласно регламенту. Но я почувствовала недоверие и нежелание “пойти мне навстречу”. Я решила, что не стану больше никого спрашивать, а сейчас же отправлюсь собирать вещи, но в этот момент меня за руку схватила девушка, с которой мне не приходилось общаться в смене, и увлекла за собой на крышу.

Мы поднялись по открытой лестнице, и она наспех объяснила мне, что со мной происходит, о себе и о том, как и что она делала, чтобы преодолеть неконтролируемый гнев. Она показала мне одно дыхательное упражнение с извлечением необычных звуков, и это меня заинтересовало, я хотела попробовать сама, как вдруг собравшиеся у входа в здание сообща подняли головы и громко удивились чем-то увиденным.

Я обернулась, уловив направление их взглядов: низко пролетела стая голубей, некоторые были обычные, дымчатые, но большая их часть была белоснежным пернатым облаком. В то время, как голуби летели в нашу сторону, с противоположного конца крыши на нас бежало несколько новобрачных пар: молодые люди в дорогих костюмах и девушки в свадебных, таких же белоснежных, как голуби, пернатых платьях.

Новобрачные смеялись и гнались за голубями, конец крыши уже был близок, толпа внизу неистово кричала. И как только голуби миновали крышу и пронеслись над головами людей – новобрачные резко остановились, и толпа взорвалась – это был восторг.

Эмоции были на пике, но представление продолжалась. Над новобрачными пролетел черный гелик, разогнавшийся где-то далеко, и приземлившийся на крыше соседнего корпуса, молодожены замерли с улыбками на лицах и с восторженным трепетом провожали взглядом парящую над головами металлическую глыбу, их волосы колыхались от горячего воздуха, который принес с собой этот грандиозный полет, небольшая погрешность и машина могла их раздавить.

Необыкновенное представление, завершающее заезд старших, готовых к совершеннолетию детей, закончилось. Я спустилась вниз и, несмотря на запрет, направилась в свой блок за вещами. В корпусе никого уже не было, я доставала вещи из своей прикроватной тумбочки и складывала в сумку и заметила во внутреннем кармане какой-то пакетик. Им оказался прозрачный зип-пакет, в котором что-то лежало, и как только достала из сумки, в комнату вошла техничка в белом халате.

– Никого не должно быть здесь, – сказала она и посмотрела на мои руки.

– Что у тебя там? – спросила она, хотя сама хорошо видела. Уголки губ у нее опустились, и челюсть задрожала.

Я молчала. В пакете были шприцы, иглы, белые маленькие бумажки, оборванный фильтр от сигарет и разный наркоманский мусор. Я не могла понять, откуда это здесь, ведь я уже почти три года не употребляю. Неужели есть еще места, до которых я не добралась и не очистила?

Женщина в халате подошла ко мне, медленно взяла у меня из рук пакет и заглянула внутрь, несмотря на то что он был прозрачный.

– Что же ты такое делаешь? – произнесла она дрожащим голосом, бросая пакет на стол.

Она быстро позвала кого-то из коридора и вернулась ко мне в комнату. Достала из пакета содержимое и разложила на столе. На иглах была запекшаяся кровь. Я вся похолодела, меня охватила тревога и захотелось бежать, но вскоре в комнату вошла маленькая женщина в изумрудном костюме. Ее темные-русые волосы были собраны в низкий аккуратный пучок. Она села передо мной и пригласила меня тоже присесть.

Я не знала, кто эта женщина: директор лагеря, психолог, какой-нибудь инспектор. Но чувствовалось, что она уполномочена решать подобные ситуации. Глядя мне прямо в глаза, она стала задавать вопросы издалека: о моем образе жизни, с кем я живу и прочее. Взгляд у нее был невероятной глубины, ощущение, что она смотрела мне прямо в мозг.

Вопросы становились точнее, детальнее, напряжение во мне росло и в какой-то момент я закричала похожим на кукольный голосом:

– Все-все-все! Мамочка, пожалуйста, не надо!

Голос звучал на высоких частотах, как детский. Я ощутила сильную жалость к себе и нуждалась в защите, как маленькая. Женщина-маг перестала спрашивать и, закрыв глаза, стала чародействовать. Я погрузилась в транс, и слова стали выходить из меня на выдохе с мощным потоком воздуха, с расстановкой, будто на стол выкладывались книги одна за другой:

– Господи, – произнесла я, – простите меня все. Я люблю свою мать и своего сына.

Похоже, что я раскаялась и мне заметно стало легче. Я открыла глаза: женщина-маг сидела передо мной с закрытыми глазами и смотрела в черное пространство перед собой. Все еще пребывая в диссоциативном состоянии, я вскочила и выбежала в коридор. Там я увидела Пашу в компании своей команды и других работников лагеря. Мой вид напугал всех присутствующих, обсуждающих случившийся инцидент и ожидающих конца “операции”.

Я двинулась на Пашу, и он не смог ускользнуть, как другие. Я сбила его с ног и попыталась поцеловать, но, когда произошло прикосновение, он втянул губы и я осознала, как ему это омерзительно. Мне вдруг стало не по себе, я отодвинулась от него, поднялась на ноги и с виноватым видом вернулась в комнату.

Люди выскакивали оттуда как ошпаренные.

– Не волнуйтесь! – кричала им вслед женщина-маг, – Он ничего вам не сделает!

Но ее никто не слушал. Она находилась уже в другом месте. На потолке раскачивалась из стороны в сторону лампочка, потрескивая спиралью электрического света. В комнате как будто прошел ураган, было холодно, ветер разметал со стола мусор, стало темно, хотя на улице был солнечный день.

Я снова села перед ней.

– Я думала, что ты здесь, – сказала она, прищуривая глаза от ветра, – Нехорошо получилось, что ты ушла.

Мое отсутствие натворило тут дел, я это осознала и почувствовала вину и ожидала, что меня теперь отругают. Но женщина-маг не собиралась этого делать. Она лишь сказала, что мы должны продолжать.

– Долго ли еще будет продолжаться весь процесс? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она и уточнила, – Это не имеет значения, потому что процесс должен продолжаться до полного завершения.

Она продолжала пояснять и взяла мои пальцы. Под ногти она заливала мне клейкую жидкость гноистого цвета и продолжала:

– Такое даже коровам не делают, потому что, когда ноготь отходит, возникает сильная рвотная боль.

А в следующую секунду стала снимать с моего большого пальца ноготь, и я почувствовала ту самую рвотную боль. Сильный приступ тошноты. Я продолжала смотреть женщине в глаза, но уже ничего не видела и смотрела сквозь, в неизвестную Вселенную черного зрачка, уносясь в нее со скоростью света. Рвотный позыв сопровождался гортанным звуком на очень низких частотах, это был не мой голос. Как будто сам ад распахнул свою пасть и извергся. Это продолжалось целую вечность, но в какой-то момент я почувствовала боль в затылке и части прилегающей к нему шее. Занемело. Это сбившаяся в ком подушка упиралась в меня.

28 декабря 2013 год

На рыжих дорогах ночного города безмятежно лежал недавно выпавший снег, пока моя машина не влетела на кольцо и, не справившись с маневром, угодила в сугроб. Снежное царство переполошилось, пришло в движение, снежинки взмыли в черный, словно космос, воздух зимы и оказываясь под светом фонарей, вертались так, что становились похожи на искрящуюся пыль.

На помощь мне пришел молодой парень, он толкнул машину, и в благодарность я предложила его подвести. В пути мы разговорились. У него тоже был ребенок, но он находился в разводе.

– Я замужем не была, – рассказала я в свою очередь, переключая скорость.

А спустя время, пристально глядя и не глядя в окно на мелькающий там урбанистический пейзаж конца двадцатого века, произнес:

– Странно, что ты меня не узнаешь.

Я обомлела, неужели мы знакомы? Я совершенно его не признала, искала в памяти зацепки, от наиболее вероятных знакомств к менее, припоминая всевозможных общих знакомых, как вдруг нашелся в памяти образ, настолько отдаленно соответствующий нынешнему его облику, что от удивления у меня упала челюсть.

Это был тот, что писал мне тонны писем три-четыре года назад. Мы были едва знакомы, а он влюбился, как безумный. Помимо писем он присылал мне маленькие записки, исписанные красной ручкой любовные изрыдания. Этих писем и записок у меня накопилась целая пачка. Однако он не был сейчас похож на того гнусного молодого человека, тощего и слабого, с жидкими волосами. Сейчас рядом со мной находился красивый широкоплечий парень, с густыми светло-русыми волосами, естественно завивающимися крупной волной и роскошно лоснящимися.

Когда я остановилась, чтобы его высадить, он чуть подался вперед, взявшись за дверь, посмотрел себе под ноги и, помедлив, сказал:

– Я бы очень хотел тебя увидеть.

С таким неотразимым красавцем я бы встретилась с удовольствием. И в последующие дни искала повод для встречи, но вскоре он представился сам: мне нужно было поехать в поселок, где проживал мой герой, но анонимность члена сообщества NA и двенадцать традиций не позволяют мне изложить подробности этого дела.

Я вернулась в ту ночь домой и принялась искать его письма. Их было много, но я их, скорее всего, выбросила, отыскалась стопка маленьких записок из твердой открыточной бумаги, на которых значились его адрес и имя: Коммунистическая, 12, Виталя.

И снова темно: зимой солнце заходит рано, загораются оранжевые фонари с потоком, исторгающим снежные хлопья.

Мне было сложно сориентироваться в этом поселке, но проходящая мимо женщина подсказала дорогу. Когда я справилась со своими делами, то нашла Виталю, он был с другом.

Они сели ко мне в машину: Виталя — назад, а его друг на переднее пассажирское, и мы стали обсуждать, куда двинуть и чем заняться. В моменте мелькнула мысль, что я занимаюсь чем-то неправильным. Эти ребята могли быть наркоманами, а у меня границы на общение с такими людьми, граница “чистые руки” и еще куча границ, обеспечивающих мне безопасность для чистой и трезвой жизни. Дома меня ждет маленький сын, а я сижу в машине с малознакомыми людьми и собираюсь беспечно провести время, которое полагалось ребенку. Я почувствовала, как растет напряжение, и что странно – не во мне.

В зеркале заднего вида я увидела безумные глаза Витали, которыми он впивался в меня, у него буквально текли слюни, и было видно, что он сдерживается, чтобы не наброситься на меня, из последних сил.

– Что это с тобой? – удивилась я без тени страха.

В ответ он прошипел, что три года уже с ума по мне сходит и что больше так не может, после чего схватил меня руками вместе с водительским сидением и приблизился к моей шее. Я почувствовала горячее дыхание двух его ноздрей и мощное возбуждение и решила, что он хочет меня поцеловать. Вместо этого он прикоснулся к коже двумя остренькими клыками и был готов вонзиться ими, но его друг взял его рукой за шею и процедил сквозь зубы, шевеля белыми от злости губами:

– Не смей, придурок, ее портить. Убирайся отсюда.

Он был сильнее, и сопротивляться было глупо, поэтому Виталя выпустил меня.

– Ну-ну, защитничек, – сказал он, со злобой глядя на своего друга, и выбрался из машины.

Друг Витали – Никита – тоже был красивый молодой брюнет с белоснежной кожей. Он помог мне оправиться от шока. Это было невероятно: Виталя – настоящий вампир. Все это не билось с тем, что я слышала в Анонимных Наркоманах и Алкоголиках: самое худшее с нами уже случилось – мы стали зависимы. Самое страшное, что теперь может случиться – срыв. Но я и представить не могла, что бы со мной было, укуси меня вампир. В моих планах не было становиться вампиром.

Я решила отвезти Никиту и немедленно вернуться домой, но по дороге он попросил остановить у магазина. Мы вместе пошли в маленькое белое здание посреди черного поселка, купили попить, что-то на перекус и поехали дальше, Никита решил сесть назад. Поселок небольшой и ехать недолго, Никита показывал проезд, и мы снова разговорились.

За рулем я стала увлеченно что-то рассказывать, это помогло мне немного забыться, как вдруг почувствовала болезненный укол в руку, глухо простонала и чуть не бросила следить за дорогой. Я остановилась, бросив коробку на нейтральную скорость и отпустив педаль сцепления, выжала тормоз. Никита сидел, развалившись, широко разведя колени и лицо его сытое и довольное равнодушно смотрело на меня.

– Ты что делаешь?! – возмутилась я.

Скотина, он укусил меня, но как он сделал это через одежду, рассказывать мне не стал. Я сняла куртку, задрала рукав кофты и увидела маленький след от игры, как от шприца и небольшой отек вокруг дырочки. Никита напился моей крови, и ему было безразлично, во что теперь превратиться моя жизнь. Спустя несколько часов я стану вампиром, хочу я этого или нет.

Он ушел, а я осталась в машине, пытаясь теперь в одиночестве уложить в голове все произошедшее: как я приеду теперь домой, как преподнесу эту новость матери и как стану воспитывать сына будучи одержимой.

Вампиры – это люди, пожизненно находящиеся у края страсти и горячего вожделения, это муки непрекращающегося даже во сне огня внутри того, что прежде называлось душою, абсолютная передача в руки инстинкта жажды и низвержения и совершенная психофизическая несостоятельность рассуждать, развиваться и иметь надежду улучшить качество жизни.

Виталя три года не мог меня забыть, изо дня в день испытывая неутомимое снискание. Это кошмар, а не жизнь.

Я не была верующей и религиозной, но подумала о том, что смогу каждый день ходить в церковь и причащаться, зато не буду пить чужую кровь. Меня бы раздирало там на части каждый раз, как беснующуюся, это будет агония, однако честная жизнь. Я думала о духовности, и у меня было немного времени решить, как поступлю, после обращения. Но спустя всего несколько минут мне стало неуютно в машине зимним вечером, захотелось ехать немедленно.

Мне в голову пришла мысль, что я буду мучиться в любом случае, так не все ли равно? А через час, уже на подъезде к дому, я не могла хорошенько припомнить, что вообще такое духовность, что я имею ввиду? Мысль как бумажный кораблик, уносящий течение, который я пытаюсь ухватить, но все упускаю, ускользаю и соскальзываю, спотыкаясь и растягиваясь по направлению ручья, провожая взглядом, как тот удаляется от меня.

17 января 2014 год

Я посмотрела в окно и увидела двух молодых женщин, спускающихся на парашютах.

– Марк, смотри! – закричала я сыну.

Они ловко прыгали с дома на дом, а потом одна из них поднялась на пять метров вверх, как будто просто перешагнула, и тогда я сказала:

– Так не бывает.

Мы с сыном нашли дом этих двух женщин, живущих вместе. Это был «Дом Богов», он состоял из белых колонн, с высокими потолками и открытой лестницей. Нас встретила женщина со светлыми волосами, одета она была тоже во все светлое и воздушное, она сказала, что ее зовут Айна.

Эти дом и его хозяйка были похожи на то, что я читала у Карлоса Кастанеды про Тайшу Абеляр. Айна стала рассказывать о себе, о том, как она живет:

– Я тоже не думала, что буду той, что сейчас – говорила она.

Но я, как обычно бывает у меня с интересными людьми, пыталась перебить, чтобы рассказать свою историю жизни. Айну это не раздражало. Мы прошли через дом к двери, ведущей на задний двор, и сели на ступеньки, Марк забрался на качели недалеко от нас, на уютной зеленой поляне.

Мы стали говорить о моей жизни, о тех ее периодах, когда мне становилось особенно плохо. Она не спрашивала, какие вещества я принимала и где я была при этом. Говорила исключительно о чувствах, которые у меня возникали, и мыслях, и неважно, в каком состоянии они были: в пьяном и трезвом. Все это было очень непохоже на то, что говорили в Анонимных Алкоголиках и Наркоманах. Поступкам, мыслям и чувствам в употреблении придавалось отрицательное значение, потому что считалось, что все это приводит к употреблению, от них нужно избавиться, сделав четвертый-пятый шаг, и начать жизнь с чистого листа.

Айна же определяла личность, как целостную систему, из которой нельзя просто так что-то выбросить или заменить, потому что в любой системе есть законы, по которым она существует и нарушить их без последствий не получится. Другими словами, мой отказ от наркотиков и алкоголя – нарушение законов, по которым я уже должна была умереть, и моя трезвая жизнь – сопротивление бытию, которое уже определило мою судьбу. Так вот, она сказала:

– Это нужно повторить, потому что потом качать начнет, забудешь все.

“И вернешься к прежнему” – закончила я мысленно и понимающе закивала головой, мол, да, все это очень правильно, но ничего предпринимать не желала, пусть само как-нибудь образуется. Но Айна не стала меня дожидаться, и со мной начало происходить необъяснимое. Меня потащило наверх, я поняла, что ухожу, отрываюсь не просто от земли, а от всего, что здесь есть: от своей памяти, от своей любви к сыну, от сына. Я почувствовала невероятную тоску, безумную скорбь и разрыдалась так искренне, как мне никогда в жизни не приходилось. Я взмолилась к Айне:

– Пожалуйста! Я прошу тебя! Не забирай меня от сына, – плакала я, – я умоляю, я клянусь, я все отдам. Я прошу, я не хочу, я не хочу от него уходить!

Но Айна молчала, и тогда я заорала как сумасшедшая, чтобы сын меня услышал, надрывалась, но он продолжал елейно качаться на качелях.

– Не смей! – кричала я, – не смей, ты не имеешь права!

Но Айна сидела и лишь смотрела на меня серьезно и сосредоточенно. А неведомая сила тащила меня наверх. Были у меня и руки, и пальцы, но ухватиться я ими не могла. Мое тело, как перышко, поднимал ветер и уносил, и руки мои были такими легкими, что ничего удержать в них было невозможно. От этого бессилия, что я ничего не могу предпринять, я разозлилась. Испытала невероятную ярость и стала угрожать Айне Бог знает чем, что, если она не спустит меня и не вернет сыну, я за себя не отвечаю. Я продам душу Дьяволу и уничтожу ее. Я на все пойду. Она пожалеет. И Айна притянула меня к себе.

Я кувырком вернулась в тело, будто притяжение земли присосало меня обратно к ступенькам. Ужас безвозвратного расставания исчез, будто никогда и не существовал. Айна по-прежнему сидела рядом со мной, она выставила по направлению ко мне руку, растопырила указательный и большой палец в виде клешни и стала медленно приближаться ко мне этими щипцами.

Рука Айны тянулось тягуче долго, и я стала думать, что эта клешня опасна, а следом – что я боюсь, потому что выглядело это по меньшей мере странно. А через минуту меня уже колотило от страха, и я заплакала, как ребенок, беспомощное существо, которому сейчас причинят боль, а я сижу и не защищаюсь, потому что руки мои повисли от страха.

Оказавшись рядом с моим плечом клешня сделалась крошечной и тонехонькой и ущипнула меня едва заметно, но держала довольно долго. Я заметила, что этот ущип мне неприятен, потом он стал надоедать и мешать мне сосредоточится на своих мыслях. Я могла слышать только этот неприятный навязчивый ущип. И уже спустя несколько минут орала как бешеная, не в силах сдерживаться. Мне хотелось стошнить и рваться на части. И я отключилась.

Я нашла себя в нескольких метрах от заднего двора. Не помню, как я там оказалась, но поняла, что мне следует вернуться к выходу на задний двор. Приближаясь к нему, я встретила сына, все также безмятежно катающегося на качелях, он никуда не убегал и не хулиганил, как обычно. Я присела рядом с ним на корточки, заглянула в глаза, и смотрела как на небо, на звезды, как на что-то непостижимое, чарующее, чему я могу служить и чем всегда могу восхищаться.

Я погладила его по маленькой спинке и улыбнулась. Я так давно его не видела, целую вечность. Меня потянуло поплакать, но я не стала, не хотелось отягощать нашу невероятную, счастливую встречу.

На той лестнице уже сидела не Айна, а мужчина, которого я знала и не знала. Он позвал меня и я, оставив сына, направилась к нему. Я села на те самые ступеньки, и он спросил:

– Это также похоже на то, что ты испытывала несколько лет назад?

– Такое было лишь в самом начале, – ответила я.

– Хорошо, – сказал он, – мы продолжим. Нужно пройти это до конца, чтобы уже никогда не забыть. Сделаем это после двенадцати.

Когда он произнес это, я посмотрела на него, и мое лицо искривила полуулыбка. После двенадцати часов или лет, после двенадцати молитв, врагов, книг? Я лишь успела вопросительно посмотреть на него глазами полными животного страха: “А вернусь ли я?” И проснулась с мыслью, что мне действительно лучше этого не видеть.

3 ноября 2014 год

Мы с Марком проснулись в старой трехкомнатной квартире на Приморском бульваре, в моей маленькой спальне. Пробуждение было тяжелым, глаза полностью не открывались и сознание заволокла пелена сна. Марк был маленький, примерно двух лет, он постоянно куда-то лез, я его ругала, но он не слушался, и я свирепела от этого. Я не могла как следует проснуться, взять себя в руки и обрести контроль над ситуацией.

Мне нужно было успеть на работу хотя бы к двенадцати часам. Я работала посудомойщицей в Православной гимназии и с ужасом представила себе горы немытой посуды после обеда, а также разгневанную зав.производством, которая и без того меня недолюбливала. Я смотрела на время и нервничала еще сильнее, потому что мы явно не успевали.

Наряду с суматохой сборов какой-то шум стал мне надоедать, и когда я наконец обратила на него внимание, то увидела, что он исходит из розетки, в которую включен конденсатор воздуха для водной черепахи и лампа. Розетка коротила, штекер расплавился и почернел. Я схватила полотенце и попыталась выдернуть шнур, но меня сильно ударило током.

Я не стала ругать ребенка за то, что он как мог себя развлекал, вместо этого посадила Марка на стол и приказала не слезать пока я не вернусь. Нужно было выйти в подъезд и выключить электричество с щитка. Но стоило было мне немного удалиться как Марк уже слез и направился к опасному электричеству.

Как ненормальная я рванула в комнату, схватила сына за шкирняк и стала на него кричать. Я предприняла еще несколько попыток пойти к щитку, но все было напрасно. Марк и минуты не мог сидеть смирно. Это было кошмарно. Безвыходность, и во всем был виноват только он – непослушный ребенок.

Часы показали 12:23. “Отлично – подумала я, - мы опоздали”. Я позвонила Оксане Юрьевне и объяснила ситуацию. Через некоторое время она сама ко мне пришла. Присев на стул в комнате, она выглядела так, будто пришла навестить больного, потому что я лежала на кровати измученная обстоятельствами. Жизнь рассыпалась прямо у меня в руках, и мое проклятие состояло в том, чтобы видеть это и все понимать.

– Я возьму Марка, а ты пока соберись и сделай свои дела, – сказала она.

Немного погодя, я вышла из подъезда, Марк с Оксаной Юрьевной и еще какими-то людьми сидел в белой четверке.

– Я сейчас подъеду, – сказала я и пошла по дорожке вдоль машин в поиске своей.

Ключи от машины были у меня в руках, но машину свою я найти не могла и запаниковала. Я обежала все ближайшие дворы и стоянки, но машины нигде не было. Время утекало сквозь пальцы. То, что я на работу уже не успела – это ладно, как теперь забрать ребенка.

Я стала вспоминать номера маршрутов, сопоставлять с местом работы, как вдруг во дворах столкнулась с матерью, которая вела моего Марка за ручку. Марк лишь на лицо был мой маленький сынок, а тело у него было взрослого парня, и в этих черных атласных коротких шортиках он выглядел несообразно.

Увидев меня, она не остановилась, а продолжала идти дальше. Я схватила ее за руку и стала расспрашивать, что произошло, но мать, глядя мимо меня, равнодушно и односложно мне отвечала.

– Я потеряла машину, – стала объяснять я, пытаясь ее остановить, чтобы она хотя бы посмотрела на меня.

– Этого стоило было ожидать, – со злой ухмылкой ответила она, не останавливаясь.

Я стала вспоминать, где я оставила машину последний раз. Как ни пыталась, не могла вспомнить, что делала накануне вечером. «Неужели я напилась?» – первой пронеслась мысль. Мне на мгновение стало жутко, что я сорвалась, и это все пьяный кошмар, который я даже не осознаю, но потом я собрала свое распадающееся на куски «я» и стала методично произносить:

– В субботу… в субботу Леша привез нас с Олей на стоянку, где я села в свою машину и поехала домой. А вчера… вчера... Вчера мы с Марком целый день были дома и болели, я никуда не ездила, значит машина в гараже, в Подстепках. Но если мы там заснули, то как оказались тут?

И вдруг исчез двор, седьмой квартал и Приморский бульвар. Все исчезло, и я оказалась в доме, в Подстепках. Стоило было вспомнить все, как оно есть на самом деле, как вокруг все в жизни встало на свои места. Но это показалось мне подозрительным. Кто-то водит меня за нос?

Я ходила по дому, и он был слегка не похож на себя: комнаты обставлены иначе, много незнакомых предметов и атмосфера подозрительно уютная. Я выглянула на улицу с веранды: мать поливала из керхера черный стол. Я наблюдала за этим с минуту, а она выкрикивала мне что-то, как будто спрашивала, но я ничего не слышала, потому что уже собиралась проснуться.

5 августа 2015 год

Я сбежала от него. Наконец-то сбежала. Как же я была потрясена, узнав, что с виду обычный парень на самом деле психопат, самый настоящий. Я жила с ним в маленькой аккуратной комнате какое-то время, в удаленном от города и окруженным сосновом лесом поселке с двухэтажными квартирными домами и тихим, всегда безлюдном двором, вытоптанной травой и ржавой детской горкой, и “ракетой”.

Когда я сбежала от него, он так просто это не оставил. Он не был в ярости, не был зол, не хотел мстить, но он отправился за мной сразу же. И мне было страшно от этого, с жуткой эмоциональной холодностью он просто искал меня как сбежавшее животное. Легко сбить злого человека с пути, но не его.

Но я сбежала от него, и это само по себе было победой. И как меня угораздило вляпаться в такое? Больше не будет этого странного кайфа. Он или сам изобрел это вещество, или взял откуда-то, но дело в том, что в основе его воздействия на меня лежало то, что я ощущала себя так же, как он, мой мужчина. Хотя сейчас называть его так не поворачивается язык. И даже «бывший» не годится.

Он, сумасшедший, с диагнозом “Диссоциативное расстройство личности” человек неплохо устроился. Вместо того, чтобы стенать, что ты не такой как все и лечиться, он нашел меня, накачивал этим веществом до упаду и проживал-таки свою ничего не стоящую жизнь. Я испытывала то же, что и он: тусклая, серая картинка бытия, беспредельная скука, бессмысленность происходящего. Интенсивность этих ощущений была настолько сильна и правдива, как сама истина, прикосновение к которой приводило к неописуемому наслаждению, хотелось остервенело хохотать, рычать, бесноваться.

В общем, когда он меня все-таки нашел и вернул назад, я поняла, что мне не отвертеться. И я употребила точно такое же вещество, но свое. Я решила: пусть лучше я добровольно опять “сяду” на наркотики, но это будет мое, а значит власти надо мной он не возымеет.

Я употребила – он был доволен. Меня стало уносить. Я ходила по квартире в грязном потрепанном халате, думала тривиальные невещественные мысли, мне опять стало адски хорошо и больше ничего не тревожило, я перестала осознавать, как все страшно, что это конец.

И вдруг я услышала крик своего сына. Звук доносился из открытого окна. Я проигнорировала его, как обычно это происходит, когда я в состоянии шизотипического кайфа, но сын закричал вновь:

– Мамочка!

Голос был радостный, будто он нашел кузнечика. С тем же равнодушием, словно собираюсь передвинуть стул, со словами «Пойду проверю сына» я поднялась с постели. Это последнее, что я помню из той жизни. «Пойду проверю сына» – сказала я как «пойду принесу белье из стирки».

– Пойду проверю сына, – и я пошла, не подозревая, какой спасительной силой обладают эти слова.

Шаркая изношенными тапочками, я подошла к открытому наружу окну и, не замечая разницы между воздухом в квартире и свежестью улицы, еле слышно позвала:

– Марк! – и проснулась.

Сын лежал рядом и кутался в одеяле. Он еще спал, но по его активности не вызывало сомнений, что досыпает он считанные минуты.

25 марта 2016 год

У меня было два ребенка: двухлетний Марк и Лиза двенадцати лет. Лиза была как все старшие сестры – ответственной, моей помощницей. В тот день она сама уложила Марка спать, повела его за руку в комнату.

У нас была восхитительно убранная однокомнатная квартирка. Сам собой сложился дореволюционный оригинальный стиль нашего бытия, наполненный тяжеловесным уютом расшитых золотом портьеры и балдахина, обилием кукол, статуэток и шкатулок на всевозможных старинных комодах и консолях, картинок на стенах с пейзажами и изысканными портретами в роскошных багетах, освещенных канделябром, лампадками и бра, свечение которых разбрызгивалось радужными бликами вазочек и хрустальных призм подвесных светильников.

Но в ту ночь мне не спалось, чувствовалось беспокойство, что-то мерещилось, отчего-то было жутко. Я убрала шоколад в пакет и положила в холодильник. Говорят всякую нечисть привлекает еда, особенно ночью, особенно сладости, поэтому на ночь всю еду нужно убирать с глаз. Я хотела еще немного прибраться в кухне, но, когда взялась за стопу чистых тарелок выяснилось, что одна из них грязная, а потом оказалось, что почти все тарелки грязные. “Марк, наверное, так помыл”, – подумала я и положила их в раковину.

Я часто подходила к балкону и открывала дверь, чтобы покурить. Квартира погрузилась в мягкий сумрак, и только в спальне было совсем темно, дети спали. И вдруг в очередной раз я подошла к балкону и увидела в отражении стекла свое лицо. Я оцепенела от ужаса. Развернулась и, выставив руку вперед, с напором пошла. Так я думала прогоню духа. И дойдя до коридора обнаружила, что сердобольные соседки вошли в квартиру, лица у них были розовые, носы и щеки красные, как у пришедших с мороза. Я не сообразила, как они сумели войти, и никак не могла прийти в себя от страха.

– Что случилось? – наконец произнесла я.

– Лизонька плакала, – шепотом заговорили они все разом, – Плакала-плакала, потом перестала и опять заплакала.

Я нашла Лизу взглядом. Она была одета в легкую сорочку, быстро и отрешенно на меня посмотрела, как будто я ей чужая, и как испуганная левретка, юркнула из квартиры. “Что-то натворила” – подумала я с горечью. И тогда я все поняла, что Марка нет, его вообще нет, Лиза его закопала, детской лопаткой, в черную землю. Копала и плакала.

– Лиза, остановись, – шептала я, как будто что-то не давало мне закричать, – Лиза стой, все можно изменить, не беги!

Но она ничего другого не знала и неслась вниз по ступенькам подъезда. Заспанный Марк стоял рядом со мной и не мог понять, почему Лиза убежала.

Май, 2018 год

Потом меня спрашивали те же самые люди, которые тоже оказались мертвы. Они недоумевали, как так вышло, что я умерла, и я им отвечала: «Я вдохнула просто потому, что хотела дышать».

Когда я оказалась в воде, я понимала, что не должна вдыхать – иначе я умру. Но очень скоро желание сделать вдох стало непреодолимым. В легких стало грузно, как будто на грудь положили каменную глыбу. Терпеть было невыносимо. «Стоит мне сделать вдох, как станет легче», – подумала я и разомкнула рот, вода хлынула и легкие вобрали ее в себя. Сделалось еще тяжелее, чем прежде. Как же так, ведь сделав вдох, должно наступить облегчение. И я сделала еще один вдох водой, после чего потеряла сознание.

Я не ошиблась. Сделав вдох, действительно становится легче, но не в воде. Мне не следовало ругать себя за то, что я сделала вдох в воде – я не могла иначе. Я повиновалась простой логике и инстинкту, на которые была способна в экстремальной ситуации. Когда я очнулась, будучи мертвой, то обнаружила, что загробный мир слишком походил на Землю. Рядом были другие умершие, и я обратилась к ним:

– Я что, на Земле?

Люди с улыбкой кивали мне в ответ. По всей видимости, многие удивляются этому. При жизни мы привыкли верить, что существует Царство Небесное или параллельный мир – одним словом тайна, которая непременно впечатлит. Но каково было мое удивление, что никакой тайны нет.

«И что же мне тут делать?», – недоумевала я. Пока мы живы, в своих физических телах, мы уверены, что жизнь – для живых, что воздух – для легких. Ни для того ли мы живем, чтобы родить детей или освоить новую профессию? Работать и отдыхать. Найти друзей, других живых людей и наслаждаться этим? В общем, физиологичность земли ставит перед нами вещественные, осязаемые задачи. Мы связаны с твердой материей и не мыслим ничего вне ее.

На самом деле, когда физическое тело утрачено, начинаешь видеть другую сторону жизни, не обусловленную материальным, а сопряженную с мыслями и чувствами, в общем – идеальным. Но это уже совсем другая история. И все это происходит не где-нибудь, а все тут же, на Земле.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

3 февраля 2026 года

Налетел юго-восточный ветер и пригнал низкие тучи. Черный наволок так низко нависал, что отчетливо виднелось, как неслись паучьи нити белых облаков, кувыркаясь и перетекая друг в друга, медленно растягивались, теряя очертания и создаваясь вновь.

Мы с братом находились на задах дома в Подстепках, на Молодежной 12, который был нашим шесть лет назад. Мы смотрели на крышу то соседнего дома, то своего и не могли поверить своим глазам: облака обтекали треугольные откосы крыш словно жидкий лед, насланный загадочными силами природы. Вскоре эти облака напились синего свинца, отяжелели, ветер усилился и стало ясно, что в ближайшее время начнется если не ураган, то гроза.

Мы занесли с улицы на веранду садовую мебель, которую могло утащить шквалами ветра, и поспешили укрыться в доме. Дома находились другие наши родственники, они боялись показываться наружу. Через некоторое время мы увидали, что буря, так и не разразившись, стала утихать, но черное небо и несущиеся облака все еще нависали над Подстепками.

Наволок выгнулся выпуклыми рыхлыми полусферами, напитанными влагой, которые постепенно стали втягиваться, как сдутые мячики, и походили на синие кровяные эритроциты. Туча освобождала небо, но над нашим домом продолжала нависать. Поняв, что грозы не будет, мы вышли на улицу и с большим беспокойством стали осматривать тучу над нашим домом.

Небесные “эритроциты” продолжали втягиваться, излишки кремовой массы выдавливались по наружному диаметру плотными эллипсоидами и плавно опускались вниз. Неизвестное атмосферное явление напугало нас, и мы вернулись в дом.

В доме был переполох, мама пыталась дозвониться до “служб”, остальные разбились на кучки: одни рассуждали о происходящем, другие, напротив, говорили о чем-то отвлеченном. Не найдя себя ни в той, ни в другой я вышла на веранду.

Эллипсоиды достигли земли и застыли. Они были везде: на стенах, окнах, просто висели в воздухе – походили на пересушенное безе и приняли необычайную форму – черепков и костей размером с ладонь. Мне захотелось взять это и отнести своим, чтобы показать, но, когда я дотронулась до них – они были теплыми, почти горячими и очень хрупкими, сразу осыпались пеплом. Я поспешила в дом, чтобы сообщить о чуде, но все были заняты обсуждением и не обращали на меня внимания.

29 марта 2026 год

На пляж вели две дороги: первая, привычная, которой пользовались все — и местные жители, и приезжие, — и вторая, вдоль берега: этот маршрут сразу выводил в город и мало кому был известен. Я обнаружила эту вторую дорогу случайно, когда нашла на дне моря кошелек. Он был точь-в-точь как мой.

Там были банковские и скидочные карточки, медицинские талоны и рецепты, купюра номиналом в пятьсот рублей и даже права, как у меня. Но на правах, конечно, было чужое имя, не мое. Оно было каким-то сложным, типа Алевтина Альфредовна или Адалина Адольфовна, а в графе «дата рождения» совсем ерунда: 40.23, – а год значился такой, будто ей сейчас девяноста два года.

Я стала искать другие данные, где тоже могла стоять дата рождения, но там год указывался другой, будто ей восемьдесят девять лет, а день и месяц тоже – 40.23. Но где видано, чтобы в месяце было сорок дней и двадцать три месяца в году?

В общем, я пыталась разузнать эти данные лишь для того, чтобы найти хозяина кошелька через Интернет, и так как точные данные установить я не смогла, то просто пошла бродить по побережью, в поисках хозяйки или ее знакомых.

Чем дальше я шла, тем реже кто-то попадался, но я надеялась найти эту Аделину или же отнести кошелек в полицию. Но я вовсе забыла обо всем этом, потому что прибрежный пейзаж становился все более захватывающим.

Сначала из воды вырастали цветущие кустарники, они пестрели бело-малиновыми неизвестными цветами – это были средних размеров головки, утыканные продолговатыми лодочками пестрых лепестков. А потом началось нечто удивительное: из воды, прямо у берега, вырастали высокие деревья с мощными стволами и сочной развесистой листвой, которая под тяжестью цветущих гирлянд опускалась вниз, и на одном участке образовала цветочную пещеру окраса фуксии.

Внутри этой пещеры было темно даже днем: так плотно смыкались цветочные грозди. Воды было немного, ее засыпали упавшие малиновые цветки, отчего она благоухала, бурлила: теплые источники били со дна, и потому скапливалась густая плотная пена.

Мало кто знал об этом месте. Многие шли мимо, уже уставшие и голодные, и засматривались на витрины магазинов, что были поодаль, а на это цветочное чудо не обращали внимания.

Я решила сначала выйти в город, чтобы понять, где кончается эта дорога, а на обратном пути обязательно искупаться в пещере. Но при возвращении найти ее оказалось почти невозможно: я путалась в улицах и проулках, торговые палатки, павильоны были похожи один на другой; и я думала, что уже не найти мне ту пещеру, как вдруг, минуя алюминиевую, стеклянную дверь, которая была то ли выходом, то ли входом, этого я уже не могла разобрать, я вышла на улицу, которая постепенно привела меня в тень деревьев и к побережью, где находилась та пещера.

Напротив пещеры была лавочка, иногда на ней останавливались путники перевести дух, попить, разобраться с дальнейшими планами на остаток дня. Я сложила одежду и кошелек на камне, возле пещеры, как раз в тот момент, когда лавочка была занята отдыхающими, и вошла в воду.

После изнуряющего жарой пути и бесполезности всех усилий найти владельца кошелька я испытала огромное удовольствие опуститься в воду и скрыться в тени. Лишь снаружи проход был низко занавешен гроздьями бутонов, а внутри пещера была высокой и просторной. Стены ее будто были сделаны из цветов.

Сначала я погрузилась в плотную густую пену. Она приятно обволакивала тело, нежно касаясь кожи, и сползла с плеч, когда я поднялась, чтобы пройти в самый угол, к бурлящему источнику. Я держалась за борта (по всей видимости, кто-то обложил пещеру плитами), но поток был настолько сильным, что меня выталкивало на поверхность.

Я пробыла в пещере некоторое время, а когда стала выбираться, то вспомнила о своих собственных вещах, оставленных на пляже: и телефон, и кошелек остались лежать там. Меня охватила паника, я заспешила обратно, но уже не надеялась найти там что-то кроме шлепок и полотенца.

А у самой все еще оставался кошелек таинственной Аделины, точь-в-точь похожий на мой.

ПАПИН ХАЛАТ

Когда папа заболел, то поселился у меня в квартире. Он был совсем плохой, не мог следить за собой и каждый вечер оставлял на включенной плите пустую сковороду. Несмотря на то, что я жила с ним, в квартире было очень грязно: остатки пищи валялись прямо на полу, на столах громоздились стопы грязных тарелок, в комнате – кучи грязной одежды, детских игрушек и проч. Откуда отец это натаскал и когда – я не помнила, и чем сама занималась – непонятно, но от меня толку было мало. Мы с папой превращались в тех людей, которых потом вскрывают по постановлению суда и выкладывают в YouTube.

Я была подавлена, очень переживала за папу, иной раз он не мог ответить на простой вопрос и трясся как ребенок, держа меня за грудь.

– Папа, ну что ты делаешь, – говорила я своему больному папе, который по-детски покаянно на меня смотрел и ничего не понимал в тот момент, – разве можно трогать меня за грудь,

– Папа, ты снова оставил сковороду на включенной плите, – говорила я ему, и папа пристыженно оправдывался, дескать, да, забыл.

И когда на стене, в коридоре над выключателем, я обнаружила жирного таракана, который лопнул, когда я стукнула его туфлей, я наконец решила помочь папе разгрести бардак. Видно было, что ему осталось недолго, он сам это чувствовал: разум уходил от него все чаще и все дольше не возвращался. Но помочь с бардаком я не могла, я не понимала, куда все складывать, было слишком много мелких вещей и игрушек, которые он откладывал в сторону, чтобы потом кому-то отдать, я повиновалась этому, и мы с папой перебирали по сотому разу одни и те же вещи.

В момент полной беспомощности появилась мама. Она напомнила отцу, что «станет ухаживать за ним, когда он сляжет». Но папа был так плох, что не мог найти в своем блуждающем сознании эту давно зароненную туда мысль, и мама явилась сама. Она разъяснила, что игрушки отдавать некому и самое лучшее – выбросить их, хорошую одежду – отправить в стирку, а плохую пустить на тряпки. Так постепенно мебель очистилась от вещей, и хоть она была старенькой – стало гораздо уютнее. От некоторой мебели мы также избавились.

Тогда я почувствовала всю скорбь, которая тонула в этом хламе и не показывалась. Меня стала разрывать невыносимая печаль, что папа уходит. Он сидел на кресле возле балконной двери, и я прильнула к нему на грудь и заплакала. Он был в разуме и утешал меня, а я сама как будто разум совсем утратила. Мама сидела рядом, на другом кресле, с грустью, умилением и даже с какой-то завистью на нас смотрела. Я все время плакала, обнимала папу и не понимала, как жить, когда он уйдет. Он был в темном поло, с нагрудными карманами, никогда не видела его в такой одежде, и пах как папа, как старый папин халат, которым я укрывалась, когда приходила со школы и сразу ложилась спать. А папа не мог раздеться, пока я не проснусь, и его халат мне будет уже не нужен. И когда он наконец завладевал своей вещью, то каждый раз, смеясь, говорил, почему бы мне не накрываться своих халатом. Но каждый раз я об этом забывала, шла в его комнату, протягивала руку в щель между стеной и шкафом и снимала с гвоздика его халат. Он был длинным, в темную полоску, я накрывалась им с головой и вдыхала папин запах перемешанный с потом и табаком и, ощутив абсолютный покой, засыпала.

Мне было сейчас не сорок, нет, я вновь стала той девочкой десяти лет, истерзанной школой и засыпающей под папиным халатом, и самое страшное, что могло произойти в мире – уйдет мой папа и его халат превратится в тряпку, одной из той груды вещей, которые потом просто выбрасываются.

3 апреля 2026 год

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Некий посредственный, неброский городок в то же самое время был не такой как все и имел свои особенности: здесь наличествовал бесконечный день, и ночь, как физическое явление, отсутствовала, а рядом, в вечно теплом и по-осеннему пестром лесу, находилось озеро “Голубое молоко”. Это озеро являлось местной достопримечательнстью, но так как сам город не обладал той необходимой для туристического бизнеса инфраструктурой, то интересовал современного человека лишь как must-see место, которое посещают, чтобы пополнить ленту постов очередным необычным явлением, долженствующим обеспечить уникальный контент.

В этом городе, кроме ночи, не было даже теней. Вместе с тем солнце не слепило и не накаляло, а высвечивало мир вокруг, делало таким белым, что порой казалось: все исчезает. Это похоже на то, когда вы заходите летом с улицы в помещение, и несколько минут вместо зрения перед глазами только светлое пятно.

Наслышанные об этой уникальной природной достопримечательности мы поддались общему любопытству и тоже решили съездить посмотреть. Наша с Марком поездка в общей сложности занимала три дня: в день приезда уставшие с дороги мы поужинали и легли спать пораньше, на второй день, хорошенько выспавшись и как следует отобедав, отправились в лес, а третий день, также, как и первый, провели в пути.

На озеро мы отправились налегке, ничего с собой не взяли, потому что ничего не хотелось: плоть удовлетворялась легко и надолго. В таком состоянии общение становилось непринужденным и естественным.

– Отличить ужа от гадюки очень легко, – рассказывал Марк и бороздил листву найденной с тщательным отбором палкой.

Мы спускались по осеннему смешанному лесу все ниже, и он оставался позади нас горой и отрезал от городка и неба, завлекая все глубже. Винно-охристая опавшая листва никогда не гнила и часть ее навсегда оставалась на деревьях и кустарниках, проходящих все три стадии окрашивания одновременно. Здесь были клён остролистный, осина дрожащая, рябина Кёне и обыкновенная, черемуха пенсильванская, дуб черешчатый, липа, лиственница, сосна и ель, а нижний ярус составляло такое количество различных кустарников и трав, что перечислить их все не представляется никакой возможности.

– У ужа на голове есть желтые пятнышки, и зрачки у него круглые, а у гадюки как палки.

Несмотря на то, что эта достопримечательность была довольно известной, люди практически не попадались нам, поэтому, когда я решила все-таки уточнить, правильно ли мы идем, спросить было совершенно не у кого. Слева в серых каменных разломах сбегала вода и я догадалась, что вода приведет нас «туда». Лучезарный эфир брезжил хрустальной свежестью, наполняя все мягким светом, а яркие, пустые и легкие листья шелестели под ногами.

– Поймать ужа очень легко, – продолжал сын, – медленно подходишь к нему, а потом резко хватаешь его за голову, чтобы он не успел тебя укусить.

И я вспоминала, как он крался тогда на речке за ужиком, и каким счастливым выглядел, когда поймал первую в своей жизни змею.

– Потом смотришь ему в глаза, если круглые – все нормально, это уж.

– Подожди, – задумалась я и остановилась, – как это “потом”? А вдруг это не уж?

– Да нет, уж, – Марк беспечно отмахнулся, шагнув дальше по тропе, – видно же, что это уж, он длиньше гадюки.

Я нахмурилась, опасно выглядело это предприятие и опрометчиво. Но сын уверял меня, что гадюки очень редко попадаются, и переживать не о чем, как вдруг впереди показалось Голубое озеро.

Оно и впрямь было цвета голубого молока, насыщенного и сочного, словно застывший экзотический десерт в блюде, если бы не купающиеся люди, будоражащие воду. Глядя на блаженно плавающих в воде, не замерзающих от осенней погоды и воды, нам тоже захотелось немедленно войти в озеро.

Тела в воде не просвечивали, на поверхности торчали лишь головы, но взяв воду в ладонь она была полностью прозрачной и слегка голубой, как из абиссинской скважины. Так как температура, как физическая величина, отсутствовала, трудно было определить степень комфорта, он был абсолютный и несравненный. Осязание воздуха и воды воспринималось по-разному, но удовольствие от этого прикосновения было одинаково совершенным.

С земли открывалась лишь видимая часть озера с пещерой, в которую можно было попасть, если тебя подсадят; в ней было тесно и уютно и открывался вид на всю длину озера, а слева, скрытое за возвышенностью и каменистыми разломами, среди которых росли деревья и пролезть человеку или зверю было бы невозможно, озеро вытягивалось, как толстый масляный след кисти на холсте.

Люди плыли туда и возвращались обратно, проводя в воде по несколько часов. Мы тоже пробыли здесь до вечера. Плавать в воде было великое удовольствие.

“Надо узнать об этом месте как можно больше, – подумала я, – его историю, происхождение, интересные факты”. Люди рядом улыбались и разговаривали, и разделить с ними это наслаждение было благословенным даром.