Этюд №27

Глава 1

В камере телевизор работал двадцать четыре часа в сутки, но смотреть администрацией разрешалось только канал ОРТ и РТР. Так к просмотру передач федеральных каналов, как и к большинству других вредных привычек, Паук пристрастился в тюрьме.

Правда и тогда он воспринимал телевизор, всего лишь, как шарманку, позволяющую не замечать тягучесть времени. От того и предпочитал фильмам и занудным телевикторинам музыкально-развлекательные шоу. За решёткой они не отвлекали от игры в нарды или чтения, ну, а сейчас, на воле, Александр Розенбаум, открывая одноименной песней концертную программу «Я вижу свет», не отвлекал от совсем юной девушки, которую Паук неизвестно какими сетями заманил в свои татуированные лапки.

«Свет, я вижу свет —

Он нам укажет путь на небо,

Я давно на небе не был.

Слышишь, свет, я вижу свет,

Свободы свет»

И пока с экрана под двенадцатиструнную гитару, не понятно чем напоминающую жилистого ослика, Розенбаум правдивым голосом повествовал историю о том, как умным не по силам одолеть дураков, юная девушка, совсем не внимая легендарному поэту, сосала яйца своего, протоптавшего все тюремные дорожки, сожителя, а в соседней комнате странным образом сливаясь в унисон с голосом постсоветского барда, довольным храпом подпевал дедушка девушки, видимо, он тоже сквозь пьяный сон видел «Свет».

Ну, а Паук так же, как и его юная соска, не особо вслушивался вчересчур заумно-философский текст песни. В его голове напевал, под аккомпанемент той же двенадцатиструнной гитары, тот же голос, но слова иной, давно устаревшей песни:

«Никогда на костях, ни сейчас, ни вовек и ни присно,

Не взлететь добротой, можно только увязнуть во лжи.»

Напев этот уносил Паука за многие тысячи километров от его юной подруги, от счастливого храпа её дедушки, от старого барака, в сырых комнатушках которого как могли, так они и жили.

«Смешно получается, — запуская худые, с пожелтевшими от дыма ногтями пальцы, в русые пряди густых волос сожительницы, думал Паук: — Впервые слушал Розенбаума двадцать лет назад, и тогда мне не то что елду никто не сосал, но и сам девушки не касался, и ни одной партачки на теле ещё не было, а уже ехал вонючим этапом, налысо остриженный, запуганный и растерянный в первую в своей жизни колонию. В КВТК, мать её родную трижды за ногу. По пути в эту самую КВТК я, четырнадцатилетний пацан, и познакомился с Розенбаумом. Он уже тогда был авторитетный бродяга, но песни его крутил не Эрнст, по Первому каналу, а конвой по магнитофону».

Слабенький динамик магнитофона «Весна» или «Заря», (или какой там магнитофон мог быть у дубачья в 1986 году?) не особо-то справлялся с ломающимися голосами пацанов и до слуха доносились только отдельные строки:

«И я верю прямым, им, до капли себя отдающим,

Не считающим денег за каждый проделанный шаг.

И пока я дышу, никогда флаг не будет мой спущен,

А когда я умру, мой корабль не спустит свой флаг!»

Не раз Паук, стискивая зубы, повторял эти навсегда врезавшиеся в память строки. Когда ломали, зажав дверьми пальцы, и когда каблуком сапога отбивали почки, и когда в карцере на хлебе и воде держали, и много ещё когда.

И пока он продолжал летать по ветру на паутине памяти, по федеральному каналу, под двенадцатиструнную гитару продолжал повествовать Розенбаум, девушка продолжала стараться, используя всё искусство оральных ласок, а её дедушка продолжал храпеть в унисон с бардом.

«Что у тебя в голове? Рядом молодая, красивая девушка. Она любит тебя или верит в это. Не суть. Мне осталось быть может день или два, нужно радоваться оставшемуся времени, наслаждаться жизнью, а ты что, вспоминаешь первую ходку? Совсем двинулся что ли»

«Я не верю им всем, вурдалакам с глазами овечки,

Бьющим в спину ножом, под лопатку левее хребта.

Я хочу ещё жить, сознавая, что путь мой не вечен»

Это уже сильно позже Паук целиком прослушал песню и понял, что Розенбаум рычал о не способных кривить душой поэтах, для которых стальной клинок под лопаткой милее тридцати серебреников за пазухой. Но тогда в душном, вонючем вагоне, забитом под завязку малолетними преступниками ему казалось, что раньше срока облысевший еврей поёт о нём, о несправедливо лишённом свободы, Пауке, хотя тогда он ещё не был Пауком и откликался на Рината, и не знал ещё, что безликий, серый этап, коих сотни тысяч гадюками расползлось по нежной коже русской земли, увозя его в воспитательную трудовую колонию, навсегда увозил из нормальной жизнь, из той, где живут обычные люди, с именами, полученными от любящих, а порой и от не особо любящих, но всё же, от матерей, в другую жизнь, где имена не раздаются, просто так, словно ватник под роспись, а зарабатываются честно, не словом, а делом, всем житьём-бытьём. И дают их не всепонимающие, всепрощающие родители, а братья, которые, если уронишь имя, может и поймут, но не простят. От того и имена эти не каждый раз зычные, но всегда точные, ёмкие, звонкие. Может оттого-то, сам Паук не любил рассказывать, за какие дела получил своё погоняло, но не нужно быть Шерлоком, чтобы догадаться, откуда растут паучьи лапки.

«Сука!» Зло, сквозь зубы, прошипел Паук, подпрыгивая с советского дивана. Его сожительница, испугавшись, что сделала что-то не так, отшатнувшись прикусила губу.

«Тоже мне свет он видит! А мне?! День бы по-человечески, пожить! Сука! Сдохну в этом бараке. А он свет видит! Мне...»

– Да ладно, Ринечка – по-женски нежно и безапелляционно успокоила девушка Паука – Ты из-за этого что ли? – ткнула она пультом в постсоветского барда, и не дожидаясь ответа, переключила канал. Вероятно, в тот момент, голубые, искрение глаза Паука, почернели от негодования, но в пропахшей потом, сигаретным дымом, водкой и уксусом комнате старого барака было темно, а нежные руки юной девушки уже увлекали его к горячей груди.