Ежевичка

Глава 1

Я назвал её ежевичкой в первый же вечер, когда не смог не то, что поцеловать, но и проводить до дома. Потому что черная, сладкая, южная ягода. Но пока дотянешься, исцарапаешь все руки в кровь. И растет она в глухом и темном лесу.

Вот и я свою ежевичку нашел в глуши, где оказался по случаю.

По глупости ушел с последнего курса юрфака. Выскочил, так сказать, из последнего вагона с фанфарами посреди леса за пять минут до перрона. Вернее, это ректор из уважения к моему фронтовику-отцу разрешил «уйти». А все потому, что я решил побыть Прометеем, просветителем! Дал на ночь приятелю отпечатанного на машинке Бердяева. Пара листов, середина труда, название которого я так и не узнал. Печатал-то не я. Я, если уж быть совсем честным, даже не дочитал! Пробежался по диагонали, зацепился за слова о том, что без свободы нет личности, и вручил приятелю со словами: «Личность надо оставлять за пределами семинаров по истории КПСС». А он настучал.

Ректор тряс седой головой, сокрушался, что служил с моим отцом, что они уже и не знают как, воздействовать на наше поколение. Я постарался его утешить. Сказал, что мое поколение, к счастью, состоит не из меня одного. А на меня отец всегда знал как воздействовать — широким офицерским ремнем. Но про ремень не сказал. С его блестящей пряжкой я в последний раз встречался ещё до армии, и не был уверен, признает ли отец Бердяева поводом достойным, для нашей новой встречи. Хотя, у отца с Бердяевым явно намечался идеологический конфликт. Он-то считал, что личности нет без дисциплины. И без ремня, разумеется.

Когда вышел из кабинета, столкнулся почти нос к носу с приятелем. Тот бледный как поганка, вжал голову в плечи. Подумал, что ударю, наверное. А я и хотел. Но вместо этого схватил его за плечи, расцеловал в обе щеки крепко, зло и крикнул на весь коридор: «Поздравляю, Новиков! Мы свободные люди! Ура!», хлопнул его по плечу, так что тот чуть не упал, и пошел дальше. В кармане пиджака документы, в общежитии вещи, а на перроне поезд в родную провинцию. К отцу.

Домчался я с ветерком. Помог залезть в вагон бабке с ведром яблок, получил от нее пару в подарок. Устроился у окна, грыз кислые ранетки и с удивлением понимал, что даже почти не боюсь. Страшно и стыдно стало потом, когда отец, хмурый, гладко выбритый, встретил на пороге и сказал: «Ну заходи, Родион». И вот тогда вдруг захотелось снова в электричку, кружить годами по всему союзу и кривиться от кислых яблок.

Ремень в тот вечер остался у отца на поясе. Он отвел меня за дом, к бане, мрачно курил Беломор, слушал мою версию истории и иногда кивал. А потом сказал, что его сын дал бы приятелю в морду и не согласился бы, что это его «макулатура». А я чей тогда сын? Бердяев бы, наверное, сказал, что Божий, но Бердяев так и остался недочитанным у ректора в столе. Поэтому я предложил метнуться на ночной электричке до общежития, побить кого нужно и вернуться. Отец предложения не оценил. Сказал, что поздно. И прибавил «Всегда у тебя все поздно, Родя». А я и не спорил. Решил, что оно и правда того не стоит. Ремень и свобода сделали из меня личность, на такие решения способную.

За стол вечером не сел. Показалось, что я там не к месту. Отец во главе стола, мать хлопочет с лапшой и половником, младшие сидят с прямыми спинами, двое светленьких, приличных комсомольцев — Зоя и Витя. А тут мы с Бердяевым. Не стоило, видимо, «приводить» его к столу. Я от этого товарища запомнил одну фразу и то, что он носил смешные усы. А это слишком мало для семейной драмы.

Вышел из дома тихо, порадовался, что отец всегда смазывает петли у двери. Не успел дойти до калитки, как заприметил на той стороне улицы соседа Федю.

— О, Родька! Ты что ли? Чего тут посреди недели? — удивился он.

— Дела, — махнул я рукой. — Ты-то куда собрался? Завод как? Стоит?

Облокотился на забор возле маминого винограда, постарался придать себе вид делового человека на отдыхе, утомленного городской суетой. Но вышло, наверняка, плохо.

— Стоит, — кивнул Федя. — Меня в клуб позвали, на танцы.

Я почему-то ждал, что он меня позовет сам. Но Федя только говорил что-то безусловно важное про новый станок в цеху, про то, что запил дед Валера с соседней улицы, про то, что мой младший брат подрался с его. Я кивал, заинтересованно поднимал брови, где надо, и наконец, не выдержал.

— Федя, идем, по дороге расскажешь, — я вышел со двора.

Он, может, и удивился, но ничего не сказал. Шли по тем же улицам, на которых с десяток лет назад гоняли с Федей голубей и уносили ноги от злой соседской овчарки. Одна за другой высыпали звезды на высокое сентябрьское небо. В городе не видно почти, теряются за искусственным светом. А на нашей улице кто-то, как сказал Федя, пару недель назад разбил лампочку в единственном фонаре, вот и светились только чужие окна.

— Родька, ты так в клуб собрался? — фыркнул Федя, когда мы наконец дошли до работающего фонаря на углу. — На историка нашего похож, земля ему пухом.

Сам Федя был похож на попугая. Брюки-дудочки, перешитые из обычных, узкий галстук зеленого цвета и рыжий, будто выгоревший на солнце, пиджак. Чем ему не понравилась моя белая рубашка и темные брюки, я вникать не стал. Да и в том, чтобы быть похожим на историка, не увидел ничего плохого.

— А ты представляешь, скольким девчонкам он за последние двадцать лет пятерок наставил? — нашелся я. — Они как раз подросли и ждут, как бы со мной потанцевать.

— Ну, если только учителки, — не оценил Федя. — Среди них симпатичных мало.

— «Мало» — это не значит, что нет, — парировал я. — Мне и парочки хватит, я не гордый.

То, что я похож на покойного историка, по мнению Феди, меня волновало мало. Но не говорить же ему, что модные брюки не спасут, когда у тебя нос картошкой и зубы желтые? Федя себя, конечно, и так в зеркало видит, но это одно. А вот услышать от кого-то — другое.

И я себя в зеркало видел каждое утро. Понял ещё в школе, когда девочки начали передавать записочки, что когда у тебя светлые волосы, серые с прищуром глаза и в целом приятная морда, то за модой можно следить вполглаза. Спасибо нужно было сказать маме, за её деликатные черты, аккуратный нос и упрямые узкие губы. Хотя, быть может, если бы я пошел в темноволосого кареглазого отца, чем-то кроме роста, то Новиков побоялся бы на меня стучать. Но, так уж сложилось, что выбора мне никто не дал. А если бы и дали, то вниманию Новикова я бы предпочел внимание даже самой несимпатичной «учителки».

У дверей клуба ожидаемо столкнулись с парой одноклассников, те предложили закурить. А я не отказал. В школе пару раз таскал у отца из пачки, тот быстро отучил. В городе болтался во время перерывов в курилке, но сигарету обычно держал для вида, чтобы поддержать разговор. Разве я виноват в том, что там всегда самые интересные разговоры, а я курить так и не научился? Насколько могу судить как недоделанный юрист — не виноват. Но сейчас захотелось закурить по-настоящему. Драматично затянуться, стряхнуть пепел и сказать что-то вроде: «Да, мужики, жизнь она разная бывает». Я затянулся и тут же закашлялся.

— Родька, живой? — хохотнул Федя.

— Живой, — прохрипел я, — Простыл просто.

Где я мог простыть бабьим летом Федя не спросил, за что я был ему до глубины души благодарен. Но настроение испортилось ещё сильнее. Засосало под ложечкой, некстати вспомнил про ждущую меня дома лапшу. Хотя, Витя так уминал хлеб, когда ждал ужина, что лапши могло и не остаться. Если только мама не позаботилась и не оставила тарелку. На остальных надежды было немного.

Наконец зашли внутрь. Знакомый тракторист играл на баяне, в центре бодро кружились парочки. Я незаметно притопнул ногой. В этих туфлях я ещё не танцевал, пока они видели только скучные аудитории, где топтались у доски и иногда давили мел. То же самое можно было сказать и о рубашке с брюками. Федя оказался прав, выглядел я на фоне местной пестрой публики как историк, сбежавший с педсовета. Но отступать было бы трусостью. Да и неловко. Будто и в самом деле историк — пришел, увидел, что Бородино обсуждать никто не собирается, да и сбежал. Глупость какая-то.

Отошли с Федей в сторону. Я оперся о стенку и только после этого спохватился, что побелка может мазаться. Хотя, рубашка все равно белая. Да и перед профессорами мне в ней больше не появляться. Раз уж решил катиться по наклонной, то с размахом, а не переживать о грязных рукавах! Но ладонью по стене я все же провел, побелка на коже не отпечаталась. Федя на такие мелочи внимания не обращал, он все внимательно кого-то высматривал. Подружку что ли?

— Смотри какая! Учителка, но не страшная, — вдруг подмигнул Федя и кивнул в сторону. — Томка это. Даже не пытайся звать, женишок в армии.

Думал ответить «Не больно-то и хотелось», но, когда посмотрел на «учителку», понял, что, если так скажу, совру. Позвать захотелось. Очень.

Даже сразу и не понял «зачем?». Потому что Федька взял на слабо? Но я же не дурак? Или дурак? Ответ был так же недосягаем, как треклятый Бердяев. А Тома сидела в уголке на табурете, обхватив семиструнную старенькую гитару. Черные смоляные волосы были уложены в аккуратную, но совсем не строгую прическу. Захотелось подойти и хулиганства ради вытащить хоть прядку. Чтобы она подняла взгляд и густо-густо покраснела. Почему-то мне показалось, что краснеет она легко, хоть и кожа чуть смуглая, будто тронутая совсем не нашим уральским солнцем, а каким-то другим. Южным, далеким, манящим. Таким, до которого мне не доехать ни на одной электричке. Да и одета она была скромнее, чем остальные девчата. Темная юбка до колена, простенькая кофточка с маленькой брошкой на груди. Следят в клубе что ли за учительницами? Сантиметр выше колена — выговор, пять сантиметров — расстрел. Взгляд Тома не поднимала, нежно гладила гитару, будто щенка успокаивала. Кажется, не я один тут сбежал с педсовета.

— А ты меня не пугай, — усмехнулся я, — Сейчас признает «коллегу» и за уши не оттянешь.

— Спорим? — тут же нашелся Федя, — Она всех отбривает, только на гитаре играет. И тебя развернет.

Захотелось хоть что-то за прошедшие сутки сделать хорошо. Только Федя меня запутал, что именно будет хорошо. Не спорить на честную девушку, у которой парень в армии? Не струсить и пригласить? Не мяться у стенки и наконец что-то уже сделать? Почему-то представился голос отца «Мой сын бы уже давно пригласил, а у тебя Родя все поздно!».

— Спорим! — согласился я и пожал Феде руку. — Шура, ну-ка разбей!

Одноклассник Шура разбил наше рукопожатие, и судьба Томы на этот вечер была предрешена. Спокойно погрустить о женихе и потренькать на гитаре ей точно не грозило.

Я протиснулся между парней с завода, чуть не наступил одному из них на ногу. Пришлось извиняться, перебивая баян. А когда я понял, что зла на меня и мои не созданные для танцев туфли никто не держит, и снова развернулся к тому месту, где сидела Тома, то вдруг столкнулся с ней взглядом. Смотрела она внимательно, будто бы даже настороженно. Я понадеялся, что она оценила мой дипломатический талант и не ждала, что мы сейчас начнем махать кулаками. Хотя, кто их разберет, симпатичных «учителок»?

Я отвел взгляд. Раз уж засекла раньше времени, то тактику нужно менять. Пусть думает, что я не к ней. Я сам по себе. По своим делам. Подошел к окошку, оперся о подоконник. Интересно, это выглядит загадочно или уныло? Пришел тип в белой рубашке, пялится на темный сарай в окне клуба. Загадка тут может быть только одна, как этого типа выпустили к людям из сумасшедшего дома. Я тяжело вздохнул и тут же отметил, что вздох этот на фоне веселого пиликанья баяна, может быть в равной степени глубокомысленным и идиотским. Пальцы забарабанили по подоконнику. Федя, наверное, стоит себе и ржет в кулак.

— Вы с ними аккуратнее, — вдруг услышал голос у левого плеча, — на той неделе драка была.

Развернулся я не так плавно и грациозно, как хотелось бы. То есть вообще не грациозно. Дернулся, чуть не задел её плечом от неловкости и увидел перед собой Тому. Глаза у нее были ещё темнее, чем мне показалось издалека. Их обрамляли густые, черные ресницы, кажется, чуть подкрашенные, и оттого взгляд казался таким глубоким и внимательным, что мне стало неуютно. Рубашка прилипла к спине. Нужно было сказать что-то умное. Или смелое. Или остроумное.

— А вы ягоды любите? — выпалил я.

Тома хлопнула глазами, плотнее прижала к себе гитару, будто оценивая, а не с психом ли она общается. Я тоже замер, будто внутри что-то оборвалось. Чем можно исправить вопрос про ягоды, в голову не приходило. Решил не усугублять.

— А при чем тут ягоды? — наконец неловко улыбнулась она.

— Меня Родион зовут, — язык ворочался сам собой, не спрашивая, хочется ли мне так позориться.

— Тамара, — ещё более удивленно ответила она, отгораживаясь от меня гитарой, как щитом.

Все ещё играл баян, все ещё танцевали в центре комнаты парочки, только я их больше не слышал. Мир сузился до стука сердца в ушах, взгляда Томы и дурацкого ощущения, что давит воротник рубашки. Зато познакомились. Зато она сама первая подошла. Зато я никогда ещё так не позорился!

— Гитара у вас, — снова вырвалось как-то само собой.

— Гитара, — согласилась Тома, медленно кивнула, чуть отступая назад.

Так говорят или с буйными, или с очень глупыми детьми. Оба варианта меня не радовали. Вдохнул, выдохнул, постарался взять себя в руки. Пахло от Томы по-домашнему пирогами и земляничным мылом. Очень некстати я снова вспомнил, что не ел с самой электрички. Рука сама потянулась пригладить волосы.

— Меня от школы отправили следить, чтобы ученики поздно в клуб не приходили. И за порядком тоже, чтобы не дрались, — пояснила она, разделяя каждое слово, будто сомневалась, дойдет до меня или нет. — Я поэтому подошла.

Как эта милая, деликатная девушка должна была разнимать драки, я не представлял. Да и ученики её вряд ли послушали, если бы Тома начала их выгонять из клуба.

— А я и не собирался драться, — выдавил я наконец хоть что-то членораздельное. — Я вообще не дерусь.

И тут же покраснел. Соврал ведь! Приходилось драться и в школе, и в городе, когда случайно с приятелями забредали не на ту улицу. Не то, чтобы хорошо дрался, но шрам через бровь у меня был и весьма красноречивый. Но шрам ведь можно получить и упав на ровном месте. Наверное, об этом Тома и подумала. Решила, что я трус.

Тома вежливо кивнула и собралась уходить.

— То есть дерусь! — поспешил исправиться я. — Но с вами бы не стал.

Тут она совсем растерялась, даже остановилась и гитару опустила.

— Ну, — ответила наконец Тома, — наверное спасибо.

Интересно, а она до сих пор не ушла, потому что боится спиной поворачиваться или потому что я симпатичный? Мне хотелось думать, что второе. Но вот она думала, как оказалось, совсем другое.

— Вы выпили? — прищурилась Тома. — Если да, то я вас попрошу уйти.

Выпил? Я? А что, разве похож на того, кто пьяным в клуб придет? На секунду захотелось обидеться.

— Что вы! Я сегодня даже не ел! — от возмущения голос у меня подлетел куда-то вверх.

— Почему? Точно все хорошо? — тут же уточнила она. — У вас деньги украли?

— Нет, — выдохнул я, теряя любую надежду выиграть у Феди. — Я с дороги, а потом забыл.

Не признаваться же в том, что есть под тяжелым отцовским взглядом, рядом с вздыхающей мамой и примерными Витей с Зоей, есть я не смог и поэтому голодный сбежал на танцы? Наверное, если бы поел, то голова работала бы быстрее. Никакого другого оправдания себе я не нашел. Томе в это было бы сложно поверить, но обычно с девушками я ловчее.

Она снова внимательно кивнула, будто что-то взвешивая.

— Тут в подсобке кипятильник есть и сушки, взять вам ключ? — предложила Тома.

Я молча кивнул. Тома приставила гитару к оконной раме на подоконник и пошла к какой-то девушке, что сидела у стенки. Видимо, у неё и был ключ. Девушка зыркнула на меня без малейшей симпатии, что-то сказала Томе. О чем они говорили, я не слышал. Но от того, что Тома отвоевывает для меня ключи у их суровой хозяйки, в груди неожиданно потеплело. Вдруг заметил, что пальцы у меня все это время мелко подрагивали. И как я с ней танцевать собрался? Интересно, а чай в подсобке мне Федя зачтет? Она же меня не отбрила! Да, из жалости, но не отбрила же!

Метнул на Федю взгляд, а он уже болтал с какой-то фабричной девочкой в короткой юбке и собирался пуститься в пляс. До моих злоключений им обоим, кажется, не было дела. Но тут Федя совершенно беззастенчиво ткнул пальцем в мою сторону и что-то сказал ей на ухо, девочка засмеялась. Так, публика у меня все же есть!

— Идемте, — вернулась ко мне Тома с ключами и пошла по краю зала куда-то к сцене.

За те несколько минут, что она ходила за ключами, нервы мои поуспокоились. То ли потому, что меня обещали накормить, то ли потому, что все-таки не приняли за психа. Поэтому я решил, что мнение о себе нужно исправлять.

— Спасибо вам большое, — нагнал я Тому, — уже думал, что живот к позвоночнику прилипнет.

Остановились мы у двери, которую я до этого не замечал в тени сцены. Без гитары Тома, хоть и не была низкого роста, вдруг показалась мне такой ладной, маленькой, как мамина любимая статуэтка с дулевского завода. Фарфоровая девочка в платочке стояла у нас на комоде, сколько я себя помню. Если захотеть, то в ладони поместится. Мама почему-то прозвала её «артистка». Вот и Тому, как мне казалось, я мог видеть в каком-то кино.

— Не за что, — кивнула Тома, перебирая связку ключей. — Вы поэтому ко мне пошли?

— Мне сказали, что вы учительница, — я снова поправил волосы и улыбнулся. — Подумал, вдруг и меня чему научите?

Язык мой наконец перестал быть мне врагом, чему я был, конечно, рад. Только вот Тома моей улыбки не заметила.

— Я в начальных классах преподаю, — она наконец нашла нужный ключ. — Вы букварь знаете?

— Знаю, — кивнул я. — И даже читать умею.

— Тогда мне вас учить нечему, — Тома строго свела брови к переносице и даже не посмотрела на меня. — Кажется, застрял.

Она безуспешно боролась с замочной скважиной. Ключ вошел, а вот проворачиваться не хотел ни в какую, застрял. Тома дернула его обратно, но ключ остался на месте.

— Давайте я дерну, — протянул ладонь и положил её поверх Томиной.

Этого жеста я не задумывал. Просто захотел помочь, а она не успела убрать руку. Тома ладонь из-под моей тут же выдернула. Если бы у двери было чуть светлее, я бы увидел, покраснела она или нет. Хотелось думать, что да. Рука у нее по крайней мере была горячая, мягкая.

Хоть что-то сегодня должно было пойти гладко, поэтому ключ мне поддался легко. Вытащил его, вставил снова, провернул и дверь к заветным сушкам с чаем отворилась.

— Вот, делов-то! — я вернул Томе ключ и пропустил её вперед.

Пусть думает, что я хорошо воспитан. Не без этого, конечно, но на самом деле я просто не понял, где именно в подсобке прячется выключатель. А вот Тома, видимо, была здесь не в первый раз, вошла уверенно в темноту и зажгла одинокую лампочку без абажура под потолком. И в этот миг я встретился взглядом с Лениным. Транспарант занимал половину крохотной комнаты и с первомайской демонстрации успел покрыться пылью и паутиной. Малевал его явно кто-то из местного ДК, потому что такого зверского взгляда у Ильича я сам бы представить не смог. Сразу стало как-то неловко и за неоконченный юридический, и за Бердяева. Ленин-то юрфак окончил! Экстерном! И как под таким надзором грызть баранки? Хотя, быть может, транспарант изображал Ленина как раз во время сдачи экзаменов, это бы многое объяснило.

— Впечатляюще, — кивнул я на фанерное страшилище. — А кто рисовал?

— Люба, сестра моя старшая, — ответила Тома. — Она рисование ведет и кружок в доме пионеров.

— Как живой, — вздохнул я, надеясь, что звучит достаточно искренне. — Даже неловко как-то при нем чай пить.

— Ничего, привыкните, — ответила Тома и полезла куда-то в шкаф, видимо за кипятильником.

Но привыкать к такому мне почему-то не хотелось. Из-под столика, заваленного барабанными палочками, флажками, старыми стенгазетами, я вытащил пару табуреток. Одна шаталась, её я решил оставить себе. Меня не жалко, уже упал с юридического Олимпа, грохнусь ещё раз перед Ильичом, чего уж тут. А вот Тому ронять было нельзя, поэтому ей досталась табуретка поустойчивее.

Устроиться я попытался так, чтобы не сталкиваться лишний раз взглядом с Ильичом. Увы! Говорят, что Джоконда руки Леонардо следит за тобой своим всевидящим взором, откуда бы ты на нее ни смотрел. От Ленина руки Любы эффект был пугающе похожий.

— Я за водой схожу, — Тома нашла наконец две кружки.

— А, может, гитару вашу принести? — предложил я. — Вы меня накормите, я вам спою?

— А вы играть умеете? — Тома застыла в дверях.

Мне показалось, что Ленин недоверчиво прищурился, а вот Тома, кажется, предложению обрадовалась. Не зря же она весь вечер обнималась с гитарой.

— Умею, — кивнул я, — Сходить?

Тома тоже кивнула. А я не умел. Вернее, учился когда-то давно, ещё до армии, пару месяцев, но Витя с Зоей решили, что из моей гитары выйдет славный скворечник. Выговорил отец тогда, конечно, мне. Потому что нельзя оставлять инструмент где попало. И, конечно, нужно подавать младшим хороший пример, чтобы у них и мыслей таких не возникло. Но отступать было некуда. Изгнан из университета, разочаровал отца, испугался Ленина. Посредственное треньканье на гитаре сегодняшний вечер как-нибудь переживет. Я вышел из подсобки и направился к окну.

— Родя, ты ей что сказал? — перехватил меня Федя у самого окна. — Она тебя чай пить позвала?

Смеяться надо мной он, кажется, передумал.

— Позвала, — я расправил плечи и расплылся в самой самодовольной улыбке, на какую был способен на голодный желудок. — Учись, Федя!

Федя хотел мне что-то ответить, но его потянула в круг девочка в короткой юбке. Он махнул мне рукой и пустился под баян в такой лихой танец, что стало боязно за его брюки-дудочки. Я снял гитару с окна, погладил по холодному дереву и задумался. А что петь-то? Ничего заунывного исполнять не хотелось. Спою что-то про черного ворона, или про армию, или из Окуджавы, а Тома расчувствуется, заплачет, вспомнит о женихе. А я себе не враг, поэтому никакой зеленой тоски. Но и клоуном я быть не хотел. Нужно было как-то перейти от образа деревенского дурачка, который траву по весне жует, к хоть видимости интеллигентного историка с гитарой. При том, что историком я не был и на гитаре помнил пару аккордов. Решил, что разберусь, пока буду грызть сушки. Может, Ильич что подскажет. Очень некстати заурчал живот, я поспешил к Томе.

Она уже раздвинула флажки и стенгазеты, нашла кулёк с сушками и колдовала над чаем. Я аккуратно примостился на шаткую табуретку и сразу понял, что расслабиться у меня не выйдет, нужно искать баланс. Между Лениным и Томой, между табуретом и полом, между трагедией и клоунадой, между Бердяевым и ремнем. Вот быть может как раз в этом самом «между» и обитала та самая свобода, без которой личность по Бердяеву невозможна.

— Она у меня расстроена немного, — кивнула Тома на гитару и достала кипятильник из кружки.

— Ничего, разберемся, — отозвался я, стянул из кулька первую сушку.

И посмотрел на Ленина. Разберемся же, Владимир Ильич? Ответом мне был все тот же зверский взгляд, который обещал разобраться скорее со мной, чем с гитарой. В приличных английских семьях, я слышал, с молодыми всегда сидела компаньонка. Следила, чтобы голубки не натворили глупостей. К нам в компаньонки, видимо, записался аж целый Ильич. На его помощь надежды не было. Интересно, а с Крупской у него как сложилось? Женщина суровая, к такой с тремя аккордами не подойдешь…

— А откуда вы приехали? — не выдержала моего загадочного молчания Тома, — Вы учитесь? Середина недели же. Случилось что-то?

Я отпил несколько мелких глотков из кружки, задумчиво посмотрел на сушку. Врать? Не врать?

— Из университета ушел, — со значением сказал я и трагически прибавил, — обстоятельства.

— За что выгнали? — неожиданно прямо спросила Тома и тут же спрятала взгляд в чашке.

— А я дочку ректора соблазнил, — ляпнул и сам испугался того, что сказал. — Шутка! Извините!

— Ну знаете! — вспыхнула Тома. — Ну и шуточки у вас!

— Вот за плохие шутки и выгнали, — стушевался я, — точнее я сам ушел.

Виновато улыбнулся. Мне показалось, что Тома сейчас тоже улыбнется в ответ. Губы у нее по крайней мере чуть дрогнули. Не улыбнулась. Тома снова чуть свела брови к переносице и осуждающе покачала головой. Вот школьникам своим за двойки она, наверное, так же головой качает! Положение нужно было исправлять и пока не гитарой. Гитара в моих руках вряд ли кого-то спасет.

— Понимаете, решил, что не свою жизнь живу, — я отправил новую сушку в рот, — Вы у Феди спросите, он подтвердит, что город меня испортил. Я зазнался и совершенно разучился общаться с людьми!

И вот на этой трагической ноте табурет подо мной качнулся. Предатель! Я подскочил прежде, чем успел что-то сообразить. Крепкий черный чай с сахаром неловко выплеснулся через край прямо на рубашку, откусанная сушка стукнула о пол и покатилась куда-то к мышам под шкаф.

— Вы обожглись? — подскочила следом за мной Тома. — Вы зачем эту табуретку взяли! Она же шатается!

— Как лучше хотел! — коричневое пятно медленно, но, верно, расползалось по рукаву. — Две же табуретки всего!

— Три! — Тома наклонилась и вытащила пару свернутых в рулон стенгазет, а из-за них крепкий табурет. — Вот же.

— Не заметил, — вздохнул я и опустился на найденный Томой табурет.

Тома снова покачала головой, но уже не так строго. Кажется, план не быть клоуном провалился с треском. Затмить меня мог разве что Федя, если бы его штаны все-таки не выдержали пляски под баян. Но Федя был в зале, а я здесь, под тусклым светом одинокой лампочки и суровыми взорами Томы и Ленина.

— Какой же вы… — вздохнула наконец Тома, но мысли не закончила.

— Какой? — уточнил я без особой надежды.

— Чудной! — ответила она и опустилась на свой табурет.

Тут уже я не смог сдержать улыбки. Ну чудной, так чудной. Не дурак, уже хорошо. Не «враг народа», а так, «несознательный элемент». Может, ей как раз чудные и нравятся? Тогда надо продолжать чудить. Но как продолжать, я же не специально?

— Давайте спою, обещал же, — напомнил я.

— Давайте, — кивнула Тома, уже явно не ожидая от меня ничего выдающегося.

«Все, Родя, последний шанс!» — решил я, провел рукой по струнам, делая вид, что вспоминаю инструмент. Чем порадовать симпатичную учительницу начальных классов? «Солнечный круг, небо вокруг»? Мы же не октябрята! «Трус не играет в хоккей»? А какое Тома отношение имеет к хоккею? Все не то!

— Владимир Макаров, — объявил я самым торжественным голосом, — «Последняя электричка»! Можно сказать, обо мне написано.

Тома вскинула брови, кажется, я её удивил. Пальцы, оказывается, ещё помнили кое-какие аккорды. Я тренькнул пару раз и запел про опоздания, электричку и блуждание по шпалам. Тома слушала, подперев подбородок рукой. Я, конечно, больше смотрел на гитару и на собственные пальцы, но, как мне показалось, Тома не кривилась. Значит, не так уж и ужасно и пою. Или она вежливая, что тоже хорошо.

— И я по шпалам, опять по шпалам иду домой по привычке! — пожалуй, даже слишком бодро запевал я.

Спасибо папе за подсказку. «Вечно у тебя все поздно, Родя!». Вот про это и пою. И Томе вроде нравится. Про жениха она, по крайней мере, вспоминать не должна. Песня-то про меня! Даже Ильич с транспаранта поглядывал благосклоннее.

— Играть не умеете, опять приврали, — подытожила Тома, когда я наконец отложил гитару. — А поете неплохо.

— Вы бы мне гитару доверили, если бы я сказал, что не умею? — я допил остывшие уже остатки чая, — А без инструмента глупо петь. Я же не дурак!

И тут, о чудо, Тома робко улыбнулась! Тепло, искренне, так, что даже лампочка под потолком засветилась ярче. И глаза у Томы заблестели, как если бы она собиралась засмеяться. Но взгляд Тома отвела, пригладила юбку, будто та могла помяться. Где-то за стенкой надрывался баян, топал в танце Федя, смеялись девчонки с фабрики и парни с завода, а я все-таки спел для самой красивой «учителки» в клубе.

— Ладно, вы спели, я вас накормила, — сказала Тома будто сама себе.

— Голодный обморок мне больше не грозит, — подтвердил я. — Спасибо!

— Тогда идемте в зал, я все-таки за порядком должна следить, — вернулась Тома к прежнему серьезному тону.

Табуретки вернулись под стол, стенгазеты на стол, а сушки с кипятильником и пустыми стаканами в шкаф. На прощание я кивнул Ленину. Простите, если что не так, Владимир Ильич! Перед тем как моргнула и погасла лампочка, Ленин, как мне показалось, подмигнул. Дверь Тома закрыла сама, обронила «Хорошего вечера, товарищ!» и ушла, прихватив с собой гитару, как только я кивнул в ответ.

И все, что ли? Чай, сушки, гитара и пока? Домой? Я присел на подоконник, почесал затылок. Нет, так дело не пойдет, нужно было что-то придумать.

— Родя, она тебя чаем облила? — материализовался рядом запыхавшийся, взмокший Федя. — Чего ты тут сидишь?

— Сам облился, — махнул я рукой. — Думаю, Федя, есть такое занятие у людей.

— Ну думай, — фыркнул он, — А я Марину до дома провожу. Бывай!

— Федя, стой, — я спрыгнул с подоконника, — Клуб когда закрывается?

— Да через полчаса, наверное, — пожал плечами он, — Я без часов. А ты задумал чего? Караулить собрался?

— Много будешь знать, Федя, сам знаешь, что будет, — привычно отмахнулся я, но прибавил. — А, может, и караулить, что с того.

— Володька с армии вернется и набьет тебе морду! — с восторгом сообщил мне Федя.

Володька? Так вот как этого счастливчика зовут. Не знаю я никаких Володей, наверное, не в нашей школе учился.

— Было бы за что бить, — ответил я. — Пусть вернется сначала!

Выскользнул на крыльцо клуба следом за Федей и его Мариной. Они, хохоча, оживленно обсуждая разбитый фонарь, скрылись за углом. А я дошел до забора и присел на трухлявое полено. При подругах Тома ее проводить не разрешит, вдруг Володьке передадут. А без них может и согласится? Я же просто проводить, правильно? Правильно. Это, может, мой комсомольский долг. Я, может, за гитару переживаю. Вот и за что меня тут Володе бить? Пусть поблагодарит, раз сам проводить не может.

Когда я уже совершенно потерял надежду увидеть Тому и смирился с участью быть загубленным комарами, на крыльце наконец показались две фигуры — Тома и суровая хранительница ключей.

— Ничего не случилось, Лида, ты зря волнуешься, — вздохнула моя «учителка». — Он с Федей пришел.

— А я говорю, что он странный! И в подсобку ты его зря водила! — отчитывала её Лида.

Обсуждали, стало быть, меня. И доставалось Томе за меня. Такое моя рыцарская душа вытерпеть не могла. Я поднялся с бревна, но от долгого сидения правая нога у меня затекла и опорой мне, увы, служить не могла.

— Ах ты ж! — только и успел крикнуть я перед тем, как полетел прямиком в кусты.

Многострадальная рубашка зацепилась за колючки, скучные туфли, свидетели пыльных аудиторий, пропахали носками землю.

— Кто там? — услышал я обеспокоенный Томин голос.

— Там ежевика! — перебила её Лида. — Это я сажала! Кто полез!

— Я не специально! — крикнул во все горло им из куста.

— Опять он! — цыкнула Лида. — Ты кого караулишь? Тому? А я вот брату в армию напишу, будешь знать!

С неизвестным Володей у нас появлялось все больше общих знакомых, сначала невеста, потом сестра. Ничего, Вова, может, я и до прабабок твоих до седьмого колена ещё доберусь! Но вылезать из куста от интонаций Володиной сестры мне перехотелось. Пошарил рукой в темноте, попытался оцепить ветку от рукава. Укололся несколько раз, но вдруг нашарил ягоду. Ежевика! Ленин — партии, ягода — Лиды, Тома — Володи! Куда ни глянь, все занято! Недолго думая, я закинул ежевику в рот. В это время кусты передо мной раздвинулись.

— Вылезай, — Лида сурово уперла руки в боки. — Ты зачем тут ждал?

Тома виновато маячила сзади, прижимая гитару к груди. Она, кажется, поняла, как и зачем я тут оказался и её это совсем не радовало. Как и то, что об этом может узнать Володя.

— Проводить хотел, — честно ответил я, ещё сидя на земле, и кивул на Лиду. — Вас, гражданочка.

Девушки растерялись, а я приободрился. Поднялся, отряхнул штаны. В нашу чудную эпоху развитого социализма я выбрал путь искреннего идиотизма. Путь этот оказался довольно просторным, не так уж часто по нему и ходят. А идти по нему следовало до конца.

— Зачем меня провожать? — нахохлилась Лида.

— У вас же ключи от подсобки, — напомнил я. — А там сушки, флажки. Ленин, в конце концов! Социалистическое имущество! Я, как ответственный человек, не могу позволить хрупкой девушке нести такую ответственность в одиночку.

С «хрупкой» я, конечно, перегнул. Лида была кровь с молоком и при желании могла спустить меня в одиночку со ступенек клуба. Но, случилось чудо, сработало! Лида выпрямилась, с достоинством кивнула.

— Ну проводите, — разрешила она.

А Тома у нее за спиной облегченно выдохнула и случилось наконец то, чего я ждал весь вечер. Она мне улыбнулась!

— Ну, а мне в другую сторону и недалеко, — помахала рукой Тома. — До встречи, Лида!

А мне Тома просто кивнула. Но так от этого стало вдруг в груди так тепло, что в этот самый момент я и понял, что совершенно свободен! И, может, наконец дорос до личности.

А Лиду до дома я честно проводил. Она, конечно, всю дорогу, конечно, подозрительно на меня посматривала, наверное, мысленно прикидывала, жаловаться на меня Володе или нет. Мне бы замолчать, но, как назло, хотелось говорить. Мне было радостно и хотелось, чтобы радовались все. Даже Лида.

— Мы хорошо идем! — заливался соловьем я. — Вот Ленин, говорят, тоже любил ходить. Ему так лучше думалось. Напишет что-нибудь и ходит-ходит по кабинету. Интересно, сколько ковров было протерто за написанием «Государства и революции»?

— Родион, — вдруг перебила меня Лида, — у вас образование какое?

— Юридическое, как у Ленина, — ответил я, не вполне понимая к чему она ведет. — Только неоконченное.

Лида кивнула. Мы остановились у калитки, видимо, её дома. Но уходить Лида не торопилась. Но и поцелуи под фонарем с вопросов об образовании не начинаются! Да и не хотел я с ней целоваться!

— Работаете? — все тем же деловым тоном спросила она.

— Нет, — покачал головой я.

— Приходите завтра во вторую школу. У нас историка нет. Предыдущий умер, а замену найти не могут. То я заменяю, то трудовик. А я вообще-то литературу веду!

— С Томой в одной школе? — чуть не подпрыгнул на месте от радости я.

— А какая разница? — нахмурилась Лида.

— Никакой! — поспешил исправиться я. — Я приду, конечно, приду!

— Тогда буду ждать. Найдете меня, пойдем вместе к директору, — решила мою судьбу Лида и скрылась за калиткой.

Пританцовывая, я шел домой. И не волновали меня больше ни Бердяев, ни отцовский ремень, ни остывшая лапша, ни разбитая лампочка в уличном фонаре, ни зверский взгляд Ильича. Потому что свободный человек может позволить себе не волноваться о таких мелочах! А я, Родион, сегодня попробовал, наконец, на вкус вместе с краденой ежевикой, что же такое свобода!

КОНЕЦ