Ей было скучно

Глава 1

Ей было скучно. Она ещё не умела жалеть о том, что сделано, но тот колокольчик, который влечёт внимание детей, давным-давно сбежал с этой пыльной и безынтересной книженции. Дед как будто бы и не замечал рассеянного взгляда серых глаз с пляшущей чертинкой.

Сейчас он был молод, полон сил, и в нём бились чувства, которые никогда больше не будут биться в будущем. Понимал ли он это? Скорее всего не понимал, но чувствовал.

Вот он на фото среди троих парней на велосипедах. Один – Санёк – отвернулся: его мама тогда шла с ведром к колодцу и зачем-то окликнула сына. Что она хотела? Да кто ж вспомнит... Но то, что это было, он помнил так же отчётливо, как если бы это произошло вчера.

Санёк так и остался ему другом на всю жизнь. Они общались, встречались пару раз за год, чуть чаще созванивались. И через раз у них возникали нешуточные споры о текущей политической обстановке, о принятых правителями разных стран и эпох решениях и о многих других масштабных вопросах, которые тревожат всякого бездельника и трепача. Но друзья таковыми не были. Их отличало глубинное желание познать первопричину, докопаться до сути, проанализировать ситуацию со всех сторон. В этом часто и произрастало зерно их дискуссий: каждый находил такие факты, которые были значительны, но малоизвестны.

«Хороший был человек – Саня». – Подумал старик. Жаль, что всё так сложилось. До сих пор даже при нечаянном воспоминании, его ударял лёгкий озноб – долгое эхо шока, испытанного при получении известия о смерти друга.

Но там на фотографии стояли даже не молодые, а маленькие, совсем юные мальчишки. На лицах светились свежие ещё не вымученные улыбки, самые что ни на есть искренние: им было весело.

Третий на фото. Кто это? Как же его звали? Дед уже в детстве ощущал неприязнь к парню с прямым, но лукавым лисьим взглядом. А дальнейшие эпизоды из биографии третьего, услышанные в случайных разговорах с деревенской роднёй, только подтверждали справедливость той детской интуитивной разборчивости. Потому старик и не хотел вспоминать его имя. Но помнил.

Он листал дальше фотоальбом, совсем позабыв о малолетней внучке, которая уже сползла с его колен и вдруг заинтересовалась декоративным ремешком на своём платьице.

Старик перелистывал не страницы - он листал калейдоскоп воспоминаний, запекшихся как раны, к которым привык и уже почти не замечаешь.

Следующий снимок вызвал у него удивление и противоречивые эмоции. Странно, но он бы никогда не вспомнил о существовании этого фото, а сейчас, глядя на него, он помнил всё: помнил кто на снимке, помнил погоду того дня, даже помнил разговоры. Эту девочку, что смеётся сидя на качелях, зовут Марина. Она нравилась ему, но в седьмом классе школы эти незрелые симпатии больше смущают, чем побуждают к общению. Именно поэтому качели раскачивает его друг – Кирилл – низкий, худощавый мальчуган с живым и бесхитростным прищуром глаз. Кирик – так дед звал когда-то этого мальчика.

Кирик был остроумен, подвижен и мал ростом, что особенно бросалось в глаза, когда ребята шли по улице. Многие посмеивались над их дружбой, а кое-кто за глаза называл то лилипутом и Гуливером, то Тарапунькой со Штепселем. Эти двое были слишком разные: один задумчивый и меланхоличный, второй – легкомысленный и задиристый, первый – прилежный ученик, второй – вечно исправлял двойки и радовался тройкам. Это была первая дружба в жизни обоих. С первого и до последнего класса они проучились вместе. Несчётное множество дворов, подворотней и закоулков Кирик открыл своему другу-домоседу. Они вместе сидели за партой на уроках и вместе шатались по улицам после. Вместе задирали девчонок и вместе убегали от хулиганов. Мальчишки даже болели вместе, поскольку навещали друг друга, и здоровый цеплял хворь от больного.

Будучи школьником дед редко нарушал дисциплину, даже опоздания случались реже, чем долгожданные каникулы. Но Кирик иногда проявлял чудеса убеждения, и друзья оказывались вне школьных стен во время уроков. А в тот день уговоры были и вовсе не уместны: Марина и Маша сами подбили ребят прогулять. Провести целые сорок минут – именно столько длился урок – рядом с той, о которой он думал на занятиях, после занятий, перед сном и после сна... Разве для этого нужны уговоры? Так ли важны чёрствые миры формул и цифр, литературы и истории, когда альтернатива им – мир чувств, мир распускающегося бутона любви, мир с множеством дверей, и за каждой ты трепетно надеешься увидеть лишь одно лицо.

Он запомнил тот разговор между ними всеми – прогульщиками. С чего он начался и почему – это уже навсегда растворится в непознаваемом и вязком иле ушедшего. Тема смущала его, но рано или поздно все подростки заговаривают об этом, бравируя не только тем, что им известно, но и тем, что они не стесняются вслух высказываться об интимных вопросах. И, как правило, громкость голоса в подобных обсуждениях обратно пропорциональна накопленному опыту. Так воздушный пузырь стремится к поверхности, чтобы вырваться из водных толщ, чтобы непременно наделать много шума своим появлением. Однако, достигнув поверхности, всякий пузырь заурядно разрывается и навсегда растворяется в атмосфере, не заметившей его появления. Прогульщики говорили о родителях. А вернее о тонкостях взаимоотношений мужчины и женщины и о приложенных усилиях со стороны того и другого, приведших к появлению на свет ребёнка. Марина сказала тогда, что мужская роль короткая и простая до безобразия, вся заслуга рождения же отдаётся женщине. Ей и только ей. Что-то тогда необъяснимо задело Кирикова друга, но возразить ему было нечего. Лишь спустя много лет сформировались у бездетного старца доводы, уничтожающие столь примитивное представление о чуде рождения...

...Шёл четвертый десяток его жизни, и десяток этот уже перевалил за половину. Более года он с Лилией – женой – тщетно пытался зачать ребёнка, процесс этот от него требовал значительных усилий. Природа так устроила мужчину, что далеко не в любой момент своего существования тот готов к акту соития. Процесс усложнялся ещё и тем, что супругу свою он давно не любил, даже запах её вызывал лёгкое отвращение и едва заметную неконтролируемую гримасу. Лилия тоже не любила мужа, ей и не хотелось рожать ребёнка. У них уже был один. Вернее, у неё уже был один... И этот мальчик рос в непоколебимой уверенности, что тот, кого он зовёт папой, в действительности является его биологическим родителем. Сам же папа насколько мог, любил задорного мальчишку, забывая порой о той жёниной интрижке. Но любовь и безусловная привязанность к сыну жены не отменяли беззаветного желания воспитывать свою кровь, своёго ребёнка. Это не было делом принципа, это было смыслом самого существования. Ему – ещё нестарому мужчине – было горько от осознания того, что с точки зрения эволюции его гены на грани вымирания. Это уязвляло в слабости, ибо он чётко знал, что только способные к выживанию особи оставляют потомство. Он же – вымирал. Но не без боя: длительный список обследований и врачебных консультаций говорил об упорстве. Вот уже год он пил таблетки по часам, соблюдал диету, занимался спортом и каждые три-четыре месяца сдавал унизительные анализы. Лилия видела желание супруга, уважала его и считала справедливым, что ей выпадет роль выносить под сердцем ещё одно дитя. А поскольку доктор признал её совершенно пригодной для деторождения, то всё, что ей было нужно – это держать супруга в курсе о наиболее благоприятных для зачатия днях. Правда, и тут она допускала огрехи, так как небрежно следила за календарём. Но, не смотря на неосознанное нежелание иметь ещё одного ребёнка, у Лилии даже мысли не возникало умолчать или дезинформировать мужа.

Пара скрыто ненавидела эти «благоприятные дни». Ему опостылело каждый божий день добиваться того, что в юности считается пределом наслаждения. Каждый божий день. Впрочем мужчина, имеющий заветную цель, не считается даже с собственными чувствами.

Однажды, в первый год их супружеской жизни, он как-то услышал от старшего и умудрённого годами коллеги, что постельные отношения – это труд, и труд, требующий значительного напряжения. Эта мысль показалась вчерашнему студенту смешной и напыщенной. И лишь полная неподдельная серьёзность в глазах коллеги настораживала. Возможно, если б не искренность, этому эпизоду никогда бы не отложится в ячейках памяти, но взгляд... Этот взгляд был полон осознанности; мудрости. Именно взгляд делал озвученное весомым и значительным. Пройдут годы для того, чтобы сказанное стало пророчески понятным и глубинно-болезненным.

И как же смешна с высоты настоящего опыта стала та «мудрость», которую изрекла школьница-Марина, раскачиваясь на качелях. Сейчас у него был целый багажник аргументов. Он мог вывалить их все, но накопленный опыт уже делал бессмысленными попытки отвечать на чьи-то поверхностные категоричные глупости. Эпизод на качелях пройден, забыт всеми и только незначительное ничем не примечательное фото могло рассказать деду целую историю, промелькнувшую за один лишь миг в его памяти.

С некоторым стыдом и брезгливым презрением от той глупости, источник которой некогда ему был симпатичен, старик перевёл взгляд на внучку. Теперь, когда маленькая непоседа освободила колени, на них послушно покоился увесистый альбом. В следующее мгновение дед намеревался перевернуть страницу. Неловким движением он приотпустил обложку, и сейчас же альбом выгнулся мостиком, выпустив из форзаца безвольные листки фотографий. Те картинно выпали и замерли на полу в ожидании дальнейшей судьбы.

Девчурка, обрадованная хоть каким-то движением после пары бесконечных, застойных минут, почти одновременно с упавшими фотографиями ловко соскользнула с дивана и уже начала собирать непонятные чёрно-белые картинки. В этих картинках не было ничего примечательного, поэтому, небрежно собрав их, она с беззаботной улыбкой протянула их дедушке. Вдруг какой-то пёстрый уголок сыграл зайчиком любопытства по её зрачкам, и, выронив собранное, цепкие пальчики с хищной точностью выхватили бледную открытку. Невидимой пружиной внучка оттолкнулась от пола и выбежала из комнаты.

Дед только успел сообразить, что этой ценной для него открытки скоро не станет: детские руки не знают пощады. Им безразлично, как пожару, дорогая ли вещь в их руках или безделушка. Если бы души любимых родителей были бы вот такими открытками, дети рвали бы их безо всякого сожаления и сантиментов.

Открытка... Он долго берёг её. Эта открытка младше него на каких-то восемнадцать-двадцать лет и хранила светлую тоску и всё это время являлась вероятной причиной раздора с женой. А что если Лилия по своей непредсказуемой прихоти решит навести порядок на полке с фотоальбомом? Вдруг ненароком откроет его и наткнётся на открытку? Тут уж мужу не избежать расспросов: что же примечательного в столь долго сохраняемом клочке бумаги? А примечательного действительно ничего не было. Обычные нарисованные цветочки: какие-то красные и жёлтые тюльпанчики. Ничего интересного, что могло бы заставить мужчину ценить эту банальщину. Раскрыв открытку любой мог бы прочитать всего два четверостишья:

Мы решили с тобой дружить,

Пустяками сердец не волнуя.

Мы решили, что надо быть

Выше вздоха и поцелуя…

Для чего непременно вздох,

Звезды, встречи, скамья в аллее?

Эти глупые «ах» да «ох»!..

Мы – серьёзнее и умнее.

Ни подписи. Ни даты. Ничего больше. Но строки были выведены ровно, без линеечек, красивыми округлыми синими буквами, что явно выдавала женский почерк. Возможно, чернила даже подвыцвели, но об этом теперь могла поведать лишь внучка, которой не было ни малейшего дела до непонятных закорючек.

Но не так мало сказано в этих первых строках стихотворения. Конечно, если бы Лилия хоть чуть-чуть интересовалась поэзией, безусловно, она бы узнала начало стихотворения Эдуарда Асадова и знала бы его дальнейший сюжет и посыл, который был застенчиво зашифрован женской рукой. Но её литературные предпочтения были на стороне таких авторов, как Джейн Остин, Маргарет Митчелл и сестёр Бронте. И уж тем более она никогда не выходила за рамки прозы. Поэзию она считала эстетической безделицей: «Стихи пишут лодыри от чрезмерного избытка времени», – говорила она.

А между тем, открытку эту её будущий муж получил, когда их отношения только начинали свой путь к свадьбе и дальнейшим годам совместной жизни. И отправительница прекрасно знала, что творчество Асадова живо интересует получателя, и тот несомненно помнит и следующие строки стихотворения:

Ну а если с другой девчонкой

Я кружил на вешнем ветру,

Ты, плечами пожав в сторонке,

Говорила потом мне тонко:

-Молодец! Нашел кенгуру!

И кенгуру – это никто иной, как Лилия...

Получатель действительно легко расшифровал послание. И тем дороже оно стало, поскольку никогда ещё он не распознавал столь прозрачных намёков от этой до сир пор симпатичной ему девушки, но от которой он так устал ждать проявления чувств. И теперь, когда так очевидно и просто ему брошен этот сигнал, что он мог сделать? Он походил на машиниста, который на стрелке повернул налево и уже проехал развилку, когда вдруг посмотрев в окно увидел, что каким-то невообразимым образом все вагоны его поезда мчат по другому пути, как будто стрелка сразу за локомотивом переключилась на правую ветку рельсов. И ему – машинисту – оставалось лишь горько смотреть, как удаляется то, ради чего отправляется в путь голова состава.

В молодости всё казалось таким простым и возможным. Даже вероятность снова оказаться на этой же стрелке не отрицалась. «Если я ещё раз окажусь на этом перепутье, тогда-то я и выберу иной путь» - думалось ему. Молодость. Она глупа. Но молодость в купе с разумом позволяет без наличия опыта делать верные предположения. Старик с детства обладал развивающимся и острым умом и пусть ещё чётко не понимал, но чуял, что все развилки жизненной дороги ты проходишь единожды и никогда не суждено будет заново делать выбор. Опыт же лишь утвердил эту мысль и добавил к ней тугую тянущую боль. Ту самую боль, которую подростки распознают как занудство, и эта первоначальная ошибка понимания истинности положения вещей и заставляет ходить по извечному кругу ломаных судеб и упущенных возможностей каждое поколение, одно за другим.

Деду стало нестерпимо жаль цыплячью беззащитность открытки перед решительностью и примитивными инстинктами коршуна, унёсшего добычу в своё гнездо для потехи и растерзания. Разумеется, никакой надежды не могли хранить ни эти ветхие тюльпаны, ни засушенные строки Асадова. Но дед не сомневался, что эта открытка была выстрадана и написана трудом преодоления. Это был сигнал отчаяния. И сигнал столь сильный в своём желании быть услышанным, что победил девичью гордость и упрямый характер. Характер, которому не свойственно показывать уязвимость в том числе в привязанности. Но то было сильное и взаимное чувство. Пожалуй, чувства сильнее в жизни старика больше и не было. И теперь смешно предположить, что когда-то будет. Сейчас этот бумажный обелиск будет бездумно и равнодушно поруган, уничтожен и растоптан. «Вот так цинично и сносятся памятники, дорогие одному поколению и бессмысленные для другого», - промелькнула в голове усталая мысль. И никак это не остановить. Погнаться за внучкой глупо, он её не догонит, а когда он добредёт до соседней комнаты всё уже будет кончено. Остановить просьбой или криком? Внучка никогда не слушала дедушку и до того, с чего бы ему надеяться на обратное сейчас? Жизнь идёт своим путём, и путь этот будет пройден, вне зависимости пытался ты остановить стихию будущего или нет.

С этими грустными мыслями старик сделал усилие, чтобы собрать с пола вторично упавшие фото. Их было пяток или немногим больше. Бесцветные изображения, исполосованные морщинами и замятиями, могли дать фору старости его лица. Почему они не нашли места в этом альбоме, почему так хранились? Эти снимки он когда-то выбрал из фотоальбома сестры, но чтобы разместить их правильно, в хронологическом порядке в альбоме собственном, пришлось бы вытащить почти все фотографии и разложить их заново. В то же время положить в форзац – это простое и лёгкое решение.

Дед развернул лицевой стороной вверх все фотокарточки – а это были именно фотокарточки, так как делались ещё во времена Советского Союза и тогда именовались так. Затем по-стариковски медленно, но уверенно он растасовал эту «фотоколоду» в порядке, какой он посчитал правильным.

С верхней фотокарточки на него смотрели два ребёнка. Справа – помладше – его сестра Алёна. Девочка была кругла, как многие годовалые дети. Чёрный глянец её глаз удивлённо сфокусировался на каком-то постороннем и рядовом предмете за объективом фотокамеры. Что отвлекло малышку, теперь можно лишь гадать. В кадр не попадали руки сестры, но в них она держала куклу: три четверти вихрастой шевелюры казались пятном на фоне ослепляюще-белой Алёнкиной кофточки.

Рядом с сестрой сидел он – с зализанной набок чёлкой. Мама так сильно привила ему привычку зачёсывать волосы вправо, что только в студенческие годы он заметил, что ему самому нравится, когда чёлка равномерно распределена над высоким лбом. Он – тот, что с фотографии – нелепо улыбался и держал какого-то резинового мишку, взглянув на которого старик провалился... и тут же случилось, казалось бы, невероятное: он очнулся в себе. В том себе, которому немногим перевалило за пять, в том себе, который волновался. Естественно, ведь это была первая в жизни фотосессия с настоящим фотографом. И мало того, съёмка происходила в фотостудии. Как тут можно не волноваться? Ведь он уже видел, как глупо получается его улыбка на фотографиях, и не хотел в такой серьёзный и ответственный момент жизни навсегда остаться с нарочито открытыми зубами, которые окантовывает неестественный напряжённый оскал, символизирующий улыбку. Одновременно с этим ему остро хотелось подчеркнуть свою любовь к сестре. Подчеркнуть непременно, обязательно! Как это сделать? Привлечь внимание? -глупость! Можно обнять. Он обнял девочку левой рукой. Алёна держит куклу! Вот оно – решение! Мгновение и резиновый мишка у него в руках: теперь оба ребёнка с игрушкой, и это их объединяет.

Видение так же быстро выплюнуло деда, как и поглотило. На следующем фото снова были те же лица, но уже постарше. У старика не было воспоминаний о том, что он чувствовал при обстоятельствах съёмки, хотя и заурядными их не назовёшь. То был снимок из зоопарка. Сестра сидела верхом на пони, он же стоял рядом и держал руки на холке животного. Улыбка на мальчишеском лице уже была более естественной. И тем не менее гладь озера памяти всколыхнулась и в её недрах старик разглядел новую жемчужину: маму и папу.

Когда в детстве родители показывали гостям свой семейный альбом, они с этим снимком обязательно показывали ещё и второй – там Алёнка по-прежнему сидела на пони, но брата рядом уже не было. Родители весело комментировали: с братом улыбается, а без брата – плачет. Лицо маленькой наездницы и в самом деле исказилось. Маловероятно, что фотограф сделал это намеренно, однако же ему необычайно широко улыбнулась удача, чтобы запечатлеть тот неуловимый и мимолётный момент, когда ребёнок ещё не заплакал, но лицо его уже в полной мере приведено к полной готовности: рот округлился до фасолеобразной формы, а глаза сузились под грозовой тучей столкнувшихся бровей.

Да, удивительно, но глядя на Алёну он думал о родителях. Как же мама и папа любили подчеркнуть дружбу детей! Родители не преувеличивали, наперебой рассказывая истории об этих тёплых и редких отношениях между братом и сестрой. И тогда в детстве его раздражало, что из раза в раз повторяются одни и те же истории. Начинал рассказ, как правило, папа, но мама его периодически перебивала и вставляла свои ремарки. Иногда они начинали спорить, так как выяснялось, что каждый помнит историю по-своему, всплывали или, напротив, опровергались те или иные детали. Детям эти частности казались никчёмными, пустыми. И дед прекрасно помнил, как он томился в подобные минуты. И вдруг неожиданная мысль посетила седую голову: а ведь та скука, наверняка, была схожа со скукой, которую, очевидно, испытывала совсем недавно его внучка! Хм. Действительно, что бы это могло значить, к чему такая параллель могла прийти в голову? Впрочем, бог с ней!

Рука карточным жестом, хотя старик с детства не любил игральных карт, отправила фотокарточку под низ. На смазанном изображении те же двое довольно и шкодливо смотрели как будто не в объектив камеры, а сквозь зеркало аппарата прямо на старика. Они стояли на деревянных перекладинах деревенской калитки и безусловное торжество застыло в выражении лиц обоих: их фотографировали в ситуации, в которой обычно ругали. Брат стоял на одну планку выше сестры, где держаться руками уже было не за что и при потере равновесия его несомненно ждало падение. Но он с детства не боялся обстоятельств: ни высоты высоких берёз, ни сорвавшейся с цепи соседской собаки, ни глубины быстрой реки. Вернее, это не было полным отсутствием страха. Страх пронизывал его, как рентгеновское излучение, выявляя самые потаённые движения пацанской души. И именно страх сподвигал, бросал вызов. Как можно понять, что ты за человек, если ты не знаешь, каков ты в страхе? Мальчонкой он боялся, но ощущая это, провоцировал страх выйти наружу, на ринг, чтобы сразиться и победить, и таким образом научиться стравляться с адреналином. Бывало, случались ошибки, приводившие к падению с ветвей дерева, с велосипеда, к потере ориентации под водой и многим иным сомнительным последствиям. Но так из мальчика куётся мужчина. Мужчина, который испытывая страх, продолжает мыслить здраво, взвешенно и уверенно в себе. В критических ситуациях именно расчёт и скорость принятия решения – залог жизни или смерти. Конечно, мальчишкой он не мог так рассуждать, все эти процессы происходили по наитию и как будто бы само собой.

Однако один страх дед победить не мог в детстве и прошёл с ним всю жизнь. Он терялся, когда его обидчиком была не стихия, механизм или дикое животное. Он боялся себе подобных, когда приходилось сталкиваться с хулиганами и провокаторами, когда его пытались ограбить. Ему было проще гордо стерпеть унижение, отдать деньги, но не дать втянуть себя в драку. Не имея избытка мускулов, он оценивал свои шансы как близкие к нулю. На деле же физической силы ему хватало. Да, всю жизнь старик был сухим и жилистым, но дохляком не был никогда.

Подобный анализ с грохотом, как товарный поезд, промчался и в голове сгорбленной фигуры. Хмыкнув и отбросив размышления о себе дед вдруг вспомнил пейзаж, который наблюдал с этой калитки. В полтораста метрах от огорода начинался крутой склон берега, поросший ольхой, рябиной, орешником и прочей растительностью, не исключая и ненавистную крапиву. С калитки за высотой берега и деревьев можно было разглядеть половину ширины речушки, за которой начиналось пшеничное поле, где-то на горизонте упиравшееся в тонкую линию немого леса. Как же было здорово, когда в августе начинался сезон уборки урожая, и на это поле съезжались комбайны! Ребёнком он приходил в неописуемый восторг от наблюдения таинства работы этих красных динозавров, которые, как широкие мазки кисти по холсту, закрашивали золотое покрывало полосами колей. Даже когда мальчишкой он бросал вызов себе и вплавь добирался до, как ему казалось, далёкого берега, нога его не ступала на то поле: дно было илистое, противное, местами заросшее водорослями, где могли водиться мерзкие пиявки. По этой причине берег казался доступным и досягаемым, но большого желания осуществить бесцельную «высадку» не возникало. И потому августовский ритуал обретал ещё бОльшую таинственность, сакральность.

Да, техника влекла старика сызмальства: уже в детстве он не слезал с велосипеда. Увидеть его идущим пешком к друзьям из одного конца деревни в другой было настолько же сложно, как встретиться нос к носу с лосём в близлежащих лесах. Дед всю жизнь одинаково успешно справлялся как с тележкой в торговом центре, так и с трёхосным грузовиком. Ему нравилось просчитывать реакцию техники, предсказывать поведение других участников движения, составлять логические цепочки, приводящие к тому, что он намного раньше мог заметить развитие критической ситуации, нежели многие другие водители. Следующий снимок был пророческим во многих смыслах.

Снова он и сестра. Оба в автомобиле: школяр в пёстрой рубашке с машинками со знанием дела левой рукой держал руль, а правая покоилась на ручке переключения передач, как у заправского таксиста. Алёна же привстала на корточках с пассажирского сидения и делала приветственный жест. Но, как когда-то брат не умел улыбаться, она, видимо, ещё не умела фиксировать ладошку так, чтобы смотреться естественно: ручка её, казалось, жала на невидимый клаксон, нежели приветливо махала.

У старика поплыло перед глазами. Он давно уже не виделся с сестрой. Очень давно. Чаще всего такие разлуки покрываются коростой смирения, за которой притупляются чувства, привязанность и воспоминания. Но нет, он продолжал по ней скучать. Глупо и по-детски.

Всякий раз, когда он нет-нет да воссоздавал в своём воображении тот день, то жестоко бранил обстоятельства и рок: сестра погибла слишком глупо и внезапно, чтобы произнести такую облегчающую душу фразу: «ничего нельзя было изменить». Можно! В тот день он мог и должен был оказаться за рулём, но собственная строптивость привела к тому, что более послушная и податливая на уговоры сестра поехала забирать родителей из гостей по их навязчивой просьбе. Старик тогда не придал значения недавним заморозкам и лениво падающим осколкам снега, под которым притаился тонкий слой льда. Алёна не была водителем от бога, но при этом ей нельзя было отказать в аккуратности. Её манера вождения больше походила на пенсионерскую прогулку вокруг дома без какой-либо суеты и горячности, так свойственной многим молодым людям. Поэтому, когда старенькую Ладу на дуге поворота внезапно осветил стремительный и ослепляюще-хищный пучок фар, Алёна решительно ударила по тормозам. Её водительский стаж составлял всего полгода. Откуда молодая девушка может знать про блокировку тормозов, про движение юзом и про то, что видя угрозу лобового столкновения встречный водитель подсознательно пытается найти спасение на дальней обочине? Разумеется, если ей рассказать об этом, она будет об этом, как будто бы, знать, но что толку от этих знаний, когда психика молодого водителя не подготовлена к стремительно развивающейся критической ситуации, и действия его обусловлены не знаниями, а глубинными рефлексами самосохранения? Опытный водитель – это не тот водитель, который знает множество нюансов об управлении автомобилем. Опытный водитель – это тот водитель, который в критической ситуации главенствует над своими рефлексами, и даже в противоречие своим инстинктам, зная, где они его обманывают, вступает с ними в противоборство и вовремя принимает единственно верное решение. Опытный водитель думает не о настоящей секунде, он думает о будущей секунде и действия его подчинены оценке одновременно собственных решений и решений его «визави».

Дед был уверен тогда и не сомневался сейчас: будь он за рулём – он бы справился. Во-первых, он постоянно был начеку и не позволял втягивать себя ни в какие разговоры, тем более если погода не способствовала безопасности. По этой особенности многие пассажиры считали его суровым и мрачным попутчиком. Родители никогда не водившие, наверняка, отвлекали сестру какими-то несущественными разговорами да сплетнями, только что услышанными в гостях у друзей. Вряд ли Алёна издалека могла заметить опасность, приближающуюся на неадекватной скорости. Во-вторых, применив торможение, он не стал бы дёргать рулём в сторону обочины – это могло привести к потере управления и, что самое страшное, именно туда мог направиться снаряд встречной машины, находящейся в худшем положении из-за скорости близкой к ста семидесяти километрам в час. Сестра по неопытности не смогла противодействовать своим инстинктам, допустив все ошибки, которые могла допустить, но держала руль вплоть до неминуемого удара. Шкала спидометра Алёниной Лады в момент внезапной потери электропитания навсегда застыла на отметке двадцать километров в час...

Жизнь сестры прервалась практически мгновенно: помимо множественных повреждений внутренних органов ей перебило сонную артерию. Шансов у неё не было.

Сердце отца билось ещё пять минут после удара о лобовое стекло. Врачам в морге пришлось по частям собирать его нос и сообщать о необходимости аккуратно прощаться с покойным, иначе лицо может просто напросто рассыпаться до погребения. Папа... Милый папа. Вот в кого старик был так упёрт! Если уж отец что-то решил, его невозможно было поколебать, как борец сумо, он твёрдо стоял на своём. Будучи закостенелым консерватором отец никогда не менял привычек и поясняя повторял: «Никогда этого не делал и сейчас не буду».

- Он был бы жив, если бы пристегнулся. – Мрачным басом констатировал патологоанатом, отвечая на немногочисленные вопросы родственника погибших. Эта фраза стала приговором кажущейся твёрдости и собранности внезапно осиротевшему молодому человеку: к горлу подступил сгусток горечи, выступающий кадык нервно задёргался, и слёзы, как три души с лёгкостью покинувшие тела родных, беззвучно стукнулись о кафельный пол.

Мама... Про неё ведь он тоже спрашивал патологоанатома. Что случилось с мамой, какие повреждения, как долго она ещё дышала, в какой момент тёплый пар навсегда покинул её замершую грудь и смешался с траурным морозом, и каковы были её шансы, будь она пристёгнута – этого он не запомнил. Однако корил себя за легкомысленное игнорирование простой истины – все пассажиры должны быть пристёгнуты. Все! Без исключения! В их семье на заднем сидении никто и никогда не пользовался ремнями безопасности. Тем более в тот злополучный вечер дорога не заняла бы более десяти минут. Только после той ночи старик никогда больше не трогался с места, пока широкая полоска ремня не стягивалась диагональю над каждым из пассажиров. Исключения не допускались ни для тех, кто хотел удобно поспать на заднем диване во время длительного путешествия, ни для самодуров-начальников. Никаких компромиссов. Иногда над этой чудинкой даже смеялись, но шутка быстро заканчивалась щелчком ремня в замке, когда водитель злобно оборачивался, а холодная ярость его глаз свидетельствовала о беспринципности требования пристегнуться. Хорошо ли, плохо ли, но этой привычкой ему не удалось спасти кому-то жизнь: в крупных авариях он так никогда и не участвовал.

Суд, разумеется, пришёл к объективному выводу о признании вины выжившего молодого водителя – ровесника Алёнки – допустившего значительное превышение скорости и потерявшего управление на скользкой дороге. Да, лихач отсидел положенный срок, жизнь его круто поменяла русло, но он всё ещё владел даром жизни, в отличие от родных старика, потерявшего самых близких и дорогих людей.

Из воспоминаний и надвинувшейся пелены деда выдернул резкий детский крик из соседней комнаты: «Паа-а! Баах!» Именно с таким возгласом маленькие ручки запускали фейерверки. Фейерверки могли быть из игрушек, песка или даже воды. Видимо, сейчас это был фейерверк из плотной бумаги. Такой бумаги, из которой, например, делались открытки. Неторопливым движением старик отправил фотокарточки обратно к корешку альбома и просмотрел ещё несколько страниц.

На очередной фотографии он задержался чуть дольше, чем на предыдущих. На него смотрели двое. Взгляды были мягкие, уверенные. Это снова была пара. Оба были уже отнюдь не дети, но и на взрослых ещё не походили: школьница и студент. В студенте старик мог узнать себя. Мог. Но ему не верилось, что когда-то он выглядел так. Обычно в детских лицах подразумевается множественная метаморфоза, из-за которой некоторые дети, превращаясь во взрослых, меняются до неузнаваемости. Здесь же все метаморфозы уже случились, все черты лица уже обозначены, выточены. Время будет только обветривать, вышелушивать и вытравливать наивность с ровной и гладкой кожи. Конечно, это был он, но такой он, в которого трудно было поверить тем, кто не знал его в том возрасте. А следовательно уже всем.

Эту девушку он узнавал прекрасно. Даже когда они случайно встретились спустя двадцать лет разлуки, и несмотря на её очевидные изменения во внешности, связанные с рождением и воспитанием двух сыновей, в его глазах она представала именно такой: рыжая, кареглазая, с едва уловимым движением тонких улыбчивых губ. Качество снимка не было столь высоким, чтобы подчеркнуть их схожесть не только овалом лица и чёрными внимательными глазами, но ещё и веснушками на носах. Да и носы у обоих имели схожую горбинку. Кудри девушки несколько растрепались и от того небрежно спускались с тонких плеч. Поперёк белой отглаженной рубашки тянулась красная атласная лента. На таких лентах обычно красуется надпись «выпускник», но на фото виднелась только пара колокольчиков. Вероятно, надпись присутствовала, но её закрывал букет из красных и жёлтых тюльпанов.

Сколько прошло лет! Но и этот краткий миг, запечатлённый на прямоугольнике фотобумаги, вновь отправил его в путешествие. Вот она в праздничной суете выпускного подбежала к маме, а та только и успела предложить: «Лиз, ну дай я хоть вас двоих щёлкну!» И голос, и интонации, и даже лёгкий шорох порхающей юбки снова услышал он свежо и ясно, как будто и нет той толщи лет, которая теперь отделяет его – старика – от этих мгновений юности. Как в портал, смотрел он на фотографию, а та являла ему события, звуки и даже запахи. Так явственно ощутил он манящий, лёгкий нейтрально-сладкий запах, исходивший от волос красивой рыжей девушки. Они стояли обнявшись. Объятия были нелепы и неловки, как это часто бывает у неопытных влюблённых: он положил руку на талию ей, а она – ему. Тот молодой парнишка со снимка тут же передал в руку старика тепло талии выпускницы. Был ли ещё в его жизни момент, когда между его рукой и её талией не оставалось больше ничего, кроме тонкой ткани? Да, пожалуй, ещё пара воспоминаний докажет, что не единственный раз так близок он был к Елизавете. Но только пара воспоминаний – это необычайно мало. Бывало, они держались за руку... Старик даже помнил ощущения от маленькой аккуратной и аристократичной ручки девушки. Ему нравилось чувствовать её ладонь в своей руке. Елизавета же полностью отдавалась его силе и расслабляла кисть. Из этой особенности неопытный студент делал ошибочный вывод, что девушка не придаёт большой важности держит ли партнёр её за руку или нет, что служило дополнительным досадным поводом сомневаться, жалить себя подозрениями в безответности чувств. Как же ему хотелось упрекнуть её! Но ведь глупо же влюблённому упрекать и уж тем более что-то требовать от столь утончённой художественной натуры! Так и тлели обжигающие угли сомнений в его душе. Тлели и гасли, потом снова раздувались и тлели. Много раз цикл повторялся до тех пор пока однажды ветер внимания не дунул со стороны другой девушки и раздул всепоглощающий огонь, обративший угли в пепел. Так и осталась лишь память о тех трепетных и хрупких, как бабочка, отношениях. Но даже пепел угасшего огня согревал душу. Ведь лучше обжечься, при разведении костра, чем никогда его не разводить.

В коридоре послышались торопливые уверенные шаги. «Что ты тут опять разбрасываешь?», - почти равнодушно спросил женский голос, принадлежавший матери внучки. «Ты опять сбежала от деда?», тут же последовал риторический вопрос.

Старик перестал вслушиваться и продолжил просмотр.

Много ещё разных эпизодов ему вспомнилось через эти окна памяти. То он с одним другом стоит в обнимку на фоне института, где оба учились, то с другим на самом краю парапета смотровой площадки. Встретилось даже несколько фотографий, сделанных явно случайно и крайне неудачно, но кривляющиеся на них люди казались настолько естественными и органичными, что забраковать такие кадры было нельзя: вот она – самая жизнь – без постановки, без позёрства, полная озорства, счастья и веселья.

Попалась ему и пара групповых снимков. Интересно, а ведь когда-то дед знал каждого из них! Теперь же мог назвать по имени лишь каждого второго. И это при том, что у него была великолепная память на людей.

«Странно, - подумал старик. – я вёл этот альбом где-то до тридцати лет, но в нём нет ни одной фотографии с женой и с сыном. Что бы это могло значить? Что было ещё, кроме этих снимков? Была какая-то работа. Снимков с коллегами, кстати, тоже нет. Да и кто из них сыграл хоть маломальскую роль в моей жизни? Да никто. Была свадьба сына. Ох, ну и устроил же нам с Лилией этот паршивец нервотрёпку: сделал ей предложение спустя месяц знакомства. Говорил же я ему – подумай, а он упёртый, ччёрт. Нет, та свадьба и не могла попасть в этот альбом, даже если бы я продолжал его вести. Рождение внучки? Хм. По идее, да, я должен был радоваться, но почему-то день этот дался мне с большим трудом: видимо, изображая радость я потратил столько сил, что к вечеру оказался на грани отчаянья. Странно это всё. Что ещё было важного? Ведь было же?! Неужто всё самое важное произошло в первые двадцать пять лет моей жизни?!? А что потом? Что ещё было? Нет, не хочу больше об этом думать. Не. Хо. Чу».

Старик устал. Нет, он не устал, как устаёт рабочий после тяжёлого трудового дня. То была не физическая усталость. Он будто бы пробежал всю свою жизнь по реперным точкам фотографий, он снова испытал приливы и отливы бурного океана прошлого. Он стоял на краю этого океана и молча плакал.

Старые люди часто беспричинно плачут и кажутся сентиментальными. Это не так. Наивные выводы неопытных душ. Человек, который переплыл свой океан жизни и уже ногами чувствует дно противоположного берега не может не плакать. Когда вы уезжаете на пару дней и прощаетесь с бабушкой или дедушкой на короткий промежуток времени, под вами ещё целые километры воды. Старики же не прощаются на пару дней, они прощаются навсегда. Помните об этом. Не укоряйте их за слёзы.

Именно такие слёзы утирал старик, за пять минут испытавший радости и горечь утрат всех своих многочисленных лет. Как тут не устать?

Он отложил фотоальбом, встал с дивана и шаркающей походкой вышел из комнаты. В последний раз: он умер на следующий день. Внезапно и скоропостижно.

Внучка присутствовала на похоронах. Ей было необычно наблюдать за происходящим: она ещё не понимала, что дедушка – этот мрачный и гордый старик, брезговавший играть с нею – больше никогда не будет держать её на коленях. Да ей этого и не сильно хотелось. Немногое изменилось в её жизни. Торжество скорби, окружившее её, больше напоминало некое представление, где каждый обязан быть грустным, с опущенной головой, с тихим голосом и почему-то в чёрном. Непременно в чёрном! Ей нравилось играть в эту игру, но иногда малышка забывалась и улыбалась каждому, кто ненароком посмотрел в её сторону.

Конечно, внучку мало интересовало оставленное дедом наследие. Поэтому куда и когда исчез фотоальбом она, разумеется, не знала. Очевидно, его выбросили. Что за люди там были на снимках и что их с дедом связывало – никому известно не было, а, следовательно, никакой ценности пыльная реликвия не представляла.

Прошли многие годы, когда у поседевшей и состарившейся внучки появилась своя внучка – неугомонная, кучерявая, избалованная и крайне нетерпеливая особенно тогда, когда бабка пускалась в пространные воспоминания – нудные и скучные. Старухе такое явное пренебрежение казалось обидным. И невдомёк ей было, что когда-то давно она так же сидела на коленях своего деда, и... Ей было скучно.