Этюды из жизни в авиации

Глава 1. Аэрофлот и аэропорт Шереметьево

Жизнь современного человека, особенно в России, немыслима без спешки и перелётов. Мы привыкли к блестящим стеклом аэропортам, напоминающим то ли космопорты, то ли торговые центры, где всё течёт по законам стерильной эффективности. Но так было не всегда. Память человеческая коротка и неверна, а потому я, свидетель и участник событий, решил опубликовать эти записки — зарисовки с натуры из лихих девяностых, когда не было никаких информационных автоматизированных систем очень сильно облегчившим нашу жизнь.

***

Наверное, каждому в нашей стране знакомо название «Аэрофлот». В недалёком социалистическом прошлом это был гигантский монополист, единолично бороздивший небеса от Бреста до Чукотки и от Буэнос-Айреса до Шпицбергена. Отсутствие конкуренции порождало своеобразный застой: авиация буквально «загнивала», но делала это с поистине государственным размахом. Затем империя рухнула, и на её обломках засуетились новые хозяева жизни. Мне довелось наблюдать эту метаморфозу изнутри, ибо я уже семь лет как ношу форму бортпроводника этой компании.

Любопытно, что вместе с сервисом и составом пассажиров изменилась и сама привычка предъявлять претензии. В былые времена, когда на борту царил тот самый «советский» сервис, который и сервисом-то назвать было сложно, народ безропотно жевал резиновую курицу и молча пил газировку «Буратино». Всех всё устраивало. Ныне же, видимо, сознание наших граждан претерпело любопытный сдвиг. Люди что-то такое увидели по телевизору, что-то такое смутно поняли, и этого оказалось достаточно, чтобы при первом же удобном случае, ковыряя вилкой изысканное террин из кролика, с надрывом воскликнуть: «А вот я, мол, летал «Люфтганзой» — так там, знаете ли, пиво подавали в настоящих бокалах!». Впрочем, это, должно быть, наше национальное качество — с особенным жаром обвинять самих же себя и своих соотечественников. Иностранцы, надо заметить, ведут себя куда как сдержаннее. Разницу они, конечно, видят, но молчат, из вежливости или скупости — неведомо. Исключение составляют лишь скандинавы, которые, опьянев от дешёвой, по их меркам, водки, поднимают иногда крик, почему им не несут ещё. Но это особая статья, и мы к ней вернёмся как-нибудь в другой раз.

«Аэрофлот», разумеется, не миновал приватизацию. Кому-то и сейчас кажется, что народное достояние было попросту разворовано. Спорить не буду. Со стороны новые хозяева и впрямь походили на отъявленных бандитов, вампиров, истощающих тело авиакомпании. Они кричали, что им мало крови, и что вокруг никого не хочет работать. Однако, справедливости ради, лет через пять после всех этих пертурбаций «Аэрофлот» стал определённо выглядеть лучше. Это заметно и по растущему потоку пассажиров, и по уровню зарплат, и даже по тому, как пахнет в салоне самолёта. Вряд ли у руля встали более ответственные люди — просто того потребовала ситуация и жёсткие рамки международных стандартов.

Стиль нашей работы на борту тоже претерпел разительные перемены. Теперь не стыдно появиться в салоне в новой форме, которая уже не напоминает школьную униформу. Есть, что предложить пассажиру: пиво трёх сортов, вина, орешки на аперитив. Поднос с едой выглядит не хуже, а порою и лучше, чем, допустим, на «Aerol;neas Argentinas» — летали с ними, знаем. Кстати, на «Alaska Airlines» за двухчасовой перелёт подают лишь кофе и галеты, не в пример нам, где на рейсе из Сан-Франциско в Сиэтл вас непременно накормят горячим. Ну, не научились мы ещё растягивать рты до ушей в дежурной американской улыбке — пожили бы они при нашем социализме, зато у нас, кроме улыбки, есть что предложить.

Всё познаётся в сравнении. Я, например, никогда не забуду лицо одной англичанки (или, может, немки – их не разберешь) в 1992 году на рейсе из Луанды. Ей подали поднос, где на закуску красовались шпроты в масле, а на горячее — разогретая тушёнка, по виду и запаху напоминавшая нечто весьма неаппетитное. Единственным съедобным предметом был порезанный огурец. Дама посмотрела на это великолепие с немым ужасом, взяла… и стала есть. Ибо есть хотелось, а выбора не было. Этот полёт она, я уверен, запомнила на всю жизнь.

Но так хорошо стало, увы, только на борту. Что же касается наземного обслуживания, то здесь, в аэропорту Шереметьево, царил полный и окончательный бардак. Речь не об авиатехниках — те герои, они чинили самолёты, ровесников моей бабушки, собранные, как говорится, на коленке, и делали это с поистине братской самоотверженностью. Нет, я о службе «Перевозки», что ведает отправкой и встречей пассажиров. Из-за их неорганизованности задержки рейсов стали делом настолько обыденным, что опоздание на полчаса уже и вниманием не считалось. Что они там делают — для меня до сих пор великая загадка. И происходит это независимо от загрузки рейса — будь вас двести тридцать пять человек или двадцать.

Юридически «Перевозки» к нам, бортпроводникам и лётчикам, отношения не имеют, но подставляют нас конкретно. Пассажир-то воспринимает всё как единое целое: и кассы, и стойку регистрации, и самолёт, и багаж — для него это всё и есть «Аэрофлот». Но однажды «Перевозки» отличились на «пять балов». Группа тайских туристов с подтверждёнными обратными билетами не смогла улететь целиком. Какой-то наш, отечественный туроператор, дал, видимо, небольшую мзду, и тайцев вежливо попросили «подвинуться». Сорок пять человек — сейчас, мол, а остальные двадцать — через два часа. Детей оторвали от матерей, жён от мужей. В итоге тихие тайцы, к изумлению всего персонала, устроили забастовку и дружно покинули борт. Итог — трёхчасовая задержка. Кого-то, говорят, даже уволили. Хотя, нет…, наверное, должны были уволить.

По прилёте в Шереметьево-2 нам часто и подолгу приходится ждать пограничников. До их прихода никто не смеет ни войти в самолёт, ни выйти из него. Явившись, они деловито осведомляются о количестве пассажиров и экипажа, хотя эти цифры известны диспетчерам ещё за час до посадки. Зачем спрашивают — неизвестно. Если бы пересчитывали — дело другое, а так… Затем начинается тщательный, почти ритуальный осмотр салона, багажных отделений и особенно — бортовой кухни. Пограничники — первые, кому достаются все «сливки»: остатки вина, булочки, касалетки с горячим питанием. Что они ищут на самолёте — тоже великая тайна. Вероятно, взрывные устройства или отравляющие вещества. Всё это — милые пережитки прошлого, когда мы все находились в кольце врагов. Сейчас же, я уверен, наша страна никому не интересна настолько, чтобы её взрывать. Но пограничники остались и несут, а точнее — тянут свою службу с поистине эпическим спокойствием.

Меньше всего до осмотра салона дело солдату срочной службы. Его взгляд тускло оживляется лишь у кухни: «Пожрать чего есть?» — вопрошает он, словно его не кормили всю его недолгую службу. Девятнадцатилетний юноша так и не узнает запаха пороха, зато стены и вывески в зале паспортного контроля исписаны, вернее, исцарапаны надписями: «ДМБ-97 ВЕСНА», «ДОСТАЛА СЛУЖБА», а также названиями родных городов и простыми, милыми солдатскому сердцу, женскими именами. Мы, россияне, это понимаем и прощаем. Но как объяснить это иностранцу, который опаздывает на стыковочный рейс? Он тщетно вопрошает: «What the matter?», но внятного ответа не получает. Он должен понять: он прилетел в Россию, а здесь граница на замке. И это только начало: впереди у него паспортный контроль, багаж и таможня — вот где ему по-настоящему потреплют нервы.

Одни из главных «паразитов» организма аэропорта тех лет — грузчики. Они казались мне отдельной, мародёрствующей кастой. В то время, когда я, уже летая за границу, не мог позволить себе кроссовки «Reebok» — не на что было, — грузчики щеголяли в них, как в рабочей обуви. Купить такие можно было лишь в «Берёзке», куда советскому человеку вход был заказан. Вывод напрашивался один: они их воровали. И воровали они не только кроссовки, а всё, что плохо лежало. Вскрывался едва ли не каждый второй чемодан. Делалось это с завидной регулярностью и с такой взаимовыручкой, какую можно встретить, пожалуй, только на войне. Бороться с этим было невозможно, пока авиакомпания не взяла погрузку багажа под свой личный контроль.

Если бы за цех бортового питания не взялись американцы, невесть сколько ещё мы бы потчевали пассажиров шпротами, сервелатом, засохшим печеньем и ужасным растворимым порошком, гордо именуемым кофе. Всё изменилось с приходом иностранцев. Цех стал называться «АэроМар». Работников кухни, которых раньше нельзя было отличить от тех же грузчиков, одели в белые халаты. Вместо «газировки» появилась «Кока-Кола», вместо порошка — кофе «Максвелл» и цейлонский чай. Еда стала не только съедобной, но и вкусной. Не могу сказать, что наполнение рынка импортным благоприятно для экономики страны, но иного выхода тогда не было. Да и сами работники «АэроМара» стали выглядеть солиднее. Теперь их интересовала работа, а не только водка, невостребованная пассажирами, которую они, бывало, приторговывали на сторону.

«Перевозки», грузчики, работники «АэроМара» и пограничники — основные службы аэропорта. Особенно забавно было наблюдать за ними в всенародные праздники, вроде Нового года или Восьмого марта. Пьяны бывали все, абсолютно, включая таможенников, диспетчеров и сменного начальника аэропорта. Раньше такие пьянки устраивались не только по праздникам, а, скажем, когда на борт выдавали вино «Изабелла». В такие моменты грузчики даже забывали воровать, автоматически вскрывая багаж несчастных пассажиров, чья вина была лишь в том, что они воспользовались услугами аэропорта.

Особняком стоял ветеринарный контроль — эти дородные дамы в белых халатах посылали куда подальше даже пограничников, спеша выполнить свою миссию по проверке фруктов на предмет заразы. При этом они сердобольно набивали этими же фруктами свои потертые портфели. От них зависело, сможем ли мы, экипаж, ввезти в страну купленные за границей манго или ананасы для детей. Процедура официальной проверки была муторной, а потому взятка в виде пары фруктов была единственной работающей валютой. Жадность этих тёток не знала границ: они проводили взглядом каждую нашу сумку, пока та не скрывалась из виду.

Воровали все. И воровали наперекор всяким службам безопасности аэропорта, которые, как мне кажется, состояли с ворами в молчаливом сговоре. Бороться с этим было бесполезно. Правда, однажды, с визитом прибыл сам генеральный директор «Аэрофлота» господин Шапошников. И о чудо — все рейсы в тот день вылетели минута в минуту. Видимо, без кнута мы действительно не умеем.

Аэропорт, впрочем, тоже менялся. Если раньше Шереметьево-2 лишь отдалённо напоминал железнодорожный вокзал, то к концу девяностых он стал походить на нечто международное и даже респектабельное. Появились рестораны, магазины duty-free, нормальные кресла в залах ожидания. Исчезли пластиковые стаканы с кофе, от которого была изжога, и засохшие бутерброды с колбасой.

Но вместе с тем исчезло и нормальное такси, где отстояв очередь, можно было уехать относительно дёшево. Его место заняли нахальные ребята в кожаных куртках, которые навязчиво предлагали свои услуги у выхода. Поездка до Химок, что в десяти минутах езды, вечером могла обойтись в пятьдесят долларов. Так что, если вас никто не встречал или на парковке не стоял автомобиль — вы были желанной добычей.

Так и жил аэропорт — без выходных, без перерывов, в вечном полухаосе, который, странным образом, всё же был порядком. И главной его тайной оставалось то, откуда в случае настоящей критической ситуации возьмутся силы для её решения. Впрочем, может, я и ошибаюсь. В том-то и кроется великая загадка могучего русского духа — он проявляется именно тогда, когда кажется, что уже всё пропало.

Москва, 1997

Глава 2. Этюды наблюдений за пассажирами.

Описание этнических особенностей пассажиров нашей авиакомпании я, по логике вещей, начну с соотечественников. Именно они составляют костяк наших клиентов, а значит, именно с ними нам, работникам «Аэрофлота», приходится иметь дело чаще всего.

С россиянами, казалось бы, всё просто: мы говорим на одном языке. Это, бесспорно, облегчает взаимопонимание, хотя порой приводит к комичным ситуациям. Иной раз наблюдаешь, как пассажир, явно с трудом вспоминая школьную программу, пытается изъясниться на английском, создавая видимость иностранца. Провести таким маневром сотрудника авиакомпании — задача почти невыполнимая. Достаточно вежливого «Здравствуйте, проходите, пожалуйста», как флер мировой гражданственности мгновенно испаряется, и человек на чистейшем русском языке пускается в объяснения. Обычно следует история о недавнем возвращении из-за границы (сроком, как правило, около недели), сопровождаемая самоуничижительными шутками в стиле «ах я, бестолочь, совсем забыл родную речь, как же приятно её слышать!».

Отдельная глава — это вопрос употребления горячительных напитков на борту. Российский менталитет, помноженный на эйфорию отпуска, порождает феномен, который я бы назвал «бортовым возлиянием». Пассажиры нередко отмечают вылет за рубеж с размахом, при этом закусывая явно недостаточно для выбранных объёмов. Когда запас собственной водки иссякает, в ход идут предложенные на борту виски, джин или коньяк. К чести наших людей, подавляющее большинство не буянит, а тихо и мирно отбывает в царство Морфея. Хотя иногда щедрость их, разбуженная алкоголем, не знает границ. Цены за пол-литра воды огненной на высоте десяти километров могут взлетать до ста долларов. Чаще всего мы, руководствуясь соображениями безопасности, отказываем в дополнительной дозе, что порой вызывает бурю праведного гнева. Меня лично за мою принципиальность «увольняли» и «обещали убить» многократно. Если поначалу это и вызывало тревогу, то со временем, как и все мои коллеги, я выработал профессиональный иммунитет к подобным угрозам. Ситуация почти всегда развивается по классическому сценарию: гроза небесная засыпает, а пробудившись, уже с мольбой во взоре выпрашивает бутылочку пива, дабы «поправить здоровье». Получив вожделенное «лекарство», пассажир обычно успокаивается, становится общительным и даже просит прощения за предыдущие эксцессы.

Порой возникали и вовсе анекдотичные случаи. Как-то раз служба бортового питания выдала на борт катастрофически мало пива. Дабы избежать ссор из-за дефицита, было принято соломоново решение: не выдавать пиво никому или ограничиться первым и бизнес-классом. И вот находится пассажир, который предлагает сто долларов за одну банку. Для 1992 года это была колоссальная сумма. Нервы у бортпроводников не выдержали, и сделка состоялась. Каково же было наше удивление, когда позже выяснилось, что он просто выиграл пари на триста долларов, поспорив с друзьями, что сможет раздобыть пиво на этом рейсе.

Вообще, стоит отметить, что употребление алкоголя в самолёте — занятие сомнительное. Из-за пониженного давления и сухости воздуха опьянение наступает стремительнее, а последующее похмелье переживается в разы тяжелее, чем на земле.

Летают с нами и «настоящие бизнесмены», или, как их называли в лихие девяностые, «деловые люди». Их видно сразу. Они, как правило, аскетичны, не употребляют алкоголь и ведут себя с подчёркнутым достоинством. С такими пассажирами мы, конечно, обходимся крайне вежливо, но и строго, не выходя за рамки служебных отношений.

Нельзя не заметить, что массовый выезд россиян за границу — явление относительно новое. До 1992 года в небе можно было встретить в основном командированных, сотрудников посольств, дипкурьеров. Летали они преимущественно в страны социалистического лагеря, Азии или Африки. Туристов было мало, и выглядели они иначе — более робкими и осознающими ценность поездки. Сегодня же картина изменилась. К сожалению, нередко встречаются и те, кто, впервые раздобыв на поездку пару тысяч долларов, ведёт себя так, будто его предки основали Форт-Нокс. Общаться с такими людьми бывает неприятно, и невольно задумываешься, как подобными выходками они роняют репутацию всей страны. Именно они, пребывая в подпитии, устраивают дебоши в отелях, демонстрируют за столом манеры, мягко говоря, далёкие от этикета. Из-за таких отдельных представителей к нашим соотечественникам порой формируется предвзятое отношение даже в самых гостеприимных странах. Ирония в том, что порой это пренебрежение исходит от народов, чей уровень жизни не так высок, но чьи традиции вежливости и уважения к окружающим незыблемы. Они лишь вежливо отводят глаза, делая вид, что не замечают бескультурья, но в душе, конечно, отмечают его. Сколько же теперь потребуется времени, чтобы образ россиянина за рубежом перестал ассоциироваться с маргинальным поведением? Десять лет? Двадцать?

Но вернёмся на борт.

Большинство инцидентов, конечно, происходят на почве излишнего употребления алкоголя. Это и драки между мужчинами, причина которых часто забывается сразу после её возникновения. Важно то, что такие пассажиры абсолютно не отдают себе отчёт в последствиях своих действий. После безуспешных попыток успокоить нарушителей экипажу приходится принимать более серьёзные меры — например, вызов полиции по прилёте. Если это иностранный аэропорт — Сингапур, Бангкок — для дебошира это может обернуться серьёзными проблемами, вплоть до тюремного заключения или телесных наказаний. К сожалению, понимание этого приходит к ним слишком поздно. Если же рейс завершается в России, то у нарушителя, что греха таить, всегда есть шанс «договориться» на месте. Помню случай на рейсе в Пекин, когда в салоне первого класса подрались два «челнока». В Новосибирске их сняли с рейса под искренние рыдания о том, что «шеф убьёт». Каково же было моё удивление, когда через несколько дней я увидел их на пекинском «Шёлковом рынке», мирно прогуливающихся вместе, словно не было ничего. Видимо, нашли способ уладить вопросы.

Иные пассажиры в состоянии лёгкого подпития начинают «качать права», ссылаясь на высокую стоимость билета и требуя немедленного исполнения любых капризов. Объяснять что-либо в такой момент бесполезно — реакция может быть абсолютно неадекватной, вплоть до угроз увольнения через «лучшего друга — министра гражданской авиации». Кричи, если тебе от этого легче. Мне кажется, корни этого явления — в глубинном, оставшемся с советских времён чувстве, что тебе всё должны и что тебя постоянно обманывают. Осознать, что отсутствие какого-то продукта на борту — это следствие банальной логистической ошибки, а не злого умысла, для таких людей невозможно. Отмечу, что мы всё же стараемся относиться к ним с максимальным терпением. Попробовал бы он повести себя подобным образом на рейсе какой-нибудь иностранной авиакомпании — реакция была бы мгновенной и недвусмысленной.

Часто подвыпившие пассажиры пытаются вовлечь экипаж в беседу, а стюардесс — осыпать комплиментами и сомнительными предложениями. Конечно, поговорить хочется — собутыльники уснули, а до прибытия ещё далеко. И вот к нам направляется гражданин, источающий ароматы недавнего застолья, и начинает повествование, основанное, как правило, на трёх китах: деньгах, связях и былых подвигах. Если кому-то кажется, что мы все массово приблизились к стандартам европейского поведения, то это не более чем иллюзия. Россиян стремительно выпустили в большой мир, забыв снабдить хотя бы краткой инструкцией по применению базовых норм вежливости и магического слова «пожалуйста».

Моряки и «челноки», безусловно, тоже россияне, но по поведенческим моделям я бы выделил их в отдельные категории.

Моряки, возвращающиеся из многомесячных рейсов, — будь то русские, украинцы или поляки — обладают очень специфической энергетикой. Полгода без алкоголя и женского общества не проходят даром для психики взрослого мужчины. Вид живой стюардессы может вызывать у них самую непосредственную реакцию. Те, кто ещё способен связно говорить, нередко тут же предлагают руку и сердце, рисуя идиллические картины жизни: «Денег куча, муж дома полгода не бывает — чего ещё желать?». И звучит это зачастую абсолютно искренне. Что касается денег, то здесь мне искренне жаль моряков. Их суточные в иностранной валюте до недавнего времени составляли, будьте готовы, всего три доллара в день. Сейчас чуть больше, но до жизни «как сыр в масле» всё равно далеко. Многие любят поспорить с бортпроводниками, пытаясь доказать, что живут моряки лучше лётчиков. В такие моменты очень важно, поддерживая беседу, ненароком не обидеть этих уставших, измотанных людей.

Среди всей команды моряков всегда резко выделяется один человек. Он держится особняком, не участвует в общем веселье и наслаждается обществом дамы, чья внешность часто бывает яркой и несколько вульгарной. Это — капитан. Иерархия! Женщин на судне мало, и потому она находится рядом с ним. Если есть вторая — ищите её рядом со старпомом или боцманом.

А что же представляют собой «челноки»? Не позавидуешь экипажу, работавшему в девяностые на рейсах из Стамбула или Пекина. Это был настоящий ажиотаж, вызванный ненасытным спросом россиян на товар. Зарабатывали они свои деньги невероятно тяжело, и этот бизнес для многих стал первой ступенькой в большую жизнь. Многие из нас, бортпроводников, тогда и сами подрабатывали «челночеством», признаться, порой зарабатывая больше, чем на основной работе. Но чтобы побегать по грязным, многолюдным рынкам, поторговаться и доставить товар — нужно иметь железные нервы и богатырское здоровье.

Преступлением со стороны аэропортовых служб было тогда объявлять посадку на борт без мест. И когда эти измотанные люди врывались в салон, зачастую начинались драки за свободные кресла — до крови и синяков. По международным соглашениям, бортпроводник имеет право усмирять буйных пассажиров, но в те моменты помочь мог, пожалуй, только пулемёт. В борьбе за место били даже женщин. Салон был забит товаром так, что это создавало прямую угрозу безопасности. Никто с этим не боролся — можно предположить, что представители авиакомпании закрывали глаза на некоторые «мелочи» не безвозмездно.

Почти каждый «челнок», входя в самолёт, задавал два сакральных вопроса: курс доллара и погода в Москве. Во время полёта они курили, загаживая окурками велюровые кресла, разбрасывали мусор. Женщины-торговки, забывшие о своём внешнем виде, нередко упивались до беспамятства, а потом плакали от обиды за всю свою нелёгкую жизнь.

Артисты, писатели, музыканты — все они тоже наши пассажиры. Часто мы возили на гастроли балетные труппы Большого и Мариинского театров. Иностранцы, как известно, обожают русский балет. Я и сам люблю его с детства. Балерин ни с кем не спутаешь — ни по осанке, ни по той удивительной скромности, которую они сохраняют даже в нелёгких условиях перелёта. С актёрской братией, увы, не всё так однозначно. Некоторые, особенно под музой, ведут себя несколько развязно. Купив билет в эконом-класс, любят пристроиться в первом, да ещё и привести туда друзей, с громкими требованиями коньяка. Или устроить матерную тираду на весь салон — как это было в 1994 году по пути из Сан-Франциско, когда один известный актёр эмоционально комментировал проигрыш нашей сборной по футболу. Профессиональные музыканты вечно негодуют, что им негде разместить свои инструменты. А кто виноват? Конечно, экипаж! Редко кто из них понимает тяготы нашей работы, считая, что весь мир должен разделять боль их творческих поисков. Им обидно, что никто из экипажа не рвётся взять автограф. А потому что все они уже давно «осточертели».

Будет нелишним упомянуть и о национальных меньшинствах. В начале 90-х многие из них массово уезжали на историческую родину. Советские евреи летели в Израиль через стыковки в Варшаве или Будапеште. Покидая СССР навсегда, они часто донимали нас множеством вопросов, порой наивных и слегка унизительных.

Поведение российских немцев, чьих предков когда-то выселили в казахские степи, было иным. Уезжая в Германию, они вели себя сдержанно и достойно. Ни годы, ни лишения не смогли выбить из них врождённую аккуратность и педантичность. Они рассказывали, что именно за эти качества их недолюбливали местные. Германия приняла их с распростёртыми объятиями. Первым пунктом назначения для многих был Ганновер — тамошний аэропорт, к слову, как две капли воды похож на Шереметьево-2. За весь полёт они могли не произнести ни слова, но их благодарность читалась во взгляде — грустном от осознания, что судьба заставляет их покинуть место, где они родились, и отправиться туда, где их ждут, но где уже никогда не будет дома.

В те годы в стране откуда ни возьмись появились сотни «Клаудий Шифер» — девушек с модельной внешностью и вызывающим поведением. Они входили в салон с осознанием своей неотразимости, что делало общение с ними крайне неловким. Как правило, это были жёны или спутницы «новых русских». Своей наглостью и невоспитанностью они порой превосходили своих мужей, главным достоинством которых была отнюдь не утончённость манер, а толщина кошелька. Их жизнь состояла из походов в салоны красоты и на светские рауты. Вряд ли они интересовались чем-то помимо своей внешности, вряд ли отличали Льва Толстого от Алексея. И по какому-то странному недоразумению именно они стали считаться «золотым слоем» нашего, тогда окончательно запутавшегося в ценностях, общества.

Повторюсь: среди всех народов есть люди культурные и не очень. Это зависит не от национальности, а исключительно от воспитания и образования.

Есть негласное правило: по состоянию кладбища можно судить о культуре нации. Я бы экстраполировал его на авиаперелёты и состояние подноса, возвращаемого пассажиром после трапезы. Немцы, и европейские, и наши, российские, — безусловные чемпионы по аккуратности. Расположение посуды на подносе у них всегда безупречно. Ни один немец ещё не вернул его в перевёрнутом виде, а уж тем более с окурками в тарелке. О других, увы, такого сказать не могу. Это мелочь, но, когда сталкиваешься с этим рейс за рейсом, она начинает изрядно раздражать.

Продолжая тему европейцев, с чувством ответственности замечу, что наибольшие сложности в общении доставляли французы. Это сложно объяснить, это можно только прочувствовать. Итальянцы, греки и испанцы, хоть и европейцы, но своим темпераментом больше напоминают южан-азиатов. У итальянцев, к слову, есть странная привычка, почти ритуал — они любят прихватить с собой какую-нибудь безделушку на память. Считается, что это приносит удачу. Воруют они, конечно, не друг у друга, а, скажем, пластмассовую посуду с подносов. Не раз замечал, как они возвращают подносы в неполном комплекте. Что поделать — традиция.

Англичане порой утомляли своим снобизмом и холодной вежливостью, за которой читалось лёгкое высокомерие. И все они, как один, пили чай — с молоком или без. В отличие от французов, предпочитавших исключительно чёрный кофе. Представители же бывших социалистических стран Восточной Европы часто страдали одним недостатком — в их поведении сквозила показная важность, происходившая, как мне кажется, от комплекса неполноценности, порождённого годами железного занавеса.

Буду несправедлив, если не упомяну пристрастие к спиртному не только русских, но и скандинавов. Пьют они не меньше, а иногда и больше. Сухой закон и баснословные цены на алкоголь дома (в Финляндии тех лет пол-литра водки могла стоить сто долларов) провоцировали настоящий «отрыв» за границей. Наткнувшись на относительно дешёвый товар, они злоупотребляли им до крайности. Финны, к счастью, обычно не говорят по-английски, что избавляло нас от многочасовых исповедальных бесед. Также вели себя норвежцы и шведы.

Надо сказать, что вся цивилизованная Европа за последние тридцать лет стала на удивление однородной. Особенно это касается молодёжи, пропитанной идеями унисекса, вегетарианства и уставшей от чрезмерно регламентированной жизни. Они превратились в некую единую, слегка размытую серую и бесполую массу.

Инциденты на почве опьянения случаются не только с нашими соотечественниками. Но стоит какому-нибудь слишком разгорячённому алкоголем европейцу по глупости затеять ссору с русским, как реакция следует мгновенно. Всё происходит так стремительно, что никто не успевает понять, откуда у забияки берётся фингал под глазом. Примечательно, что ни одной жалобы от таких пострадавших я не припомню — они тихо садятся на свои места и больше не напоминают о себе до конца полёта. Национальные конфликты — это особая статья. Это уже не драка, а война, где кипит кровь. Чаще всего такое случается между выходцами с Кавказа или из Средней Азии.

Теперь, соблюдая порядок, перенесёмся в Азию. За годы работы я научился различать выходцев из разных стран этого региона. Тайцы и вьетнамцы невысоки ростом и субтильны, китайцы чуть выше и светлее кожей, корейцы — часто крупные и широколицые, а японцев видно сразу — по безупречному, ухоженному виду и сдержанно-вежливому поведению. Лично меня они неизменно умиляют своей искренностью и детской непосредственностью. Даже недовольство у них выражается в смешных гримасах, которые не провоцируют на конфликт, а вызывают желание успокоить.

Но и у них есть свои особенности. Вьетнамцы, выросшие в суровых условиях, плохо переносят турбулентность. Во время взлёта и посадки их нередко мутит. Вид вьетнамца в такой момент может всерьёз напугать неподготовленного человека — кажется, что он вот-вот покинет этот мир. Их желудки плохо принимают европейскую пищу, но зато с радостью — виски или водку. А пьяный вьетнамец — это зрелище само по себе, напоминающее мартышку после лабораторного эксперимента.

Корейцы, и северные, и южные, обожают толкаться. Они пихаются даже в просторном проходе, будто им вечно не хватает места. Со временем это начинает изрядно раздражать. Северные корейцы, искорёженные строгим режимом, на борту ведут себя тихо и одеты, как под копирку, в тёмно-коричневые костюмы. Все они похожи друг на друга как братья, даже без значка с вождём на лацкане. Глядя на них, начинаешь понимать, что дисциплина — не всегда худшее из зол.

Если среди европейцев эталоном для меня были немцы, то среди азиатов безусловными лидерами по вежливости являются японцы. Нет на свете более удобных пассажиров. В течение всего полёта японец встанет с места только в случае крайней необходимости. Прося воды, он будет кланяться до тех пор, пока его не остановишь. А сколько искренней благодарности на его лице, когда подаёшь ему обед! Они приносят радость общения любому бортпроводнику. Всем бы так.

Не упомянуть индусов, пакистанцев, шри-ланкийцев — значит обидеть коллег, ибо масса профессиональных воспоминаний (не всегда приятных) связана именно с ними. При их появлении салон надолго наполняется густым ароматом немытых тел, смешанным с запахами сандала и карри. Складывается впечатление, что некоторые моют голову раз в полгода. Их английский, являющийся государственным, из-за особенностей произношения порой трудно понять. Чтобы привлечь внимание, они издают специфическое цыканье, непривычное для европейского уха. Практически сразу вокруг каждого образуется зона непонятного мусора, а если учесть, что летают они всегда большими группами, можете представить состояние салона к концу полёта.

Многие из них — строгие вегетарианцы по религиозным соображениям. И это — отдельная история. Спецпитание нужно заказывать заранее. Европейцы это делают всегда, а вот сами жители Южной Азии часто полагают, что это происходит автоматически. Бывало, на рейсе в Дели с полной загрузкой вегетарианской еды на всех не хватало. Скандалов, впрочем, удавалось избежать. Отдельная история — перевозка буддийских монахов. Однажды мы везли целую группу, для которых было заказано специальное питание — в основном, злаки. Но оказалось, что день выпал на одиннадцатый лунный, когда есть зерновые им было нельзя. После недолгих уговоров выход был найден: пост решено было перенести на двенадцатый лунный день.

Они бывают очень неряшливы. При общении возникает желание отойти подальше. Оговорюсь: я говорю о бедных, малообразованных слоях населения, которые и летают нашими рейсами. Состоятельные и образованные индийцы, безусловно, другие, но они предпочитают иные авиакомпании.

Арабы обладают яркой, экспрессивной натурой. Они могут кичиться тем, что европейцу и в голову не придёт выставлять напоказ. Для них обычное дело — демонстративно пересчитывать пачки денег в салоне. И слава Аллаху, что их религия запрещает алкоголь — страшно представить, что могло бы твориться на борту, если бы этот запрет был отменён. Что касается воздушного терроризма, то, к счастью, ни я, ни мои коллеги с ним никогда не сталкивались.

И, наконец, американцы, канадцы, австралийцы. Они общительны до крайности. Говорят, обо всём, что приходит в голову, абсолютно не задумываясь, уместен ли разговор в данный момент. Для них, патриотов, летать иностранными авиакомпаниями — редкость. «Аэрофлот» они выбирали либо из-за стыковок в Москве, либо ради экзотики. Мы, русские, для них — всё ещё загадочные медведи. Их абсолютно не волнует, занят ты или нет — если американец хочет поговорить, ты должен немедленно бросить все дела и поддержать беседу. А если сослаться на занятость — могут и обидеться. Они не всегда понимают, что английский для тебя — не родной язык.

В заключение этой главы хочу сказать вот о чём. Независимо от национальности, у всех пассажиров есть общая черта. Попадая на борт, человек оказывается в неестественной, стрессовой для себя среде. Здесь всё в новинку, всё чужое. И сталкиваясь с рутиной, которая для экипажа естественна, пассажир порой попадает в комичные, а для него — в стрессовые ситуации. Это очень важно понимать нам, профессионалам. Если человек раздражён — особенно если его довели до этого состояния в аэропорту — успокаивать его приходится нам. Наша задача — быть не просто обслуживающим персоналом, но и кризисными менеджерами, и психологами, и дипломатами.

Всю информацию о сервисе, правилах безопасности, местах курения мы подробно объявляем перед полётом на нескольких языках. Вы думаете, её кто-то слушает? Как бы не так. Практически все потом переспрашивают: «А когда прилетим?», «А будут ли кормить?», «А где туалет?». И для кого мы показываем фильмы о спасательном оборудовании? Господа, это ваша безопасность! Не дай Бог, случится чрезвычайная ситуация — начнётся паника, справиться с которой будет практически невозможно. Так что, отбросив предрассудки, эту информацию нужно слушать каждому. От этого может зависеть жизнь.

Так что в следующий раз, когда услышите знакомое: «Дамы и господа, добро пожаловать на борт...» — отложите на минуту газету и прислушайтесь. Мы говорим это для вас.

Москва 1997

Глава 3. Этюды из поездок в 90-х годах. Азия и Африка

Коллеги, путешественники, любители истории авиации! Поделюсь своими воспоминаниями о работе в «Аэрофлоте» в 90-е годы. Тогда у молодых пилотов и бортпроводников был свой особый путь: нас часто отправляли на менее престижные направления, в страны Азии и Африки, и мы летали на простой, но надежной технике. Визы в некоторые страны, например, в Японию, нужно было заслужить годами работы. Так что начало карьеры у многих из нас было связано с непростыми, но безумно интересными командировками.

Начну с Индии. Это древнейшая цивилизация с невероятной культурой, но, к сожалению, с огромным разрывом между богатством истории и бедностью населения. Помню, как меня поразила фраза, которую я где-то услышал или прочитал: «Индия одной ногой живет в царствии небесном». Это во многом объясняет отношение многих местных жителей к бытовым трудностям. Грязь, нищета и антисанитария, кажется, не волнуют их так, как это поражает приезжего. Первое, что встречает в Индии — это запахи. Непривычные, резкие, смесь пряностей, пыли, выхлопных газов и чего-то еще. К этому быстро привыкаешь, но первое впечатление остается навсегда. Санитарные условия во многих районах оставляют желать лучшего. Повсюду можно увидеть бродячих коров, которые считаются священными, и их присутствие на улицах воспринимается как норма.

Неоценимую роль в Индии играют благовония, которые делаются, к слову, из коровьего навоза. Их дымок можно встретить повсюду: в каждом доме, офисе и торговой лавке. Настолько силён их аромат, что он легко перебивает любые уличные запахи. Воскуряя эти палочки, индусы не только совершают жертвоприношение богам, но и невольно облегчают жизнь нам, иностранцам.

Однако у этого запаха есть и обратная сторона. По возвращении из Индии в Россию от него практически невозможно избавиться. Пропитывая все вещи, он напоминает о себе ещё очень долго, не выветриваясь из чемоданов и одежды. Единственное чистое место в Дели, а сейчас я описываю именно этот город - дорога, ведущая к дворцу правительства. Все остальные места загажены мусором, а особенно территории рынков. Там нужно быть очень внимательным, чтобы не угодить в испражнения священного животного - коровы. Так как в Индии убийство коровы страшный грех, старых животных хозяева просто выгоняют из дома, и они неприкаянно бродят по городу среди помоек и грязи. Коровам позволяют гулять и справлять свои естественные потребности где угодно.

Если вы вдруг увидели на индийской дороге роскошный седан, знайте — вам показалось. Это мираж. Реальность же выглядит иначе и куда интереснее. Короли асфальта здесь такси и «священные коровы» Безоговорочные владыки городских джунглей— это верные потомки английских кэбов 50-х, автомобили TATA. Их футуристичный дизайн, кажется, был вдохновлен стилем «бабушкин утюг». Ими правят отважные водители, работающие в жанре экстремального такси. Но истинные шедевры — это грузовики и автобусы. Это не просто транспорт, а передвижные галереи современного искусства. Каждый водитель — неутомимый дизайнер, который украшает свое детище всем, что попалось под руку: гирлянды, ленточки, блестяшки, изображения богов... После такого апгрейда машина гордо выезжает на трассу, словно священная корова, отправляющаяся на парад.

ПДД? Правил нет, но есть клаксон! Здесь царит своя, особенная логика. Например, автобусные остановки — это не более чем намёк, легкое предложение. Автобус не останавливается — он лишь милостиво снижает скорость, чтобы вы, проявив чудеса акробатики, запрыгнули на подножку. Внутри пассажиры упакованы, как сардины в банке. Те, кому не хватило места внутри, мужественно цепляются сзади или устраивают пикник на крыше.

Правила поворотов тоже просты: о своем маневре нужно не мигать, а громко оповещать. Сигнал поворота — это роскошь, а вот клаксон — это универсальный язык общения. Он может означать: «Я еду!», «Пропусти!», «Какой прекрасный день!» и «Здрасьте!».

И конечно же моторикши. Вот где ветер свободы и торг до хрипоты. Моторикши – бриллианты индийских дорог. Их еще называют «тук-туки». По факту это мопед с прицепом-кабинкой, который смело бросает вызов законам физики, гравитации и здравому смыслу. Поездка на нём в +40°C — это единственный шанс почувствовать прохладу, ведь тебя обдувает всеми ветрами, которые найдутся в радиусе пяти километров, а дальше они просто не ездят. Главное приключение начинается не в пути, а до него. Услуги невероятно дешёвые, но таксист-философ сначала назовёт цену, которая примерно в десять раз выше. Она рассчитана на мечтателей и романтиков. Не ведитесь! Ваша священная обязанность — завязать торг, достойный восточного базара. И будьте готовы к тому, что за вас, как за главный приз, устроят боксёрский поединок среди других водителей. Особенно если на вашем лице написано: «Я турист, и у меня есть рупии!».

Путешествие по Индии на колёсах — это аттракцион не для слабонервных, но тот, кто его переживёт, будет рассказывать об этом внукам. Главное правило: договаривайтесь о цене ДО того, как тронуться, и держитесь крепче!

Нищие - это настоящий бич Индии. Оборванные, нарочно искалеченные искусственным способом дети, старики, женщины выпрашивают деньги, создавая тем самым весьма мрачную картину. Тела попрошаек покрыты гниющими ссадинами и нарывающими язвами. Становится страшно за себя в ожидании того, что этот прокаженный дотронется до какой-либо части вашего тела. Появляется желание бросить мелочь, дабы они отвязались. Но, ни в коем случае не делайте этого - пожалеете. После подаяния ото всюду, откуда ни возьмись, появятся десятки точно таких же паразитов и начинают настоящую осаду. В таком порыве они могут запросто сорвать все, что на вас надето, или хуже того, поранить и занести заразу. Подавать можно только из какого-нибудь импровизированного укрытия, например, из экскурсионного автобуса, а лучше вообще не подавать.

С промежуточной посадкой в Дели Аэрофлот выполняет большое количество рейсов, так что бывать там приходилось часто. Мы с коллегами жили в отеле "Мауриа", принадлежащего фирме "Шератон". Естественно, отель имел отпечаток национальных традиций. Достаточно фешенебельная гостиница. Говорят, что, во время своих визитов в Индию в ней жил Клинтон.

Для обслуживающего персонала работа в отеле почетна, и они держатся за нее, выполняя свои обязанности добросовестно. В апартаментах отеля постельное белье меняют на новое каждый день. Правда на официантов в ресторане гостиницы это почему-то не распространяется. Заказанный ужин могут подавать в течение полутора часов, путая последовательность блюд, а то и вообще забывая принести какое-либо. Процесс можно ускорить, дав официанту чаевые в начале обслуживания, причем десять-пятнадцать рупий, что равно сорока центам, хватит за глаза. Есть еще способы, например, принести в ресторан игральные карты или кости. Не успев начать игру, вы получите ваш обед. Только ругать официантов не советую – могут подсыпать что-нибудь в блюдо, да так, что с толчка не слезете дня три.

Если же у вас слабый желудок, то ничего не кушайте в Индии вообще. Если захотите выпить, в порыве как-то забыться, советую воспользоваться дорогими ресторанами и оригинальными напитками. Англичане приучили индусов к виски, но последние так и не научились их правильно изготавливать, как, впрочем, и джин.

Весьма забавно наблюдать за работающими индусами. Нет, работают они нормально, не ленятся, веселит картина руководителей, так называемых менеджеров. Вокруг одного исполнителя их может собраться до пяти человек. И если Индия — это громкий, пестрый и немного навязчивый сосед, то Непал — ее тихий, задумчивый кузен, который живет высоко в горах и занимается исключительно возвышенным. А возвышенное здесь, в прямом смысле слова, — это Гималаи.

Туризм по-непальски не подразумевает комфорт. Специализация туристической индустрии в 90-х была честной и прямой: «Хочешь рискнуть жизнью, покоряя вершину? Добро пожаловать! Нет? Ну, тогда можешь просто посмотреть на нее снизу. Денег с тебя, впрочем, возьмут одинаково». Вся инфраструктура была заточена под суровых альпинистов, которые после месяца в палатке рады были любой лепешке и крыше над головой, даже если эта крыша — звездное небо. Обычному туристу предлагалось наслаждаться этим спартанским антуражем и чувствовать себя неловко из-за того, что он не собирается штурмовать Джомолунгму.

Непальцы — это результат тысячелетнего флешмоба на Великом Шелковом пути, а население Непала — это удивительный сплав индийского гостеприимства и китайской невозмутимости. Создается впечатление, что несколько тысяч лет назад по этим горам прошел гигантский карнавал, и его участники — индусы и китайцы — решили тут остаться и зажить одной большой, дружной семьей. Результат прекрасен: доброжелательные, терпимые и невероятно выносливые люди, чьи улыбки способны растопить лед на любой горной тропе.

Для непальцев философия полного круговорота всего в природе это норма. И вот тут начинается самое интересное. Непальцы 90-х разработали уникальную и невероятно эффективную концепцию реки как универсального жизненного пространства. Забудьте о ваших западных представлениях о раздельном водопользовании. Здесь река — это и супермаркет, и прачечная, и спа-салон, и туалет, и родильный дом, и крематорий. Всё в одном флаконе, точнее, в одном потоке. Проезжая мимо, можно было наблюдать идиллическую картину всеобщего единения с природой: выше по течению женщина набирает воду для супа, чуть ниже ее сосед застирывает свои дхоти, а еще метром дальше кто-то с философским спокойствием совершает утренний туалет. И все друг друга приветствуют! Брезгливость — это роскошь, которую не может позволить себе горное царство без канализационной инфраструктуры. Это вам не SPA, это — природа.

Культура прощания с ушедшими в мир иной у них это бюджетный апгрейд до вечности. Венцом этого философского подхода к жизни (и к смерти) является обряд кремации. Буддисты и индуисты региона подходят к делу с практичностью сталеваров: зачем занимать ценную землю, если можно все решить с помощью огня и воды? Состоятельный покойник удостаивается пышного костра из двух кубометров дров — это бизнес-класс отправления в лучший мир, гарантирующий полный и безвозвратный апгрейд до состояния праха. Для менее обеспеченных граждан действует эконом-тариф. Тело может догореть не до конца, но на финальном аккорде это уже не сильно влияет. Скромно тлеющие останки и пепел сбрасываются в ту же самую реку — туда, где купаются младенцы, стирается белье и готовится ужин. Круг жизни замыкается. Буквально. На ваших глазах. Этот зрелищный и немного шокирующий для неподготовленного европейца процесс начисто лишен какого-либо мрачного пафоса. Это просто еще один этап бытия — практичный, экологичный и бесконечно цикличный. После такого понимаешь, что фраза «вернуться в лоно природы» в Непале имеет самый что ни на есть прямой смысл.

И если Индия — это яркий, шумный и слегка выцветший на солнце прародитель, то Пакистан — его более аккуратный отпрыск, который старательно оттирает пятна с своего генеалогического древа. Чуть-чуть почище, чуть-чуть построже, но суть та же.

Карачи: не столица, но главный шопинг-хаб. Наша авиакомпания везет нас прямиком в Карачи — город-порт, который в 90-е был Меккой для советского человека, жаждущего качественной кожи и ковров. Здесь можно было купить кожаную куртку, в которой ты чувствовал себя если не Рокки Бальбоа, то уж точно крутым мачо из местного квартала. А еще местные умельцы вырезают из оникса всё — от изящных статуэток до телефонных аппаратов. Позвонить по такому — уже не просто поболтать, а прикоснуться к вечности.

Восточный шик vs Европейский лоск. Здесь кроется главный парадокс восточного шопинга. Купленная вещь может быть сшита на совесть, но она неумолимо будет пахнуть Востоком. Это не запах, это аура. Европеец в таком наряде будет выглядеть так, будто только что сошел с подножки переполненного автобуса где-нибудь под Лахором, а не с парижского подиума. Осознание этого приходит позже, вместе с мыслью как я это вообще носил на себе. И приходится платить в двадцать раз больше за безликий европейский шик — печальная плата за отсутствие экзотического флёра. Меховой рай для эстетов-мазохистов. Отдельная история— местные шубы. Это не просто изделия, это заявления. Заявления вроде «я не боюсь выглядеть как оживший ковер» или «моя душа жаждет приключений, начавшихся с неудачной линьки степного волка». Норка, мутон и загадочный «мексиканский тушкан» оцениваются здесь в одну символическую сумму — примерно $250. И это примерно на $250 дороже, чем они должны стоить, учитывая, что сшиты они из непонятно чего и покрашены в цвета, которых нет в природе.

Водка — универсальная валюта и двигатель торговли и в Пакистане где законы и вера строго-настрого запрещают алкоголь, лишь подогревает всеобщий к нему почти мистический интерес. Один наш коллега устроил настоящий дипломатический симпозиум с владельцем меховой лавки. Водка лилась рекой, а десятилетний мальчик-помощник носился в ближайшую лавку за «спрайтом», пытаясь тушить пожар в горле хозяина. Итог переговоров был блестящим: шубы были отданы по $100 за штуку и хозяин, мирно почивший на пороге своего заведения в объятиях Морфея и этилового спирта. Национальные традиции и религиозные запреты пали под натиском международной алкогольной дипломатии.

Пакистанская мафия — это безотказный сервис за небольшую плату. Если вас вдруг обидели или что-то украли на рынке, не спешите звать полицию. Здесь есть своя, куда более эффективная служба помощи — местная мафия. Это этакие правоохранители с предпринимательской жилкой. За небольшую сумму они не только найдут вашу пропажу, но и, вероятно, проведут с виновником воспитательную беседу в лучших традициях восточного гостеприимства. Сервис «под ключ», иронично и по-семейному.

Если на планете и существует официальная столица чайного листа, то это, несомненно, Коломбо на Шри-Ланке. Здесь чай — не просто напиток, а фундаментальная субстанция бытия, воздух, которым дышит экономика, и основной продукт питания для туристического восторга. Ассортимент его умопомрачителен: от классического «цейлонского» до экзотических смесей, в названии которых скрывается обещание излечить все болезни, включая хандру по английскому колониальному прошлому. И всё это великолепие продается по ценам, от которых плачут не от восторга, а от досады московские и питерские торговцы, — дешевле, чем пыль на здешних дорогах.

Этот остров до боли напоминает Индию — та же яркая, кричащая хаотичность жизни, те же ароматы специй и выхлопных газов. Но есть нюанс. Английские колонизаторы, в отличие от своих индийских собратьев по имперскому ремеслу, задержались здесь чуть дольше, словно не могли оторваться от очередной чашки эрл грея. И в наследство они оставили не только плантации, но и необъяснимую, почти британскую привычку к относительному порядку. Здесь несколько чище, что создает комфортный эффект «Индии лайт» — все очарование субконтинента, но без экстремальных перегрузок для пищеварения и эстетического восприятия среднего европейца.

Шри-Ланка — это та редкая страна, которая настойчиво и планомерно гасит в тебе любые поползновения к отрицательным эмоциям. Даже когда автобус, украшенный как индийское божество, несется на тебя, игнорируя все законы физики и логики, местный житель обязательно улыбнется такой улыбкой, что тревога мгновенно испаряется, уступая место фаталистическому спокойствию.

И вот, наблюдая эту умиротворяющую картину, невольно приходишь к крамольной мысли. Если бы англичане не свернули свою просветительскую миссию так поспешно, мы бы сейчас имели дело не с «развивающимися странами», а с потрясающе обустроенными уголками планеты. Представьте: идеальные газоны для крикета, пятичасовой чай в садах Канди и образцово-показательные дороги, ведущие к идиллическим пляжам. Разумеется, всё это было бы в первую очередь для блага англичан, которые, несомненно, оценили бы цивилизаторский порыв, с благодарностью попивая свой изысканный, но по-прежнему дешевый, чай в тени безупречно отреставрированных колониальных особняков. Мечта, а не реальность. Увы, история распорядилась иначе, лишив нас этого параллельного, столь элегантного, универсума.

Объединенные Арабские Эмираты – это название я произношу с придыханием, как имя-отчество-фамилию глубокоуважаемого человека, от которого зависит мой кредитный лимит. Эта страна занимает на Ближнем Востоке примерно то же место, что и США в мире – место богатого дяди, который раздает советы, деньги и немного смотрит свысока.

Всё это великолепие стоит на голом песке, что не помешало эмиратским городам утопать в зелени. Правда, лет пятьдесят назад картина была менее радужной. Ситуация кардинально изменилась, когда арабы обнаружили, что под слоем песка скрывается нечто более ценное, чем верблюжья колючка – нефть и золото. Как известно, эти ресурсы котируются на мировых рынках несколько выше, чем песок, что и позволило местному населению жить так, что ни один коренной житель не знает слова «нужда». Иностранные рабочие тоже, в общем-то, не жалуются, хотя гражданство им, как бы хорошо они ни работали, не светит – гостем можно быть сколько угодно полезным, но на семейную фотографию тебя не позовут.

Коренные жители – чистокровные арабы, многие из которых получили блестящее образование в лучших университетах мира. Вернувшись, они занимают руководящие посты и смотрятся в этой роли очень органично: дорогие автомобили, инкрустированные золотом, мобильные телефоны, украшенные бриллиантами… Делом многих из них, является коммерция – владение магазином или мастерской. Работают там, как вы догадались, те самые приезжие – индусы и пакистанцы. И надо сказать, гастарбайтеры там иногда так наглеют, что позволяют себе грубить посетителям или засматриваться на «белых» женщин, перенимая дурные привычки у самих арабов.

Эмираты, как и США, – страна федеративная, состоящая из эмиратов, в каждом из которых свои законы. Например, в Шардже алкоголь под строжайшим запретом, но стоит проехать двадцать минут на машине до Аджмана – и вот вам широчайший выбор напитков со всего мира. Правда, купить – полдела. Вести это богатство обратно в Шарджу уже проблематично. Но таксисты, вечно согласные на такие авантюры, видимо, знают какие-то лазейки – наказывают, надо полагать, не слишком сурово.

Русских туристов в Эмиратах – пруд пруди. Едут они за техникой, электроникой и одеждой, которая там действительно дешевая. В Дубае при большом желании можно найти и черта лысого, и по сходной цене. Как водится, местный рынок быстро сориентировался под нового покупателя: в музыкальных лавках среди иностранных исполнителей стали появляться записи Аллы Пугачевой, Маши Распутиной и прочего музыкального достояния, от которого у искушенного меломана слегка дергается глаз.

Золото – особая статья. Его не только добывают, но и щедро продают на каждом углу. Один грамм 750-й пробы стоит около одиннадцати долларов. Оно светло-желтое, что почему-то не нравится многим нашим соотечественникам, привыкшим к более красноватому сплаву. Примечательно, что продают его по цене лома, даже если на изделии красуется клеймо Gucci или Yves Saint Laurent – вот такой демократичный подход к люксу.

При всей своей ультрасовременности Эмираты – одна из самых религиозных стран. Законы шариата чтутся строго, особенно в вопросах, касающихся женщин. Но и здесь национальная специфика берет свое. Богатые мужья дарят женам никабы из чистого золота, те, кто скромнее – из серебра. Женщинам даже разрешено собираться на своеобразные «девичники». И довольно забавное зрелище – наблюдать, как группа таких дам в золотых никабах, увешанных килограммами украшений, несется на кабриолете по улицам Дубая. Говорят, это не только дань традиции и эстетике, но и суровая финансовая необходимость: ведь мужу достаточно трижды сказать «таляк» (развод), чтобы жена покинула дом. А так – на ней всегда есть солидный «золотой запас», чтобы пережить трудности первых дней перед тем, как отправится жить к маме. Прагматично.

Апогеем религиозной жизни является Рамадан. В светлое время суток верующим запрещено есть, пить и курить. Зато для всех остальных это сплошной праздник с 50% распродажами. Сами же арабы к вечеру ходят злые, как черти, что создает идеальные условия для торга – в обычные дни за предложенную цену можно и по лицу получить, а тут с радостью согласятся.

И главное: говорить, что в Дубае летом жарко – это ничего не сказать. Это адская сковорода, печь для грешников. Передвигаться можно только короткими перебежками между кондиционируемыми помещениями. Вода в заливе прогревается до состояния бульона, и купаться в ней желания нет никакого. В принципе, в Индии так же, но есть одно важное отличие: в Эмиратах, к счастью, не воняет.

Переход к странам Африки займет немного времени. Как известно Северная часть этого континента занята арабами, подобно Ближнему Востоку и Египет первое государство, которому я уделю внимание.

Жизнь египетских арабов, безусловно, достойна отдельного туристического буклета под названием «Как выжить, имея перед носом эталон роскоши в виде ОАЭ». Уровень жизни здесь – это не про личные яхты и «золотые унитазы», а про философское отношение к бытию. Культурный код тоже особенный: зачем Кембридж или Сорбонна, когда есть древнейшая в мире школа выживания и искусства торга у пирамид?

Главные местные предприниматели – это, конечно, вольные гиды-асы. Завидев за километр жертву с фотоаппаратом, они запускают многоступенчатую ракету гостеприимства. Их миссия — благородна: спасти туристов от скучных официальных экскурсий и познакомить лично с духом древнего Египта. Дух, правда, пахнет наличными. Эти виртуозы владеют четырьмя языками ровно настолько, чтобы блестяще провести трёхактный спектакль под названием «Разводняк». Финал счастливый, но стоит втрое дороже афиши. Лайфхак: никогда не платите аванс! Исчезновение гида после предоплаты — это местная магия, сопоставимая по скорости только с исчезновением вина из вашего мини-бара. Отдельный аттракцион — катание на животинах. Верблюд — это медитативное, неспешное животное, покрытое блохами-экстремалами, жаждущими познакомиться с вашей нежной кожей. Лошадка шустрее, но её интеллект позволяет внезапно осознать себя упрямым ослом и встать колом посреди пустыни, особенно после получения оплаты. Во взгляде этих несчастных созданий — вся экзистенциальная тоска сахарского бытия. Говорят, особо предприимчивые бедуины могут использовать лошадку как транспорт для внепланового увоза в дюны понравившегося ребёнка или интуриста с целью дальнейшего торга. Слухи? Возможно. Но почему-то именно после них так не хочется садиться в седло.

Само собой, на пирамиды надо съездить. Особенно ради коридоров внутри, где воздух, по словам тех же гидов, пропитан смертельным ядом древних фараонов. Один глоток — и ваша жизнь станет короче. Неясно, насколько, но факт! Это такая милая местная страшилка. Ещё вам с упоением расскажут, что Суэцкий канал облицован гранитом с тех самых пирамид (нет). Советская инженерная мысль, знали же, с чего строить!

Каир — столица с характером. Его главный архитектурный стиль — «потертый шик» с нотками немытых окон и осыпающейся штукатурки. Чистоплотность жителей лишь подчёркивает аутентичность пейзажа. Район Аль-Замалек, конечно, выбивается из общей концепции своим гламуром и дорогими виллами, но он здесь явно для галочки. Помимо пирамид, есть священный ритуал — хождение на рынки. Это место силы, где за 5 долларов можно купить коллекционные туфли, а за 3 — кофточку из неизвестной науки ткани. Атмосфернее всего идти туда с утра, с похмелья. Насладиться видом философски грустных ишаков, вдохнуть воздух, ещё прохладный, но уже пахнущий предстоящей адской жарой, послушать перформанс из детских криков и ворчания стариков, приросших к кальянам. За скромную плату в чайхане вам снимут похмелье каркаде и дадут подымить. После этого можно смело никуда не идти — вы уже достигли дзена.

ПДД в Египте — это не правила, а лирические рекомендации. Светофоры и патрульные — просто элементы декора, добавляющие колорита. Движение регулируется священным принципом: «Кто громче сигналит, тот и прав». Переход дороги превращается в экстремальный квест на выживание, но, слава Ра, пешеходы пока неизменно побеждают. Отдельная глава египетско-российской дружбы — лихие 90-е. Тогда предприимчивые ребята, пользуясь всеобщим бардаком, возили из Каира в Москву газовые пистолеты. Египетская таможня озадаченно смотрела, не нарезные ли, а российская — героически «щелкала еб**м». Стреляли эти сувениры не только газом, но и дробью, безвозвратно лишая людей возможности пользоваться зрением.

Вилла "Noir", легендарная резиденция для командированных, не так давно пережила евроремонт и наконец-то стала соответствовать цивилизованным санитарным нормам. Правда, с планировкой там всё ещё царит милый ретро-хаос: все удобства вынесены в общий коридор, создавая атмосферу дружного коммунального быта. Зато есть пианино, на котором после пары стаканов можно сыграть всё, что угодно, кроме чистых нот.

Летали в Каир, кстати, лишь избранные. Благодаря особому визовому режиму, визу которой никто в глаза не видел, но её наличие было вопросом чести и мифической проверки египетскими властями. Сомнения, конечно, закрадывались, но это лишь добавляло поездке остроты приключения.

Я застал и Ливию эпохи Каддафи. Если бы мы останавливались там больше, чем на четыре дня, то этот духовный туризм был бы на грани нервного срыва. Если вы думаете, что видели строгие исламские порядки, значит, вы не были в Ливии девяностых. По сравнению с ливийским подходом к благочестию, другие мусульманские страны выглядят как либеральные арт-хабные пространства.

Ваше первое знакомство со столицей — Триполи — начинается с звукового террора. Точнее, с муэдзина. Представьте: ночь, вы пытаетесь заснуть после перелета, но каждые полчаса с каждого угла, с каждого минарета (их там больше, чем ларьков с шаурмой), раздается пронзительный, на максимальной громкости, призыв к молитве. Регулятор громкости, видимо, сломался в VII веке и его до сих пор не починили. Ночная тишина в Триполи — понятие условное, она активно заполняется сурами из Корана.

Днем картина не менее живописна. Услышав призыв, любой уважающий себя ливиец моментально расстилает коврик и падает ниц — в аэропорту, на обочине дороги, в очереди за бананами. Для того чтобы никогда не ошибиться с направлением на Мекку, каждый местный житель носит на руке специальные часы со встроенным компасом. Этот гаджет-то «must have», без него тут как без паспорта: рискуешь помолиться в сторону булочной, а не Каабы.

С женщинами всё предельно ясно. Хиджаб, абая, никаб — это не предметы гардероба, это стандартный корпоративный дресс-код. А вот правосудие в Ливии работало по уникальной схеме. Если случалось изнасилование, на скамье подсудимых с большой вероятностью могла оказаться… пострадавшая. Логика железная: нечего было смущать праведных мужчин своим наглым существованием. Ходили слухи о болгарской медсестре, которую за подобное «преступление» отправили в яму на несколько дней для перевоспитания. Наши стюардессы после таких историй предпочитали не выходить на улицу без мужской охраны. Впрочем, шопиться в Триполи было все равно негде — цены кусались так, что хотелось самому укусить продавца.

Национальная валюта, ливийский динар, была золотой и несговорчивой. Один динар равнялся примерно трём американским долларам, но попробуй эти динары поменяй обратно или вывези из страны! Это было из разряда фантастики. Так что туристы были вынуждены с чувством глубокой безысходности тратить их на бесполезные сувениры, купленные втридорога.

За любые проступки в Ливии полагалось универсальное наказание — удары палкой. Провоз алкоголя? Палки. Валюты? Палки. Не так посмотрел? Вы уже догадались. Наши соотечественники, впрочем, умудрялись провозить и то, и другое регулярно. Секрет был в личном помощнике представителя «Аэрофлота» — ливийце Мустафе. Он учился в Москве, знал русский лучше иных коренных жителей и питал к русской водке трепетную, хоть и запретную любовь. За пол-литра «Белого аиста» этот маленький гений контрабанды мог провести через контроль хоть самого Каддафи, и пограничники даже бровью не повели бы.

Отдельный парадокс — автомобили. Несмотря на то что всё американское официально презиралось по политическим мотивам, улицы Триполи были забиты гигантскими «Бьюиками» и «Кадиллаками». Видимо, принципы принципами, а ездить на «Москвиче» — это уже слишком даже для самой принципиальной революции. Ездили на этих монстрах, впрочем, так, будто только вчера сошли с верблюда. Чувство габаритов отсутствовало напрочь. Характерный звук «бдыщ» — это не музыка революции, а просто кто-то очередной раз, сдавая задом, въехал в пальму своим шикарным, но безумно помятым «Бьюиком».

Страны «чёрной» Африки, конечно, уникальны. Как уникальны близнецы, которых не отличить без коньяка. Эта иллюзия индивидуальности рассеивается после третьего визита, когда понимаешь, что везде тебя ждёт один и тот же антураж: пыль, манго и вечное ожидание чуда, которое вот-вот свалится с пальмы.

Но есть на этом континенте поистине объединяющее начало — российские посольства. Будь то Танзания, Заир или Бурунди, эти неприступные крепости, возведённые в эпоху советской экспансии, как две капли воды похожи друг на друга. Архитектурный стиль можно охарактеризовать как «ранний следственный изолятор»: монументально, аскетично и с намёком на то, что отсюда не сбежишь. Разве что колючую проволоку заменили на буйную тропическую растительность, которая всё равно выглядит угрожающе.

Быт дипмиссии — это добровольная каторга с элементами курорта. Годами приходится созерцать одни и те же лица, смеяться над одними и теми же анекдотами (запасы советского юмора, кажется, неиссякаемы) и поддерживать сложную систему межличностных отношений, где спят со всеми, кроме, возможно, местного ослика. Выживает в этих условиях не сильнейший, а тот, у кого печень работает как швейцарские часы. Спиртное здесь дешёвое — блок «Heineken» за десять долларов, — что создаёт идеальные условия для планомерного саморазрушения под аккомпанемент цикад.

Из высоких развлечений — охота в саванне. Это вам не по грибы сходить. Слабонервных и женщин туда не берут — не из-за сексизма, а, чтобы не спугнуть дичь запахом дешёвого парфюма и не нарваться на гепарда. Хотя гепарду, почуявшему перегар среднерусской закалки, придётся хуже — он может скончаться от культурного шока. Так что правило простое: хочешь добыть трофей — не пей перед вылазкой. Иначе вся саванна разбежится, приняв тебя за недоразумение. С дикой природой шутки плохи. Казалось бы, прописная истина, но нет же: находятся те, кто пытается её оспорить. Результат предсказуем — кто-то становится обедом для крокодилов в озере Танганьика, (видимо, не читали Чуковского в детстве), а кто-то наступает на морского ежа и две недели ходит с ногой, похожей на перезревший баклажан. Природа в Африке не воспитывает, а сразу наказывает. Жёстко и без предупреждения.

И всё же здесь есть своя прелесть. Во-первых, климат: у экватора невыносимо жарко только в телепередачах, на деле же вечера прохладны, а бриз с океана напоминает, что рай возможен. Во-вторых, местные жители, чьё добродушие — прямое наследие колониальных времён, когда улыбка была способом выживания. В-третьих, здесь впервые по-настоящему понимаешь, что значит быть белым человеком — это как постоянно находиться на сцене, даже когда покупаешь зубную пасту. Главное правило для сохранения идиллии — минимизировать контакты с реальной Африкой. Покупайте фрукты на лотках, загорайте на цивилизованных пляжах, любуйтесь закатами. Но стоит шагнуть в сторону от туристической тропы, как вас тут же обступят виртуозы карманного дела. Их ловкости позавидует сам Дэвид Копперфильд: они вытащат деньги оттуда, куда вы и сами не всегда доберётесь. Лучший способ не стать жертвой — не брать с собой ничего. Правда, тогда теряется смысл похода на рынок, но это уже детали.

Венцом любого африканского вояжа является покупка статуэтки из чёрного дерева. Это обязательный трофей, как магнит на холодильник. Приобрести её проще простого, особенно в Дар-эс-Саламе, где целые кварталы заставлены подделками из обычной сосны, щедро натёртой ваксой. Но настоящий африканский торг — это не про деньги. Это про майку «с плеча», шорты и механические часы, за которые вам могут отдать двухметровую тотемную колонну, в Европе стоящую целое состояние.

Таможня? Да они только делают вид, что проверяют. К «Аэрофлоту» здесь отношение особое — лояльное до безумия. Наши представители договорятся, по своим каналам, ведь платить пошлины — ниже нашего достоинства. Так что провозим всё, от слоновой кости до загадочных масок, с чувством полной безнаказанности. Африка прощает своим белым господам многое. Главное — улыбаться и не забывать про «Heineken».

Ангола девяностых. Если другие заграничные командировки могли хотя бы притворяться туризмом, то здесь всё было честно. Это был не отдых, это был контактный спорт с реальностью, учитывая тот факт, что там в начале девяностых шла настоящая гражданская война. Но все по порядку. Начнем с фона: вместо мелодичного французского, ласкающего ухо советского человека, здесь все изъяснялись на португальском — языке, который словно создан для того, чтобы шипеть на противника в предсмертной агонии. Этот звуковой фон идеально гармонировал с общим положением дел: военное положение, голод и всеобщая озлобленность, как будто вся страна сидела на диете из гвоздей и не выспалась.

Луанда любезно предлагала гостям дипломатические магазины и рестораны, где цены были столь высоки, что казалось, будто за кусок сыра просят часть твоего годовой зарплаты. Даже обладая заветной тархетой, любой советский командировочный быстро понимал: его суточные — это не финансы, а жалкая пародия на них. Местная водка, желанная, как манна небесная, была дефицитом стратегического значения, погоня за которой могла стать сюжетом для отдельного приключенческого романа.

Кормили нас, авиационных изгоев, по принципу «один раз в день, но от души» — завтраком «шведским столом» в отеле. Это мероприятие было не приемом пищи, а спецоперацией под кодовым названием «Запасись жиром на сутки». Мы оттачивали мастерство незаметного сооружения бутербродов из украденной со шведского стола ветчины и сыра, искусно маскируя их под случайно наколотые на вилку продукты. Официанты смотрели на нас с пониманием, с каким смотрят на голодных енотов в зоопарке.

Из дома мы привозили стратегический запас: банки с тушенкой, гречкой и голубцами. Классика жанра советской экономии за рубежом. Апофеозом быта стала наша попытка цивилизовать этот хаос с помощью, привезенной из Москвы электрической плитки. Представьте себе шикарный номер в «Le Meredien», отеле, где пахло деньгами и колониальным шиком, а мы, солидные авиаторы, торжественно греем на самодельном нагревательном элементе банку голубцов, дабы воссоздать подобие домашней кухни. Это был акт высшего пилотажа в условиях чужбины.

Спасением были не гиды по достопримечательностям, а русские моряки из зашедших в порт судов. Они были нашими МЧС, благотворительной столовой и родным домом в одном лице. Пока их сухогрузы разгружали что-то важное для ангольской экономики, они разгружали для нас тушенку, гречку и то самое дефицитное спиртное, не давая землякам протянуть ноги окончательно.

И наконец, главная изюминка программы — вечерняя культурная программа. После заката, в перерывах между светскими раутами с игрой на рояле и красивыми европейскими женщинами в лобби, город любезно предоставляли для прослушивания симфонии автоматных очередей. То ли это военные упражнялись, то ли оппозиция выражала несогласие с политикой властей, но это создавало неповторимый саундтрек, напоминавший, что «Le Meredien» — это всего лишь иллюминатор в тонущей подводной лодке под названием Ангола. И мы, греющие голубцы на плитке, были внутри этой лодки, ради тех самых 25 долларов в сутки, ради которых, как известно, можно не только потерпеть, но и научиться готовить борщ в пятизвездочном номере.

И еще одно место, куда судьба зашвыривала меня с завидной регулярностью. Место, которое с натяжкой, кривой палкой и тремя бутылками местного грога можно было бы назвать Африкой. Чисто технически — да, Кабо-Верде, где-то там у континента. Но на самом деле это была какая-то другая планета, забытая в Атлантике на потеху ветрам. Остров Сал. Представьте себе гигантский плоский камень, брошенный в океан в шестистах километрах от сенегальского побережья. Обойти его можно за световой день, если, конечно, вас не смущает пейзаж, наводящий экзистенциальную тоску: каменистая пустыня, пронизывающий ветер и абсолютная тишина, нарушаемая лишь завыванием того самого ветра, похожим на плач брошенного шакала, и грохотом волн, разбивающихся о берег с бесконечным унынием.

Когда-то, по легендам, здесь была зелень. Но ветер, видимо, решил, что это слишком банально, и попросту сдул всю растительность в океан. Остались лишь два населенных пункта — деревни Эспарагос и Санта-Мария, чьи жители, кажется, сами не очень понимают, как они тут оказались. И соляные озера. Ах, да! Жемчужина местного туризма — озера на месте старых португальских соляных приисков. Португальцы, надо отдать им должное, знали толк в изощренных наказаниях. Сюда ссылали преступников, и надо сказать, что каторга в виде созерцания этого сюрреалистичного пейзажа была едва ли не гуманнее виселицы. Вода в этих озерах настолько соленая, что держит человека, как поплавок, а благодаря оптическим искажениям придает его телу самые фантасмагорические формы. Можешь внезапно стать обладателем ног, как у супермодели, или… э-э-э… других частей тела, достойных древнегреческого героя. Бесплатный аттракцион скорби и нарциссизма.

Если бы не алчные авиакомпании, искавшие место для дозаправки между континентами, Сал давно бы от стыда утопился в океане. Но его локация на перекрестке воздушных путей спасла его от забвения. Так появился аэропорт, а следом — три отеля, один из которых, монументальный памятник советско-кабовердианской дружбе, был построен на деньги «Аэрофлота». Для местных это было сродни выигрышу в лотерею — появилась работа. Они, к слову, работают с таким самоотверженным упорством, словно от этого зависит судьба человечества. Один-единственный садовник, к примеру, на голом песке, под палящим солнцем, вырастил роскошный сад. Зарплата у такого энтузиаста — $140 в месяц. Но тут встает резонный вопрос: а куда тут тратить деньги? На шляпу от солнца и шлепанцы от камней? Телевидение — миф, радио хрипит, как умирающий.

Поэтому местная молодежь, особенно невероятно красивые креолки (их внешность — главный экспортный товар, недопоставленный миру), мечтает сбежать кто в Лиссабон, кто в Милан. А те, кто остаются, тусуются у моря, ловят рыбу или ходят на дискотеки, где благополучно отключаются после коктейлей из местного грога или легальной (о, да!) и дешевой марихуаны, которую тут можно покупать мешками, как картошку.

А что же мы, авиационные узники этого райского, простите, каменного мешка? Для нас Сал был не командой «на взлет», а командой «расслабиться». Рай для экипажа, проходящий по ведомству «Аэрофлота». После Луанды это был курорт класса «люкс». Три раза в день нас кормили едой, которую креолы, к нашему изумлению, научились готовить по русским рецептам. Видимо, борщ стал визитной карточкой острова.

Все отдыхающие члены экипажей делились на три касты: Первые - рыбаки. Пропадали на берегу с удочками, тунец и барракуда сами прыгали к ним в руки. Часто сочетали приятное с полезным, прикладываясь к бутылке прямо на рыбалке. Некоторые так увлекались, что оставались «на ночной клев», вызывая легкую зависть у тех, кто так сделать не могли. Вторые - спортсмены. Загадочная секта аскетов, встающая в семь утра для изнурительных матчей на теннисном корте. Алкоголь и травку третировали.

И третьи - профессионалы отдыха. Основной костяк. Их день был выверен до минут: утреннее отмокание в океане для выгона вчерашнего хмеля, послеобеденная спячка, вечерние возлияния пивом и поедание лобстеров в ресторанчиках, и ночная кульминация — импровизированные дискотеки и карточные турниры до утра. Курение «травки» проходило абсолютно открыто, на глазах у представителя компании, который, бывало, и сам не гнушался.

Позже остров раскусили серферы и итальянские инвесторы, скупающие землю по цене пыли ($2 за сотку). Пошли виллы, отели, туристы. Так что если хотите загорать нагишом в полном одиночестве под аккомпанемент воющего ветра — вам сюда. Но торопитесь. Рай стремительно коммерциализируется.

И да, мысль о домишке на старость лет здесь посещала многих. Пятьдесят тысяч долларов — и ты король этого камня. Правда, есть нюанс: все стройматериалы надо завозить, а местные, из-за озонированного воздуха и повышенной солнечной активности, живут лет до сорока. Но какая романтика! Умереть в раю, который когда-то был каторгой.

Такими были мои 90-е. Время, когда тебя могло зашвырнуть из ада гражданской войны в Луанде в этот сюрреалистичный, ветреный и пьяный рай на краю света. Контрасты — вот что было главным топливом той эпохи.

Глава 4. Этюды из поездок в 90-х годах. ЮВА и Дальний Восток

Знаете, писать про страны и континенты в наше время — занятие на грани мазохизма. Всё уже украдено до нас. Тысячи страниц, миллионы мегабайт. Умные, красивые люди в дорогих пиджаках снимают программы для каналов, название которых заканчивается на «Travel». Они едят устриц, купаются в бассейнах с шампанским и томно говорят в камеру: «Вот она, подлинная Намибия».

И вы понимаете, что это, конечно, ложь. Потому что подлинная Намибия — это когда у вас в номере нет горячей воды, а вместо устриц вам приносят подгоревший омлет. И этот омлет вы будете помнить дольше, чем все достопримечательности вместе взятые. Но про омлет почему-то не говорят. Про него вы узнаете только от соседа по даче, вернувшегося из отпуска, и то если хорошо его напоить.

Так вот. Я, по долгу не самой благородной профессии, объездил изрядный кусок планеты. Не буду врать — про Австралию и Антарктиду я знаю только из телевизора. Со всеми остальными континентами у нас были… скажем так, сложные, но честные отношения. И я решил, что пора выдать сюда, на белый лист, тот самый «соседский» отчет. Без глянца. Иногда с сарказмом. Часто с крепким словцом.

А начну, пожалуй, с Сингапура. Потому что это была моя детская мечта. Остров-сказка, остров-мечта. И, как это часто бывает с мечтами, когда они наконец сбываются спустя лет десять, возникает легкое ощущение: «И это всё?». Но обо всем по порядку.

Впервые я очутился в Сингапуре в девяносто третьем. К тому времени я уже кое-что повидал, но это место — оно другое. Как будто тебе показывают не город, а аттракцион «Город Будущего» из советского павильона на ВДНХ, только настоящий.

Поразили меня три вещи. Первое — чистота. Не та, которую достигают к приезду проверки из райкома, а какая-то тотальная, врожденная. Ты не видишь людей с метлами, но тротуар сияет, как паркет в только что полученной квартире в «хрущевке». Потом я узнал, что за брошенный окурок — штраф пятьсот местных долларов. При таких раскладах можно и языком подметать, не то что веником.

Второе — самобытность. Посреди стеклянных небоскребов, которые, впрочем, не давят на тебя, как в Нью-Йорке, вдруг обнаруживается старый буддийский храм. А в парке с утра пожилые китайцы совершают плавные движения, похожие на танец. Говорят, это кун-фу. Выглядело это так, будто дедушка из Шанхая и деловой центр из двадцать первого века договорились и существуют, не мешая друг другу.

И третье — китайцы. Я уже был знаком с китайцами с «Шелкового рынка» в Пекине, скромными и тихими. Здесь же они были хозяевами жизни — уверенные, с ключами от мерседесов, с чувством собственного достоинства. Для меня, тогдашнего, это было непривычно. Как будто увидел знакомого актера в главной роли, хотя всегда он играл только массовку.

Рядом, в своем квартале, жили индийцы — и с китайцами они, как правило, не пересекались. Удивительное дело, город — один, а миры внутри него — разные.

В те годы наши соотечественники уже открыли для себя Сингапур. Но ехали туда не за экзотикой, а за техникой. «Аэрофлотовские» экипажи вывозили видеомагнитофоны и телевизоры чуть ли не вагонами. Пока местное правительство не опомнилось и не ввело такие налоги, что цены тут же стали европейскими. Теперь в Сингапуре можно только отдыхать. Что, впрочем, тоже неплохо.

А еще там много моряков. Но заметны почему-то только наши. Они ходят по городу и громко, на русском, объясняются с продавцами. И что удивительно — их понимают. Самые сметливые местные жители даже открыли для них специальные магазины — «Владивосток», «Одесса». Там можно было купить все что угодно для души: от икры до запчастей на «Волгу». Качество, может, и не ахти, но зато свое, родное.

Говорят, культурная жизнь там небогата — театров мало. Но по ночам работают дискотеки для иностранцев. Сами сингапурцы предпочитают более спокойный отдых. Видимо, высокая мораль и суровые законы — это такая же их национальная черта, как и любовь к чистоте.

Они свою страну любят и ни с кем делиться не хотят. Понятия «гастарбайтер» там нет, а туристическую визу дают всего на три дня. Как будто говорят: «Посидите у нас, на всё посмотрите. А потом, уж извините, идите своим ходом».

А вот в Бангкоке всё совсем не так. Если Сингапур — это этакий примерный отличник в накрахмаленной рубашке, то Бангкок — его беспутный старший брат, который курит за гаражами, пахнет дешевым одеколоном и сексом. Причем сексом пахнет всё — и асфальт, прожаренный солнцем, и стены домов, и даже воздух, густой и сладкий, как перезрелый манго.

Ни для кого не секрет, чем промышляет добрая часть женского населения города. Некоторые — профессионально, некоторые — подрабатывают, имея и нормальную работу. Причем объясняют это самым удивительным образом. Одна, с лицом невинного ребенка, мне как-то сказала, что делает это исключительно ради удовольствия и только с европейцами. С тайскими мужчинами, по её словам, «каши не сваришь». Сидишь потом и думаешь: то ли она тонко шутит, то ли это такое кривое оправдание, то ли правда национальная трагедия.

Русские, конечно, и сюда добрались. Сначала, в девяносто третьем, приехали «челноки» — скупать всё подряд. Но быстро выяснилось, что товар хоть и получше китайского, а дороговат. «Челноков» сменили туристы. И теперь по улицам бродят наши соотечественники, пышущие жаром, с лицами, налитыми кровью и потом, и ищут глазами заветные лейблы: «Armani» за десять долларов, часы «RADO» — за двадцать. Ищут, конечно, не то, что европейцы.

Европейцы едут сюда за другим. Молодые англичане и немцы отрываются здесь по полной программе. Кто-то берет себе тайскую девушку на весь отпуск, кто-то меняет каждый день. За две тысячи долларов, говорят, можно купить себе настоящую рабыню — просто отдать деньги родителям, и никаких претензий. Мечта некоторых таек — уехать в Европу именно таким образом.

Самое интересное начинается с темнотой. Изо всех щелей как тараканы выползают сутенеры и, как таксисты у «Савойя», предлагают бесплатно отвезти «посмотреть девочек». Если не понравится — привезут обратно. Соглашаться не стоит. Потому что любой нормальный мужчина, увидев этих миниатюрных, ласковых созданий, похожих на душистые цветы, уже не уедет. Они тебя и помоют, и помассируют, и все фантазии исполнят.

Правда, бордели бывают разные. Можно, конечно, вызвать проститутку в номер — это в два раза дороже, но чище. Но тут надо быть начеку. Если перебрал с виски «Thai Cat» — а он здесь в каждом «Seven-Eleven» — может случиться неприятность. Девушка может внезапно смыться, а потом в участке заявить, что её избили и ограбили. И поверьте, в споре «иностранец против тайки» правда всегда будет на её стороне. Дальше — арест, тюрьма.

Тюрьма там, кстати, хорошо кондиционируется. Но мебели нет. Спать приходится на бетонном полу под ледяным воздухом. Говорят, ни один «белый» не выдерживал там больше трех месяцев. Умирали. Грустное отступление, но помнить об этом стоит.

Как ни странно, есть в Таиланде и русские проститутки. Цена на них — от семисот до тысячи долларов. Ими пользуются очень богатые люди, чаще арабы. Наши девушки, видимо, считаются здесь экзотикой, этаким импортным деликатесом как Пармская ветчина.

Ночной Бангкок, конечно, не только про это. На улицах готовят морепродукты — осьминогов, креветок, а также кузнечиков и тараканов пугающих размеров. Еда очень острая. Тайцы — люди гостеприимные. Когда пьяные иностранцы танцуют на столах и обливают друг друга пивом, они молча убирают вокруг и участливо улыбаются, ни одним движением не показывая, что те, в общем-то, уже всех достали.

Криминогенная обстановка нездоровая. Не так давно в супермаркете орудовала банда, которая колола иностранцев иглами с каким-то вирусом. Мотоциклисты выхватывают сумки. Но всё это как-то тонет в общей атмосфере легкой, доступной греховности, которая приносит стране огромные деньги.

И ещё про Паттайю. Там всё это — и девушки, и развлечения — ещё круче, еще громче, еще наглее. Проститутки буквально бросаются под ноги. А на улицах прямо на тротуаре могут устроить бой тайских боксеров. Паттайя — это такой Бангкок, но с увеличенной дозой. После него кажется, что Сингапур с его штрафами за окурки — это какой-то сон. Очень правильный, чистый и невыразимо скучный сон.

А вот с Кореей история отдельная. Про северную и южную части придется писать два разных рассказа. Потому что сравнивать их — всё равно что сравнивать пионерский лагерь строгого режима с Гонконгом девяностых. Это два разных мира, разделенных не просто границей, а целой пропастью во времени.

Если вы вдруг соскучились по тоталитаризму, по армейской дисциплине или по атмосфере пионерского лагеря, куда вас отправляли против воли, — вам прямая дорога в Корею Северную. Если, конечно, получится въехать. А это сложнее, чем в советскую Россию до перестройки.

Вся страна просыпается ровно в семь утра. Вся, до последнего человека. Без преувеличения. В десять минут восьмого вся страна выходит на утреннюю зарядку. Не знаю, как зимой, но в октябре — точно выходили. А чуть позже — все выходят на уборку территории. За каждым закреплен свой участок. Убираются при помощи маленького веника и совка. Даже на широких проспектах, где из транспорта — только машины посольств, мостят тротуар именно так. Смотришь на это и ждешь, что вот-вот из-за угла появится отряд барабанщиков.

Граждане ездят на велосипедах — их там тьма. Движение регулируется на перекрестках молодыми людьми в форме. Они стоят на тумбах, как памятники самим себе, и резко машут руками. Дети ходят строем, под присмотром старших. И постовые, и дети — все отдают честь иностранцам, вытягиваясь в струнку. Но в глазах у них — чистейшей воды ненависть. Иностранец для северного корейца — заклятый враг. Так и написано на их лицах.

Как когда-то в Москве, в Пхеньяне есть валютные магазины. Но доступ туда запрещен «смертным». Расплачиваются там особыми деньгами — красными вонами. Есть еще синие и черные. Говорят, черные — самые крутые. Отношение к тебе в магазине зависит исключительно от цвета твоих денег. Нам, экипажам «Аэрофлота», выдавали красные. Отношение было, скажем так, не очень гостеприимное. Купить на них можно было разве что пиво или какие-то импортные продукты. Жили мы в домах при посольствах — обычные трех-четырехкомнатные квартиры на шестерых. Камер хранения для впечатлений не было, поэтому все, что удалось увидеть за сутки в 1990-м, я привез с собой в голове. И уверен, что с тех пор там абсолютно ничего не изменилось. Такие места застревают во времени, как мухи в янтаре.

А вот Сеул — столица Южной Кореи — от Пхеньяна отличается так, будто между ними никогда не было ничего общего. Южная Корея целиком зависит от США, и присутствие янки чувствуется здесь везде. Они ведут себя как хозяева — уверенно, громко, порой вызывающе. На улицах Сеула часто видишь двухметровых афроамериканских солдат — они тут как дома.

«Страна утренней свежести» — так, кажется, кто-то назвал Корею. Но явно давно. Ничего общего с этим поэтичным образом сейчас нет. При заходе на посадку над Сеулом виден плотный смог — как грязное одеяло, наброшенное на город. Южная Корея не ожидала, что индустриализация будет такой резкой. За какие-то десять лет промышленность, особенно автомобильная, показала невероятный рост. Корпорации «Hyundai», «Daewoo» и «Sang Yong» наполнили город машинами. Широченные авеню, построенные двадцать лет назад, уже не справляются с потоком. Ездить по Сеулу на автомобиле — значит быть в вечной пробке. Смог над городом — естественное следствие этого бума.

Как и везде в Азии, в Сеуле есть где разгуляться шопоголику. Лучше всего ехать на американский рынок «Итаэвон» или «Тондэмун». В девяностые наши туристы скупали там кроссовки корейского производства под брендами «Adidas», «Puma» и «Reebok». Это была оригинальная продукция, просто забракованная контролерами качества. На глаз дефекты было не найти. Но, как на любом рынке, тут надо торговаться — иначе заплатишь за брак как за оригинал.

Не завидую я американским солдатам, воевавшим во Вьетнаме в 60-х годах. Страна-то эта — одно сплошное болото. Даже столица, Ханой, наполовину стоит в тропической, страшноватой трясине. Сомневаюсь, что янки поехали бы туда, знай они, что их ждет. А тогда было просто: Северный Вьетнам под коммунистами, Южный — под французами. К несчастью для последних, они воссоединились. Получилось то, что получилось.

Вьетнам — не самая грязная страна из тех, что я видел, но находиться там забавно. Такую экзотику вряд ли где еще встретишь. Чем-то похоже на Северную Корею, но без той сумасшедшей строгости. Сразу бросаются в глаза до боли родные ЗИЛы-130. Других машин там почти нет, их заменяют велосипеды, как и во многих небогатых странах Азии.

Дороги преимущественно грунтовые, но ровные, укатанные. Когда едешь из аэропорта на экипажном автобусе, пятую точку отбиваешь, но не сильно. По обеим сторонам дороги — бескрайние рисовые поля, наполовину заполненные болотной водой. От зари до заката на них, согнувшись в три погибели, трудятся малорослые вьетнамцы. В эту же воду они справляют нужду и там же хоронят умерших родственников — об этом говорят огромные надгробные камни прямо посреди плантаций. Считается, что так урожай риса будет лучше. Ну, им виднее.

Спасаясь от солнца, вьетнамцы носят широкополые конусообразные тростниковые шляпы. Европейцу и не понять, что они делятся на мужские и женские. Мы-то и не знали. Да и как их отличить то? Зато весь Ханой смеялся, когда мой коллега, ничего не подозревая, расхаживал по городу в женской шляпе.

Летчиков и бортпроводников селят в одной из лучших гостиниц города, которая, разумеется, тоже стоит на болоте. Носит на себе отпечаток социалистического настоящего и напоминает общежитие для малых семей. Питание организовано с той же простотой: иностранцев приводят в ресторан группами и кормят безо всякого выбора. Зато в номерах — богатый мини-бар с вьетнамским спиртным. Пол-литра рисовой водки «Le Moi» стоит полтора доллара.

Пополняют бар кривоногие вьетнамки, которым давно бы пора на кладбище. Они четко следят за наличием спиртного в любое время суток. Так что выпить все содержимое не представляется возможным — даже для русских. Напиток этот, хоть и экологически чистый, но головную боль с утра приносит невыносимую. Лично у меня даже в охлажденном виде вызывает рвотный эффект.

Поскольку страна тропическая, в гостинице полно насекомых. Тараканы и какие-то фосфориты, которые, проползая по телу, оставляют жгучий след на несколько недель. А среди бела дня в номер может забежать крыса в поисках еды. Впрочем, изрядно перегрузившись «Леммоем», всего этого можно и не заметить.

На рынке в Ханое можно купить лемура — забавного медлительного зверька. От него за час дождешься максимум двух движений. Ждать от него пользу — все равно что от козла молока. Но их покупали за смешные глаза, не думая, что зверек очень прихотлив. Часто они дохли, не долетев до Карачи.

Сам Ханой мало чем отличается от других азиатских городов. В последние годы его наполнили импортным товаром, который энергичные вьетнамские «челноки» везут из Европы, в основном из Германии. Часто этот товар оказывается ворованным. Дёшево можно купить много ненужностей: фарфоровых слонов, на которых удобно поставить телевизор, вазы ростом с четырехлетнего ребенка, кухонную утварь и даже посуду «Цептер» за восемьдесят долларов. Всё дело в курсе национальной валюты. У нас такое было, только наоборот.

Женщины в Северном Вьетнаме некрасивы. Толстоваты и уродливы. А на Юге, в городе Хо Ши Мин, дело обстоит иначе. Там очень заметно былое присутствие американских солдат. Их связи с вьетнамками подарили миру новую расу — длинноногих, слегка узкоглазых и чуть смуглых метисов. Получились свои «дети фестиваля». Кстати, название Хо Ши Мин фигурировало только на советских картах. В остальном мире город по-прежнему зовут Сайгоном.

А теперь Китай. Точнее, Пекин, потому что экипажи «Аэрофлота» видели в основном его. Что творится в глубинке — об этом лучше расспросить у Сенкевича, мы же люди хоть и воздушные, но приземленные.

Пекин начала девяностых был вотчиной российского челнока, его кормилицей и судьбой. Это Китай одел тогда всю Россию с ног до головы, подарил нашим детям яркий, мигающий и пищащий пластиковый рай и позволил первому поколению «новых русских» сделать свои первые миллионы. Правда, куртка разлезалась по швам через неделю, машинка ломалась после двух заездов, а разбогатели в итоге лишь единицы. Но размах был грандиозный.

Период этот не прошел даром и для самой китайской столицы. Весь рынок начал работать на Россию. В меню дешевых забегаловок появились борщ и пельмени, которые, впрочем, на вкус напоминали нечто среднее между клеем и сладким соевым соусом. Продавцы выучили три главных слова: «дешево», «дорого» и «смотри» — и этого было достаточно для ведения сложных торговых переговоров.

Естественным следствием этой стихийной торговли стало появление в Пекине русской мафии. Роль у нее была классическая — сбор дани с челноков и их же защита от местных воришек. С последними наши ребята разбирались круто. Одного китайца, стащившего у бортпроводника триста долларов, избили так, что он сам приполз отдавать деньги, едва живой. В этом был свой кривой кодекс чести — бандиты показали образец какой-то странной, но справедливости.

Экипажи, конечно, не отставали. Пока таможня не ввела ограничения, мы возили всё, что можно было унести. Бесплатный транспорт до аэропорта, отсутствие платы за багаж — грех было не воспользоваться. Каждый тащил по десять огромных баулов. Пока главный менеджер отеля «Beijing Toronto» не попросил нас «остудить пыл», чтобы не портить имидж гостиницы видом горы грязных, полу-рваных сумок в холле пятизвездочного отеля. Картина, повторявшаяся три раза в неделю, и впрямь напоминала эвакуацию, а не выезд экипажа авиакомпании на рейс.

Если бы вы заглянули в Пекин лет на двадцать раньше, то подумали бы, что его ждет участь Северной Кореи. Весь город был выдержан в серых тонах — цвете униформы, которую носили абсолютно все. Разница была лишь в количестве карманов: у крупных чинов — четыре, у мелких — три, у простых смертных — ни одного. Выглядело это как гигантский муравейник.

Но курс партии остался прежним, а жизнь изменилась кардинально. На улицах появилась разноцветная молодежь, «Макдональдсы», супермаркеты и автострады. И что удивительно — все пороки западной демократии не прошли сюда также незаметно как например в Россию. В Пекине невозможно найти проститутку. Местные девушки краснеют при малейшем намеке на секс за деньги и выглядят как истинные комсомолки.

Трудолюбие китайцев феноменально. И упорство. Они своим трудом и терпением рано или поздно сдвинут мир с его оси. И мне кажется, что очень скоро нам всем придется учить китайский. Не для того, чтобы ездить в Шанхай, а для того, чтобы просто понять, что говорят нам наши новые хозяева жизни. А они будут говорить на нем. Обязательно будут.

И на десерт — Япония. Настоящая жемчужина, вправленная в корону Восточной Азии. Попадая туда, понимаешь, что или ты перенесся в другое тысячелетие, либо просто умер, и это — очень странный рай.

Уже аэропорт «Нарита» напоминает муравейник, спроектированный сумасшедшим гением. Всё автоматизировано. Даже, кажется, воздух. Терминалы размером с город, но при этом ни сантиметра лишнего пространства. Японская экономность и дефицит территории видны сразу. Каждый клочок земли пристроен: либо рисовое поле, либо микроскопический садик с прудом, где плавают золотые карпы размером с доброго кота. И всё это может принадлежать обычному японцу. Правда, шаг в сторону сделать невозможно — сразу упрешься в забор или в другого японца. Безрассудно как-то, без русского размаха.

Города давят. Токио, Нагоя — дома стоят так тесно, что кажется, они дышат друг на друга. На улицах душно и людно, но ходить пешком всё равно лучше, чем стоять в вечных пробках.

Японцы напоминают муравьев — такие же суетливые и занятые. Складывается впечатление, что они только и делают, что работают. Причем работают как запрограммированные устройства. Сбить их с толку — раз плюнуть. Однажды в аэропорту при загрузке самолета бортовым питанием, я попросил грузчика поставить контейнер не по инструкции, а так, как мне было удобнее. Мозг бедняги завис. Он смотрел на меня, как кролик на удава, и, кажется, был готов расплакаться. Пришлось срочно возвращать всё как было. Восток — дело тонкое. И немного пугающее.

Они, кстати, часто ведут себя как дети. Например, при виде порно журналов — глупо хихикают и краснеют, точно школьники. Хотя то, что показывают по их телевидению, порнографией назвать сложно. Все интересные места тщательно затемнены. Получается какое-то стыдливое противоречие: вроде и показывают, но вроде и нет.

Я соврал насчет отдыха. Отдыхают они так же интенсивно, как работают. Каждую пятницу вечером вся Япония — пьяная. Пьют саке — слабую рисовую водку, от которой русский человек если и опьянеет, то только от скуки. Но им хватает. Валяются на улицах, смеются громко и невпопад. Пьют его подогретым — холодное саке пахнет, как будто его уже кто-то пил до тебя.

Они постоянно всем кланяются. В самолете, на улице, в магазине. Кланяются при встрече, при прощании, когда благодарят и когда извиняются за то, что просто прошли мимо. Воздух пропитан вежливостью до тошноты. И самое странное — кажется, это искренне.

По всей стране стоят автоматы по продаже пива и саке. Правда, после восьми вечера они перестают выдавать алкоголь — видимо, чтобы японцы не упали в раж окончательно. Хотя однажды ночью я нашел работающий и был счастлив, как ребёнок.

В Токио можно дешево купить подержанный автомобиль — даже с левым рулем. Неудивительно, что первые иномарки в России были именно у авиаторов. Во всём остальном — это дорогая страна. Обед в забегаловке стоит как у нас ужин в ресторане. Командировочные в сто долларов в сутки таяли на глазах — половина уходила на то, чтобы просто не умереть с голоду.

Едят в Японии в основном морепродукты. Но есть и «мраморное» мясо — бычков, которых кормят солодом, поят пивом и заставляют слушать Моцарта. На такое способны только японцы.

Они уважают иностранцев и английский язык. Редко встретишь того, кто его не знает. Однажды мы спросили у парня на улице, как пройти к центру. Он расплакался от стыда и убежал, а через пять минут вернулся с другом, который всё нам объяснил. Плакал от того, что не смог помочь. При этом иммигрантов они не любят. Японское общество — закрытое. Японку, вышедшую замуж за иностранца, лишают гражданства. Рай, который они построили, — только для своих.

Глава 5. Этюды из поездок в 90-х годах. Латинская Америка

В Южную Америку меня, как водится, занесло совершенно случайно. Декабрь девяносто первого. По сроку службы полагалось мне в это время окучивать помойки, простите, аэропорты ближнего зарубежья, Африки и Ближнего Востока. Прибыл я на рейс в Аден (Южный Йемен) с чемоданчиком, укомплектованным на пять дней «строгого» режима — и вдруг меня, ни много ни мало, на ИЛ-62, на две недели, в Монтевидео. Какой-то мальчик, видите ли, взял больничный. Ну, мальчик, так мальчик, без мальчика экипаж выпускать нельзя за океан. И тут я.

Уругвай после бесконечных «Каиров» и «Аденов» показался мне планетой Нибиру. В автобусе от аэропорта я глазел в окно, как первоклассник на экскурсии в Оружейную палату, — боялся пропустить хоть одну пальму. По пути, кстати, была четырехдневная отсидка на острове Сал, где молоденькому бортпроводнику, то есть мне, умудренные опытом стюардессы устроили традиционную обкатку по полной программе. Там я и вкусил все прелести халявной аэрофлотовской жизни. Честно говоря, я даже не очень понимал, за что нам, собственно, еще и деньги платят. Но это, как говорится, совсем другая история.

Аргентина, милая моему сердцу страна. Природа — ну прямо средняя полоса России, только с эвкалиптами, которые, если прищуриться, можно принять за березы. Народ — белые люди, почти европейцы, что после Африки было непривычно и даже приятно. И язык — испанский, который я, непонятно зачем, учил самостоятельно по учебнику, купленному в Доме книги на Калининском. Оказалось, есть на свете место, где на нем можно не только читать Сервантеса в оригинале, но и заказать вино.

Буэнос-Айрес, столица. Я не буду омрачать светлое повествование описанием трущоб — их я, впрочем, видел лишь мельком из окна автобуса, следующего в дорогие районы. А вот в дорогих районах… Там есть, например, русский ресторан. Ни одного русского, разумеется, но аргентинцы — падки. Стиль — русский имперский, настолько, что, кажется, вот-вот из-за шторы появится белогвардеец в форме и молча присядет за стол в тоске пить водку. Обслуживание — в лучших традициях начала двадцатого века. Дочь хозяев, десятилетняя Наташа, разливает водку. Маленькая, субтильная, подкрадывается к столу и из полуторалитровой бутыли «Смирнофф» (которая почти с нее ростом) наполняет вашу опорожненную рюмку. Я пару раз заглядывал в этот ресторан. Уходил, что характерно, всегда на рогах.

Много в Аргентине немцев. Пожилые дедушки с небесно-голубыми глазами. Узнаваемые. И домики у них аккуратные, немецкие, не спутаешь. Прошлое, ясное дело, не афишируют, но на немецком поболтать — всегда рады. Один такой дедок, которого я знал, держал пасеку. Мед продавал, неплохо зарабатывал и, несмотря на почтенный возраст, помирать явно не собирался. Жизнелюб.

И конечно, шубы. Боже мой, нутрии. Кажется, пол-России было вывезено оттуда в виде этих самых шуб. Улица Суипача — сплошной ряд меховых лавок, и все продавцы говорят на ломаном русском. Аргентинские скорняки, я уверен, молятся на русских женщин как на святых покровительниц своего бизнеса. Но главное в Аргентине — мясо. Его там готовят так, что можно съесть свой язык. Популярное блюдо — «паррижада». Готовят на открытом огне все части коровы, включая, простите, вымя. И оно тает во рту. Эх, да под водочку… Водка там есть всякая: и наша, и не наша, и местного разлива с псевдорусскими названиями вроде «Петрофф» — видимо, в честь великого художника.

Жили экипажи «доблестного Аэрофлота» на вилле «Вероника» в столичном пригороде Эсейса. Два гектара, бассейны, теннисный корт. Дом, правда, староват, перегородки почти бумажные, лестницы скрипят. И есть одна особенность — там жило приведение. Лет семь назад сын хозяйки повесился в одной из комнат. Души самоубийц, как известно, не находят покоя. Я сам ничего не видел, но многие, особенно женщины, клянутся, что по ночам кто-то шаркает по первому этажу. Место было, скажем так, с атмосферой. То ограбление, то кто-нибудь сойдет с ума — сидит три дня во флигеле и играет на дудке латиноамериканские мелодии. А один бортпроводник трагически погиб — неудачно упал на кусок стекла, играя в пинг-понг. И пили там как-то по-особенному, остервенело — словно в последний раз. Ну, знаете, как в России, только на фоне пальм и призраков.

А вот Чили — это вообще отдельная история. Совершенно фантастическое место. Как будто попал не в страну, а в идеологическую витрину, собранную руками сурового, но очень аккуратного дизайнера. Генерал Аугусто Пиночет, человек, мягко говоря, с оригинальными взглядами на политологию, как-то обмолвился, что демократию, дабы она оставалась демократией, надо периодически купать в крови. Не мне, конечно, давать оценки столь смелой метафоре — я человек простой, авиационный. Но факт налицо: из Чили он сделал конфетку. Ну, а уж Сантьяго — так ту конфетку в золотой обертке.

Город поражал с первого взгляда. Чистота необыкновенная. Не то чтобы у нас в Союзе мусорили специально, но здесь складывалось ощущение, что асфальт моют с мылом каждое утро. И люди на улицах — улыбчивые, добрые, приветливые. Ни тебе хмурых лиц, ни озабоченных советских очередей. Парки цветущие, фонтаны бьют, лебеди плавают — картинка из глянцевого журнала, а не жизнь.

Расселяли нас, летный состав великой страны, в очень приличных «мебелерашках». Проснешься утром, откроешь жалюзи — тишина, солнце, пальмы. И думаешь: да я, кажется, в раю. Или как минимум в очень качественной его реконструкции.

И самое удивительное — полное отсутствие преступности. Ни карманников, ни хулиганов. Как добились? Да очень просто. Местные, шепотом, объясняли: всех бандитов, воров и, заодно, коммунистов — расстреляли. Эффективный менеджмент, что тут скажешь.

Правда, для полного счастья иностранцам, то есть нам, запрещалось удаляться от центра Сантьяго дальше, чем на сто двадцать километров. Под страхом немедленной депортации. Так что, что там творилось в провинции, за этими самыми километрами — покрыто мраком. Может, тоже лебеди и фонтаны. А может, и не совсем. Но нам, честно говоря, было и в отведенном периметре неплохо.

Ирония судьбы заключалась в том, что сам архитектор этого чилийского чуда, генерал Пиночет, проживал по-спартански скромно. Не в золотом дворце, а в самом обычном, ничем не примечательном домике в районе Лас-Кондес. Ровно в том же районе, где селили и нас. Так что теоретически можно было выйти утром за сигаретами и столкнуться нос к носу с самим творцом местного рая. Он, говорят, по утрам тоже любил прогуляться. Без лишнего пафоса, просто дедушка в форменном кителе. Со своей историей.

Вот такое было место. Красивое, чистое, пахнущее морем и цветами. И абсолютно сюрреалистическое. Как будто попал в очень добрый и очень строгий сон.

А вот Перу, Лима девяностых — это был уже совсем другой коленкор. После аргентинской «Вероники» с её призраками и чилийской конфетки нам выделили виллу прямо в городе. Качество — выше, сантехника работала, но масштабом она, конечно, уступала. Что-то вроде дачи ответственного работника где-нибудь в Подмосковье, только с пальмами.

Главной её достопримечательностью был бассейн. Выход из одной из комнат упирался прямиком в него. Архитектор, видимо, вдохновлялся идеей мгновенного пробуждения: вышел ночью в туалет, промахнулся — и ты уже бодр, свеж и мокр. Вода в бассейне была, на удивление, ледяная круглый год. Климат в Лиме — обманщик. Казалось бы, экватор рядом, а дует пронизывающий влажный ветер с океана, и солнце прячется за серой пеленой. Ходили мы там, сгорбившись, как в осенней Риге.

Страна, не в пример ухоженным Чили и Аргентине, была откровенно нищая. Воришек и попрошаек — пруд пруди. Поездка в центр города напоминала тренировку по рукопашному бою. Только вместо ударов — постоянное внимание к карманам. Классическая схема: один тебя отвлекает, показывая на небо или пытаясь обнять, второй в это время с профессиональной нежностью проверяет содержимое твоих брюк. После пары таких выходов любое желание погружаться в местный колорит напрочь пропадало. Так что из культурной программы — только многочисленные пивные да один особенный вино-водочный магазин.

А в нём работал «Дед». Такие «деды» есть, кажется, в каждой точке мира, куда судьба забрасывает русского человека. У него всегда есть выпить и закусить, невзирая на время суток и политическую обстановку. Он изучает спрос с тщательностью академика: уже через день знает, кто какой коньяк предпочитает и к какой селёдке тянется. Но лимский Дед был — особенный. Он вёл себя не как продавец, а как строгий, но заботливый церемониймейстер наших возлияний. Утром, зная, сколько мы взяли накануне водки, он являлся на виллу с ящиком пива. Бесплатно. С одним условием: «Пустую тару, мальчики, верните». И в его глазах читался немой укор: «Не подведите. Доверием людей бросаться нельзя».

И мы не бросали. Возвращали бутылки аккуратно вымытыми. Это был наш странный перуанский договор, наш ритуал. Среди всеобщего воровства и попрошайничества — вдруг такая, почти что толстовская, круговая порука чести. Наверное, именно такие мелочи и спасали в этих командировках. Не шубы на Суипаче и не танго, а вот этот самый Дед с его утренним пивом и простой, как стекло, мыслью: доверием людей бросаться нельзя. Даже в Лиме.

Рио-де-Жанейро. Все знаменитые американские писатели, когда у их героев вдруг заводилась лишняя парочка миллионов награбленного, отправляли их прямиком сюда. Видимо, в тридцатых годах это было идеальное место, чтобы ни о чем не думать, прогуливаясь в белом костюме по набережной и попивая что-нибудь прохладительное с мятой. Город и правда невероятно красив. Картинка, открытка. Правда, океан здесь — тот еще гость из криминального романа. Мощные волны, которые сбивают с ног даже по колено, так что заходить в воду — это как минимум опрометчиво. Народ на пляже в основном загорает, играет в волейбол, пьет кашасу и крутит загорелыми частями тела. Находят, конечно, смельчаки, которые барахтаются в этих валах, кто-то даже получает удовольствие. Но везет не всем. Статистика — дама упрямая и говорит, что больше всего смертей в Рио происходит именно на воде.

Жара стоит неимоверная, особенно в январе. Сгораешь моментально, буквально за час. Даже самые сильные мази бессильны — бразильское солнце относится к ним с глубоким презрением. Пляжи — царство местных. Они тусуются там с утра до вечера, играют в футбол и зорко следят за вещами. Иностранцу же лучше появляться с минимумом имущества. Поэтому все туристы и ходят по улицам в одних плавках. Про золотые цепочки и прочие побрякушки речи быть не может — за трехграммовую безделицу могут прирезать средь бела дня. Их полагается немедленно прятать в сейф, который есть в каждом номере. Ключ от сейфа носить с собой, поэтому он висит у каждого на шее, как медальон за выживание. На бразильских пляжах напрочь отсутствуют какие-либо комплексы. Женщина с обнаженной грудью — явление обыденное. И здесь стирается грань между просто женщиной и проституткой. Договориться можно почти с любой, сумма чисто символическая — двадцать долларов. Удержаться от искушения сложно. Помогает лишь боязнь, что «подружка» ограбит, едва попав в номер. Останавливает и страх нарваться на трансгендера. С первого взгляда отличить практически невозможно, особенно в одежде. Но на пляже случаются казусы: видишь особь с развитой грудью, а ниже… в общем, половой член. Когда ваш партнер разденется, будет уже поздно — деньги уплачены. Если уж решились, то снимайте только тех, у кого есть специальная лицензия — проституция здесь на полулегальном положении. И хорошо бы при этом проверить сертификат об отсутствии СПИДа. Без таких документов ни в одну приличную гостиницу вашу спутницу не пустят.

И все-таки в Рио надо побывать. Увидеть пятнадцатиметровую статую Христа, что возвышается над городом. Ночью она подсвечивается — зрелище завораживающее. Говорят, ликом Спаситель обращен точно на статую Девы Марии в Лиссабоне. Смотреть на город с горы Корковадо в облачный день — идея так себе. Лучше для этого использовать другую гору — Сахарную голову. Правда, местные зовут ее несколько иначе, из-за сходства с мужским органом. Она пониже и служит исключительно смотровой площадкой. Можно, конечно, полетать над городом на вертолете. Дорого, но незабываемо: за ваши деньги пилоты устроят настоящий аттракцион — без предупреждения выключат двигатели, и вы камнем полетите вниз с головокружительной высоты. Говорят, трагических случаев еще не было.

Если хочется искупаться в более спокойных водах, можно за двадцать долларов с человека (напоминаю, что это цены 90-х годов) устроить себе побег из города. Это путешествие на целый день на яхте по островам атлантической бухты. Вас кормят, поят, правда, скупо, так что выпивку лучше брать с собой. Музыканты играют зажигательные бразильские мелодии, можно прыгать с борта в прозрачную шестиметровую толщу воды, сквозь которую видно дно. Короче, полный кайф. Что касается спиртного, то мы прихватили с собой десять литров превосходного черно-виноградного вина, но вернулись, странное дело, абсолютно трезвыми. Видимо, красота — единственный опьянитель, который здесь действительно работает.

А вот Куба — это, знаете ли, особый аттракцион невиданной щедрости. Оплот прокоммунистических взглядов прямо под боком у Соединенных Штатов. Надпись «Socialismo o muerte» — «Социализм или смерть» — встречается тут чуть ли не на каждом заборе, рядом с портретами знаменитого Фиделя и не менее знаменитого Че. Выбор, прямо скажем, так себе — либо-либо. Третьего, видимо, не дано.

Символом нашего, советского, влияния служит здание российского посольства. Коммунисты, люди с юмором, построили его в форме гигантского кинжала с рукояткой. Так он и стоит по сей день в центре Гаваны — как нож, воткнутый в сердце жертвы. Очень поэтично.

Но лучше всего о победе социализма говорит жизненный уровень самих кубинцев. Нищета такая, что непонятно, как они вообще живут. В магазинах — пусто. Абсолютный ноль. Вопрос «что они едят?» висит в воздухе, как запах жареных бананов. Гаванские проститутки охотно отдаются за две аэрофлотовские касалетки с горячим блюдом и пару рюмок водки. Деньги здесь почти не имеют цены — они ушли на второй план, как и положено при коммунизме. При этом кубинцы умудряются веселиться так, будто завтра не наступит. Они пляшут дни и ночи напролет. Танец — их главная психологическая защита. Устраивают на улицах импровизированные фестивали без всякого повода. Без вина — пьяные — орут, поют, а потом, наглотавшись флюидов всеобщего вожделения, бредут к морю, где до утра предаются любви прямо в воде.

Отель «Тритон», где селили экипажи, сама судьба велела называть «притоном». Ободранные стены, проржавевшие краны, лифты времен, кажется, испанского владычества, которыми управляют сонные бабки-операторши. Одна такая могла запросто задержать кабину на этаже минут на десять, пока ты сбегаешь в номер, найдешь там банку «Колы» и принесешь ей в качестве откупа. Это было нормально в девяносто втором. Говорят, потом в «Тритоне» сделали евроремонт. Но ощущение, что раковина вот-вот отвалится, а пожарная сигнализация срабатывает просто от тоски — осталось. Выходы на лестницу, кстати, на замке. На случай, если пожар все-таки настоящий — чтобы никто не побежал сразу, решив, что опять ложная тревога.

В море зайти можно, но с риском быть укушенным барракудой. Сходить в клуб — некуда. Легендарная «Тропикана» с ее голозадыми танцовщицами уже давно стоит поперек горла. Просто гулять — противно: пристают то проститутки, то мужчины в надежде на подачку. Окружающая обстановка давит на психику, и единственное спасение — водка. С утра до вечера, в номере, с приятелями. Для «догонки» заказывая по телефону пиво: «Синко сервеса, пор фавор, пожалуйста».

Правда, под конец командировки, окончательно забыв, как тебя звать, можно подойти к окну, распахнуть шторы и удивиться: «…Молодцы вьетнамцы — кораблей понастроили…». А как еще, если за месяц делаешь Ханой, Бангкок, Сеул и три раза Гавану. Можно и умом тронуться.

Сахарный тростник и табак — вот главные богатства острова. Они не решают проблем страны, но вполне решают проблемы отдельных кубинцев. Тех, что работают на табачных фабриках. Они приноровились воровать сигары и продавать их нам. Некоторые ребята из экипажей охотно покупали целые коробки, и мы все, без зазрения совести, вывозили их в Москву — по пять штук на брата. Больше не позволяли законы Кубы. Разумеется, таможня прекрасно все видела, но делала вид, что нет. Самый опасный момент был не на таможне, а в такси по дороге от дома продавца — могли остановить и досмотреть. Но никто не попадался. Видимо, социализм все-таки немножко muerte, но не настолько, чтобы портить людям такой маленький и абсолютно честный бизнес.

Глава 6. Этюды из поездок в 90-х годах. США и Канада

Соединенные Штаты девяностых. Эпоха, когда Билл Клинтон уверял всех, что не курил травку, а вся бывшая советская номенклатура срочно открывала счета в калифорнийских банках. Помню, как сейчас: мир тогда делился на тех, кто уже уехал, и тех, кто только собирался, причем последние смотрели на первых с пиететом, граничащим с ненавистью. Я, надо сказать, успел побывать и там, и тут. С 92-го по 97-й год я щедро разбрасывал своим присутствием по карте Штатов, как небогатый родственник, забредший на чужую роскошную свадьбу. Вашингтон, Чикаго, Нью-Йорк, Майами, Анкоридж, Сан-Франциско, Лос-Анджелес и, само собой, Лас-Вегас — место, где заканчиваются все истории, особенно денежные. Завел там, как водится, друзей, любовниц, пару хороших знакомых и стопку пластиковых карточек, главной из которых была та самая, зеленая, с магическими цифрами Social Security. Это такой пропуск в американскую мечту, дающий право платить налоги и мечтать о пенсии в шестьсот долларов. С ней же ты мгновенно становишься открытой книгой для любого копа или клерка, который может узнать, какую пасту ты ешь на завтрак и с кем делишь постель по вторникам. Свобода, что уж там.

С коллегами мы как-то умудрились разобрать на запчасти арендованный «Меркурий Трейсер», предварительно вырвав с корнем противопожарный гидрант. Чудом не сели в тюрьму — видимо, полицейским было искренне жаль эту жалкую кучку металла и находящихся в ней идиотов. И знаете, я даже подумывал остаться там навсегда. Но что-то остановило. Возможно, инстинкт самосохранения.

А начать стоит, конечно, с Нью-Йорка. Нью-Йорк — это не Америка. Это нечто отдельное, сбрендивший Вавилон, набитый людьми, говорящими на ста девятнадцати языках, но при этом свято верящими, что их «апельсиновый джус, плиз» — это и есть оксфордский английский. Манхэттен — это нагромождение камня и стекла, подсвеченное изнутри золотым сиянием чужих денег. А у входа, как престарелый, но все еще грозный швейцар, стоит Статуя Свободы, освещая путь зеленоватым, подозрительным светом — символ свободы весьма спорной, но очень фотогеничной.

Это город, где фешенебельный район на Пятой авеню соседствует с Гарлемом, а «Маленькую Италию» от «Чайна-тауна» отделяет одна-единственная улица, пахнущая то пельменями, то пиццей. И самое удивительное — никто никому не мешает. Днем город принадлежит бизнесменам, а ночью — тому самому сброду, что выползает из-под мусорных баков на Сорок второй улице, чтобы продемонстрировать все мыслимые и немыслимые пороки человеческие. Бояться, впрочем, не стоит. Ни один уважающий себя фрик не тронет вас пальцем — ведь в соседнем мусорном баке может оказаться переодетый полицейский. Здесь все конфликты решаются исключительно финансово: за обычную пощечину можно схлопотать иск на двадцать тысяч. Поэтому местные предпочитают стоять на почтительном расстоянии и поливать друг друга словесным дерьмом: «Fuck your body, you cock sucker, born the fool, mother fucker!». Поэзия, ничего не скажешь. Настоящие американцы, те, что из Канзаса, Нью-Йорк на дух не переносят. И правильно делают. Это проверка на вшивость. Богато здесь живет только тот, кто готов продать душу за доллар и при этом получить сдачу. Остальным уготована серая жизнь в вечном ожидании страхового случая, который наконец-то позволит съездить в отпуск. Но даже эта серая жизнь для многих тогда казалась раем. Хотя бы потому, что тебя никто не тронет — ни государство, ни сосед, ни полицейский. При условии, конечно, что ты сам ведешь себя тихо и платишь налоги. Вовремя.

Чикаго — город, где все ходят в деловых костюмах и озабоченно смотрят на часы. Его называют «Городом семи ветров», и эти ветры продувают тебя насквозь, вымораживая душу и заставляя мечтать о калифорнийском солнце. Лифт в «Сиэрс-Тауэр» взмывает на сотый этаж за семьдесят секунд, и от этой скорости слегка подташнивает — очень похоже на ощущение от американского капитализма.

Майами стал похож на Рио-де-Жанейро в части облатинивания населения. Из роскошного курорта он превратился в столицу беженцев с Кубы, которые, получив свободу, первым делом принялись загаживать знаменитый Майами-Бич. Белые, конечно, в ужасе разбежались по другим штатам. Добрые жесты, как выяснилось, имеют свои побочные эффекты. Анкоридж на Аляске — место, где даже американские машины отказываются заводиться. Там три месяца в году холодно, а девять — очень холодно. Основное население — эскимосы и чукчи, которым, надо признать, повезло куда больше, чем нашим: они находятся на полном социальном обеспечении, как заповедные животные, и медленно, но верно спиваются в местных барах. Цивилизация добралась и сюда: к каждому столбу приделаны провода для «прикуривания» замерзших автомобилей. Вот так и выживают.

Вашингтон — город политических снобов и невероятно наглых белок. Чистый, вылизанный, он производит впечатление этакой идеальной картинки из пропагандистского буклета. Белки здесь носятся как угорелые, выпрашивая орешки у прохожих прямо перед Белым домом. Они все словно чем-то недовольны. Если бы они знали, в какой стране живут, они бы выстраивались в ряд и лапками отбивали ритм американского гимна. Ровно так, как это делает один негр на Central Circle ровно в семь утра.

Сан-Франциско — европейский курорт на американский лад. Город, который трясет постоянно, и нет-нет, да и провалится какой-нибудь особняк на полметра в землю. Его облюбовали все, кому не лень: сначала японцы, потом китайцы, а под конец и секс-меньшинства, объявившие его своей столицей. Боги мои, сколько их там. Смотришь на них и думаешь: «Господи, неужели ты, забыл про жителей Сан-Франциско?». Вот они и отрываются по полной, как детвора в детском саду без воспитателя.

Лос-Анджелес — это не город, а конгломерат роскоши и нищеты. Беверли-Хилз с его «Родео-Драйв», где Сильвестр Сталлоне покупает носки «Версаче», и даун-таун, отданный на откуп чернокожим дилерам. Здесь же обосновалась огромная диаспора бывших советских граждан, в основном армян и евреев, за что город в узких кругах прозвали «Лос-Армениос». Английский они не учат в принципе, ограничиваясь универсальным: «Апельсиновый джус, плиз». Лас-Вегас. Город-мираж, возникающий посреди пустыни. Сюда можно нестись на машине сломя голову — дорожные патрульные не остановят: они понимают, что человек торопится просадить последние деньги. Это одно большое шоу, где всё можно: курить, пить прямо на улице и, главное, играть. Вам будут бесплатно подносить выпивку, чтобы вы быстрее напились и проиграли больше. Гигантский стейк здесь стоит три девяносто пять — дешевле, чем где-либо. Красиво, конечно. И очень грустно.

И вот, наконец, мы добрались до Сиэтла, штат Вашингтон. Место, безусловно, чудесное. Зимой и летом одним цветом, то есть одним оттенком серого, что неудивительно, ибо природа и климат здесь – точь-в-точь как в средней полосе России, но, простите за выражение, без привычного нам атрибута в виде тотальной грязи. Это, знаете ли, сбивает с толку. Чувствуешь себя обманутым: вроде бы и дождь идет, и лужи, а сапоги чистить не надо. Подвох. Снег в самом городе – событие из разряда апокалиптических, местные жители запираются в домах, достают санки и делают фотографируются на фоне безумия, падающего с неба. Но стоит отъехать какие-то смешные пятьдесят миль в сторону Спокейна, как оказываешься в снежном аду, точнее, раю для горнолыжника. Там в горах в этом самом снегу можно не просто увязнуть, в нем можно бесследно сгинуть, как в пучине. Дороги напоминают ледяные ущелья, с обеих сторон которых нависают белые стены высотой с пятиэтажный хрущевский дом. И там, среди этой замерзшей прелести, притаились четыре, наверное, самых дешевых в Америке, горнолыжных курорта с именами, словно сошедшими с упаковки дешевых немецких игрушек: «Альпенталь», «Хайяк», «Снокуалми Фолл» и «Фандер Бёрд». Представьте, абонемент на пользование электроподъемником на полдня обойдется вам в какие-то четырнадцать-семнадцать долларов. За эти деньги в Нью-Йорке вам не дадут и посмотреть на подъемник. Штат Вашингтон, очевидно, субсидирует утехи своих граждан, пока те не нашли другого, более доступного дурмана.

А найти его, простите, проще простого. Сиэтл – столица самого «белого» штата, что, впрочем, не мешает ему быть еще и своеобразной кузницей талантов, местным Питером. Отсюда выползли на свет Божий Курт Кобейн, Брюс Спрингстин и многие другие, чьи имена мне лень вспоминать. Видимо, климат, столь схожий с нашим, способствует не только тоске, но и проявлению музыкального дара. А еще, простите, он способствует произрастанию на вашингтонских холмах по весне особых грибов. Не тех, что с картошечкой, а других – галлюциногенных. Маленький, безобидный на вид сморчок, который выводит разум из равновесия и уносит в неведомые, наверное, красивые дали. И поскольку Сиэтл еще и крупный порт, эти грибочки уплывают морем в другие страны, составляя не подвластную полиции статью дохода уже много лет. Очень мило. Романтика.

Но есть в Сиэтле и не только это. Есть в нем какая-то неуловимая питерская прелесть. Он оригинален. Где вы еще, скажите, увидите табличку «Осторожно – низколетящие рыбы»? А здесь – пожалуйста, на пирсе у рыбного рынка. Там же можно наблюдать и вовсе удивительное шоу: продавцы, словно жонглеры швыряют друг другу тушки лосося, на лету определяя его вес с точностью до грамма. И лишь для виду, чтобы зрители аплодировали громче, кидают его на весы. Говорят, не ошибаются ни разу. Видимо, если ошибешься, тебя самого пустят на фарш.

Вообще, если отвлечься от Сиэтла, американцы – народ уникальный. Нация, не отягощенная грузом средневековой и античной истории, но свято верящая, что гамбургер, попкорн и кока-кола – это и есть те самые скрижали, на которых записаны основы мироздания. Они не мыслят жизни без доноса на ближнего, ибо такова плата за их сытую, предсказуемую жизнь. Мы их, конечно, недолюбливаем. Но при этом все, включая граждан высокоразвитых стран, ломятся сюда в надежде, что их дети станут такими же – упитанными, законопослушными идиотами, которые искренне верят, что главное в жизни – работать, платить налоги и стучать на соседа. И ведь в этом есть своя правда: родился в Америке – и можешь больше ни о чем не думать до самой смерти. За тебя уже все продумано. Относительно небольшая группа одаренных людей в Вашингтоне талантливо придумывает правила для всех остальных, а заодно и для всего мира, а инструменты в виде ЦРУ, ФБР и Пентагона следят, чтобы эти правила соблюдались.

Остальным же уготована судьба ожиревших дебилов с большим гамбургером вместо серого вещества. Но и эти дебилы не скучают! Они с упоением борются за усовершенствование своей демократии, за права черных, женщин, гомосексуалистов, лесбиянок и инвалидов. Добились, знаете ли, многого. Теперь грязный, небритый негр может с чистой совестью подойти к белому и спросить: «А ты кто такой? Ты называешь себя белым? Посмотри на свою кожу – она разве белая? Она розовая!». Добились того, что нормальный человек с нормальной ориентацией чувствует себя забитым меньшинством. Добились того, что мужчина боится лишний раз посмотреть на женщину, чтобы не угодить под суд за домогательство. И очень скоро, глядишь, лет через пять, президентом этой великой страны станет чернокожая умственно отсталая лесбиянка на инвалидной коляске. И это будет триумф демократии.

А еще они всегда улыбаются. Всегда. Даже если у них только что сгорел дом, угнали машину, и жена сбежала с почтальоном, на вопрос «How are you?» американец бодро ответит: «Good!». Сказать «плохо» – значит признать себя неудачником, «looser’ом». А это страшнее, чем быть убийцей. Убийцу хоть поймут, а неудачника – никогда. Ну и кухня у них, конечно, блеск. Венец творения – «Kentucky Fried Chicken». Шедевр, от которого они все тащатся. Лично я ободрал себе все нёбо, насыщаясь этой прелестью. Они взяли самые простые блюда со всего мира – пиццу, тортилью – и возвели их в ранг высокой кухни. Гениально.

И знаете, что самое удивительное? При всей моей нелюбви к этим странным людям и их привычкам, эта страна была, есть и, наверное, будет лучшей страной на свете. К гамбургерам, доносам и вечным улыбкам можно привыкнуть. И мы, русские, привыкаем. Нам, конечно, западло стучать друг на друга, мы предпочтем молча наблюдать, как сосед устраивает свалку у подъезда, лишь бы не прослыть стукачом. А они видят в этом гражданскую доблесть. «Я люблю свою страну, – думает американец, – и если я не сообщу о нарушении, то завтра мы все будем жить в грязи и беззаконии». И, как это ни дико звучит, они тысячу раз правы. Умом Америку не понять, но привыкнуть можно.

А потом была Канада. Младшая, недоделанная сестра США. Сделали-сделали, да устали, и бросили на полпути. Американцы над канадцами смеются, выставляя их недоумками. В Монреале всё вроде бы как у людей: те же машины, те же вывески, но подойдешь к кому-нибудь, а тебе в ответ: «Бонжур, месье». Какой, к черту, «бонжур»? Мы же в Америке! Эмигрировать в Канаду — занятие для мазохистов. Имея диплом и наработанный опыт московского врача, ты будешь упаковывать мебель в Ванкувере, потому что канадская лицензия врача — это священная корова, до которой никому нет дела. А на бескрайних северных территориях, где местным эскимосам позарез нужны врачи и учителя, царит запустение. Какой нормальный канадец с лицензией врача поедет туда? Правильно, никакой. А иммигрантов не пускают. Вот такой замкнутый круг.

Природа, конечно, девственная. Черника, брусника, земляника — бери не хочу. Наши люди, естественно, тайком собирали ее лукошками и везли домой, в Россию. Канадцы смотрели на это с искренним недоумением: зачем ползать по грязи, если можно пойти в супермаркет и купить все это, да еще и бананы с клубникой в придачу? Они не понимали нашей страсти к рыбалке, к тихой охоте за грибами. Их жизнь вращалась вокруг баров с снукером и пивом, которое после полуночи дорожает в три раза. Скучно. Как в большой деревне, где все друг друга знают, а женщины… женщины страшнее я нигде не видел. Идут на контакт легко, бескорыстно и как-то очень по-деревенски просто.

Вот такая она, Америка девяностых. Страна победившего абсурда, где можно разбить машину о пожарный гидрант и не сесть в тюрьму, но получить иск на двадцать тысяч за пощечину. Где грязный негр может спорить с белым о цвете кожи, а нормальный человек с нормальной ориентацией чувствует себя изгоем. Где лучшим достижением кулинарии считается «Цыпленок из Кентукки», обдирающий нёбо до крови.

И, знаете, при всем при этом — лучшая страна на свете. Потому что ко всему этому можно привыкнуть. И даже начать любить эту игру по правилам, которые тебе никогда не понять до конца.

Глава 7. Этюды из поездок в 90-х годах. Европа

Старушка Европа. Колыбель. Праматерь. Родильный дом для всех этих белых народов, которые, едва встав на ноги и научившись более-менее связно изъясняться, тут же, неблагодарные ублюдки, шваркнули ее в самое сердце и смотались за океан, в этот свой «Новый Свет», строить торговые центры и смотреть бейсбол. О ней, бедной, брошенной матери, можно было бы писать бесконечно. Романы, поэмы, оперные либретто. Но — и вот тут я вынужден сделать свое коронное, фирменное, «но» — но, к величайшему, непоправимому, катастрофическому сожалению, сделать я этого не смогу.

Почему? А потому что Европа, с точки зрения авиационных нормативов, находится чертовски близко. Настолько близко, что отдых для летных экипажей в ее восхитительных столицах — не предусмотрен. Санитарные нормы, понимаете ли. Так что простите, Старушка, сыновья-пилоты тебя снова предают. Тем не менее, кое-какие крохи с твоего стола я подобрал. И сейчас, закусив губу от осознания собственного несовершенства, спешу этим поделиться.

Кипр. Этот божественный остров с античных времен служил спа-салоном для обмороженных викингов, англосаксов и тевтонов, пока однажды на его берег не ступила нога русского человека. Не сапог, заметьте, а именно нога в стоптанном кроссовке. И пошло-поехало. Мы оккупировали родину Афродиты стремительно, нагло, но, что характерно, абсолютно бесшумно в геополитическом смысле. Без объявления войны. Без ультиматумов. Просто в один прекрасный день Никосия и Ларнака обнаружили у себя филиалы московских банков, а на каждом углу — свежий «Московский комсомолец». Официанты, эти вечные барометры оккупации, заговорили на языке Достоевского раньше, чем успели выучить меню. В Лимассоле найти коренного киприота — задача сложнее, чем не услышать в свой адрес многоэтажный мат родной, до слез знакомой речи. Ну скажите на милость, разве это не идеальная, образцовая колония?

Но если отбросить в сторону политику, Кипр — место божественное. Его можно объехать на арендованной машине за полтора дня, и за это время вы получите полный комплект впечатлений: средиземноморские пейзажи, внезапно сменяющиеся альпийскими лугами, баварские виды и норвежские фьорды (нет). Почему все это свалено в одну кучу — известно только Богу и местным гидам. Там даже есть горнолыжные склоны. Смехотворные, конечно, но для острова, где летом плавятся асфальт и мозги, — более чем.

Мальта. Этому острову на роду было написано быть курортом. Солнце палит с апреля по октябрь, море ласкает, но с пляжами — полная провальная история. Один голый камень. Собственно, камень — это и есть Мальта. Он повсюду. Он белый. Это известняк. Из него тут строят абсолютно всё, от чего весь остров напоминает невесту в подвенечном платье, которая вот-вот расплачется. Улицы узкие, но не душные, пахнет лавром и виноградом. Винограда — море. Виноград — это вино. А вино на Мальте дешевле минеральной воды. Его пьют все, всегда и везде. Для удобства его разливают в бумажные пакеты, формой и весом напоминающие кирпичи. Экипажи «Аэрофлота» употребили такого «кирпича» столько, что из пустой тары можно было бы возвести копию нашей гостиницы для летного состава, только в три раза выше.

Нет на свете женщин красивее мальтиек. Кроме русских, разумеется. Эта божественная гремучая смесь финикийских, греческих, римских и турецких кровей за многие сотни лет произвела на свет эталон женственности. Боги мои, держите меня семеро, иначе я сорвусь в самый банальный и низкопробный панегирик! Кожа… Кожа, которая пахнет морем, жарким солнцем, крепчайшим кофе и восточными пряностями. Волосы — длинные, иссиня-черные, от природы вьющиеся (их сестры в других странах тратят состояния на химию, чтобы добиться такого же эффекта), в этих волосах хочется утонуть, заблудиться и пропасть без вести.

Язык мальтийцев — это шедевр лингвистического абсурда. Приятное на слух итальянское наречие, щедро сдобренное каким-то турецким диалектом. От итальянского самого по себе кажется, что вот-вот и ты сам начнешь щебетать, как коренной житель Рима. А тут еще этот турецкий привкус, придающий речи неповторимую пикантность. Самое загадочное, что числительные мальтийцы почему-то произносят на английском. Я пытался разгадать эту тайну, спрашивал у одной местной красавицы. Ничего вразумительного. Только загадочная улыбка. Видимо, это такая национальная особенность — держать в секрете свою арифметику.

Ну и раз уж пошла такая пьянка, нельзя не вспомнить про Тенерифе. Остров, затерянный где-то между Кабо-Верде и Марокко. Ничем принципиально не отличается от собратьев, разве что пейзаж попроще — виной тому вулканическое прошлое. Сам вулкан, Тейде, кстати, не потухший. Дремлет себе и время от времени посматривает на развернувшуюся у его подножья деятельность одним глазком. Вот проснется однажды — и будет весело. Интересно, успеют ли смыться с острова все те польские и русские аферисты, что облюбовали его с начала девяностых? Мошенников там, кажется, больше, чем местных. Поляки воровали машины — искусство, безусловно, но мелкое. Наши же ребята развернули настоящий эпический размах. Они с блеском продавали одни и те же виллы в местном гольф-клубе. Несколько раз в неделю. Разным людям. Два года! Это вам не бабушку на базаре в наперсток обмануть. Это операция уровня Остапа Бендера, но в промышленных масштабах. А потом они исчезли так же тихо и внезапно, как и появились, оставив после себя легенды и разоренных европейских мечтателей о вилле на Канарах.

И еще одна южно-европейская диковинка — сиеста. Священная традиция, способная вывести из себя кого угодно. С часу дня и примерно до пяти все живое замирает. Закрывается всё: от банков до лотка с сандалиями. Нация дружно ложится спать. Бороться с этим бесполезно. Остается только принять, смириться и тоже попытаться уснуть, мучаясь угрызениями совести от непроизводительно потраченного времени. Зато в пять вечера все оживает и работает до глубокой ночи, словно пытаясь нагнать упущенное. Очень логично.

Ирландия. Тоже остров, но о курорте тут и речи нет. Климат определяет Гольфстрим, который не позволяет температуре упасть ниже пяти зимой, но и подняться выше пятнадцати летом — тоже. Есть риск проходить все четыре времени года в одной и той же джинсовой куртке. От такой перспективы остается только пить. Много пить. Каждый день. Начиная лет с двенадцати. Еще можно заниматься терроризмом — это у них такая национальная забава, народный промысел. Подложить бомбу на вокзале — примерно то же самое, что у нас сходить за грибами. А сексом-то нельзя! Но об этом позже.

Становится ясно, что Ирландия — это европейская глубокая провинция, буквально с первого взгляда. Шеннон — аэропорт, названный в честь реки, рядом с которой стоит городок Лимерик. Говорят, Дублин от него мало отличается. Погода отвратительная, отчего у ирландцев на лицах вечно написана тихая, смиренная злоба. Но порядок на улицах идеальный. Особенно вокруг пабов. Паб — это икона, алтарь и ковчег завета для ирландца. Все взрослое население страны проводит вечера за пинтой «Гиннесса», ору на футбол или, прости господи, бейсбол, и беспрестанно куря. К сорока годам если у тебя нет здоровенного брюха и фиолетового носа картошкой — ты не ирландец, а так, непонятно кто.

Сильнейшее влияние на жизнь ирландцев оказывает церковь. Благодаря ее стараниям в стране до недавнего времени были запрещены презервативы. Да-да, вы не ослышались. Правительство, видимо, так боролось с иммигрантами — не давало им ни малейшего шанса закрепиться на острове. Молодые ирландки, впрочем, нашли выход. Их страстной мечтой является переспать с иностранцем, а уж с русским — так это вообще высшая лига. Идя мимо их домиков, можно четко расслышать щебечущие голоса из окон: «Эй, Рашен! Кам ту ми! Ай вонт ту хэв чилдрен виз ю!». В общем, страна как страна. Главное — чтобы на эль хватило да телевизор работал.

После семи с лишним лет таких вояжей начинаешь понимать простую вещь: рая на земле нет. Нет такого места, где можно было бы на все сто процентов выдохнуть и сказать: «Всё, я дома». Может, кто-то со мной и поспорит, но я буду стоять на своем. Всё на свете одинаково, ибо создано одинаковыми людьми. С двумя ногами, руками и стандартным набором грехов. Различаются только детали: цвет кожи, разрез глаз, курс местной валюты к доллару и погода. И всё.

Что, неплохо для двадцатисемилетнего парня? Что ж, такова она, наша летная работа. Но об этом — в следующий раз.

Глава 8. Этюды из жизни бортпроводников.

После описанных впечатлений из поездок по миру, полученных во время работы в авиакомпании Аэрофлот пришло время рассказать о самой жизни бортпроводников в 90-х годах. И она кстати тогда была намного лучше и проще, чем сейчас. Тогда экипажи могли неделями сидеть на эстафете, совершая один «смычковый» рейс с базы за неделю исправно получая суточные доллары и получая трёхразовое ресторанное, пусть и по ограниченному меню, питание в отелях.

Ни для кого сейчас не секрет, что девяностые годы разрезали небо на полосы «до» и «после». «Аэрофлот» внезапно стал суверенным, пустился во все тяжкие. Мы открывали новые рейсы, о которых раньше только мечтали: Сиэтл, Лос-Анджелес Сингапур, Гавана – этот список не полный. Наш Ил-96—300 гонял через океан в Нью-Йорк, ревя четырьмя ПС-90А так, что дрожали переборки. Командировки тогда были не чета нынешним: задержки на двое суток где-нибудь на Мальте или в Шенноне считались нормой. Мы видели этот мир через окно иллюминатора, окно в автобусе, который вез тебя в отель и в аэропорт из отеля и еще у нас была молодость.

В 1993 году мне было двадцать три, и тогда я уже стал летать на новом Ил-96. Для нас это был не просто самолет, а пик «карьерной лестницы». Самолет еще пахнущий заводской краской, с видеосистемой для пассажиров. Мы тогда искренне верили, что вот он — наш билет в будущее. Я до сих пор помню наизусть схему аварийно-спасательного оборудования: восемь надувных трапов, надувные плоты в нишах пола перед каждым аварийным выходом, которые нужно было использовать при посадке на воду, дымозащитные маски и кислородные баллоны, выстреливающие кислородные маски для каждого пассажира при разгерметизации на высоте более 4 км, аварийные топоры в кабине для разрушения заклиненной двери или прорубания выхода в случае жесткой посадки. Инструкторы муштровали нас так, что мы могли найти ручку «Аварийное открытие» с завязанными глазами. И это была та малая часть работы, в которой не было хаоса.

Жизнь бортпроводника была неустроенной. Вроде бы зарплата позволяла не считать копейки, а суточные в американских долларах позволяли довольно вольготно чувствовать себя заграницей. Уровень дохода в отличие от большинства моих знакомых, в одночасье ставших нищими, делал меня в их глазах почти «миллионером». Но прилетая домой, я понимал, что у меня нет даже нормальной еды в холодильнике — только пачка пельменей и лед. Я был вечным гостем в собственной квартире. Помню, как сидел в пустом салоне после рейса, смотрел на ряды одинаковых кресел и думал о том, что для пассажиров я — часть сервиса, функция в синей униформе. Для девушек на земле — романтичный "летчик", который может привезти заграничную футболку, но сам никогда не бывает и не будет рядом. А для себя я был просто человеком, который разучился спать и жить по любому времени суток в зависимости от моего места нахождения. Мы были счастливчиками, видевшими весь мир, но свой собственный дом мы видели только из окна иллюминатора, уходя на второй круг.

Самое страшное начиналось, когда стихал гул двигателей. Я возвращался в свою квартиру на окраине города. Тишина. Автоответчик молчит. Личная жизнь бортпроводника в 90-х — это пунктирная линия, которая постоянно прерывается. Женщины, с которыми мы знакомились быстро уставали ждать. «Ты когда прилетишь?» — «Не знаю, завтра рейс в Лиссабон отменили, ставят Хабаровск». Кому нужны муж или жена, которые вечно на чемоданах? Некоторые спасались случайными романами в гостиницах, другие — женились на коллегах, чтобы хотя бы понимать друг друга, но часто это превращалось в гремучую смесь из ревности и усталости прямо на высоте 10 тысяч метров. Недаром среди экипажей еще давно ходила шутливая фраза: «Табло погасло – все разведены».

Теперь я хочу напомнить читателю, что бортпроводник на любом воздушном судне находится там не только для того, чтобы показать пассажиру его кресло, рассказать куда разместить ручную кладь, принести воды и в конце концов накормить. Бортпроводник в первую очередь находится на самолете чтобы максимально обеспечить вам безопасность при аварийной ситуации, которые к сожалению, в авиации случались, случаются и будут случаться.

Для обеспечения безопасности на борту воздушного судна имеется много аварийно-спасательных средств и аварийных выходов. Любое отверстие в самолете которое оснащено автоматическим трапом или тросом, является аварийным несмотря на то, что вы вошли в эту дверь при посадке на самолет.

Для многих пассажиров дверь самолета — это просто вход в отпуск. Для нас же это — многокилограммовый механизм, за которым прячется спящий зверь. Этот "зверь" — надувной трап. В обычном полете он смирно упакован в жесткий контейнер прямо внизу двери. Мы называем это положение Armed — "взведен". В этот момент трап соединен с полого самолета специальной металлической штангой. Если открыть дверь в таком режиме, махина вылетает наружу и за шесть секунд превращается в огромную, тугую, как барабан, подушку. Слышен только дикий свист сжатого газа — и вот перед тобой желтая дорога в жизнь.

Но трап — это не аттракцион в аквапарке. Это жесткая, обжигающая кожу штука.

Когда начинается эвакуация, стюардесса перестанет быть улыбчивой девушкой, предлагающей чай. Она превратится в машину основной задачей которой останется вбить в людей одну мысль: "Двигайся или умри". В салоне в это время обычно паника, дым или звенящая, страшная тишина. И тут ее голос должен перекрыть всё.

Эта субтильная девушка вцепится в специальную ручку на фюзеляже — «ручку страха» чтобы ее просто не вынесли в дверь раньше времени. И она начнет орать. Не «пожалуйста, пройдите», а короткими ударами: «Снять обувь! Бросить сумки! Прыгай! Беги!... блять, что ты встал!»

Люди в ступоре. Они пытаются присесть на край трапа, чтобы аккуратно съехать. Нельзя! Это потеря секунд. Запомните, при промедлении она вытолкнет вас в спину. Нужно прыгнуть «солдатиком», вытянув руки перед собой. Внизу вас подхватят помощники — крепкие парни из числа пассажиров, которых эта девушка успела назначить еще до открытия дверей. Да, кстати, парень, если ты сам по себе крепкий, то каждый раз, когда ты летишь пассажиром на самолете тебя выбирают таким помощником, но ты об этом не знаешь. И дай Бог тебе об этом не узнать.

Самое сложное — заставить пассажиров их бросить вещи. Женщины прижимают к себе сумочки с документами, мужчины — ноутбуки. Но острый каблук или угол чемодана пробивает трап за секунду. Если трап сдуется, выход заблокирован. И тогда те, кто остался в хвосте, просто не успеют.

А если мы на воде? Тот же трап становится плотом. Правда не на ИЛ-96, а на Аэробусах и Боингах. Знайте, что у субтильной девушки под рукой есть специальный нож чтобы перерезать швартов, который держит трап, а теперь уже плот у тонущего самолета. Мы отплываем, и она превратится в капитана этой резиновой лодки.

Говорят, капитан корабля покидает его последним. Это не просто красивая фраза – это правда, и она относится и к бортпроводникам. Когда поток людей кончается, бортпроводница идет по пустому, задымленному салону, проверяет каждый ряд, заглядывает в туалеты — вдруг кто-то спрятался там от страха? И только убедившись, что живых не осталось, она прыгает сама.

Хочешь знать, что мы чувствуем в этот момент? Ничего. Только ритм: прыгнул, встал, отбежал. Эмоции приходят потом, когда ты стоишь на траве или качаешься на волнах и понимаешь, что твоя "желтая горка" сегодня сработала как надо».

Не все знаю, что над некоторыми иллюминаторами, а именно над теми, которые находятся напротив крыльев в секретных нишах есть "верёвочки. Да, пассажиры их не видят. Но знайте, что, если основные выходы заблокированы и нам приходится выводить людей на плоскость крыла, эта веревочка становится единственной нитью, отделяющей тебя от падения с крыла на землю. Сам понимаешь, что для того чтобы спуститься по этому тросу нужно иметь довольно сильные руки.

Смотри, какая штука. Над каждым аварийным люком в верхней части проёма есть неприметный пластиковый лючок. Внутри него скручен аварийный леер — это такой чертовски прочный синтетический канат.

Представь ситуацию: самолет сел на воду или идет ливень, а под ногами у тебя — гладкий, скользкий металл крыла. Добавь сюда наклон фюзеляжа, панику и разлитый керосин. Без опоры люди будут просто скатываться с этого крыла в воду или под колеса, как горошины с тарелки.

Когда я или кто-то из парней-пассажиров выкидывает люк, первым делом нужно вытянуть этот трос. Один его конец уже намертво закреплен в проеме, а второй мы со всей силы тянем наружу и цепляем за специальное кольцо на самом крыле — его обычно красят в ярко-желтый цвет, чтобы в дыму не промахнуться.

В этот момент трос превращается в твои единственные перила. Пассажиры выходят наружу и мертвой хваткой держатся за этот канат, чтобы дойти до края, откуда уже можно безопасно спрыгнуть или сползти по надувному трапу. А если мы на плаву, этот леер — твоя страховка. Люди сидят на крыле, вцепившись в него, чтобы их не смыло волной, пока мы ждем спасателей. В кромешной тьме, когда вокруг гарь и ничего не видно, рука сама ищет этот канат — он буквально ведет тебя к спасению.

А ты когда-нибудь задумывался, как эти серьезные дядьки в фуражках с золотыми галунами будут выбираться, если в салоне полыхнет? Дверь в кабину бронированная, за ней дым, паника, проходы забиты... Остается только окно.

Да-да, форточка в кабине — это не просто чтобы свежим воздухом на стоянке подышать. Это их единственный черный ход. Но прыгать оттуда — всё равно что с третьего этажа на бетон. И вот тут из потолка, прямо над головой пилота, появляется он — спасательный фал.

Это такая суровая, толстенная веревка, намертво прикрученная к «скелету» самолета. Пилот выкидывает её в окно, и она змеей падает вниз до самой земли. Знаешь, в чем там фишка? На ней через каждые полметра завязаны огромные, тяжелые узлы. Это не для красоты. Если руки в масле, в керосине или просто дрожат так, что пальцы не слушаются, эти узлы — единственное, что не даст тебе со свистом улететь вниз и переломать ноги.

Представь картину: огромный лайнер, из двигателей дым, а из маленького окошка кабины, кряхтя и цепляясь за эту веревку, сползает капитан. Зрелище не самое героическое, зато чертовски эффективное. Они обхватывают канат ногами, как на уроках физкультуры, и по этим узлам, перебирая руками, съезжают на грешную землю.

А в самой кабине, кстати, под рукой у них всегда лежит топор. И нет, это не для того, чтобы отбиваться от обезумевших пассажиров или взламывать заевшие замки. Этот топор — их последний аргумент против самого самолета. Если фюзеляж перекосило при посадке так, что ни двери, ни окна не открываются, пилоты будут буквально прорубать себе путь наружу. Там на обшивке даже есть специальные зоны, помеченные уголками, — места, где нет силовых шнуров и кабелей под напряжением. Руби здесь, и, может быть, выберешься.

Так что, когда видишь пилота, знай: он не только на кнопке нажимать мастер, он еще и по канату лазать умеет, и топором махать, если прижмет.

А теперь представь, что под ногами у тебя не просто пол, а спасательный круг размером с небольшую квартиру. Видел эти пластиковые панели в проходах перед аварийными выходами? Мы по ним ходим сотни раз за рейс, не задумываясь, что под этим серым ковролином спрятаны плоты.

На Ил-96 это целая инженерная система. В нишах пола лежат огромные надувные махины. Если мы садимся на воду, мы не просто открываем двери — мы готовим эти "ковчеги". Чтобы вытащить такой плот наружу, нужно быть атлетом: он тяжелый, неповоротливый, упакован в жесткий чехол. Мы выбрасываем его за порог, дергаем пусковой шнур, и через секунды на волнах качается ярко-оранжевый остров.

Но плот — это не просто лодка. Это твой дом на ближайшие часы, а может, и дни. Внутри него есть всё: от рыболовных снастей и опреснителей воды до сигнальных ракет и зеркальца, которым можно пускать зайчиков поисковым самолетам. Там даже есть специальный плавучий якорь, чтобы нас не унесло слишком далеко от места падения, и черпак, чтобы вычерпывать воду, которая неизбежно натечет с мокрой одежды пассажиров.

А когда первый шок проходит и плот мерно качается на волнах, наступает время заглянуть в "закрома". В каждом плоту есть герметичный контейнер — аварийный запас. Не ждите там деликатесов, это суровый набор для выживания.

Самое ценное — это вода. Она упакована в небольшие прочные пакетики, буквально на пару глотков. Пить хочется зверски, во рту привкус соли и керосина, но бортпроводник — теперь уже капитан плота — выдает её строго по часам. В первые сутки, если никто не ранен, воду вообще могут не давать: организм должен перестроиться и начать экономить свои ресурсы. Это жестко, но так велит инструкция.

А еда... Это такие прессованные брикеты из пшеничной муки, жира и сахара. На вкус — как очень плотное, сухое печенье с легким лимонным или ванильным ароматом. Они специально сделаны такими, чтобы не вызывать жажду, но при этом давать максимум калорий. Съел один такой "кубик" — и у тебя есть силы еще на двенадцать часов борьбы.

Еще в этом комплекте есть рыболовные снасти, но рыбалка в открытом океане — затея сомнительная, это скорее способ занять руки, чтобы не сойти с ума от бесконечного горизонта. А вот специальные таблетки для опреснения или пакеты-конденсаторы — это реальная вещь. Они позволяют добыть хоть немного пресной воды из морской или даже из утренней росы, собранной с тента плота.

В 90-х, глядя на эти аккуратные иностранные упаковки в наших Илах, я думал: "Надо же, кто-то где-то на другом конце света рассчитал по граммам, сколько сахара и жира мне нужно, чтобы я не протянул ноги посреди Атлантики". Это успокаивало. Ты понимал, что ты не один на один со стихией, за тобой стоит целая индустрия, которая уже всё продумала за тебя.

Главное в этом запасе — не калории, а надежда. Пока у тебя есть еще один пакет воды и пара брикетов еды, ты продолжаешь верить, что помощь уже в пути

Считаю своим долгом напомнить, что воздушное судно выполнившее аварийную посадку на воду в состоянии продержаться на плаву от девяноста секунд до полутора часов. За это время после посадки всем нужно покинуть самолет и прыгнуть в воду, потому что до плота можно добраться только вплавь. И мы плавно переходим к тому, что лежит у тебя прямо под задницей — про спасательный жилет.

Знаешь, какая самая большая ошибка пассажира? Надуть жилет внутри самолета. Если салон начнет заполняться водой, надутый жилет поднимет тебя под самый потолок. Ты окажешься в ловушке, прижатый к багажным полкам, и просто не сможешь нырнуть, чтобы выбраться в открытую дверь. Поэтому запомни: жилет надеваем в кресле, а надуваем — только за порогом, когда уже выпрыгнул.

Дергаешь за две красные ручки, и жилет с хлопком превращает тебя в поплавок. У него есть свисток (чтобы звать на помощь, когда голос охрипнет от крика) и маленькая лампочка. Знаешь, как она работает? Там батарейка, которая активируется только в соленой воде. Пока ты сухой — она спит. Как только попал в океан — она загорается сама, подавая знак спасателям в темноте.

Я часто смотрел на пассажиров во время демонстрации оборудования. Они обычно зевают или смотрят в окно. А я стою перед ними, натягиваю этот жилет через голову и думаю: "Ребята, если мы сейчас окажемся посреди Атлантики, эта желтая тряпка и свисток за пять копеек — это всё, что останется между вами и вечностью.

Аварийный радиомаяк. Эта штука — наш единственный шанс на то, что нас не будут искать неделями. Внешне он выглядит как обычная оранжевая коробка или вытянутый цилиндр с антенной, но внутри — сердце нашей надежды.

Когда мы эвакуируемся на плоты, моя задача как бортпроводника — не забыть этот "чемоданчик". Мы хватаем его вместе с аптечкой. На воде он активируется либо вручную, либо сам — как только его датчики понимают, что они в океане.

Знаешь, как он работает? Маяк начинает орать в эфир на специальных аварийных частотах. Этот сигнал не услышишь обычным радио, но его ловят все самолеты в радиусе сотен километров и поисковые спутники на орбите. Для пилота, пролетающего мимо лайнера это звучит как пронзительный, ни на что не похожий вой в наушниках. Услышав его, любой экипаж тут же докладывает диспетчеру: "Слышим сигнал бедствия в таком-то квадрате".

На некоторых моделях маяков есть длинный шнур. Мы привязываем его к плоту и выбрасываем маяк за борт. Он болтается рядом, качаясь на волнах, и монотонно посылает в небо наши координаты. Это как невидимый костер, который горит в радиоэфире, указывая спасателям дорогу к нам.

В 90-х эти штуки казались нам магией. Мы берегли их как зеницу ока на тренировках. Ведь если плот унесет течением, а маяк останется в тонущем самолете — мы превратимся в иголку в стоге сена. Океан огромный, а наш оранжевый плот на его фоне — просто песчинка.

Помню, нам на занятиях говорили: "Если маяк работает — вы уже спасены, просто подождите". И ты сидишь на этом резиновом плоту, смотришь на мигающую лампочку маяка и веришь, что там, за горизонтом, кто-то уже разворачивает вертолеты, потому что услышал твой зов.

А теперь про то, что заставляет сердце пропустить удар даже у бывалых — про кислородные маски.

Знаешь, в обычном полете ты их не видишь, они прячутся в панелях над твоей головой. Но если на высоте десять тысяч метров в фюзеляже появится хоть крошечная трещина или вылетит иллюминатор, давление падает мгновенно. Это называется декомпрессия. И тут у тебя есть всего от пятнадцати до тридцати секунд «полезного сознания». Если не успел надеть маску — ты просто засыпаешь. Навсегда.

В этот момент над каждым креслом с громким щелчком вываливаются эти желтые чашечки на тонких шлангах. Пассажиры часто думают, что в маску подается воздух из баллонов, но на большинстве самолетов всё куда круче и страшнее. Над тобой стоит химический генератор кислорода.

Чтобы он заработал, маску нужно резко дернуть на себя. Но не настолько резко чтобы вырвать ее оттуда. В этот момент внутри генератора срабатывает своего рода «чека», начинается химическая реакция, и выделяется чистый кислород. Генератор при этом раскаляется так, что в салоне может появиться запах гари — это нормально, но представь, каково пассажиру, который и так в панике, почувствовать запах паленого металла.

И вот тут самое главное правило, которое я вдалбливал на каждом инструктаже: сначала маску на себя, потом — на ребенка. Это звучит жестоко, но если ты потеряешь сознание, пытаясь помочь малышу, вы оба погибнете. У тебя есть считанные секунды, чтобы спасти себя и стать тем, кто сможет спасти других.

Маска не надувается, как шарик — это частая жалоба пассажиров на тренировках. Она просто подает газ. А у нас, бортпроводников, на этот случай есть свои, переносные кислородные баллоны с масками. Мы должны надеть их за секунды и, как водолазы, пробираться по салону, проверяя, все ли успели пассажиры «подключиться» к жизни.

Этот баллон — твоя персональная страховка. Если в салоне дым или та самая декомпрессия, ты не можешь быть привязан к стационарной маске над креслом. Ты надеваешь лямку баллона через плечо, плотно прижимаешь маску к лицу и превращаешься в автономную боевую единицу. С этим запасом кислорода за спиной ты должен идти в задымленный салон, искать очаг возгорания или помогать тем, кто не справился со своей маской.

А рядом — огнетушитель. В 90-х это были серьезные штуки, чаще всего фреоновые. Тяжелые, холодные, бьющие мощной струей. Мы знали: если в полете начался пожар, у тебя есть считанные минуты, пока огонь не добрался до проводки или обшивки. Ты хватаешь этот баллон, выдергиваешь чеку и идешь на дым. В замкнутом пространстве самолета на высоте 10 тысяч метров это превращается в настоящую дуэль: либо ты его, либо он тебя.

Помню, как на тренировках мы отрабатывали это до автоматизма. Одной рукой прижимаешь кислородную маску, другой вскидываешь огнетушитель. В этом снаряжении ты чувствуешь себя уже не официантом в небе, а пожарным и спасателем в одном флаконе. Эти два железных баллона на твоей станции были как верные псы — всегда на посту, всегда готовы к самой грязной работе.

Ты смотришь на них перед взлетом, проверяешь давление по манометру и думаешь: "Пусть лучше вы мне сегодня не понадобитесь, но я спокоен, что вы здесь.

Но вся эта техника — трапы, плоты, маяки — ничего не стоит без тренировок. И раз в год нас ждало то еще «развлечение» — обязательные тренажи в бассейне. Это сейчас всё компьютеризировано, а тогда в 90-х это было максимально близко к жизни: огромный холодный бассейн, шум, брызги и наш родной экипаж.

Самое веселое начиналось, когда распределяли роли. В качестве пассажиров у нас были наши собственные девчонки-стюардессы из своих же отрядов. Представь: вчера вы вместе пили кофе в Шенноне, а сегодня ты в гидрокостюме должен «спасать» ее из воды.

Инструкторы пощады не знали. Они создавали настоящий хаос: крики, свистки, команды. Ты должен вытащить «пассажирку» на плот, а она, играя роль в панике, может и зацепиться за тебя, и потащить на дно — всё как в реальности. Мы плескались в этом бассейне часами, отрабатывая переворачивание плота (это когда эта огромная резиновая гора падает в воду дном вверх, и тебе нужно залезть на нее, ухватиться за специальные стропы и своим весом перекинуть её обратно).

После таких заплывов тело болело несколько дней, волосы дыбом, зато мы знали на ощупь каждое кольцо на плоту. А когда официальная часть заканчивалась, и суровые инструкторы уходили, мы еще какое-то время просто плескались в этом бассейне, смывая стресс и смеясь. В эти моменты мы снова были молодыми ребятами, а не «машинами безопасности».

Именно там, в этой хлорированной воде бассейна, и ковалось то самое доверие. Когда ты знаешь, что эта субтильная девушка завтра в реальном дыму не дрогнет, потому что сегодня она вместе с тобой до посинения отрабатывала эвакуацию.

Мы выходили из бассейна уставшие, с красными глазами, но с четким ощущением: если завтра что-то пойдет не так, мы справимся. Потому что мы — экипаж и наша техника нас не подведет.

И конечно, я чуть не забыл про самое секретное «оружие» на борту — кнопки ССО. Обычный пассажир их никогда не заметит, даже если будет в упор на них смотреть.

ССО — это Система Сигнализации Опасности. По сути, это "тревожная кнопка" на случай самого скверного сценария: захвата самолета или нападения на экипаж. В 90-х, когда мир был неспокойным, нас учили пользоваться ими так, чтобы никто в салоне даже глазом не моргнул.

Эти кнопки спрятаны в самых неожиданных местах — на кухнях, в буфетах, под столиками. Часто они замаскированы под обычные бытовые детали, вроде электрических розеток или элементов отделки. Весь смысл в скрытности. Если в салон ворвались посторонние, бортпроводник должен иметь возможность подать сигнал, не вызывая подозрений. Одно движение пальцем — и в кабине пилотов вспыхивает табло, а в эфир на землю уходит закодированный сигнал "Бедствие".

Интересная деталь: когда ты нажимаешь ССО, на самом самолете ничего не гудит и не мигает. Тишина. Это сделано специально, чтобы не провоцировать захватчиков. Но на земле диспетчер уже видит на радаре, что наш борт в беде.

На Ил-96 эта система была продумана до мелочей. Мы знали: если ситуация вышла из-под контроля, кнопки ССО — это наша "невидимая связь" с внешним миром. Ты можешь продолжать улыбаться и выполнять требования преступников, но твоя рука уже сделала то, что должно.

За десять лет полетов мне не пришлось проявить себя в качестве «спасателя» пассажиров. Все аварийные ситуации, которые происходили со мной оканчивались до открытия аварийных выходов и эвакуации. Чего и вам всем желаю.

И в завершение немного минорных нот. Знаешь, в этих бесконечных эстафетах в Шенноне или на Мальте рождалось странное явление — эрзац-семьи. Это когда экипаж, запертый в одном отеле на неделю, подсознательно начинал играть в "дом".

На земле у тебя могла быть жена, которая устала ждать, или пустая квартира с пельменями. А здесь, в командировке, всё выстраивалось по зеркальному сценарию. Появлялась "вторая семья" — копия той, настоящей, но только без бытовых скандалов и вечного безденежья. Вы вместе ходили на завтраки, вместе выбирались за покупками, вместе решали, где сегодня ужинать и вместе строили планы на будущие рейсы.

Бортпроводники и пилоты сбивались в эти временные ячейки, где роли распределялись сами собой. Старший бортпроводник становилась "матерью" отряда — она знала, у кого болит голова, кому нужно купить джинсы для ребенка, а кто вчера перебрал в баре. Командир был "отцом" — строгим, но справедливым защитником. И между ними возникала та самая близость, которая иногда была глубже и искреннее, чем с родными людьми на земле.

Это не всегда был секс или измена в банальном смысле. Это была психологическая потребность не быть одиноким. В Лиссабоне или Сингапуре тебе нужно было, чтобы кто-то спросил: "Как ты спал?" или "Ты не забыл надеть куртку, там ветер?". Мы строили эти карточные домики из заботы и общего быта, зная, что через три дня, когда Ил-96 коснется полосы в Шереметьево, эта семья рассыплется в прах прямо у трапа.

Табло "Застегните ремни" гасло, и вместе с ним гасла эта магия. Ты забирал свой чемодан, выходил из аэропорта и снова становился тем самым одиноким "миллионером" из окраины. А где-то в другом конце города твоя "командировочная жена" точно так же заходила в свою настоящую жизнь.

Самое тяжелое было — не перепутать эти миры. Но в 90-х мы жили так быстро, что эти эрзац-семьи были единственным, что помогало нам не сойти с ума от бесконечного калейдоскопа стран, часовых поясов и чужих лиц в иллюминаторе».

Я наконец-то заканчиваю свое произведение, которое пишу и переписываю уже двадцать пять лет. И завершаю я его общими словами. Разумеется, никакой конкретики я никогда вам не расскажу потому что устроена психика человека в небе. Ведь это не про конкретную «Машу» или «Петю», а про модель выживания души. В условиях, когда ты постоянно вырван из нормального контекста, «эрзац-семьи» становятся своего рода психологическим буфером.

Это такая коллективная игра в нормальность. Люди просто создавали вокруг себя привычную среду, чтобы не чувствовать себя деталью самолета, временно выгруженной в отель. Это глубокая и немного грустная тема о том, как человек пытается согреться в стерильном мире международных гостиниц.

Наш рейс окончен. Вы можете отстегнуть привязные ремни и покинуть самолет.