Этот мир. Сборник рассказов.

Качели

Верите ли вы в депрессию? Не в ту, которая разом обрушивается и ломает человека, скажем, после перенесенного несчастья и которая многократно прокручена в сюжетах книг и фильмов. Верите ли вы в ту депрессию, которая подкрадывается незаметно, безо всяких, казалось бы, причин, и месяц за месяцем, годами, сжимает в своих тисках, опустошает, лишает надежды на будущее?

У меня очень часто ни на что нет сил. То есть в прямом смысле – ни на что. Бывает, абсолютно любое действие становится невероятно сложным, если не сказать невозможным, ведь нужно встать с кровати. А встать ты просто не в состоянии. Я как-то в интернете читала рассказ одной девушки. На то, чтобы подойти к окну и открыть его, ей потребовалось полтора часа. Охотно верю.

Если вы из тех, кто скажет «я не понимаю, как это – нет сил встать», «ты просто ленишься», «нужно себя заставлять», если вы и вправду так думаете, то я вам завидую. Значит, вы никогда не попадали в эту трясину безвременья, в это мучительное непреодолимое состояние отсутствия жизненной энергии. В общем, добро пожаловать в мой персональный ежедневный кошмар.

Я просыпаюсь в 10 от мелодичного звука будильника на телефоне. Я сама решила выставить это время, нужно стараться соблюдать режим – вставать утром, обедать днем, спать ночью. Так говорит мой психотерапевт, так говорили все психологи, которые работали со мной. Я с ними согласна. Итак, я просыпаюсь от звука будильника. И сразу же наваливается тяжесть – быть здесь и сейчас просто невыносимо!

Быть или не быть? Я знаю ответ. Нет, вы только не подумайте, что я хочу покончить с собой! Это уже в прошлом, сейчас суицидальных мыслей нет. Но периодически, просыпаясь утром, мне так хочется вернуться обратно в свой сон, в состояние не знать-не помнить-не думать. Не быть. Обычно человек видит во сне кошмар и, проснувшись, радостно осознает, что кошмар всего лишь снился... У меня наоборот. Я просыпаюсь в кошмар ежедневного бытия.

Справедливости ради надо сказать, что так происходит не каждый божий день. Мой энергетический потенциал как качели: вверх-вниз. На подъеме я очень даже ничего. На подъеме я полна сил и идей. На подъеме я верю, что впереди целая жизнь, что я обязательно пойду учиться на веб-дизайнера или найду другое интересное занятие, что я смогу работать, заниматься любимым делом.

Но каждый раз – неизбежно – абсолютно каждый раз после подъема следует спад. Качели обязательно оказываются в нижней точке. Вчера вечером как раз был подъем. А сейчас я уже искренне удивляюсь на себя – ведь еще вчера я была уверена, что вот сегодня, прямо с утра включу комп и сяду за свой курс по 3D-моделированию, продолжу заниматься с того места, где остановилась несколько недель назад... С чего я решила, что смогу это сделать? С чего вчера вообще казалось, что у меня в жизни все наладится?

В таком нестабильном раскачивающемся состоянии я уже больше 4 лет. Этой болезни есть название, но какая разница, какой диагноз мне поставили? Главное, что мне помогают все эти нейролептики и антидепрессанты, которые назначает врач. С ними я еще могу как-то ежедневно балансировать, без них – вообще край.

Я лежу на кровати, периодически задремывая и снова отгоняя сон. Если разосплюсь до обеда, то весь день пойдет наперекосяк. Встану потом усталая, ватная – не люблю. Протягиваю руку к тумбочке, забрасываю в рот таблетку, запиваю водой. Это утреннее лекарство. Будут еще и вечерние, перед сном. Главное, не забыть их принять.

Слышу голоса родителей за дверью. Папа дома, значит, сегодня суббота...

А завтра – 1 сентября, мой день рождения. Есть какая-то символичность в этой дате. Я всегда воспринимала ее как некоторый новый этап, новый шаг. Как будто я перелистнула очередную страницу своей жизни. Первый день осени, царапающее сердце прощание с летом, а еще начало учебного года, пыльный запах желтеющих прядей берез... И я на год старше.

Завтра мне исполняется 22. Мои одноклассники уже закончили в этом году свои ВУЗы, кто-то даже поступил в магистратуру. Многие устроились на работу. Две девочки вышли замуж.

А я по-прежнему, как и в старших классах школы, не могу избавиться от своих мучительных качелей настроения: то я испытываю прилив энергии и взлетаю вверх в радужные оптимистичные надежды, то у меня полный упадок сил и я проваливаюсь вниз в отчаяние и безысходность. Я не могу ни учиться, ни работать. Я нестабильна.

Не знаю, как именно и когда все это началось... Просто постепенно из года в год становилось все тяжелее вставать рано утром в школу, а вечером делать уроки.

А еще я ходила в художку. Боже мой, сколько времени она отнимала! Помню, как мне ужасно хотелось иной раз остаться дома! Но все вокруг говорили про мой талант, про то, что нельзя пропускать занятия, что нужно работать и развивать такие невероятные способности.

И я ничего не пропускала, я работала и развивалась, участвовала в конкурсах и занимала призовые места. И мне казалось, что по-другому и быть не может: школа – художка – уроки, по субботам – английский, по воскресеньям – с родителями в бассейн.

Я так мечтала остановиться, выйти из сумасшедшего темпа этой карусели, остаться дома, никуда не идти, просто остаться и ничего не делать! И как было стыдно за эти мысли – за лень и безделие, ведь уже само по себе желать ничего не делать казалось преступлением!

С окончанием девятого класса закончилась и моя художественная школа. Я сдала все зачеты и экзамены, с бешеной радостью получила диплом и выдохнула – казалось, я избавилась от непомерного груза и теперь, наконец, у меня появится свободное время. Мама предлагала продолжить художественное образование, записаться в изостудию на частные занятия к известному педагогу, но я отстояла свой твердый решительный отказ.

Десятый класс, однако, облегчения не принес. И в школе, и дома без конца говорили о предстоящих ЕГЭ через два года, о том, что надо определиться с ВУЗом и усиленно заниматься, чтобы получить высокие баллы и гарантированное поступление. А я не знала, куда хочу поступать. Вернее, не так – я знала, что ничего не хочу, ни высокие баллы, ни поступление. Я только хотела, чтобы прекратились вокруг меня все эти разговоры и чтобы меня оставили в покое!

Мои вечера освободились от художественной школы, но желанного свободного времени как будто и не появилось. Его съедали невероятные огромные домашние задания. И становилось все невозможней заставить себя сесть за стол, это начинало превращаться в пытку...

Помню, как я впервые рассказала об этом лучшей подруге. Была середина марта, мы неспешно брели домой после восьмого урока. Яркое солнце то выныривало из-за облаков, то снова пряталось. Помню сухой асфальт, а на обочинах – сугробы грязного тающего снега. И запах. Волнующий запах наступающей весны, запах обещания и надежды.

И тут внезапно накатило такое отчаяние, такое ощущение безысходности, что меня прорвало и я вывалила на свою изумленную подругу все, что так долго копилось и тяжелым грузом давило на меня. Я рассказала Лере о том, что прямо ничего не могу делать. Прихожу из школы домой, ложусь и не в силах подняться. Умом понимаю, что нужно вставать, заставляю и ругаю себя, но тело подчиняться отказывается. Как будто я с раннего утра занималась тяжелой физической работой, и теперь все мышцы дребезжат от слабости и не в состоянии выдержать дополнительную нагрузку.

Хватит валяться и бездельничать, кричу я себе, нужно приниматься за уроки, там столько задано, я же все сделать не успею! Но встать все равно не получается и от этой внутренней борьбы становится только хуже, она выматывает, забирает последние крохи энергии. Я продолжаю лежать, но отдыха нет. Я сражаюсь с собой и в очередной раз проигрываю сражение. И в очередной раз в голове пульсирует мысль – да что же это такое и как жить дальше?!

Я все это вываливала на Леру по пути домой, я все говорила и никак не могла остановиться и в конце уже еле сдерживала слезы. Моя проблема впервые обрела форму слов и выплеснулась наружу. Потом я часто описывала свое состояние, мысли и эмоции – и родным, и врачам, и психологам. Но лучшая подруга была первой, с кем я поделилась своей болью.

И лучшая подруга уверенно заявила: «Машка, да ты просто с жиру бесишься!» Какой же это был неожиданный удар! Помнится, у меня аж дыхание перехватило! А потом – как озарение – момент истины: я вдруг увидела себя ее глазами.

Вот есть такая Маша. Единственная дочка, единственная внучка. Все вокруг нее крутятся, дорогие подарки дарят, красивую одежду покупают, что Маша ни попросит – сразу получает. А у Леры даже своего пространства нет, делит комнату с младшим братом и сестрой, а в соседней комнате – постоянные скандалы родителей. Отец дважды уходил, потом возвращался. Шумные ссоры, шумные примирения...

У Леры столько обязанностей по дому – нужно и в магазин сходить, и уборку сделать, бывает, что и приготовить, да еще за мелкими присмотреть – родители всегда допоздна на работе. А с Маши вообще никакого спроса: Машина мама всегда дома, в квартире всегда прибрано и всегда готов обед.

И тут абсолютно безо всякой причины Маша заявляет, что у нее нет настроения и сил, что она не может заставить себя встать с кровати, что ей плохо и тяжело! Конечно, с жиру бесится! Что же еще?!

Помню, как я влетела в квартиру, скинула в коридоре рюкзак и верхнюю одежду и не переодеваясь, прямо в школьной форме бухнулась на кровать в своей комнате. Похоже, у меня случилась истерика. Такой испуганной, как в тот день, я свою маму никогда не видела.

Я сотрясалась и захлебывалась слезами, я выкрикивала что-то невнятное, не очень хорошо помню, что именно. Кажется, что я не могу ничего с собой поделать, что я стараюсь изо всех сил, но ничего не получается и что даже Лерка не понимает меня.

С работы домой быстро примчался папа, и мы весь оставшийся день проговорили с родителями, и пили душистый чай с рассыпчатым вкусным печеньем, и смотрели комедию по ютубу, и вместе смеялись. И было так хорошо!

Родители сказали, что это все весна и авитаминоз, и большая нагрузка в школе, и накопившаяся усталость. До конца третьей четверти оставалась еще почти неделя, но мама позвонила нашей классной руководительнице и отпросила меня. А через несколько дней мы улетели в Испанию, на все весенние каникулы.

Мне так хотелось верить, что папа с мамой правы, что нужно просто сменить обстановку, отдохнуть и набраться сил. Но в глубине души я знала, что по возвращении домой вернутся и мои проблемы.

И действительно, прошло всего несколько дней после начала новой четверти, как я не смогла встать утром в школу.

– Мам, я не могу, – сказала я. – Мне плохо, я останусь сегодня дома.

– У тебя температура? Ты заболела?

– Нет, не думаю. Просто нет сил.

– Что значит «нет сил»?

За секунду мамин голос резко изменился. Из обеспокоенного стал железным, осуждающим. Я молчала.

– И сколько это еще будет продолжаться?

– Я не знаю, – я отвернулась к стене и с головой накрылась одеялом.

– Маня! Что происходит? Ты прогуливаешь уроки!

И я расплакалась.

– Мам, мне плохо, а тебя волнуют уроки?!

Весь день я пролежала. Было так невыносимо и мучительно, так несовместимо с жизнью, что хотелось уйти из этого мира. Умереть, чтобы прекратить пытку.

Мама несколько раз заходила ко мне. Говорила уже мягко, участливо, просила рассказать, что меня тревожит. Ей казалось, что у меня какая-то несчастная любовь или проблемы с одноклассниками. И я не могла убедить ее, что ничего этого нет, есть только полный упадок сил и настроения.

Вечером с работы пришел папа. Прилег рядом, обнял меня, поцеловал в мокрую от слез щеку и тихо сказал:

– Маняш, нужен психолог.

И началась моя психотерапия, которая длится и по сей день. Сменилось несколько специалистов за это время, все они мне очень помогли. Я с удивлением обнаружила, что можно по-другому смотреть на школу, на домашние задания и на жизнь в целом.

Помню, как меня поразило осознание простого факта – несмотря на то, что я уже давно не успевала сделать абсолютно все уроки и все досконально выполнить по каждому предмету, оценки в школе не стали хуже. Я по-прежнему хорошо справлялась с тестами и контрольными.

Но самым революционным открытием было то, что необязательно поступать в ВУЗ. Мне ведь раньше и в голову не приходило, что так можно! С самого детства я только и слышала, что нужно хорошо учиться в школе, выбрать интересную профессию и поступить в университет. Высшее образование обязательно! Особенно много об этом говорили бабушки и дедушка.

Папа был первым, кто понял мое отчаяние – я ведь даже представить не могла, как буду учиться в университете с моими-то качелями энергии! Да и поступить еще нужно было умудриться – сдать ЕГЭ! Надо сказать, что больше я думала не о том, в какой ВУЗ подавать документы, а о том, будут ли у меня силы в назначенные дни прийти на эти экзамены. Ну, предположим, я приду. А дальше? Смогу ли я несколько часов сидеть, думать, писать?

Я очень хорошо помню наш разговор дома на эту тему. Это было как раз перед одиннадцатым классом, в августе, накануне моего дня рождения.

– Не нужно никуда поступать, Маняша, – сказал папа. – Будем лечиться и восстанавливаться.

– Правда? – я еле сдержалась, чтобы не расплакаться, таким освобождением для меня были эти слова.

– Конечно. Получаешь аттестат и все.

– А ЕГЭ как же?

– Да, вот с этим проблема, – вздохнула мама. – Математику и русский сдавать обязательно. Но еще целый учебный год впереди. Ты же начала принимать лекарства, и с психологом занимаешься. Все будет хорошо, эти два экзамена ты сможешь сдать.

Я промолчала, я не могла быть ни в чем уверена. А в свой день рождения, задувая свечи на торте, я загадала желание вообще не сдавать экзамены! Самое интересное, что это желание исполнилось. Правда, очень странным образом.

В одиннадцатом классе у меня начались длительные периоды упадка сил. Я пропускала много занятий. Родители ходили в школу, разговаривали с учителями, объясняли мою проблему. Мне пошли навстречу, разрешили свободное посещение и индивидуальный график сдачи задолженностей.

Честно говоря, в глазах своих учителей я читала недоумение и сочувствие. Я ведь всегда была «хорошей девочкой», прилежно занималась, участвовала в различных олимпиадах. В общем, подавала надежды. И вдруг как гром среди ясного неба – депрессия, психотерапевт, медикаментозное лечение...

Когда я приходила в школу, меня и спрашивали-то совсем чуть-чуть, скорее для виду, и поспешно ставили хорошие оценки. А от многих тестов меня вообще освободили, я писала только основные контрольные работы.

Одноклассники шушукались, я прямо чувствовала их быстрые косые взгляды. Но враждебности не было, только жалость. И невероятное удивление, никто не понимал, что со мной случилось. Ведь было же все нормально!

Так, с переменным успехом, я кое-как проучилась до весны. А весной ходить в школу уже не нужно было никому. Это был 2020 год: из-за нарастающей волны заболеваемости коронавирусом в марте все российские школы перешли на дистанционное обучение. По этой же причине отменили обязательные ЕГЭ по математике и русскому языку. Так исполнилось мое отчаянное желание не сдавать выпускные экзамены.

Я слышу шаги за дверью и тихий стук.

– Можно войти?

– Да, пап.

– С добрым утром!

Папа целует меня и садится в кресло напротив кровати. Осторожно спрашивает:

– Как настроение?

Папа – единственный из всех, кто полностью понимает меня, но даже он иногда задает ненужные глупые вопросы. Я пожимаю плечами.

– Как обычно.

В комнату влетает мама и с радостным громким «Маня, ты посмотри только, какой сегодня классный день!» раздвигает шторы. Яркое солнце моментально врывается в мою комнату.

Мама не ходит – она всегда летит, мчится, несется! Вот у кого энергия бьет через край. Помню, мама как-то даже сказала мне «Как бы мне хотелось отдать тебе свои силы!» Мамочка, не надо, ты даже не представляешь, каково это – остаться без сил! Но мама действительно не представляет. Ей кажется, будь она на моем месте, она справилась бы.

– Счастье мое! – восклицает мама, обращаясь ко мне. – Поехали с нами в торговый центр! Походим по магазинам, выберешь себе подарок. В кафе посидим.

Я молчу. Мама все время пытается вытащить меня из дома. Да, я знаю, что нужно выходить на улицу и дышать воздухом. Да, я понимаю, что нужна хотя бы минимальная физическая нагрузка, пусть даже просто в виде прогулки. Но сегодня мне это не под силу.

А вопрос с подарком уже давно стал проблемным. «Что тебе подарить? Что ты хочешь?» неизменно спрашивают меня родные перед каждым праздником. Я не знаю. Я давно ничего не хочу. Мне ничего не нужно.

Мама уже научилась правильно интерпретировать мое молчание.

– Ну ладно, – вздыхает она. – Мы с папой сейчас поедем за продуктами, завтра же гости к нам приходят. Ты как, не против?

– Нет, конечно.

Я не совсем понимаю, в чем вопрос: про поездку за продуктами или про гостей. Но я в любом случае не против.

– Маняша, а ты не хочешь с друзьями отметить день рождения? – с надеждой спрашивает папа. – Посидите в каком-нибудь кафе. Или, может, у нас соберетесь?

– Да нет, пап, не надо.

Наконец-то, родители выходят из моей комнаты! Я их очень люблю и с удовольствием провожу вместе с ними время, но не тогда, когда мои качели настроения находятся в нижней точке. Сейчас разговаривать нет сил и хочется поскорее остаться одной.

Смотрю на часы в телефоне. Уже больше 11. Надо вставать. Интересно, кого папа имел в виду, когда предлагал отметить день рождения с друзьями?

Все мои друзья – это мои одноклассницы. Нас было шесть девочек в компании, мальчиков не было. Мы весело общались в школе, ходили друг к другу в гости, бывало, что и уроки вместе делали, часто встречались на каникулах, гуляли.

Потом, после девятого класса двое ушли в колледж, а одна – в другую школу в профильный лингвистический класс. Но мы все равно периодически виделись, с жаром обменивались своими историями и новостями. Особенно было интересно слушать про учебу и жизнь в колледже.

Несколько раз у меня прямо во время посиделок случался резкий упадок сил. Это было так мучительно и так странно! Вот общаемся, смеемся, кто-то что-то рассказывает и вдруг разом – ух! Качели настроения полетели – вниз, вниз, вниз... И думаешь – что это вообще?! Как так? Умом понимаешь, что все хорошо, ты в кругу подруг, тебе с ними легко и радостно, но почему-то уже нет сил улыбаться, слушать, участвовать в общем разговоре. Хочется лечь и закрыть глаза, хочется тишины и темноты.

Конечно же, девочки поддерживали меня, как могли. Обычно это сводилось к фразам типа:

– Не думай о плохом, нужно настраиваться на позитив!

– Ты такая талантливая, все у тебя получится!

– Ты справишься, даже не сомневайся!

– Не накручивай себя, не нужно переживать по пустякам.

– Мы в тебя верим!

Все в меня верят... Проблема в том, что я не могу верить себе, и вот это как раз и не объяснишь. Качели энергии то взмывают вверх, то летят вниз практически непредсказуемо.

Как-то постепенно встречаться с девочками стали реже, больше переписывались в общей группе. А после выпускного в одиннадцатом классе общение практически сошло на нет. Мои подружки поступили в ВУЗы, у них началась другая жизнь и другие интересы.

Последний раз все вместе, вшестером, мы собирались у нас дома, отмечали мой день рождения. Это было как раз 4 года назад, когда закончили школу. У всех, кроме меня, начинался новый учебный год: у кого-то третий курс коллежда, у кого-то первый курс института.

Я смотрела на подружек, слушала как они рассказывают про первые впечатления от своих новых преподавателей, расписания, одногруппников и думала, как же я рада, что моя учеба закончилась, что мне не нужно будет куда-то ехать, что-то писать, запоминать, сдавать... Как же хорошо, что есть передышка! Я восстановлюсь, появятся силы учиться, а именно – заниматься тем, что нравится, а не просто терять время на кучу ненужных предметов.

И вот, четыре года позади. Все мои подружки получили уже профессию. А я так и осталась на своих качелях. Конечно, мне стало гораздо лучше. Несомненно, работа с психологом и прием медикаментов улучшили мое состояние, немного выправили и выровняли амплитуду и частоту перепадов настроения, придали мыслям правильное направление. Но пока я все равно не могу заниматься какой-либо деятельностью.

– Маша, мы ушли! – слышу голос мамы за дверью.

– Хорошо! – кричу в ответ.

Думаю, вот интересно, добавит она что-нибудь или промолчит.

– Вставай! Уже почти 12! Поешь и силы прибавятся!

Все-таки не удержалась! Эх, мама! Как ее ни проси не повторять мне эту бессмыслицу, как ни объясняй, что мои силы не зависят от приема пищи, все равно – проходит какое-то время и она опять за свое!

Слышу, как закрывается входная дверь. Ну вот, теперь, действительно, пора вставать. Удивительное дело, но когда у меня нет сил, меня раздражают звуки. Хочется тишины и особенно тишины за столом, во время еды. Поэтому в такое время я предпочитаю есть в одиночестве. В идеале – чтобы вообще в квартире никого не было.

Такое случается, но не очень часто. Папа каждый день рано утром уходит на работу и до вечера его нет. А мама работает дома, она шьет одежду на заказ. В нашей четырехкомнатной квартире одна комната отведена под «ателье», и оттуда постоянно доносятся дробные рулады швейных машинок. Их у мамы несколько штук, все разные, у каждой свое предназначение.

Я умываюсь и иду в кухню. Да, поздновато что-то я сегодня встала. Это потому что вчера пересидела с ребятами за компом, спать пошла часа в три ночи. Вот, кстати, тоже мои друзья! Правда, в реале мы не встречались, только в сети вместе играем и общаемся.

Я люблю командные игры, в том числе и шутеры. Знаю, для девушки такое увлечение кажется необычным. Хотя в нашей компании не только парни, есть и девчонки. Может, именно этих ребят папа имел в виду, когда предлагал отметить день рождения с друзьями?

В кухне аппетитно пахнет омлетом. Открываю сковородку, перекладываю его себе в тарелку. Включаю музыку, завтракаю и думаю, что настроение, похоже, начинает ползти вверх. Возможно, таблетка подействовала... Чувствую, что есть силы помыть посуду, даже сковородку, что собственно и делаю.

Возвращаюсь в комнату, выбираю духи (у меня несколько разных флаконов) и наношу их себе на запястья и ключицу. Когда есть настроение, хочется окружить себя ароматом. Включаю компьютер. Захожу на курс по 3D-моделированию. Его я попросила где-то год назад, мне казалось тогда, что я буду заниматься и что мне хочется научиться делать 3D-модельки. Папа купил мне этот курс сразу же. По-моему, они с мамой радовались больше меня. Ну да, я понимаю: наконец-то у дочки проснулся интерес к учебе.

Но – увы! Как только я садилась и начинала заниматься, очень быстро, буквально через пять-десять минут, я чувствовала сильную усталость. И продолжать больше не могла.

Сегодня, похоже, та же история... Вот же – только что хотелось сидеть и разбираться! А как открыла, посмотрела, вспомнила – все, силы иссякли! Ложусь. Господи, когда же это кончится?! Как жить дальше? Как учиться и работать? Как строить отношения? Да и с кем?

У всех моих подружек-одноклассниц кто-то есть. Лера вообще еще на первом курсе переехала жить к своему молодому человеку. Я бы тоже так хотела. Жить с любимым. Чтобы был чуткий и внимательный, нежный и заботливый... Но я же не дура. Понимаю, что это все глупые мечты. Как с моей проблемой найти такого парня? А так отчаянно хочется любви! Объятий и поцелуев, и разговоров обо всем на свете, и понимания с полуслова!

Лежу, смотрю на люстру, думаю обо всем сразу и конкретно ни о чем. Хочется плакать, но стараюсь не поддаваться. Тренькает телефон. О, сообщение в группе! Один парень предлагает помочить зомбиков, я пишу, что согласна. Договариваемся на 15.00. Подтягивается еще два человека, тоже смогут присоединиться.

До встречи еще полтора часа и я смотрю видео обзоры на новинки. Я много за чем слежу: стримы, подкасты, киберспортивные турниры. Мне также нравится вникать в игровые механики и вообще очень занимает разработка игровых миров. Может, когда-нибудь и я смогу стать гейм-дизайнером...

Незаметно подходит время встречи, я чувствую прилив радостной энергии. Шутим, смеемся, переговариваемся и конечно – стреляем, стреляем, стреляем! В один из опасных моментов раздается стук в дверь моей комнаты. Ага, родители вернулись, я и не слышала. Блин, еле увернулась от зомби!

– Я занята! – кричу, едва успевая отстреливаться.

После каждой игры мы обсуждаем с командой яркие эпизоды. Шутки, смех, громкие возгласы! Через пару часов интенсивного общения решаем разойтись. Договариваемся завтра вечером встретиться уже в другой игре.

Я встаю из-за стола, мне радостно и хорошо, я полна сил. Открываю окно, я стараюсь каждый день проветривать комнату. Пахнет теплом и совсем чуть-чуть летом. Делаю несколько энергичных движений руками и ногами. Называю эту пятиминутку зарядкой, хвалю себя, что вспомнила о ней.

Выхожу из комнаты. Из «ателье» доносятся голоса, это значит, к маме пришли на примерку. Папа в гостиной смотрит новости. Сажусь рядом, и он обнимает меня.

– Ну как, всех зомбей победили?

– Ага, – улыбаюсь. – Я громко, наверное?

– Нормально. Может, настолку разложим?

– Да, давай!

Настольные игры – это папино хобби, которое мы с мамой с радостью разделяем. У нас в гостиной целый шкаф отведен под коробки с играми. Мы выбираем одну, начинаем раскладывать поле, карточки, жетоны...

– Чего вы ко мне стучали? – спрашиваю.

– Садились обедать, мама хотела с тобой вместе.

– Ясно.

Слышим голоса в коридоре. Это мама провожает клиентку, заходит в комнату.

– Ого, вы тут игру затеяли!

– Будешь с нами? – спрашивает папа, хотя заранее знает ответ.

– Даже не сомневайтесь! Буду обязательно! Маня, ты поела?

– Я пока не хочу, попозже.

И мы начинаем играть и проводим веселые и одновременно напряженные полтора часа – каждый тщательно обдумывает свой ход, предполагая обойти соперников в хитроумности. Иначе не победить. В итоге мне везет – удачное сочетание карточек приходит в руку как раз вовремя, я завершаю раунд и при подсчете очков выясняется, что я впереди всех!

– Было здорово! – довольно заявляет папа, который занял второе место.

– Что-то у меня сегодня неудачный день, – вздыхает мама, имея в виду игру. – Но было все равно интересно.

Я чувствую, что проголодалась.

– Пойду поем, – говорю.

– Я скачал новый сериал, посмотрим сегодня?

– Конечно!

Иду в кухню, грею обед. Думаю, вот интересно: с одной стороны мне бы хотелось жить отдельно от родителей, а с другой стороны – смогла бы я каждый день готовить себе? Кулинарить-то я немного умею, время от времени даже помогаю маме, но это ведь надо было бы делать регулярно... Не уверена, что с моими перепадами энергии у меня получилось бы.

После обеда что-то неуловимо меняется. Качели слегка уходят вниз. И вот мне уже хочется побыть одной – полежать у себя в комнате, послушать музыку. Еле справляюсь с мытьем своей тарелки, силы быстро тают. Захожу в гостиную. Я знаю, что родители ждут меня, мы же планировали вместе провести вечер, посмотреть сериал.

– Я, наверное, пойду к себе, – виновато сообщаю я.

– Конечно! – говорит мама, но видно, что она расстроена.

Шутливо спрашиваю:

– А вы тут не будете без меня скучать?

– Нисколечко! – в тон заверяет меня папа.

И я ухожу в свою комнату, ложусь на кровать и надеваю наушники. Я знаю, что через какое-то время качели сдвинутся вверх и тогда появятся силы, нужно просто подождать. Думаю о завтрашней встрече с ребятами, улыбаюсь. Вспоминаю вдруг, что завтра приходят родственники, мы же отмечаем мой день рождения! Ну, в принципе я могу немного посидеть с гостями, а потом уйти к команде.

А может, у меня вообще не будет сил играть в компьютерную игру. Не знаю, посмотрим. Я могу практически со стопроцентной точностью сказать, как сложится завтрашний день.

Утром папа выйдет из дома за букетом и за тортом. Букет будет шикарный, большой, скорее всего, розы и скорее всего в корзине, но не обязательно. Торт – заранее заказанный, по индивидуальному маминому проекту, с какой-нибудь оригинальной композицией и моим именем, красиво написанным на верхушке.

На этом поздравления не закончатся и после завтрака последует продолжение. Вообще-то папа считает, что лучше всего дарить не вещи, а впечатления. Например, поездку в аквапарк или полет в аэротрубе или интересный квест в развлекательном центре. Но с тех пор, как я перестала управлять собственным состоянием и не могу гарантировать, что поеду в назначенный день за новыми впечатлениями, такие подарки остались в прошлом.

Их сменили вполне осязаемые вещи: новая модель телефона, геймерская клавиатура, наушники, VR-шлем. Уверена, и в этот раз родители придумали что-нибудь подобное, и завтра я получу очередной крутой подарок.

Будет еще подарок и непосредственно от мамы. Наверняка, она сшила для меня что-нибудь, например, прикольную футболку. Мне нравится все, что она мне дарит, правда, носить некуда, только разве что дома.

В течение всего дня девчонки будут писать в нашу группу большие развернутые поздравления с днем рождения. Будет много пожеланий и картинок с цветами. Но никто не позвонит, чтобы просто пообщаться, и никто не предложит встретиться.

Родители будут готовить, и я, возможно, тоже присоединюсь к этой возне на кухне. Гости начнут собираться часам к четырем.

Первой придет баба Рита. Она обнимет меня, прислонившись своей щекой к моей, и я ненадолго окажусь в легком облаке цветочного аромата ее духов. Спросит «Ну, Мария, как дела?» В этом вопросе будет явно читаться другое, невысказанное – «Ты выходишь из депрессии? Тебе уже лучше?» Она проделала большой путь, еще года три назад вопрос звучал «И долго ты еще на шее у родителей сидеть будешь?»

Баба Рита вручит мне дорогие духи или косметику или комплекс по уходу за кожей, всякие там гели, тоники, крема... По ее мнению, такие подарки помогут мне вернуть вкус к жизни. Баба Рита не представляет, как можно неделями не мыть голову и не ухаживать за собой. Мне даже кажется, что она поняла всю серьезность моего состояния, когда увидела, что мне абсолютно наплевать на свой внешний вид.

Баба Тоня обязательно принесет свою потрясающую выпечку. Она расцелует меня в обе щеки и проведет мягкими руками по моему лицу и волосам, а за ее ладонями потянется слабый запах ванили или корицы. Скажет «Машенька, не забывай читать молитвы». Это она имеет в виду молитвослов, который подарила мне еще в детстве. Баба Тоня считает, что меня сглазили. В ее картине мира такая вещь, как депрессия, просто не существует.

Деда быстро чмокнет меня в щеку, пощекотав бородкой. Он сладкоежка и всегда пахнет шоколадом. Помимо цветов и коробки конфет, деда обязательно подарит мне что-нибудь, связанное с живописью – краски, кисти, карандаши, альбомы, скетчбуки... Он верит в мой художественный талант и считает, что у меня творческий кризис и что наличие материалов для рисования поможет мне из него выйти. Спросит с надеждой «Машутка, что нового?» Я скажу «Ничего» – мольберт немым укором стоит в углу моей комнаты.

Потом мы все сядем за праздничный вкусный стол. Будем говорить обо всем, чем угодно, но не обо мне, не о моем состоянии и дальнейших планах. Бабушки и дедушка старательно избегают эти темы, хотя иногда можно поймать их встревоженный взгляд, как будто они меня скрытно рассматривают, стараясь найти ответы на мучившие их вопросы.

Будут шутки и смех и обязательно лото и какая-нибудь веселая шумная настольная игра из нашего шкафа. Я все это знаю заранее. Не знаю только, что буду делать я сама. Останусь ли я в гостиной со всеми или уйду сразу же после обеда? Как долго смогу продолжать общение? Встречусь ли с командой или, может, у меня не будет сил? Не знаю.

Но я точно знаю, что обязательно задую свечи на торте и загадаю свое единственное давнее выстраданное желание – чтобы качели, наконец, остановились на верхней точке и я смогла бы начать планировать свою жизнь.

Январь-февраль 2024

Знаки

Было самое обычное субботнее утро. Ласковое солнце ненадолго пряталось за мягкие облака и снова выглядывало наружу, намекая на теплый летний день. В пышных зеленых кронах суетились, щебеча, городские пташки.

Автобусы деловито развозили ранних пассажиров, машины неспешно выезжали из дворов, присоединяясь к общему пока еще не плотному потоку на автодорогах, собачники бодро выводили на прогулку своих четвероногих друзей. Город просыпался.

Упитанный сизый голубь доблестно преодолел расстояние в пятьдесят три метра – перелетел с крыши девятиэтажного дома на открытый незастекленный балкон одной из квартир дома напротив. Радостно приземлился на перила и попытался заглянуть в квартиру через приоткрытую балконную дверь.

Эту однушку на последнем, девятом этаже, уже третью неделю снимал Кирилл. Он только в прошлом году закончил университет, и за прошедший год хорошую высокооплачиваемую работу, о которой мечтает каждый выпускник любого ВУЗа, пока не нашел. Его зарплаты хватало на жизнь, но никак не на аренду жилья. Поэтому квартиру ему сняли его прогрессивные родители – не от нежелания жить вместе с сыном, а исходя из твердой убежденности, что молодому человеку просто необходимо научиться самостоятельно о себе заботиться и преодолевать мелкие бытовые трудности. Да и вообще полезно пожить одному.

Мужская гордость некоторое время посопротивлялась, не позволяя Кириллу согласиться брать деньги у родителей, но в итоге потерпела поражение. Предвкушение ощущения свободы, когда ты сам себе хозяин, решительно взяло верх.

К тому же, молодой человек нисколько не сомневался в своих талантах. Вера в себя и в свой жизненный успех были неотъемлемой частью его личности, без хвастовства и позерства, для него просто не существовало никаких других опций. Поэтому сложившуюся ситуацию, при которой родители оплачивали его жилье, Кирилл расценивал как временную и пребывал в состоянии несокрушимой убежденности, что в течении ближайшего месяца он встретится с работой своей мечты.

Когда голубь решил сделать остановку на его балконе, Кирилл как раз обдумывал, куда бы еще разослать свое резюме. Поскольку он всегда был за оптимизацию, то одновременно с умственным процессом занимался еще и процессом физическим – качал бицепсы, сгибая и разгибая локти.

При виде птицы Кирилл приостановился и очень живописно представил себе необратимые последствия голубиного присутствия: «Чего доброго, нагадит, не хватало еще убирать потом». Он положил гантели на пол и шагнул к балконной двери.

– А ну кыш! Кыш!

Оскорбленный голубь, которому не дали посидеть даже полминуты, взмахнул крыльями и спикировал вниз. Он пролетел совсем немного, затем плавно сменил траекторию, развернувшись к соседнему подъезду, где и углядел замечательную посадочную площадку за окном квартиры на шестом этаже.

Здесь уже третий месяц жила Полина. В прошлом году она закончила бакалавриат и получила в университете диплом о высшем образовании, а в родном доме – неожиданный подарок в виде ключей от этой однокомнатной квартиры. Ее продвинутые папа с мамой исходили из убеждения, что их родительский долг заключается в обязанности дать своим детям три вещи: правильное воспитание, хорошее образование и базовое жилье. А все остальное, что захотят их отпрыски, они добьются сами.

Полина решила продолжить учебу, поступив в магистратуру, нашла работу на неполный рабочий день и покинула отчий дом со смешанным противоречивым чувством необъятной грусти и восторженной радости – начиналась новая самостоятельная жизнь.

Когда сизый голубь довольно заворковал за ее окном, Полина еще лежала в кровати и отчаянно боролась со сном, убеждая себя, что нужно встать и сделать утреннюю зарядку. Она жила с непоколебимой уверенностью, что Судьба одаривает только тех, кто активно и бодро двигается к поставленным целям с раннего утра.

На сегодняшнюю субботу у Полины была запланирована уборка, поход в супермаркет, приготовление обеда по новому рецепту, бассейн и чтение. Воркование пернатого гостя окончательно разогнало ее сон. Девушка встала, на цыпочках подошла к окну и осторожно раздвинула плотные шторы. Голубь настороженно замер и попытался рассмотреть ее своим желто-оранжевым глазом.

– Гуля-гуля-гуля, – обрадовалась Полина.

Несомненно он прилетел к ней не просто так! Это был добрый знак, так Судьба обещает удачные события в течение дня. Мечтательно улыбаясь, Полина направилась в ванную.

Через полчаса, после утренних водных процедур и зарядки, девушка решила сварить кофе. Вот уже третий месяц она пыталась повторить мамин шедевр приготовления умопомрачительного ароматного напитка, но пока терпела фиаско. Причина оставалась вне всякого понимания, потому как абсолютно все с точностью до мельчайших деталей делалось по маминому рецепту. Но у мамы получался напиток богов, а у Полины – просто кофе.

Поскольку колдовство на кухне не терпит суеты, в будние дни Полина обходилась чаем, а попытки одержать победу над секретом кофеварения оставляла на выходные. Сейчас она решительно взяла турку, сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и неспешно принялась за дело.

В это же самое время, находясь в своей кухне, Кирилл обнаружил, что у него закончился пакетиковый чай. Вернее, обнаружил он это еще вчера, но совсем забыл вовремя пополнить запасы в закрома. Остаться без утреннего напитка никак не входило в его планы, поэтому, недолго думая, он достал из шкафа турку, которая вместе с остальной посудой прилагалась к этой съемной квартире, и упаковку молотого кофе, которую мама дала ему с собой из дома.

Кирилл любил кофе спокойной взвешенной любовью (кофе придавал ему бодрости), но никогда его раньше сам не варил. Дома он часто видел маму за этим нехитрым, как ему казалось, занятием, поэтому не представлял себе, насколько коварным может оказаться напиток.

Прошло не больше десяти минут, и копилка его собственного опыта пополнилась еще одной историей. Стоило ненадолго отвлечься на сообщения в телефоне, как вкусно пахнущий кофе, шипя и фыркая, стремительно покинул эмалированную емкость и выплеснулся темной жижей на плиту.

– Да ёшкин кот! – громко, с чувством, сообщил Кирилл свое мнение. Он хмуро оглядел масштабы бедствия и аккуратно перелил жалкие остатки из турки себе в чашку.

Практически в это же самое время кофе, который варила Полина в своей кухне, совершил на плите точно такой же молниеносный побег.

– Блииин! – отрываясь от переписки с подругой в телефоне, емко резюмировала девушка внештатную ситуацию. Это короткое слово, произнесенное с долгой гласной, отражало большой спектр мыслей и эмоций.

«Упустила кофе» – отправила Полина сообщение подруге и для большего драматизма сделала фото, иллюстрирующее это печальное событие. Ответ пришел сразу же: «Это тебе знак, что ты слишком много его пьешь. Переходи на чай».

«Ничего не много» – возразила девушка и, подумав, приписала «Скорее, это знак, что так, как у мамы, у меня не получится никогда».

Лучшая подруга отреагировала сердитым смайликом и фразой «Хорош фигней страдать!!!» Три восклицательных знака призывали не только обратить внимание на это мудрое изречение, но и незамедлительно начать воплощать его в жизнь.

Полина вздохнула, грустно посмотрела на плиту, которую еще предстоит отмывать, и насыпала в заварной чайник щепотку крупнолистового чая, отложив победу над кофе на другой день.

Позавтракав и быстро сполоснув немногочисленную посуду, она решительно подошла к плите, да так и застыла с тряпкой в руках. Лужица сбежавшего кофе немного прикипела к горячей поверхности и сформировала отчетливый рисунок розы. Полина задумалась. Как-то раз они с девчонками гадали на кофейной гуще, но запомнился только несмолкаемый заливистый хохот, вызванный противоречивыми результатами того, кто что видит на дне чашки и последующими фантастически остроумными интерпретациями символов.

Можно ли считать знаком Судьбы кофе, растекшийся по плите? И что, в таком случае, означает роза? Полина еще раз сфотографировала улики своего кулинарного провала, взяв в фокус камеры проявившийся рисунок, и отправила снимок подруге со словами «Что ты здесь видишь?» Нетерпеливо уставилась в телефон, ожидая ответа, но подруга не спешила читать ее сообщение. Тогда Полина пошла за ответами в Интернет.

Всезнающий Интернет любезно выгрузил на девушку тонны информации с картинками по вопросам гадания вообще и на кофейной гуще в частности, но ничего не мог сказать по поводу трактования знаков и символов неправильно сваренного и растекшегося по плите напитка.

Тем временем Кирилл сгрудил после завтрака посуду в раковину, покосился на плиту, подумав о том, что ее не мешало бы помыть сразу, пока пролившийся кофе не присох – и вышел из кухни. Он недавно начал посещать курсы по вождению и планировал посвятить утро сегодняшнего дня умственной работе, загрузив в свою долговременную память хотя бы три десятка знаков дорожного движения.

Предупреждающие знаки предупреждали, запрещающие запрещали, предписывающие предписывали и информационные, соответственно, информировали. Круглые, треугольные и квадратные, синие, красные и белые, с интуитивно понятными, не совсем ясными и совсем не очевидными изображениями – эти знаки требовали определенного подхода к запоминанию, и Кирилл нашел его, подключив к памяти логику и ассоциации.

Потрудившись так часок и оставшись вполне довольным результатами, Кирилл посмотрел, сколько уже натикало времени и решил, что пора бы сходить в ближайший супермаркет за продуктами.

В своей квартире Полина, потратив все это время на поиски нужной информации и так и не найдя ее, глянула на часы и решительно вышла из Интернета. Запланированный на сегодняшний день бассейн уже давно ждал. До окончания срока действия карты в фитнес-клуб, которую ей подарили родители на день рождения, оставалось около трех недель, и девушка не собиралась упускать возможность посетить его как можно чаще. Тем более, что новый абонемент с ее нынешней зарплатой она себе позволить пока никак не могла.

Однако в прихожей случилось непредвиденное – белый шнурок левого кроссовка решил порваться в момент его завязывания бантиком. Полина растерянно посмотрела на длинный кусочек в своей руке и чуть не расплакалась. Ведь это, несомненно, был плохой знак. Так Судьба останавливала ее, ясно давая понять, что не стоит выходить на улицу.

Минут десять Полина грустила, сидя на пуфике в прихожей: некстати порвавшийся шнурок перечеркивал все ее планы. Но поскольку игнорировать плохие знаки совершенно не стоило, девушка вздохнула, смирившись с неизбежным, и занялась уборкой квартиры, которая, кстати, тоже была в списке ее сегодняшних дел.

Когда у Кирилла в прихожей порвался шнурок на правом кроссовке, он практически не удивился. Можно сказать, он ждал нечто подобное уже несколько месяцев, и хорошо, что такая мелкая неприятность произошла в доме, а не где-то на улице. Кроссовки, которые носил парень, гордо отметили в этом году пятилетний юбилей. Если учесть, что они служили Кириллу верой и правдой, выходя в свет каждый божий день едва только таяли сугробы весной и до первых заморозков поздней осенью; если учесть, что они были незаменимы и в долгих походах с палатками, и на веселых шашлыках в лесу, и в такой унылой, но неизбежной работе на дачных грядках, то не удивительно, что этим кроссовках уже была найдена и куплена замена. Однако Кирилл любил их за комфорт и не был готов расстаться с ними, предпочитая не обращать внимание на давно уже неприглядный внешний вид.

Длинный кусочек порвавшегося шнурка натолкнул Кирилла на глубокую философскую мысль о том, что ничто не вечно. Парень с грустью сунул старые кроссовки в пакет для мусора и достал из шкафа новые, которые уже очень давно ждали, когда он соизволит обратить на них свое внимание.

В этой удобной, но пока что непривычной после старых кроссовок, обуви, он и отправился в торговый центр. Побродив по ярким привлекательным бутикам в поисках новой футболки, но так и не найдя то, что хотелось бы купить, Кирилл не устоял перед ароматным запахом свежевыпеченного хлеба и свернул в кафе. Там он с удовольствием провел время за вкусным сэндвичем и ароматным кофе, слушая музыку в наушниках и наблюдая за посетителями торгового центра, а потом спустился на первый этаж в супермаркет, взял тележку и начал медленно и вдумчиво обходить ряды.

В это время Полина закончила генеральную уборку своей квартиры и задала себе очень важный вопрос, на который не так-то легко было ответить. Как следовало рассматривать порвавшийся шнурок: как то, что нужно было воздержаться от поездки в бассейн или как знак, что необходимо сегодня вообще остаться дома? Девушка решила остановиться на первом варианте, подумав, что в случае необходимости Судьба предоставит ей еще один знак. Поэтому глянув мимоходом на любимые кроссовки и сделав закладку в памяти купить к ним новые шнурки, Полина надела босоножки и отправилась в супермаркет за продуктами.

Упитанный сизый голубь быстро клевал оброненное кем-то печенье в нескольких шагах от двери Полининого подъезда. Он очень правдоподобно делал вид, что не замечает осторожно крадущуюся в его направлении черную кошку. Подобная сцена охоты данного конкретного представителя семейства кошачьих на данного конкретного представителя семейства голубиных проходила в данном конкретном дворе практически каждый день. Кошка была очень хитроумной и ловкой, но голубю неизбежно удавалось ускользнуть от ее лап. Вообще-то кошке совершенно не был нужен голубь – поймай она эту птицу, она не знала бы что с ней делать, однако каждый раз охотничий инстинкт брал верх.

Когда нагруженный пакетом из супермаркета, Кирилл поравнялся с местом охоты, произошло сразу несколько событий. Дверь подъезда распахнулась и из него, улыбаясь солнцу, выпорхнула Полина. От этого резкого движения голубь, собираясь взлететь, слегка взмахнул крыльями, но потом передумал и просто отбежал на несколько шагов. Кошка, не сводившая с него глаз и уже присевшая на задние лапы, чтобы совершить решающий прыжок, поняла, что одним прыжком теперь до него не дотянуться, и сделала ряд грациозных движений, стремительно сокращая дистанцию между собой и птицей.

Сизому голубю все же пришлось поработать крыльями и пролететь небольшое расстояние до ветки соседнего дерева. А черная кошка, не достав своего давнего дружка, сделала вид, что так и было изначально задумано и пронеслась еще несколько метров, перебежав, таким образом, Полине дорогу.

Кирилл увидел, как расширились глаза девушки и как она застыла на месте, не решаясь сделать шаг вперед. Он подошел к подъезду, поставил пакет с продуктами на лавочку и извлек из него упаковку сосисок.

– Снежинка, кис-кис-кис, иди-ка сюда!

Черная кошка в два прыжка оказалась рядом и с удовольствием взяла из рук парня сосиску.

– Не бойтесь, идите смело, эта кошка несчастий не приносит, – сказал Кирилл Полине.

– А я и не боюсь, я во все эти глупые приметы не верю, – девушка подошла вплотную к лавочке. – Снежинка, значит? – улыбнулась она, кивнув на абсолютно черную кошку, которая быстро поглощала вкуснятину, уверенная в том, что будет добавка.

– Ну да, я ее так зову, она откликается, – улыбнулся в ответ Кирилл.

– Похоже, она вас хорошо знает. Вы ее часто подкармливаете, да?

– Бывает, – Кирилл погладил кошку и достал еще одну сосиску.

– И вы, видимо, совсем не верите в знаки? – решилась Полина на личный вопрос.

Парень посмотрел девушке прямо в глаза и не колеблясь ответил:

– Почему же не верю? Очень даже верю.

Упитанный сизый голубь пролетел над их головами и отправился по своим птичьим делам. Прямо над домом несколько белоснежных пушистых облаков сбились друг к другу, сформировав отчетливый рисунок большого сердца на фоне ярко-голубого неба. Ни Кирилл, ни Полина этого не замечали. Они смотрели друг на друга и были всецело поглощены разговором.

Октябрь 2024

Национальность

«Кто ты по национальности?» – этот вопрос всю жизнь преследует меня. Он веселил меня в детстве, терзал в подростковом возрасте и всегда вызывал недоумение во взрослом. Мне кажется, если бы каждый раз, задавая этот вопрос, мне давали бы один рубль, я была бы богатым человеком.

Почему стольким людям вокруг непременно нужно знать мою национальность? Как будто это что-то меняет. Как будто моя национальность – это лично моя заслуга или, наоборот, проступок. Ведь можно разговаривать, работать, дружить, иметь общие интересы и разделять взгляды на мир, совершенно не задумываясь о национальности друг друга, никогда не задаваясь этим вопросом.

Считается, что необходимо знать свои корни, понимать кто ты, откуда родом, кто твои предки. Считается, что без знания о своем прошлом у людей нет будущего. Считается, что человек должен хорошо осознавать свою принадлежность к определенному народу, языку, культуре.

Но вопрос о национальности всегда что-то таит. Это ведь не просто вопрос, он никогда не бывает нейтральным. Он как матрешка, он прячет в себе много смыслов и подтексов. Зачастую это праздное любопытство. Еще это вроде некоего кода, распознавание свой-чужой. Но все это не страшно, просто может быть неприятно, не более того. Страшно становится, когда вопрос о национальности приводит к острой ненависти больших групп людей, целых народностей, к взаимным оскорблениям и обвинениям, к открытой вражде и военным конфликтам.

Баку, Азербайджан.

В солнечном Баку я прожила первые двенадцать лет своей жизни. Я родилась в смешанной семье с русскими, украинскими и армянскими корнями. Мне посчастливилось появиться на свет в любящей семье и в застойное спокойное время, так что все свое радостное детство я и не подозревала о том, что существует такая вещь как «национальный вопрос». Знаю, что в СССР он всегда был, всегда мелькал призраком на фоне лозунгов о дружбе народов и часто довольно болезненно тыкал своим острием в советских граждан, не щадя и детей, но меня он обходил стороной. Может быть, это сейчас я идеализирую свое детство, и неприятности, связанные с моей национальностью, стерлись из памяти, а может, их и не было у меня в те далекие безмятежные годы. Да и вообще я не помню, чтобы родители вслух обсуждали что-то такое. Опять же, вполне возможно, они следили за тем, чтобы во время взрослых разговоров не маячили поблизости любопытные детские ушки.

Я всегда знала, что мой папа – наполовину армянин, а мама – наполовину украинка. И с детской непосредственностью я сообщала любопытствующим, что я наполовину русская, на четверть украинка и на четверть армянка. Я знала, что родители, поженившись, остались каждый на своей фамилии, и детей – меня и через несколько лет брата в свидетельствах о рождении записали не на папину армянскую, а на мамину украинскую фамилию.

Чтобы прочувствовать всю глубину этого решения, нужно понимать специфику и остроту межнациональных отношений между азербайджанцами и армянами. В глобальном масштабе, когда речь идет не о конкретных людях, а о народах в целом – это столетия жизни по соседству в диапазоне от глухой скрытой неприязни друг к другу до кровопролитных войн. Так что дать дочке и сыну, родившимся и живущим в Азербайджане, неармянскую фамилию – это хорошо продуманный поступок, продиктованный реалиями тогдашней жизни, желанием оградить детей от потенциальных неприятностей в будущем.

Я не хочу сказать, что в те годы жизнь у армян в Баку была невыносимой. Конечно же, нет. Баку тогда был, да и сейчас остается многонациональным городом. Представители разных народов жили и трудились бок о бок, строили коммунизм в одной из жарких южных республик огромного Советского Союза. Несомненно, были случаи неприятностей и стычек между армянами и азербайджанцами, но были примеры и крепкой дружбы, и хороших добрососедских отношений.

Это потом, потом, наступят страшные дни декабря 1988 года, когда на фоне Карабахского конфликта начнется резня армян. Массовые погромы и убийства прокатятся по Азербайджану. Даже в столице республики, в центре города, в том числе и в нашем дворе, будут совершаться кровавые преступления.

У преступности и бесчеловечности нет национальности. Появится огромное количество леденящих душу историй, когда толпа азербайджанцев жестоко избивает и убивает армян, громит и разворовывает их квартиры. Но будут и другие истории, когда азербайджанцы спасают соседей-армян от расправы извергов, укрывают их в своих домах.

Все это еще впереди. И слава Богу, я все это не застану, не увижу, а узнаю потом, уже будучи взрослой, из рассказов знакомых и незнакомых людей, услышу от одноклассников, прочитаю в литературе. «Как вы удачно, как вы вовремя уехали из Баку!» – много лет спустя воскликнет мамина подруга.

Всему этому ужасу еще предстоит случиться, а пока я гуляю с друзьями в нашем огромном зеленом дворе. Таком большом, что если уйти в противоположный конец, то не услышишь, как тебя зовут домой. Таком большом, что можно гонять наперегонки на велосипеде, наворачивая по кругу километры. Таком большом, что, играя в прятки, нужно заранее обговаривать территориальные пределы.

– Салам алейкум, тетя Гюля! – здороваюсь я на бегу с соседкой, несясь вниз, во двор, преодолевая один лестничный пролет в два-три прыжка.

Полная пожилая тетя Гюля живет одна. Я периодически обедаю у нее, когда утром забываю взять ключи и после школы не могу попасть домой. Обычно она выходит на веранду, видит меня, уныло сидящую на здоровенном сундуке возле входной двери, и непременно заводит меня к себе – потому как в Баку невозможно представить, чтобы соседский ребенок остался на улице без приюта.

Тетя Гюля хватается за сердце:

– Гызым! Зачем так бегаешь?

«Гызым» – это значит «дочка». Я не успеваю ответить, пролетаю мимо нее и только машу рукой – мол, все в порядке, не бойтесь, я не расшибусь. Я ведь всегда так бегу-скачу-прыгаю по лестнице.

Ну и как тут можно не бежать? Меня же ждут! Во дворе Лилька, Инна, Афа, Гюнай. Ахмед наверняка с великом выйдет, а еще из Москвы приехали к бабушке на летние каникулы Сережка с Алешкой! Двор всегда полон детворы, обязательно найдешь, с кем поиграть. Нет одних друзей – есть другие, кто-то только вышел, кто-то уже уходит.

– Лева, обедать!

– Танюша, домой!

– Эмма! Арсен!

– Наргиз, Наа-ра!

– Дима! Дии-ма! Ну сколько можно!

– Ау! Аа-уу! – это зовут Рауля, почему-то отчетливо слышны только гласные.

Перепалки, переклички на русском и азербайджанском.

– Я не хочу кушать!

– Ну, мам, еще рано!

– Можно еще немного? Ну, пожалуйста!

Большущий многонациональный двор. Мы играем в догонялки и прятки, в классики и резиночки, в футбол и вышибалы, мы лазаем по деревьям и прыгаем через скакалки, мы сидим на крыше гаражей и рассказываем друг другу страшилки, мы разрисовываем асфальт цветными мелками и закапываем в землю секретики, мы обрываем и закидываем в рот не успевающую созреть шелковицу, она здесь называется тутом.

И еще, конечно же, играем в войнушку. Мы все – красные против каких-то незримых белых или фашистов. Незримых – это потому что никто не хочет быть той, другой стороной, стороной противника. Поэтому мы все или советские солдаты, или партизаны, в зависимости от ситуации. Мы можем отступать, быть ранеными и истекать кровью, сидеть в засаде или идти в атаку, но в конечнои итоге, мы конечно побеждаем, и громкое многоголосое «ура» добавляется к общему гомону жизни двора.

Как-то раз папа, обрабатывая зеленкой мои разбитые коленки, спросил:

– Что сегодня делали?

– Играли в войну с немцами!

– Не с немцами, а с фашистами, – строго сказал папа. – Немцы – это национальность, это люди, которые живут в Германии. А напали на нашу страну фашисты! Запомни!

Я не только запомнила, я потом еще многократно это повторяла своим друзьям.

А еще я помню праздники! Их отмечали не только каждый в своих квартирах, они выплескивались наружу, во двор. Новый год, Новруз байрам, Пасха, День Победы, День Октябрьской революции – все они мирно уживались, привычно чередуясь в календаре.

Новый год с елкой и подарками, конечно, был самым любимым! Но я еще обожала Новруз байрам – праздник весеннего равноденствия, он же Новый год, прощание с зимой и радостная встреча весны. Для меня, ребенка, это был праздник обмена сладостями и выпечкой: румяные ромбики пахлавы, украшенные сверху орешками, продолговатая золотистая щекербура с тонким резным узором, маленькие посыпанные сахарной пудрой мутаки, круглое рассыпчатое курабье, непременно орехи и сухофрукты. А если зайти в в азербайджанский дом, то обязательно на столе будет лежать хонча – большой поднос со всеми этими сладостями, свечами и разноцветными яйцами, и еще сямяни – тарелка с высокими зелеными стебельками проросшей пшеницы.

В нашем дворе вечером, когда уже стемнеет кто-нибудь из взрослых разводит небольшой костерок, и мы радостно скачем вокруг и перепрыгиваем через него. Открываются и закрываются двери, люди ходят друг к другу в гости, приносят угощения, раздают на улице нам, детям, сладости, слышится смех и радостные восклицания.

– Новруз байрамыныз мюбярякь! С праздником Новруз!

– Спасибо, и вас с праздником!

– Здоровья и процветания!

– Любви, добра и света вашей семье!

– Поздравляем! Всего самого наилучшего!

– Пусть вся ваша жизнь будет такой же ароматной и свежей, как весенние цветы!

– Мир вашему дому!

А на Пасху бабушка всегда месит тесто в большом ведре, печет огромное количество куличей и угощает соседей. В луковых шкурках варятся яйца с прикрепленными к ним веточками кинзы и укропа, и потом нарядно лежат на блюде, каждое со своим уникальным рисунком. Дети выносят пасхальные яйца на улицу, «бьются» ими, и еще долго разноцветная скорлупа то тут, то там бросается в глаза на земле в разных уголках двора.

Это наш общий дом, общий двор, мы все разных национальностей, но мы вместе отмечаем праздники, это наши общие праздники! И все вместе смеемся над шутками.

– Слушайте, хотите, анекдот? Попали на необитаемый остров немец, француз и русский...

– Однажды чукча приходит в магазин...

– Хоронят как-то еврея...

– Встретились грузин, армянин и азербайджанец...

– Один украинец говорит другому...

Школа являлась такой же моделью большого многонационального двора. И уже с первого класса нас воспитывали в духе интернационализма и дружбы народов. Я помню концерт, который наша учительница готовила с нами, первоклашками. Тематикой мероприятия были 15 социалистических республик, объединенные в один Советский Союз. Мы читали стихи и танцевали в национальных костюмах, и я, вместе с четырьмя другими девочками, исполняла русский народный танец. Помню длинный красный сарафан и шелковую косынку, которая постоянно соскальзывала с головы, так что ее приходилось сильно затягивать под подбородком. Я так и вижу себя сейчас – семилетнюю смуглую черноглазую девочку, плавно кружащуюся в русском народном танце.

Но именно в школе, в четвертом классе, и произошло мое первое потрясение. Как-то на перемене ко мне подошла Нина и зашептала в ухо:

– С Розой не дружи!

– Почему?

– Ты что, не знаешь? Она же еврейка. Это такие люди, с ними нельзя...

– Че...чего нельзя? – опешила я.

– Короче, если ты будешь с ней дружить, то я объявлю тебе бойкот!

Весь следующий урок я переживала. Я не хотела ни с кем ссориться, я хотела, как и раньше, дружить с обеими девочками и все время прокручивала Нинкины слова про евреев, с которыми нельзя. Почему нельзя?

С каждой последующей переменой росло тяжелое напряжение: перешептывания, косые взгляды... Уже сейчас, будучи взрослой, я могу предположить, что Нина набирала в свой лагерь союзников, ссылаясь на имена уже «завербованных» ею. Я, видимо, тоже была в ее списке, потому что после уроков ко мне подошла Эльмира и, глядя прямо в глаза, громко возмущенно бросила:

– Не думала, что ты такая националистка!

Не сомневаюсь, я выглядела тогда невыразимо глупо. Во всяком случае, я невыразимо глупо себя чувствовала. Я вроде бы знала эти слова – «еврей», «националист», но они всегда были от меня где-то вдали, в стороне, их значения меня не тревожили, я даже не особо задумывалась над ними. И вот теперь эти слова грубо распороли мой уютный мир, обнажая новую реальность. Я была сбита с толку, как будто я чего-то не знала, не понимала, что-то очень важное и тяжелое, какой-то страшный секрет, который знали мои одноклассницы, мои подружки.

Особенно невыносимым была необходимость сделать выбор:я должна быть на стороне или Нины, или Розы с Эльмирой, а с обеими сторонами дружить не получится. И мне, смешливой добродушной девочке, мне было очень тяжело и страшно.

Дома я спросила маму:

– А кто такие евреи?

Мама посмотрела на меня долгим взглядом, ответила не сразу. Я думаю, она очень хорошо поняла меня, уловила саму суть вопроса.

– Евреи – это очень образованные и воспитанные люди.

Самое интересное, что я не помню, как дальше в классе развивались события. Видимо, ничего серьезного больше не произошло: никаких бойкотов, никаких ссор, никаких громких заявлений. Помню, что на следующий день я шла из школы домой с Эльмирой и Розой, и мы смеялись. Да и с Ниной я тоже продолжала разговаривать. А через несколько дней на уроке физкультуры мы все вместе оказались в одной мини-команде, и вместе бросали мячи в кольцо, и бежали, передавая друг другу палочку-эстафету, и вместе радостно поддерживали друг друга. И я прыгала и кричала громче всех, я была счастлива, что больше нет между нами того тяжелого недоразумения, что мы снова вместе.

Почему Нина в одно прекрасное утро потребовала от меня не дружить с евреями? Откуда она этому набралась? Я не знаю. Сейчас у нашего класса есть группа, мы общаемся в мессенджере, поздравляем друг друга с праздниками, выкладываем фото и даже встречаемся, но я никогда не напомню Нине тот инциндент, никогда не спрошу у нее, какие мысли крутились тогда в ее детской головке. Возможно, она и сама этого не знает, и вообще не помнит тот случай. Детство – штука непростая, чего только ни происходит.

Электренай, Литва.

Летом, после окончания пятого класса, я с семьей переехала в маленький литовский городок. Этот переезд в другую республику вместе с пересечением границы резко провел черту в моей жизни: детство осталось в Баку, а я оказалась в другой часовой зоне и попала в подростковый период.

В аккуратном Электренае я проживу пять лет. Мне предстоит адаптироваться к совершенно иному климатическому поясу, иным пейзажам, иному укладу жизни и культуре. Впереди сложный переходный возраст с нешуточными проблемами и перепадами настроения, с радостным смехом и горькими слезами, впереди знакомство с разными людьми, встречи с друзьями и противостояние недругам, впереди первые серьезные размышления о несправедливости мира и смысле жизни.

Все это еще меня поджидает. Но пока я этого не знаю. Я смотрю на двор с балкона четвертого этажа и слушаю папу. Он рассказывает, что Электренай – молодой город и название появилось при строительстве электростанции, что город еще продолжает расти, и здесь пока нет автобусов.

– Совсем? – удивляюсь я. – А троллейбусы?

– Никакого общественного транспорта, – улыбается папа, – Ни автобусов, ни троллейбусов, ни трамваев.

Это, конечно, странно, но еще более странным для меня выглядит небольшой участок с детской площадкой да парой скамеечек. Он гордо именуется двором, и я откровенно не понимаю, что там можно делать: ни в какую игру не поиграешь – развернуться негде, а с мячом вообще опасно – машины вокруг. Разве что только кататься с детской горки – так я же не маленькая! Правда, чуть дальше, за двором, виден большой стадион. Вот там-то, конечно, и на велосипеде погонять можно, и с мячом поиграть, даже баскетбольные кольца есть.

– А это что? – я киваю на здание рядом с домом.

Красивое трехэтажное сооружение из красного и светло-серого кирпича вальяжно раскинулось по соседству. Кажется, что оно будто повторяет ландшафт – одной стороной приподнимается на пригорке, а другой ныряет вниз в зеленый овраг. Крыльцо с козырьком, ступеньки, перила, клумбы. Все выглядит очень уютно и чисто.

– Это литовская школа.

Мне тоскливо, я думаю о своих друзьях в Баку. Мы пообещали писать друг другу, но разве письма могут заменить совместные игры?

– Смотри, там девочки во дворе, – говорит мама. – Может, пойдешь гулять?

Я качаю головой и захожу в комнату.

На третий день затворничества мой экстравертный характер выпихивает меня на улицу. Я очень волнуюсь, прямо слышу, как бьется сердце, но решительно подхожу к группе ребят.

– Привет, давайте знакомиться, – бодро говорю я и называю свое имя.

Через пять минут я уже знаю не только кого как зовут, но и то, что многие, также как и я, приехали из других республик Советского Союза.

– Ты из Баку? – радостно восклицает Нигяр. – А мы тоже из Азербайджана, из Сумгаита!

Оля – из Белорусии, Андрей и Марина – из Украины, Виталик – из Латвии, Гузель – из Татарии. А вот Инга с братом Римасом и сестренкой Дайвой родились в Электренае.

Через десять минут я показываю как можно играть с мячом в «Я знаю пять имен». Меня удивляет, что здесь такая игра в новинку. Мы с упоением по очереди чеканим мяч, и я думаю, что в общем-то ничего, в этом дворе жить можно.

Через полчаса мы уже вместе горячо обсуждаем, что хорошо бы сходить на озеро – тут недалеко. Мои новые друзья спешат показать мне все окрестности, но встает неразрешимая проблема в виде Ингиной трехлетней сестренки, которая не сможет дотопать до озера и обратно. Потом вдруг Маринка вспоминает, что родители не разрешают им с братом уходить далеко от двора, и мы решаем пойти на стадион.

Вот здесь ребята уже учат меня играть в 21, я о такой игре впервые слышу. Мы по очереди бросаем мяч в баскетбольное кольцо, набирая очки с разных позиций. Потом Андрей выносит велосипед, а Оля – бадминтон. А потом уже и по домам пора. Я с радостью выясняю, что Инга живет со мной на одной лестничной площадке, наши квартиры напротив!

С Ингой мы станем лучшими подругами, будем много времени проводить вместе, делиться секретами, мы будем поддерживать друг друга, вместе радоваться и грустить. Когда я, закончив школу, уеду из Литвы, мы начнем переписываться, и переписка растянется на долгие годы. Инга пригласит меня на свадьбу, но я приехать не смогу, и подруга пришлет мне свое фото. А через пару лет все зеркально повторится: я буду выходить замуж, но Инга приехать не сможет, и я вместе с письмом вложу в конверт свою свадебную фотографию. Потом, постепенно, переписка сойдет на нет...

А пока лето идет своим ходом, теплое литовское лето. Солнечные дни иногда чередуются с дождливыми, и я постепенно начинаю привыкать к этому. Мы живем, можно сказать, на окраине, но город расширяется. Из окон видно, как строятся новые девятиэтажные дома вдали.

Мой день занят с утра до вечера. Я помогаю по дому, хожу в магазин, забираю братика из детского сада и, конечно же, гуляю. Ребят не так много как в бакинском дворе, но все равно, немало. Мы постоянно учим друг друга разным играм и считалкам, даже в резиночки девочки прыгают по-другому, не так, как в Баку.

Мы гуляем во дворе, на стадионе и возле школы, мы играем в прятки и догонялки, в вышибалы и в 21, мы чеканим мяч и прыгаем через скакалки, мы рисуем цветными мелками и крутим обруч, мы сидим на скамейках возле озера и катаемся на велосипедах по асфальтированным дорожкам лесопарка. И, конечно, рассказываем анекдоты.

– Встретились англичанин, немец и русский...

– Однажды один еврей говорит другому...

– Как-то раз собрался чукча в город...

– Едут в поезде литовец и русский...

– Шел эстонец по лесу...

Мы с Ингой самые старшие, нам по 12 лет. Она присматривает за сестренкой Дайвой, и часто выходит во двор с ней. Тогда мы сидим на лавочке и разговариваем, а Дайва возится в песочнице.

– Хочешь, я буду учить тебя литовскому языку? – спрашивает Инга.

Еще бы! Конечно, хочу! Мне ужасно интересно!

– Лабас – это значит «привет», – говорит подруга и веточкой пишет литовское слово на песке. – Лаба диена – добрый день, лабас вакарас – добрый вечер. Ачу – спасибо.

– Как? – смеюсь я, это слово кажется мне очень забавным. – Ачу?

Инга смеется вместе со мной.

– Ну да. Знаешь, как говорят? «На ачу не купишь дачу».

Весь школьный период Инга будет помогать мне с домашними заданиями по литовскому. Точно так же, как в Баку мне с домашкой по азербайджанскому языку помогала подружка Афет. К Афе я спускалась с учебником в руках с третьего этажа на первый, к Инге с учебником в руках я буду пересекать лестничную площадку в несколько шагов.

Я быстро осваиваюсь на новом месте, во многом благодаря Инге. Мы ходим гулять по зеленому городу, она рассказывает, что здесь три школы: две литовские и одна русская, и что школа возле нашего дома – новая, построена несколько лет назад. Проходя мимо зданий, я читаю на них надписи, а Инга поправляет меня, если я говорю неправильно. Пашту – почта, книгинас – книжный, кинас – кинотеатр, мокикла – школа...

Мы часто заходим в один магазин в центре и покупаем ужасно вкусные пончики. Они круглые, румяные, чуть крупнее теннисного мячика. Продавщица сворачивает кулечком небольшой лист пищевой бумаги, щипцами берет пончики с большого подноса и кладет нам в кулечки. Мы с Ингой разворачиваем их сразу на выходе из магазина. Когда откусываешь кусочек, пончик сминается, но потом пружинит и снова возвращается в прежнюю форму, и ты жуешь и улыбаешься от удовольствия, и разглядываешь ярко-желтое пышное тесто.

Как-то раз спускаюсь я во двор, а там только Боря. Он сидит на лавочке и носком сандалии гоняет туда-сюда мелкие камушки.

– Давай закопаем секретик! – предлагаю я.

– Давай!

Мы срываем с клумбы несколько ярких оранжевых цветков, находим красивый плоский камушек, но еще нужен осколок от бутылки, желательно цветной. Осколков нигде нет, даже на стадионе. Тогда мы решаем обойтись без стекла, выкапываем небольшую ямку, кладем туда свои «сокровища». И вдруг Боря говорит:

– Как ты относишься к евреям?

Странный вопрос, только и мелькнуло у меня в голове. Мне кажется, я даже не успела подумать, что сказать, ответ сам сорвался с губ:

– Евреи – это очень образованные и воспитанные люди.

И только тогда, когда мальчик расплылся в счастливой улыбке, до меня дошло. «Боже мой! Борька потому и спросил, что он сам – еврей! Потому и был таким серьезным и как будто даже волновался. Как я сразу-то не догадалась?»

Я думаю о том, что несмотря на очевидную непохожесть, есть все-таки и общее между бакинским двором и электренайским. Здесь тоже живут люди разных национальностей. Правда, если в Баку я не очень задумывалась над этим, то здесь эта информация как-будто выпирает, как-будто даже если и захочешь не знать, то не сможешь.

Инга, Римас, Эдгар, Вильма, Альгис – литовцы, Гузель и Ренат – татары, Нигяр, Тимур, и Эмиль – азербайджанцы, Андрей и Марина – украинцы, Виталик – латыш. Я думаю о том, что знаю даже какие-то детали, подробности этих смешанных семей. Например, у Инги папа литовец, а мама – наполовину литовка, наполовину белоруска. А Виталик – латыш по папе, мама у него русская.

– Ты представляешь, Тереза с мамой разговаривает на «вы», – сообщают мне по секрету.

– Да неет, – не верю я.

– Точно! У нее мама – полька, и вообще, они в костёл ходят.

– А как это – с мамой на «вы»? «Здравствуйте, мама...» Так, что ли?

– Ага, странно, да? «Мама, скажите...» или «мама, извините...»

Я внезапно думаю о том, что поскольку в Электренае одна-единственная русская школа, я увижу там многих ребят со двора. Жаль только, что все они младше меня, никто из них не будет в моем классе. А Инга вообще учится в литовской школе!

– Хорошо тебе, у тебя школа совсем рядом, – говорю я ей.

Моя школа находится в центре, до нее идти-то не так уж и долго, минут двадцать, но все равно – школа под боком, это же так здорово!

Однажды мама, стоя у окна, предлагает:

– Давайте прогуляемся, посмотрим, что там вдали, на возвышенности.

Мы вчетвером (папа, мама и мы с братом) проходим мимо строящихся девятиэтажек, идем все дальше, поднимаемся на пригорок. Оттуда, оказывается, открывается чудный вид: высокие зеленые деревья обрамляют большое поле ярких спелых колосьев, я такое раньше только в книжках видела. Мы идем по полю, и мама расказывает, что пейзаж вокруг очень напоминает ей детство. Большую часть лета она проводила у родственников в украинской деревне.

Через некоторое время мы выходим к селу. Одноэтажные деревянные дома, невысокие изгороди, собаки в каждом дворе. Я смотрю во все глаза, я никогда не была раньше в сельской местности.

Вдруг из одного дома выходит пожилая женщина, улыбается нам:

– Вы за молочком?

Выясняется, что она держит корову, и люди покупают у нее свежее молоко. Женщину зовут Янина, она разговаривает с сильным акцентом. У ребят-литовцев во дворе акцент помягче, я уже привыкла и практически не замечаю его, а тут, в селе, он резанул слух. И еще меня удивляет, что женщина улыбается. Обычно взрослые, которых я вижу каждый день – соседи, продавцы, прохожие – довольно сдержаны на эмоции, неулыбчивы. После Баку это очень бросается в глаза.

Мы покупаем трехлитровую банку и довольные возвращаемся домой, и папа берет на руки уставшего пятилетнего братика. Я впервые вижу молоко из-под коровы, а не из магазинного пакета. Пахнет оно, конечно, так себе, о чем я честно сообщаю. Мама смеется:

– Да, с непривычки всегда так. Ты же самая настоящая городская девочка!

Она снимает ложкой густую массу в несколько сантиметров.

– Боже мой, как много сливок!

– Это же хорошо? – спрашиваю я.

– Конечно! Значит, молоко жирное, качественное.

Все пять лет, что мы проживем в Электренае, мы будем ходить за молоком. Постепенно дома мы станем называть хозяйку коровы бабушкой Яниной или просто – литовской бабушкой. Практически никогда не уходим мы домой с одной только банкой. В зависимости от сезона бабушка Янина собирает нам пучки зелени с огорода, огурцы, редис, кукурузу, дает нам яйца из-под наседки. И все это бесплатно, просто желая нас угостить. Сейчас, по прошествии стольких лет, я уже и не вспомню все подарки доброй улыбчивой литовской бабушки. Только помню, что путь из села домой, в город, хоть и под горку, но давался мне нелегко – с тяжелыми сумками в обеих руках.

Приближается осень. Если в Баку весь сентябрь очень солнечный и по-летнему жаркий, то здесь, в Электренае происходит постепенная смена времен года – солнца становится меньше, вечера ощутимо прохладнее.

К концу лета я уже неплохо играю в 21.

– Да ты прям Сабонис! – восхищенно кричит Андрей, когда я точным трехочковым броском в корзину приношу победу нашей команде.

Я довольно смеюсь, я понимаю шутку: Арвидас Сабонис – звезда баскетбольной команды «Жальгирис», здесь мальчишки им просто бредят.

И вот, лето уже заканчивается, начинается учебный год.

В то время в СССР проводилась реформа в образовании: трехлетняя начальная школа растягивалась на 4 года и вводился 11 класс. Я, как и мои сверстники, «перепрыгнули» – вместо 6 класса мы оказались в 7-ом. Это было неожиданностью номер один.

Неожиданностью номер два стало то, что первого сентября в Литве не учатся. Это просто линейка перед школой, букеты цветов учителям и классный час, на котором, помимо всего прочего, объявляется расписание. В Баку было не так. В Баку сразу после линейки начиналась учеба, полностью все уроки. И первого сентября мы приходили с портфелем, в котором лежали разные тетради, дневник и пенал.

И вот стою я на линейке, перед своей новой школой, вместе с учительницей и одноклассниками, единственная среди всех с ранцем за плечами, и ловлю взгляды вокруг, и чувствую себя дурой.

Но третья, самая большая неожиданность ждала меня после линейки, на уроке. Моя классная руководительница, Наталья Михайловна, представила меня ребятам и вдруг спросила:

– Тебя литовцы не обижают?

Сначала я подумала, что это что-то типа шутки, но нет – учительница была серьезной. Потом я решила, что ослышалась. Переспросила:

– Литовцы? Обижают?

Я вдруг почувствовала, что абсолютно весь класс замер: все мои новые одноклассники смотрят на меня, ожидая ответа.

– Нет! Не обижают! – отчеканила я в тишине.

Я подумала про Ингу, Римаса, Вильму, Эдгара и Альгиса и мне вдруг стало за них очень обидно, как будто это их обвинили в некрасивом поступке. И я продолжила:

– Даже наоборот! Одна девочка, моя подруга, учит меня литовскому языку!

Тишина распалась, класс зашевелился, зашебуршал. Учительница просияла.

– Правда? Ты уже с кем-то подружилась? Это замечательно!

Однако не прошло и недели, как я в полной мере прочувствовала смысл того странного вопроса. Мы с ребятами разговаривали во дворе, решая, куда пойти. Дни стояли теплыми, учеба только началась и больших домашних заданий пока не было, еще хотелось гулять после уроков, общаться с друзьями. Из соседнего подъезда вышла красивая высокая девочка. Проходя мимо нас, кивнула Инге. Потом вдруг глянула на меня, подошла.

– Кокс таво вардас?

Я ужасно обрадовалась, я ее поняла! Это означало «Как тебя зовут?». Я назвала свое имя и хотела спросить, как зовут ее. Но что-то происходило, что-то было не так. На лице красавицы мелькнуло удивление, похоже, она не ожидала, что я пойму вопрос и отвечу на него. Потом она криво усмехнулась и нараспев сказала мне:

– Бежджёне.

Я не знала этого слова, однако судя по всему, оно не могло быть ничем хорошим. Это было оскорбление, ругательство, обзывательство на меня. Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки, все вокруг как будто замедлилось... и снова вернулось в обычный ритм. Эдгар сделал шаг вперед, заслоняя меня собой и сердито затараторил по-литовски. Нигяр крикнула «Сама ты бежджёне!» Инга сказала мне «Не обращай внимания».

Незнакомая девочка окинула нас презрительным взглядом и неспешно продолжила свой путь. Мое лицо пылало.

– Приехала! – зло выдохнула Нигяр. – Так хорошо без нее было!

Я промямлила:

– А кто это?

– Регина. Летом ее обычно нет, уезжает, а к школе возвращается в город.

– Она вместе с тобой учится? – спросила я Ингу.

– На год старше.

– Да хватит про эту дуру! – сказал Эдгар. – Давайте к озеру сходим.

И мы пошли к озеру. Я усиленно делала вид, будто ничего не произошло, смеялась вместе со всеми. Но после прогулки, поднимаясь домой на наш этаж, я спросила подругу:

– А что такое «бежджёне»?

Инга молча взяла меня за руку.

– Инга, скажи, я должна знать.

– Обезьяна, – тихо сказала она.

Весь сентябрь и часть октября я постоянно встречала Регину. На улице, в магазине, возле дома. Когда вокруг никого не было, ее красивое лицо искажала гаденькая улыбочка и в меня летело обидное слово. Я проходила мимо нее с каменным лицом, никак не реагируя, всем своим видом демонстрируя, что меня это не касается. Я ждала, когда Регине уже надоест меня задевать и она, наконец, отстанет. Но ей не надоедало.

И однажды это разом надоело мне. Все случилось как-то само собой, спонтанно. Я шла из школы домой и уже издали увидела ее фигуру. Она двигалась навстречу, тоже из школы, с сумкой через плечо. Столкновение было неизбежно, мы поравнялись друг с другом возле ее подъезда, и я снова услышала ненавистное слово. Это было что-то вроде восклицания: «Ну привет, обезьяна!». Регина зашла в свой подъезд. А со мной что-то произошло, какой-то щелчок в голове. На секунду-другую я остановилась, а потом последовала за ней. Оказавшись сзади, я схватила ее роскошную русую косу и слегка потянула вниз.

– Ну, и кто теперь обезьяна?

Регина вскрикнула, отклонилась немного назад, схватилась обеими руками за свои волосы, как будто пытаясь высвободится. Я ее тут же отпустила, развернулась и вышла из подъезда. У меня бешено колотилось сердце, я была шокирована тем, что только что сделала.

Странно, но с тех пор я видела эту девочку только издали, и то нечасто, и мы никогда больше нигде не пересекались. А потом Нигяр, которая жила с Региной в одном подъезде, сказала, что их семья куда-то переехала, она сама видела из окна, как в большой фургон загружают вещи из их квартиры.

В школе в свой новый класс я влилась очень быстро. Я была жизнерадостной, открытой и отзывчивой – таких любят в любом коллективе. К тому же, что немаловажно, я очень хорошо училась и всегда помогала одноклассникам: не только давала списать, но на переменах объясняла желающим что-то из уроков.

Вообще состав нашего класса каждый год претерпевал изменения. Обязательно кто-то уезжал и обязательно кто-то появлялся в новом учебном году или даже в середине года. Родители большинства ребят работали на ГРЭС – местной электростанции. Это я узнала очень скоро, на классном часе в первую неделю сентября.

На том уроке Наталья Михайловна заполняла бумаги, ей нужны были анкетные данные. Каждый ученик вставал, называл имя и отчество родителей и место их работы. Я смотрела и слушала очень внимательно. Все-таки я была новенькая, и мне хотелось поскорее всех запомнить. В классе было только несколько ребят с литовскими фамилиями, в основном звучали русские, белорусские и украинские. И если раньше я бы вообще на это не обратила внимания, то теперь, всего одно лето прожив в Литве, я задумалась о национальностях одноклассников. Когда очередь дошла до меня, я впервые в жизни услышала вопрос:

– У тебя отчим, да?

– Нет, это мой папа.

– А почему у тебя мамина фамилия?

– Ну, так...

– Как отчество папы? Повтори, пожалуйста.

Я по слогам повторила армянское отчество. Казалось, стоит гробовая тишина, весь класс жадно внимает, не пропуская ни слова из этого диалога. А мне хотелось провалиться сквозь землю.

Надо сказать, что такой поголовный опрос и запись анкетных данных наша учительница проводила каждый год. И каждый год я обреченно ждала своей очереди и мучительно краснела, мне было невыносимо неловко... за что? За национальность папы? За то, что у родителей разные фамилии?

А в тот, первый день я впервые подумала, что со своей украинской фамилией и русским именем-отчеством я просто замечательно растворяюсь в общем списке класса. Я вдруг поняла, что совсем не хочу выделяться, совсем не хочу привлекать внимание. И впервые я мысленно поблагодарила родителей за мамину фамилию, которую они записали мне при рождении.

Но если на бумаге я была как все, то в жизни не выделяться никак не представлялось возможным. Темноволосая смуглая девочка неизбежно привлекает внимание в краю голубоглазых блондинов. Меня стали дразнить на улице, чаще всего, по дороге из школы домой. Какие-то мальчишки, литовцы, кричали обзывалки. Я была чуркой, черной, черномазой, а еще мой словарный запас пополнился новым словом – кацапка.

Вообще-то я не так уж часто оказывалась на улице одна. У меня довольно быстро появились подружки-одноклассницы. Обычно мы утром заходили друг за другом и шли в школу, и также вместе, после уроков, неспешно брели домой.

Мне помнится, что эти пацаны были приблизительно нашего возраста или даже младше, и это не была одна и та же компания, это были разные ребята. Обычно их было двое-трое, и они также, как и мы, возвращались домой из своей литовской школы. Скорее всего, расписание уроков совпадало, и мы стабильно раз в неделю сталкивались с ними.

Мальчишки веселились. Они задирали меня от скуки, это было замечательное развлечение в конце их учебного дня. Мои подружки в долгу не оставались. Это я молчала, а они устраивали пацанам мощную перепалку и на русском, и на литовском языке. Кто-то из девочек родился в Электренае, кто-то жил здесь с раннего детства, у кого-то семья была смешанной, русско-литовской, так что язык они знали хорошо.

Мне кажется, такие стычки и не особо-то тяготили моих одноклассниц: ну покричали друг на друга две стороны, поупражнялись в остроумии, ну, бывает. А я каждый раз была как пришибленная. В нашей семье никогда не обзывались, не ругались плохими словами, поэтому каждое бранное слово болезненно отзывалось во мне. Я не понимала, почему эти ребята так себя ведут, ведь мы им ничего не сделали, почему они кричат нам гадости. И совсем уж непонятным был очевидный ответ: они-литовцы, а мы-русские. Вот поэтому.

Но самое большое потрясение ждало впереди. Меня начали донимать ребята из нашей же школы, подростки на два года старше. Их было трое, трое четырнадцатилетних лбов. Я слышала от них все те же прозвища и обзывательства, как и от пацанов-литовцев: я была все так же чуркой и черномазой, еще, кажется, пугалом.

Помимо слов были и довольно ощутимые тычки в спину, и плевки в мой ранец, несколько раз с моей головы стягивали шапку и бросали в грязь. С одним из этих подростков я как-то столкнулась возле магазина, я выходила с покупками – он входил, и он просто мимиходом пнул меня ногой и пошел дальше. Удар пришелся под мою левую коленку, и она еще долго, больше недели болела.

Это был самый настоящий буллинг, но тогда не только не употребляли этого слова, на эту тему – тему издевательств и преследования со стороны сверстников вообще не говорили. Может, поэтому я считала, что это исключительно моя проблема.

Сейчас, будучи взрослой, я задаю себе вопрос – почему я молчала? Почему никому не говорила о том, что происходит? Я ведь могла рассказать дома, родителям. Я могла пожаловаться Наталье Михайловне, моей классной руководительнице. Я могла пойти к классному руководителю этих самых девятиклассников, я ведь хорошо знала их имена и фамилии. Но я почему-то ничего не сделала. Мне даже в голову это не пришло. А еще я сейчас думаю о том, что же двигало теми подростками. Им было весело? Они были старше, сильнее меня – зачем, зачем цепляться к девочке, оскорблять ее, плеваться и пинаться? Им становилось легче от этого? Унижая меня, они что, чувствовали себя лучше?

Помню, что я много плакала дома, когда никто не видел: приходя из школы или ночью в подушку. Я не могла постоять за себя, как тогда с Региной, меня душило бессилие и отчаяние! Я прокручивала события в течение дня, я заново проживала обиды и каждый раз задавала себе вопрос: ну как же так, это ведь ребята из моей же школы! То, что мальчишки-литовцы выкрикивают мне ругательства уже не казалось мне ужасом. Я решила, что таковы правила: мы принадлежим разным национальностям, поэтому подобные стычки неизбежны. Но то, что свои же ребята, из нашей, русской школы, так себя ведут, не умещалось в сознании. Думаю, я вынесла тогда колоссальный урок, я сделала открытие: у буллинга нет национальности.

Я научилась не попадаться им на глаза. Я высматривала их издали и находила обходные пути. Я знала все закутки возле школы, где они втихаря курили, знала расписание их класса, бывало, что и пряталась в туалете и выходила только вместе со звонком на урок.

Когда с наступлением зимы выпал снег, стало еще тяжелее, потому что они бомбардировали меня снежками, довольно метко, надо сказать. Однажды я неосмотрительно оставила ранец на подоконнике, а потом, открыв его перед уроком, нашла внутри пригоршню уже начавшего таять снега. Думаю, это было их рук дело. Это ж надо было не полениться, открыть на перемене окно, сгрести снег и быстро, пока никто не видит, запихать его мне в портфель!

Вообще первая зима в Литве далась мне непросто. Я совсем не привыкла к снегу, особенно в таком количестве. В Баку его, можно сказать, не было. Если он и выпадал, то это было для детворы грандиозным событием, которое никак нельзя было пропустить. Снег обычно едва прикрывал землю и таял уже на следующий день, но мы умудрялись лепить снеговиков, и всеобщая радость била через край!

В Электренае снега было много. Он сыпал и сыпал день за днем, образуя большие пушистые сугробы, преображая город, украшая голые ветви деревьев и кустов, превращая мохнатые зеленые ели в сказочных красавиц. Я узнала, что нужно обязательно хорошенько потопать, стрясти его с обуви перед тем, как зайти в помещение, иначе он непременно оставит лужи. Я увидела, что снег бывает очень разным: плотным и рыхлым, колким и пушистым, искристым и седым, тяжелым и рассыпчатым. Я поняла, что в морозные дни он сухой и хрусткий, а вот снеговиков хорошо лепить при нуле.

Я удивлялась, как ловко ребята скользят по раскатанным ледяным дорожкам, как уверенно держатся на ногах. У меня не только так не получалось, я первое время постоянно падала! Иногда я даже специально, оглядываясь по сторонам и убеждаясь, что никто не видит, пыталась проехаться по льду на ногах. Но в большинстве случаев я оказывалась на земле. Падать было довольно болезненно, и вскоре я забросила свои попытки. Я худо-бедно научилась балансировать на скользких участках, не теряя равновесия, но раскатанный лед обходила.

Это, правда, не остановило меня от желания научиться кататься на коньках. В Электренае был, да и сейчас есть Ледовый дворец, и я несколько раз сходила туда вместе со своими подружками. Проката коньков тогда не было, во всяком случае, я не помню такого, и свои коньки мне давала Оксана – старшая сестра моей одноклассницы Насти.

На коньках я кататься так и не научилась. Максимум, чего я смогла добиться – это удерживать равновесие и не бояться отпустить бортик катка, отъехав от него на небольшое расстояние.

В декабре я накупила красивых литовских открыток: «Лаймингу Науюю мяту!» – «С Новым годом!» Я писала поздравления родственникам и друзьям в Баку. А перед самым Новым годом папа вернулся домой от литовской бабушки с вязаными варежками для меня и брата. Это было так трогательно! Я представляла себе бабушку Янину за работой: она ведь вязала заранее и не один день, она хотела сделать нам подарок к празднику и думала о нас все это время. Варежки пришлись впору, мы носили их еще и следующую зиму.

Это были хорошие новогодние каникулы: я ни разу нигде не встретила тех подростков, которые не давали мне покоя в школе. С началом учебы они, конечно продолжили меня донимать, но помню, у меня было потрясающее чувство, что за каникулы я прекрасно от них отдохнула и набралась сил.

А где-то в начале февраля меня совершенно неожиданно осенило: эти трое ведь в девятом классе! Зная за ними славу двоечников и хулиганов, я подумала, что вряд ли они будут учиться в десятом, скорее всего, уйдут из школы. А это значило, что потерпеть мне осталось совсем немного, до конца учебного года! И все!

Эта простая мысль дала мне столько сил! Она была как глоток воды для умирающего от жажды! Вне всякого сомнения, второе полугодие прошло гораздо легче: ничего, думала я, глядя на них издали, ничего – еще чуть-чуть, и больше я вас не увижу!

Весной произошло как тогда говорили «крупное ЧП» – событие, которое потрясло всю нашу школу. Как-то после уроков одна учительница начальных классов случайно увидела из окна сцену назревающей драки между несколькими ее второклассниками и посторонними мальчишками. Она вышла из школы, и чужаки убежали, завидев взрослого. Женщина стала подробно расспрашивать своих учеников, что происходит. И те рассказали, что это мальчишки-литовцы, которые специально приходят к русской школе, обзываются и задирают их.

Возмущенная учительница встала на защиту своих учеников. Потом уже, когда все закончилось, рассказывали даже, что ее коллега, другой педагог, отговаривала ее от вмешательства. Мол, это дети, это их дела, они должны сами разобраться. Не убедила. У учительницы второклассников было иное мнение.

Несколько дней она была начеку, выжидая-высматривая хулиганов. И дождалась. Рассказывали, что она специально после уроков стояла у двери на выходе из корпуса начальной школы. Когда литовцы приблизились к ее второклашкам и начали обзываться, она вылетела из укрытия и схватила одного из них за руку, другого за шкирку. Третий убежал, но и двух было достаточно. Дальше испуганных пацанов поволокли к директору школы, пригрозили позвонить в милицию, но до этого дело не дошло. Мальчишки назвали свои имена и имя сбежавшего товарища, рассказали где учатся, в общем, выдали все пароли и явки. В тот же день наша директор позвонила директору литовской школы. Было также написано официальное письмо с формулировкой «разжигание национальной вражды».

Школа долго бурлила, обсуждая это небывалое событие. Такое впечатление, что не только учителя, но и ученики знали все подробности происшествия.

Тем мальчишкам, говорят, досталось. В их родной школе их хорошенько пропесочили, вызвали родителей, все коллективно писали письмо-извинение.

Как же я ликовала! Мне хотелось думать, что это те самые пацаны, которые цеплялись ко мне и кричали обзывательства, что это они получили по заслугам. Но честно говоря, я не знаю, может, и не они.

Дома я не рассказывала об этом происшествии. Несмотря на счастливый финал, тема была для меня болезненной. Но – городок маленький – история мгновенно распространилась по всему Электренаю.

– Что там у вас в школе случилось? – однажды вечером спросила мама.

Пришлось рассказать. Я сделала это максимально вкратце, без подробностей. Хотелось поскорее сменить тему. Папа отпил свой горячий чай и сказал:

– Учительница молодец! Нельзя проходить мимо таких вещей!

Потом он посмотрел на брата и добавил:

– Если дерешься, нужно стоять спиной к стене.

– Почему?

– Прикрыть свой тыл. Сзади могут схватить или ударить.

Я представила, что моему шестилетнему братику придется драться и почувствовала такую волну ненависти к вымышленному врагу, что, если бы он в тот момент вдруг материализовался, ему бы точно не поздоровилось.

– Пап, а ты дрался в детстве?

– Постоянно, – отпивая чай, улыбнулся папа. – И дрался, и убегал.

Я видела краем глаза, что маме не нравится эта беседа, но любопытство уже толкало меня вперед.

– От кого убегал?

– От преследователей. Мальчишки-азербайджанцы гонялись за мной. Но я хорошо бегал, да еще знал все дворы в округе, все черные входы-выходы. И по крышам, по чердакам тоже от них уходил.

– А зачем они за тобой бегали?

Папа удивленно посмотрел на меня. Сказал, как что-то само собой разумеющееся.

– Ну я же армянин.

И тут я наконец все поняла, разом, это было похоже на прыжок в холодную воду. А вот брат пока не понял.

– И что? – спросил он.

– Они хотели меня за это побить.

Мама мягко положила свою руку на папину и сказала:

– Давайте включим телевизор. Скоро уже начнется «Спокойной ночи!»

В мае из Баку к нам в гости приехала бабушка! После первых радостных объятий и поцелуев она, жадно меня разглядывая, сказала:

– Ты как будто изменилась! Кожа светлее стала!

Я улыбнулась вместе со всеми, но подумала: «Да нет, для здешних я черная».

– Это после снежной зимы лицо побелело! – пошутил папа.

– И еще от литовского молока! – подхватила мама.

В нашей семье очень хорошо знали историю маминой бакинской подруги тети Ани и ее четырехлетней дочки Гаяне, которая не любила молоко. Когда Гаяшка вдруг заявила, что она слишком смуглая и что это ей совсем не нравится, тетя Аня моментально нашлась:

– Надо пить молоко и есть кашу, тогда кожа посветлеет.

С бабушкиным приездом в доме появились ее фирменные пирожки, которые мы с братом просто обожали! Она также принялась энергично изучать рецепты литовской кухни. В школьной столовой и в гостях у Инги я не раз ела цеппелины и картофельную запеканку. А шалтибарщай (холодный борщ) мама сама готовила в жаркие летние дни. Но в бабушкином исполнении эти блюда отличались. По ее словам, она строго следовала рецепту, но получалось как-то по-другому, хотя тоже вкусно.

Бабушке мы хотели показать как можно больше интересных мест. Электренай находится посередине между Вильнюсом и Каунасом, и в выходные дни мы ездили гулять по улицам этих красивых городов. И еще обязательным для посещения был Тракай с его потрясающим средневековым замком и живописными видами озер.

Однажды мы возвращались из школы вместе с Настей. Почти по-летнему пригревало солнце, до конца учебного года оставалась где-то пара недель, настроение было замечательное. Только я заметила, что Настя не в духе, все больше молчит.

– Ты чего? – спросила я ее.

– Да так, – она грустно вздохнула. – Ксюха страдает. С Витасом... там, в общем, все плохо...

Настина старшая сестра училась в институте в Вильнюсе, познакомилась там с Витасом – красивые ухаживания, цветы-шоколадки-подарочки, встречи, серьезные отношения... Настя обычно взахлеб рассказывала, какая у сестры неземная любовь.

– А что случилось?

– Он собирался познакомить Ксюху с родителями...

– И что? – я удивлялась, что из Настьки приходилось вытягивать, обычно она была болтушкой.

– Ну что «что»?! Его родители узнали, что она русская... Короче, они против.

Мы подождали, пока проедут машины и перешли улицу. Я переваривала услышанное.

– В смысле, родители Витаса не хотят, чтобы они встречались? Из-за ее национальности?

– Ну!

В Электренае короткое энергичное «ну» всегда означало «да». Я была потрясена! Я не знала, что сказать. Как такое возможно? Вокруг было полно смешанных семей. К тому же, и Оксана, и Настя свободно говорили на литовском!

– А вообще-то, мы не русские, мы – украинцы, – мрачно добавила одноклассница.

– Для них главное, что не литовцы!

Возмущенная несправедливостью, переживая за чужую любовь, я вбежала по лестнице на этаж, вошла в квартиру.

– Что случилось? – спросила бабушка, все-таки она очень хорошо меня знала.

– Да ничего. Пятерку по литературе получила!

– А еще что?

Я пожала плечами, снова буркнула «ничего». Не хотела рассказывать, но после обеда эта неприятная история как-то сама из меня вывалилась. Бабушка слушала молча, грустно кивая головой. Вздохнула:

– Везде одно и то же.

– Что «одно и то же»? – не поняла я.

Бабушка посидела в задумчивости, потом ласково мне улыбнулась:

– Расскажу один секрет. Когда твоей маме было 20 лет, за ней ухаживал один азербайджанец. Какой парень хороший! Внимательный, заботливый, так любил ее! Мне кажется, он хотел сделать ей предложение. Но его родители, когда узнали, что она русская, запретили. Он собирался с ними разорвать отношения, а мама сказала так: «Если они меня не видели даже, а уже против, то ничего хорошего не выйдет». Он, бедный, так страдал, все приходил к нам, даже плакал, все повторял «джаным, джаным».

Бабушка посмотрела на мое ошеломленное лицо, улыбнулась, приобняла за плечи.

– «Джаным» – это значит...

– Я знаю, «моя дорогая», – прошептала я.

– Не совсем. Это больше, чем просто «дорогая». Это «душа моя», «жизнь моя».

У меня в голове перемешивались тысячи мыслей, я никак не могла сформулировать хотя бы один вопрос. Наконец, сказала:

– А... а мама?

– А мама через несколько лет познакомилась с твоим папой. И очень счастлива, – бабушка ласково потрепала меня по голове и поцеловала в щеку.

Сказать, что я была потрясена – это ничего не сказать! Мой мир если не перевернулся, то накренился основательно. Я долго не могла уснуть в ту ночь, думала о Витасе и Оксане, потом о двадцатилетней маме и неизвестном мне человеке, который так ее любил. Думала о том, что он хотел пойти наперекор воле родителей – ах, как это казалось мне романтичным, прямо как в книгах! Опять возвращалась мыслями к Витасу, представляла, что он уходит из дома, они с Ксюшей женятся, а потом... потом... его родители как-то знакомятся с ней и понимают, что были неправы... И снова думала о маме – интересно, а она сильно любила того парня? Очень хотелось спросить у бабушки, но я боялась услышать, что да, любила сильно. Конечно же, нет, говорила я себе, он просто ей нравился. Ведь если бы она любила его, она бы осталась с ним, несмотря ни на что. И вообще, она встретила и сильно полюбила папу, и вышла за него замуж. И еще я думала о том человеке – интересно, что стало с ним? Он женился? А может быть, он до сих пор любит маму – ах, как это прекрасно и ужасно одновременно!

Вероятно, наутро я была необычайно притихшая и задумчивая, так что родители спросили, что со мной.

– Да просто бабушка скоро уезжает, и мне грустно, – ответила я.

И это тоже было правдой.

Началось лето, мое второе лето в Электренае. В общем-то, оно во многом повторяло первое, прошлогоднее. Мне, конечно, уже не нужно было осваиваться и привыкать в новом месте, я уже не грустила по друзьям в Баку, но игры и времяпровождение с ребятами во дворе было таким же. И если бы не произошло одно событие, я вряд ли запомнила бы тот июль, дни просто слились бы в одну сплошную полосу.

Узнала я о случившемся дома, от родителей. Мама Нигяр рассказала моей маме, мы дружили семьями. Я потом все думала, почему Нигяр сама не поделилась с нами во дворе. Мне кажется, ей не хотелось затрагивать эту тяжелую неприятную тему. Точно по этой же причине молчала и я о школьном буллинге, все переживала в одиночестве, даже Инге не говорила.

Хотя в случае с Нигяр все закончилось, можно сказать, хорошо – справедливость восторжествовала. Она с братьями Тимуром и Эмилем пошла в продуктовый магазин. Что там произошло – непонятно, даже трудно представить, литовцы в общем-то очень сдержанны, но продавщица обозвала детей черножопыми. Это часть первая, на этом история не закончилась. Дети вернулись домой, пожаловались родителям, и началась вторая часть: их папа отправился на защиту семьи. Он устроил в магазине грандиозный скандал, продавщица долго извинялась. Кажется, еще и выговор от начальства получила.

Потом, делая покупки в том продуктовом, я всегда разглядывала продавщиц и думала: кто же из них, кто обзывался?

В сентябре в школе выяснилось, что я была права – те трое моих мучителей ушли после 9 класса. И я их больше никогда не видела, нигде: ни на улице, ни в магазинах, ни в кинотеатре. Учитывая, что городок был маленьким, сейчас мне это кажется даже странным, уж где-нибудь я должна была хоть с кем-то из них столкнуться. Но нет – никогда и нигде.

В наш класс пришла новенькая, Женя. И в моей личной Книге Жизни глава под названием Дружба пополнилась еще одной страницей: Женя мне стала настоящей подругой. Мы проучились вместе полтора года, это были полтора насыщенных года тесной эмоциональной близости. А потом их семья переехала в Украину, и у нас началась бурная переписка: письма приходили 1-2 раза в неделю.

После 9 класса летом я поехала к ним в гости, в их небольшой сельский дом в Херсонской области. Это было длительное путешествие – сначала поездом из Вильнюса до Москвы, а потом самолетом в Херсон. Но накал дружбы был таким мощным, что никакое расстояние не казалось преградой. Родители провожали меня в Москве, сажали на самолет, а в Херсоне в аэропорту встречали Женя и ее брат Дима.

Это были потрясающие каникулы: прогулки, разговоры, печеная картошка на костре, ночевка в огороде под открытым небом! Я даже на неделю ездила с ее семьей на машине на Азовское море...

– Приезжай в следующем году, – обнимает меня Женька на прощание.

– Конечно! – говорю я.

Нам по 15, и мы нисколько не сомневаемся, что увидимся будущим летом. Потрясающая непоколебимая уверенность юности!

Те годы были насыщены политическими событиями: советская идеология трещала по швам, в Прибалтике нарастала народная волна настроений выхода из СССР и образования независимых государств. В Литве напряжение витало в воздухе, и его нельзя было не почувствовать: все больше косых взглядов, больше ледяной сдержанности, больше непрязни в ответ на русскую речь.

Однажды мы с подружками отправились в кино. Я уже не помню, что за фильм шел, какая-то комедия. Там был эпизод, когда герой не может попасть в автобус – на остановке полно народу, все толкаются, буквально штурмом берут транспортное средство. И вот в зале раздается чей-то громкий голос:

– Русу култура.

Не нужно знать литовский язык, чтобы понять сказанное.

Мы уже учимся в старших классах, время от времени бываем с девочками в Вильнюсе – ездим на какой-нибудь концерт или просто погулять. В городе всегда очень много иностранцев, повсюду туристы, то тут, то там слышна речь на разных языках. В какой-то момент мне приходит в голову мысль – в общественном месте лучше говорить на любом другом языке, но не на русском. Мысль неприятная, тревожная. Но однажды у меня получилось посмотреть на русских глазами литовцев.

Как-то весенним вечером стоим мы втроем с подружками в Вильнюсе на остановке, ждем рейсовый автобус в Электренай. Нам хорошо и весело вместе, мы замечательно провели время и довольные возвращаемся домой. Разговариваем, смеемся, грызем семечки, и шелуху бросаем прямо на асфальт, рядом с собой.

Поодаль стоит молодая женщина, неодобрительно смотрит на нас. Я ловлю ее взгляд, но почему-то до меня ничего не доходит, черная шелуха продолжает сыпаться под ноги. Наконец женщина приближается к нам, кивает на мусор и тихо мягко говорит:

– Мергинас, негражу.

Я понимаю сказанное: «Девочки, некрасиво». И вдруг я вижу себя и подружек со стороны, чужими глазами. Я оглядываю чистый аккуратный вокзал, людей, говорящих вполголоса, спокойно ожидающих свои автобусы. И тут мы втроем – чересчур громкие, чересчур несдержанные на смех и звонкие восклицания. Да еще и мусорим, хотя урна стоит неподалеку. «Русу култура». Внезапно на меня накатывает волна нестерпимого стыда! И за нас с девчонками, и за всех русских, которые ведут себя точно так же.

Подъехал автобус, мои подружки сели вместе, я за ними. Рядом со мной грузно опустился на сиденье крупный мужчина. Я отвернулась к окну, размышляя, видел ли он как мы лузгали семечки, или подошел уже после того, как мы прекратили. И еще я думала о той женщине, которая сделала нам замечание. Тихо, мягко, а ведь могла бы отчитать нас на весь вокзал, да еще вдобавок упомянуть, что от этих русских свиней совсем житья нет!

Автобус тронулся. Мой сосед достал из кармана платок и начал вытирать лицо. Он нечаянно задел меня локтем, совсем чуть-чуть, и принялся извиняться. Тут я, наконец, повернулась к нему, и увидела, что это пожилой человек, полный, круглолицый, с мелкими морщинками-лучиками вокруг серых глаз.

– Ничего, ничего, – ответила я по-литовски на его многословное «простите».

Автобус набрал скорость и мягко понесся по трассе, а мой сосед принялся разглагольствовать. Наверное, как многим пожилым людям, ему хотелось высказать наболевшее. Честно говоря, я понимала далеко не все, но общую мысль улавливала. Мужчина говорил о том, что ужас, что происходит вокруг, куда катится страна, как тяжело жить, и становится только хуже. Вот он и его поколение – ладно, пожили уже, а как быть молодым, как быть нам? При этом он сокрушенно качал головой и очень трогательно обращался ко мне: «вайкяле» – «деточка».

Очевидно, моему попутчику был не очень нужен собеседник, ему был нужен слушатель. В редкие паузы его монолога я вставляла какие-то простые фразы на литовском, и, думаю, прочно создала у него впечатление, что я – полноценный участник разговора и прекрасно владею языком. Всю дорогу, а ехали мы около часа, я с тревогой ожидала, что он начнет говорить о русских, которым в Литве не место, но ничего подобного сказано не было. В Электренае мы сердечно попрощались, пожелали друг другу всего хорошего. Я вместе с подружками вышла, он поехал дальше, в Каунас.

В июне, закончив школу, сдав экзамены и отгуляв выпускной, я прощаюсь с Литвой. Мы уезжаем.

– Пусть у вас все хорошо сложится на новом месте, – бабушка Янина слабо улыбается, в глазах блестят слезы.

Мы обнимаем ее, что-то говорим в ответ... Расставание оставляет на сердце глубокие борозды.

Я уезжаю с противоречивыми чувствами. С одной стороны, у меня здесь друзья, с ними прощаться совсем не хочется, с другой – я рада, что покидаю страну, которая была так неприветлива и холодна ко мне.

– Приезжайте в гости! – говорят нам Ингины родители.

Мы с Ингой обнимаемся, у обеих слезы текут ручьем.

– Пиши почаще, – шмыгает она носом.

– Ты тоже!

В поезде под стук колес я пыталась примирить свое горячее сердце с холодной рассудительностью. Растрепанные чувства кричали, что нужно остаться, непреклонный здравый смысл радовался, что мы переезжаем. Впереди ждала Москва.

Подольск, Россия.

Шумный подмосковный Подольск стал моим домом. Да и не только моим – всей нашей семьи. Он будет финальной точкой для родителей и бабушки – больше никаких переездов, никаких других городов. Бабушка навсегда оставит Баку, поселится вместе с нами.

Жизнь в Подольске – это вся моя взрослая жизнь, основные вехи которой так легко уместить в несколько слов: учеба в ВУЗе, работа, любовь, замужество, рождение сына, смерть близких. Сначала уйдет из жизни бабушка, через несколько лет – мама, потом папа.

Но пока я этого не знаю. Мне 17, я поступила в один из московских ВУЗов и с радостью окунулась в столичную суету. Мне нравится все: бьющая энергией Москва, занятия в университете, преподаватели, новые друзья-сокурсники. Мы гуляем, делимся друг с другом своими мечтами и, конечно, рассказываем анекдоты:

– Однажды у еврея спросили...

– Пошел как-то чукча на охоту...

– Встретились англичанин, немец и русский...

– Женился узбек на украинке...

Внезапно выяснилось, что я не чурка и не черномазая, а с точностью до наоборот. Я ловлю заинтересованные взгляды, со мной постоянно пытаются познакомиться молодые люди. Оказывается, у меня «невероятная улыбка» и «потрясающие глаза», и вообще я «очень красивая».

Как-то раз смеюсь я над шутками одного парня. Он явно хочет мне понравиться, и у него это получается. Однако, очарование скоро рассеивается.

– Слушай, а ты случайно не еврейка?

Вопрос разом убивает мою растущую к нему симпатию. Но я продолжаю вежливо улыбаться, пытаюсь свести все к шутке.

– Ой, каких только кровей во мне не намешано! Но вот еврейской нет.

– Нет, правда, кто ты по национальности?

– Ну вообще-то, – делаю я очередную попытку отвязаться, – в паспорте написано «русская».

– Да мало ли, что в паспорте написано! А на самом деле?

Жизнь в Литве не прошла даром, теперь эта тема – мой триггер, моя болевая точка. Не нужно даже прямого вопроса – любой намек, любая безобидная реплика мгновенно превращает меня в натянутый нерв.

– Ты прямо принцесса Жасмин! – говоритподружка Ира, проводя рукой по моим длинным волнистым волосам.

Я понимаю, что она хочет сделать мне комплимент, но отсылка к внешности восточной красавицы из диснеевского мультфильма «Алладин» оставляет неприятный осадок.

А как меня злит, когда на рынке или в овощной палатке продавцы – неважно, женщины или мужчины – начинают заговаривать со мной на своем родном языке! Боже мой, я даже не знаю, что это за язык! Я сухо отвечаю, что не понимаю, а в груди клокочет раздражение.

– Мам, ну чего они ко мне пристают! Чего им надо-то?

Мама улыбается.

– Принимают тебя за свою.

– Да за какую за свою! Многие даже спрашивают, кто я по национальности!

– Тот, кто разбирается, тот не спрашивает. Тот видит.

Я хмурюсь. Мне все это совсем не по душе.

Еду я однажды в электричке, возвращаюсь из Москвы домой, в Подольск. Рядом со мной сидит девушка, судя по внешности – кореянка. На очередной остановке заходит в вагон мужчина средних лет, плюхается на сиденье напротив. Некоторое время рассматривает девушку, потом добродушно к ней обращается:

– Как здесь, корейцев не обижают?

Судя по развязной речи и замедленным движениям, мужчина хорошо так навеселе. Я моментально закипаю. Что это за вопрос такой?! И как вообще на него ответить? Как поставить человека на место и прекратить дальнейший разговор?

Девушка улыбается, качает головой, отвечает с заметным акцентом.

– Нет, не обижают.

На ближайшей остановке она выходит. Я тоже встаю и перебираюсь в другой вагон. Не хватало еще, чтобы этот тип переключил свое внимание на меня. И ведь он вел себя совсем не агрессивно, ведь наверняка не хотел ее задеть. Просто не понимает, что такие вопросы задавать нельзя. А может, дело только во мне? Может, это я так остро реагирую, а вообще-то ничего страшного?

Вспоминаю, как на днях заскочила к своей подружке Наташе. Мы живем недалеко друг от друга, как-то случайно познакомились, сблизились. Я уже не раз бывала у нее в гостях, виделась с ее родителями. В тот вечер дверь открыл ее папа, сказал мне «заходи» и направился вглубь квартиры.

И вот стою я в прихожей и слышу, как он говорит:

– Ната, это к тебе. Цыганочка твоя пришла.

«Цыганочка»! Сразу вспыхнули щеки, сердце застучало негодованием. А ведь, скорее всего, ее отец ничего плохого не имел в виду, он просто не понимал, что это неприемлемо, что это не шутка. Или опять же: дело исключительно в моем восприятии и ничего обидного сказано не было?

Казалось бы, в большом многонациональном Подольске, а тем более в многомиллионной разношерстной Москве так легко раствориться! Но нет, время от времени я сталкиваюсь с живым любопытством к своей персоне со стороны совершенно посторонних людей. Может быть, это какая-то постсоветская привычка – непременное желание целого ряда личностей установить национальные корни у окружающих ?

Я всерьез задумалась над этим, когда встуденческой компании кто-то поинтересовался у американца Санни, что ему странно и непривычно в нашей стране. К тому времени Санни прожил в России пару лет, активно учил русский язык и был отчаянно влюблен в Москву. Он смущенно улыбнулся и ответил:

– Меня часто спрашивают про мою национальность.

– Да ты что!

– Ну да. Я говорю: «Я – американец», а мне: «Нет, а какие у тебя корни? Какая национальность?» Мой сосед недавно сказал: «Вот я россиянин, но я казах».

– А в Штатах такого нет? У вас же столько разных народов!

– Нет, такого нет. Могут сказать «откуда вы?», но про национальность точно не спросят. Мы все американцы.

– Классно, – c чувством говорю я.

Хотелось бы и мне жить в стране, где национальность собеседника никого не волнует! Я все чаще начинаю задумываться над этим, и все больше во мне крепнет уверенность, что в России национальный вопрос волнует всех.

Как-то раз меня очень удивил сантехник-узбек. Он довольно быстро справился с проблемой в нашей ванной комнате, а уходя, спросил:

– Кто вы по национальности?

Я столько раз слышала этот вопрос, что к тому времени у меня уже был целый набор готовых ответов в зависимости от собеседника и места действия. Я ослепительно улыбнулась:

– А почему вы спрашиваете?

– Ну, – замялся мужчина, – нам, черным, нужно держаться вместе.

Мое сердце мгновенно затвердело, я холодно засмеялась:

– Я черной себя не считаю!

Через несколько лет я вышла замуж и взяла русскую фамилию мужа. А когда родился сын, я радостно подумала, что в жизни ребенка все будет шаблонно и стандартно, без всяких двусмысленностей. Его первый документ – свидетельство о рождении – навсегда запечатлел этот стандарт: русские фамилия, имя и отчество, место рождения – российский город Подольск, национальность – русский.

Сын рос копией своего папы. Мы даже однажды сравнивали две фотографии. На одной – муж в полуторогодовалом возрасте, на другой – наш сын. Сходство было практически стопроцентным, создавалось ощущение, что это один и тот же ребенок.

И тем не менее, однажды в автобусе, тогда, когда я совсем не ожидала, мне снова прилетело. Трехлетний сын сидел у меня на коленях и вел диалог с пожилой женщиной напротив. Она все умилялась, какой ребенок развитый, как правильно и рассудительно отвечает на ее вопросы. Потом она внимательно посмотрела на меня и удивленно произнесла:

– А вы знаете, он на вас похож!

С меня разом слетела улыбка, я еле сдержалась, чтобы не съязвить: «Да неужели?! Это ведь так необычно, когда ребенок похож на родителей!»

Мы живем в мире, где люди незаметно рассматривают друг друга, считывают информацию исходя из внешности, одежды, манеры говорить. Мне потребовалось много времени, чтобы понять и принять это: таковы правила жизни социума. Зачастую по отношению ко мне любопытство со стороны окружающих было неагрессивным, незлобным, просто неприятным. Но есть и история-исключение.

Однажды в долгой очереди пожилая женщина внезапно стала срывать свое раздражение на мне, причем совершенно без повода, без каких-либо слов или действий с моей стороны. Я даже не понимаю, что побудило ее к такому странному поведению, но она вдруг яростно набросилась на меня, стала называть приезжей и довольно грубо дала понять, что мне стоит уехать обратно в свой «чуркистан» – туда, откуда я родом.

И я растерялась. Я просто смотрела на нее и изумленно хлопала ресницами. До сих пор не понимаю, почему я впала в некий ступор. Я ведь уже была не юным ранимым подростком – молодая замужняя женщина, мама, воспитывающая сына, преподаватель ВУЗа. Я столько раз отражала вопросы о своей национальности, уводила разговор в сторону, переводила все в шутку, я думала, что научилась справляться с этой темой! А тут – я просто стояла и молча смотрела на злобную старуху.

Жарко застучало в висках, время как будто замедлилось... и тут же снова вернулось в прежний ритм. Из очереди шаг вперед сделал мужчина, он закрыл меня собой и с негодованием бросил старухе:

– Да как вам не стыдно!

Люди вокруг зашевелились, сплотились вокруг меня, моя обидчица мгновенно оказалась в одиночестве. На нее набросились со всех сторон.

– Что вы такое говорите?

– Вы разжигаете ненависть!

– У нас многонациональная страна!

– Как вы можете?!

«Это ведь уже когда-то было, дежавю» – как в тумане подумала я. И вдруг перед глазами возникла яркая сцена, которая давно забылась: мне 12, литовская девочка обзывает меня обезьяной, а друзья защищают, и один мальчик также, как и теперь этот незнакомый мужчина, делает шаг вперед, как бы заслоняя меня от брани и принимая удар на себя.

Удивительно, как детство тянется за тобой, как детские воспоминания и переживания встраиваются во взрослую жизнь. Ты уже давно не ребенок, но твой опыт мироощущения, приобретенный в раннем возрасте занимает прочное место в тебе как в личности, и, собственно, во многом через призму этого опыта ты и взаимодействуешь с окружающими людьми и обстоятельствами.

Как-то ехала я в такси. Дорога была недолгой, но разговорчивый таксист сообщил мне, что живет в Подольске уже много лет, хотя сам из Баку.

– Правда? – вырвалось у меня. – А я ведь тоже в Баку родилась!

Он очень обрадовался, мы стали выяснять кто из нас где жил, в какой школе учился, в каком году уехал...

– Эх, – с грустью констатировал он, доехав до точки назначения, – так хорошо мирно жили раньше, в Советском Союзе! Баку – многонациональный город, все были как братья, всегда дружили, помогали друг другу. Азербайджанцы вообще очень гостеприимны, мы всем национальностям рады!

Я вежливо кивнула, поблагодарила за поездку и уже открыла дверцу, собираясь выходить. И тут услышала послесловие:

– Вот если бы только армяне нам не мешали!

Я в растерянности замерла. Таксист погрустнел, видно было, что для него эта мысль – давняя непререкаемая истина. Не придумав ничего лучше, я просто молча вышла.

Если бы он знал о национальности моего папы, он вряд ли бы так высказался. В его словах не было ни вызова, ни издевательства в мой адрес, просто печальная данность. И это было самое ужасное, это была вера, которую не перешибить здравым смыслом и призывом к человеколюбию.

Мне настолько запали в душу его слова, что через некоторое время я рассказала эту историю брату.

– Ну да, – кивнул брат. – А что тебя удивляет? Это же извечное противоборство: армяне и азербайджанцы.

Я горестно покачала головой.

– У меня, кстати, тоже одна история есть, – продолжил брат. – Работает у нас в отделе армянин, Алик. Как-то рассказывал, что помогал родителям с продажей их квартиры в Москве. Был покупатель, вроде договорились, но тут звонит отец и говорит: «Не надо с ним дел иметь. Не видишь что ли, кому собираешься квартиру продать? Это же азербайджанец!» Алик такой: «Папа, ну что ты говоришь? При чем тут национальность? В 21 веке живем». Но отец наотрез отказался: «Нет, и все. Азербайджанцу не продавай».

– Ну это же просто немыслимо! – воскликнула я.

Мне кажется невероятным, что можно испытывать неприязнь к человеку только исключительно из-за его принадлежности к той или иной национальности. Прямо какое-то дикое средневековье!

В середине 2000-ых в Интернете стали появляться и набирать популярность социальные сети, и я нашла своих одноклассников – и бакинских, и электренайских! Началась активная переписка, обмен информацией и новостями. Я смотрела на фотографии взрослых людей, но видела их детьми и подростками – теми, с кем вместе училась.

Честно говоря, я даже и не предполагала, что общие воспоминания моих бакинских одноклассников могут послужить фундаментом к созданию группы в мессенджере, радостному общению и даже встречам! Оказалось, что только небольшая часть класса осталась в Баку, в основном же ребята разъехались по всему миру. И тем удивительным кажется желание взрослых людей собираться вместе, преодолевая тысячи километров и пересекая границы разных стран. Наверное, это дань памяти давно ушедшему радостному детству.

Однажды в Москву по делам прилетала из Баку Джамиля. Как всегда бывает в таких случаях, она предложила встретиться, и нас тогда в ресторане собралось около десяти человек. Это было как раз в двадцатых числах марта, на Новруз байрам.

Джамиля прибыла на место встречи не с пустыми руками. На нашем столе появились нарядные символы праздника: сямяни (тарелка с длинными ярко-зелеными стебельками проросшей пшеницы), тонкие небольшие свечи, крашеные яйца и бакинские сладости. Я смотрела на все это с неописуемым чувством восторга и тоски! Давно забытое, стертое из памяти, разом ожило, соткалось из цвета, запаха и вкуса. Наверное, это был восторг от соприкосновения с детскими воспоминаниями и тоска от невозможности вернуться в те далекие солнечные годы.

И еще мне впервые пришло в голову, что крашеные яйца – один из атрибутов праздника как на Пасху, так и на Новруз. Я ведь раньше никогда об этом не задумывалась, хотя все детство, живя в Баку, я это видела.

Все-таки у разных народов есть много общего. Возможно, гораздо больше, чем принято считать. Обычно мы говорим об особенностях менталитета представителей той или иной национальности, в сети можно найти горы видеоматериала на эту тему, путешественники делятся тем, с чем сталкиваются в других странах и что удивляет их – да, все это так.

Но ведь еще есть много общего даже среди народов, живущих не по соседству друг с другом: схожие легенды и предания, схожие узоры и орнаменты, схожие танцы и напевы, схожие ценности и моральные правила. Другими словами, схожий культурный код. И может быть, людям разных национальностей стоит акцентировать внимание на этом сходстве, а не только на отличиях?

Моя жизнь текла размеренно и понятно: семья, работа, друзья, обычные радости и обычные житейские трудности. Выстраивание планов, мечты о будущем.

А потом произошло невероятное, немыслимое, невозможное, нереальное, невообразимое. Началась война.

Ереван, Армения.

В середине марта 2022 года мы прилетели в яркий многоголосый Ереван. Мне предстоит влюбиться в этот солнечный пестрый город, и довольно быстро: если не с первого взгляда, то уж точно со второго. Я с удовольствием займусь изучением терпкого армянского языка, буду открывать для себя эту изумительную страну, путешествуя по разным городам, знакомясь с разными людьми, все больше и больше погружаясь в богатую историю и культуру народа.

Но пока я всего этого не знаю. Мы с мужем и сыном стоим в одном из дворов, озираясь по сторонам в безуспешной попытке найти нужный подъезд дома. Несмотря на уже довольно теплое солнечное начало весны в Ереване, именно в день нашего прилета март выкинул одну из своих старых излюбленных шуток: резко похолодало, небо отяжелело, и из сгустившихся мрачных туч густыми хлопьями повалил мокрый снег. Он облеплял наши чемоданы, щедро сыпал на капюшоны и плечи, заставляя ежиться и переминаться в несколько неподходящей для такого погодного финта одежде и обуви.

Муж говорил по телефону, уточняя нужный адрес и наше местоположение, сын пытался сориентироваться по карте в смартфоне, а я, озябшая и ужасно уставшая после перелета, мечтала поскорее попасть в тепло.

– Вам нужна помощь? – на нас участливо смотрела женщина, по всей видимости живущая в этом доме.

– Нет-нет, спасибо, – ответил муж.

Он уже выяснил, что мы свернули не в тот двор и нам нужно просто немного обойти здание.

– Точно все в порядке? Скажите, если что-то нужно.

Мы потом это обсуждали – нам всем троим показалось тогда чуть ли не сверхъестественным: незнакомый человек в незнакомом городе в чужой стране обращается к нам на нашем родном языке, предлагая помощь.

Но довольно быстро мы поняли, что в Армении всегда так. Мне кажется, что если встать посреди улице, потерянно заглядывать в свой телефон и озираться по сторонам, то обязательно к тебе подойдут и спросят, как помочь.

– Ребята, откуда вы? – заинтересованно смотрит на нас пожилой таксист.

– Из России.

– Ну да, я понимаю. А из какого города?

– Мы из Подмосковья.

Мужчина нетерпеливо пожимает плечами.

– Ай! Подмосковье большое. А поконкретней?

– Подольск.

– Ну вот! Другое дело. У вас же там, вроде, завод Зингер?

– Ой, да! Вы знаете?

– Я жил в Серпухове, в Подольск заезжал несколько раз.

– И давно?

– Эээ... лет 15 назад.

Мы говорим о том, о сем, а в конце поездки таксист поворачивается ко мне.

– Скажите, вы армянка?

Неожиданно для себя я расплываюсь в улыбке.

– Ну... у меня папа наполовину армянин.

– Ну, значит, армянка! – уверенно кивает мужчина.

– Вообще-то папа не говорил по-армянски, и я тоже не знаю языка.

– Это не страшно. Добро пожаловать!

– Спасибо! – ошеломленно лепечу я.

Мы уже выучили одно слово: «барев дзез» – значит «здравствуйте», и теперь мне хочется расширить словарный запас.

– Как сказать «спасибо»?

– Шноракалутюн.

– Как?!

Какое простое ходовое слово, и какое трудное, с первого раза и не ухватить, думаю я в растерянности.

– Шноракалутюн, – улыбается таксист.

Я еле-еле повторяю, прося мужчину сказать медленно и по слогам.

– Шно-ра-ка-лу-тюн. Сложно, – озадаченно качаю головой, – но я выучу. Обязательно.

Постепенно мы обустраиваемся и привыкаем к новому месту: к виду из окна на величественный Арарат, к небольшим пекарням с ароматным запахом лаваша и свежей выпечки, к громко сигналящим друг другу автомобилям на дороге, к маленьким питьевым фонтанчикам – пулпулакам. И конечно же, к людям. Мы постепенно привыкаем к радушию и доброжелательности.

– Что-то ты долго, – говорю я однажды мужу, вернувшемуся из супермаркета. – Очередь большая была?

– Да нет! Это я во дворе нашем задержался. Иду я с пакетами домой, прохожу мимо гаражей, в одном дверь открыта. Выходит оттуда сосед снизу и говорит «Пойдем, брат, мы день рождения отмечаем».

– В смысле в гараже отмечают?

– Ну да! – смеется муж. – Я отнекивался, но сказали отказываться нельзя. У них стол накрыт, шашлыки... В общем, побыл я там немного, выпили за дружбу народов.

– И наверняка расспрашивали, откуда мы и чем занимаемся, – улыбаюсь я.

– Ну как же без этого! А еще спросили: «Жена – армянка, да?»

Я весело всплескиваю руками. «Армяне вообще очень любопытны» сказала мне как-то соседка. Похоже, она права. Но меня это любопытство незнакомых людей почему-то совсем не смущает.

– Вы похожи на армянку. Кто вы по национальности?

По языку, по культуре, по воспитанию, помироощущению, по менталитету, по глубинному бессознательному – я не могу быть никем иным, только русской. Я улыбаюсь и ухожу от прямого ответа.

– Нуу... у меня папа наполовину армянин.

– А! – радуется мой собеседник. – Я так и подумал, что у вас армянские корни!

– Но вообще-то я не говорю по-армянски. Мы здесь никогда не жили, вот сейчас приехали, учим язык.

– Конечно, все правильно! Зов родной земли.

Здесь, в Ереване, я время от времени слышу эту фразу, которая кажется мне немного искусственной и высокопарной. Но она заставляет задуматься, а что же такое для меня «родная земля». Ведь я родилась в Баку, но не впитала бакинский уклад жизни и менталитет как родной, и Азербайджан совсем не ассоциируется у меня с родиной. Потом была Литва, неприступная и холодная. Потом Россия, шумная и многоликая, такая своя, близкая, родная. Моя Родина. И по-другому никак не мыслится, не осознается.

В Армении я чувствую себя восторженным туристом, жадным до местных достопримечательностей, быстро впитывающим новые знания и впечатления. Туристом, иногда испытывающим культурный шок.

Приближается праздник Пасхи. Мы заходим в супермаркет и в глаза сразу бросаются ярко-зеленые длинные стебельки проросшей пшеницы. Небольшими островками лежат они для продажи на самом видном месте.

– Это же сямяни, – озадаченно говорю я мужу и сыну. – В Баку на Новруз такую тарелку ставят на стол. Символ весеннего обновления природы, здоровья, благополучия...

Муж с сыном практически синхронно невозмутимо пожимают плечами.

– А в Армении ее ставят на Пасху, скорее всего.

– Анюта джан, – обращаюсь я к знакомой продавщице с необычным уменьшительно-ласкательным русским именем, – как называется эта травка?

– Это... – задумывается женщина, – как это по-русски сказать...

– Пшеница?

– Да! Пшеницу специально растут...

«Выращивают» мысленно корректирую я.

– ... специально для Пасхи, на стол. Можно сверху положить крашеные яйца... Это значит новая жизнь.

– И еще символ здоровья и богатства, – добавляю я.

– Ну да, наверное, – улыбается Анюта. – И просто красиво.

Домой мы возвращаемся, нагруженные пакетами с продуктами, на верху одного из них радостно красуется тарелочка пышных зеленых стеблей.

– Ну надо же! – не перестаю я изумляться. – Вот оно – взаимопроникновение культур! И в мусульманском Азербайджане, и в христианской Армении одинаковый аттрибут праздника. Причем с одинаковой символикой!

– Мам, ну это же неудивительно, – спокойно говорит сын, – Даже далекие друг от друга страны могут идти по одинаковому пути развития: схожие обряды, поклонения богам, сказки там, легенды... А тут – две страны по соседству!

Я горько вздыхаю:

– И с такой враждебностью друг к другу.

Мы гуляем по Еревану, рассматриваем улицы и дома, и ощущение какой-то удивительной узнаваемости незнакомых мест постоянно преследует меня. Здесь нет никакой мистики, это просто прорываются наружу мои детские воспоминания, придавленные другими, более поздними и взрослыми, но как оказалось, не забытые. Как будто раз за разом, пейзаж за пейзажем идет разблокировка памяти, возвращая меня в далекое детство.

Вот высоченные деревья со светлой, почти белой, корой и ветвями, тянущимися ввысь – как же они называются? – такие же росли в Баку по дороге в школу...

Вот длинные веревки с бельем, трепещущим на ветру – в каждом доме, в каждом дворе, на любом этаже; веревки, частенько соединяющие соседние дома, длинные, с роликами на обоих концах. Как это знакомо, ведь я сама ребенком частенько сосредоточенно тянула такую же веревку, с удовольствием наблюдая как работает этот простой механизм и как прямо ко мне в руки «едет» белье, горячее от южного солнца...

Вот вьется виноградник: все выше и выше, упирается в балкон, оплетает его – я видела эти картины все свое детство! Более того – такое же деревце тянулось от земли к нашему балкону на третьем этаже, и разлапистые резные листья затеняли его от знойного солнца. Даже виноград созревал: мелкий, зеленый, кислый...

Дыхание ветра на лице... запах цветущих растений и деревьев... звонкое щелканье нардов во дворах и скверах... мимолетные жесты и мимика людей... жаркий летний воздух... прохладное шипение фонтанов... горячий асфальт, черный от опавших спелых ягод шелковицы – здесь их также, как и в Баку, называют тутом... Боже мой, сколько мелочей способны вызвать в памяти цепную реакцию! Нет, я никогда раньше не была в Армении, но как же это все мне знакомо!

– Неудивительно, – говорит муж. – В Баку, скорее всего, схожий климат. А значит, схожая растительность, архитектура, блюда и вообще уклад жизни.

И еще это маленькое слово «джан», которое звучит везде, всегда, при обращении и к знакомым, и к незнакомым людям. Звонкий фонтанчик теплоты по отношению к собеседнику.

– Барев, Асмик джан! – слышу я громкое приветствие на улице.

– Ворхчуйн, Марьям джан! Вонц эс?

– Лав эм, иск ду? Лав эс?

Я прохожу мимо, улыбаюсь. Я прожила здесь уже несколько месяцев, эти фразы я понимаю.

– Здравствуй, Асмик!

– Привет, Марьям! Как поживаешь?

– Хорошо, а ты как? Хорошо?

Мы тоже вовлечены в подобные диалоги с соседями, а также с сотрудниками магазинов, в которые заходим. Нас узнают, приветливо улыбаются, стандартно спрашивают как мы и так же стандартно отвечают на наш встречный вопрос.

– Вы очень хорошо говорите по-армянски, – делают мне такой далекий от истины комплимент.

– Да нет, совсем чуть-чуть, – смущенно отвечаю я.

Заходим мы как-то в кафе, внимательно изучаем меню и долго думаем, что заказать. Столько незнакомых названий блюд! Официант подробно рассказывает нам, из чего и как готовят тжвжик, хашламу, кер-у-сус. А что такое толма и мацун, я знаю! В Баку, правда, говорили чуть иначе: долма и мацони.

Наконец, мы определяемся с выбором. Официант кивает, принимает заказ и вот уже собирается отойти, но не выдерживает, останавливает на мне взгляд:

– Скажите, у вас случайно нет армянских корней?

Муж с сыном переглядываются и начинают хихикать.

– Я похожа на армянку, да?

– Да, очень.

– У меня папа армянин.

– А, ну вот! А мама?

– Мама русская.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Каждый раз, когда ловлю заинтересованный взгляд – ах, я уже по глазам понимаю: мою внешность мгновенно считывают, принимая меня за свою; каждый раз, когда меня спрашивают, армянка ли я; каждый раз, когда я отвечаю – я каждый раз улыбаюсь.

Что происходит со мной? Меня ведь всегда ужасно возмущал этот вопрос про национальность, я его просто ненавидела, и за всю свою жизнь набрала в свой арсенал целую коллекцию реплик, которые не только не давали ответ, но и обдавали холодом задающего такой вопрос. Я всегда всем своим видом демонстрировала неуместность разговоров на эту тему. А здесь, в Армении, я мгновенно расплываюсь в счастливой улыбке, первым встречным я готова рассказывать о себе и родителях, о том, что сейчас со своей семьей впервые приехала в Ереван.

Я долго не понимаю, в чем тут дело. Я упрямо копаюсь в себе и, наконец, нахожу довольно убедительный ответ – дело не в самом вопросе, дело в интонации и во взгляде. «Кто разбирается, тот не спрашивает. Тот видит» – когда-то очень-очень давно сказала мне мама.

Ведь здесь каждый интересующийся моей национальностью уже по сути считал мою внешность, увидел во мне свою, армянскую, кровь, и сам вопрос – это скорее подтверждение своих догадок, а также рвущееся наружу кавказское непреодолимое желание общения. Сколько восторга в глазах у совершенно незнакомых людей, сколько дружелюбия и распахнутых объятий. Добро пожаловать!

– Джана моя, – говорит мне сотрудница отдела приема документов на выпуск социальной карты, – вот мой телефон, звони, если что-то нужно.

– В смысле, позвонить, чтобы узнать, когда готово?

– Нет, не обязательно. Вообще по любому вопросу.

– Шноракалутюн. Спасибо, – растерянно лепечу я.

Мы выходим из здания.

– Слушайте, – смеясь, обращаюсь я к мужу и сыну, – может, я всю жизнь не там жила?

Снова и снова, ежедневно, ежечасно, в магазине, на улице, в транспорте, снова и снова окружающие уверенно обращаются ко мне на своем родном языке.

– Кнерек, чем асканум, – несколько виновато говорю я и следом – тоже самое по-русски, – Извините, я не понимаю.

– Вай! Я думала, вы армянка! – удивленно сообщают мне.

И дальше, конечно же, следует уже знакомый диалог, и меня он совсем не триггерит, и я радостно улыбаюсь в ответ и вновь повторяю уже обкатанные лаконичные фразы.

– У меня папа армянин, но он никогда здесь не жил, и по-армянски не говорил. Ну вот, так сложилось, что я уже со своей семьей приехала в Ереван, и теперь учу язык. Соворум эм хайерен.

И это последнее предложение («учу армянский») неизменно доставляет колоссальное удовольствие собеседникам.

– Как это правильно! Какая вы молодец! Нужно знать свой язык, свои корни.

Я дипломатично помалкиваю. Ведь мы с мужем учим армянский совсем не по этой причине. Как в бывшей республике СССР, в Армении вполне можно не знать национального языка, легко обходясь русским. Но нам кажется правильным, раз уж мы здесь живем, уметь читать вывески и надписи, понимать простые фразы, отвечать на них. Это дань уважения стране и людям, своеобразный отклик на радушие и гостеприимство.

– У вас наверняка есть армянские корни, – уверенно сообщают мне в очередной раз.

– У меня папа армянин, – в очередной раз с готовностью отвечаю я.

– А! Все понятно!

И снова такси. Снова разговоры о том, откуда мы, из какого региона. И снова таксист рассказывает, что жил, работал в России, демонстрируя виртуозное владение русским.

– Как вам здесь? Нравится?

– Да, – улыбаемся мы. – Потрясающие люди, очень радушные и гостеприимные!

– Вот! Никто вам не скажет «понаехали».

Я грустно киваю.

– Как же вы правы! – а сама думаю : «Надо же, будто мысли мои прочитал».

Летний зной. У соседей нараспашку открыта входная дверь. В совокупности с распахнутым окном в квартире создается небольшой сквознячок, который хоть немного помогает перенести жару. Увидев меня на лестничной площадке, соседка радостно говорит:

– Иди! Кофе пить будем.

– Ай, Грета джан, мерси шат! – я заменяю длинное «шноракалутюн» («спасибо») на разговорный аналог и стараюсь повторить армянское интонирование.

Грета уже не раз звала меня в гости, но я каждый раз отнекивалась, прикрываясь неотложными делами и работой. В этот раз я решаю принять приглашение.

На столе моментально появляется все, что есть в доме: домашний пирог, печенье, конфеты, компот, фрукты и конечно – кофе! Маис – муж Греты, приносит из магазина вафельный тортик, хотя количество угощения мне кажется и без тортика более, чем достаточно.

– Как вам Ереван?

– Очень красивый центр, – честно говорю я.

– Здания построены из розового туфа, – гордо сообщает Маис.

– Да, я уже знаю.

– А ты знаешь, что Ереван старше Рима на 29 лет!

– Да, и это знаю. Мы уже были в крепости Эребуни и в нескольких музеях...

– Ну, тогда вы уже наверняка слышали, что армяне были всегда самыми первыми во всех научных и культурных областях. И вообще – большинство мировых открытий и изобретений сделали именно армяне! – небольшая пауза. – Да это вам любой таксист расскажет.

Я смеюсь вместе с соседями, самоирония Маиса подкупает.

– Ты очень похожа на армянку, – говорит Грета.

Я уже не удивляюсь. Похоже, стала привыкать.

– У меня папа армянин.

– А, ну я так и подумала сразу, когда тебя увидела. Что у тебя армянские корни.

– Нас мало, но мы везде, – добродушно замечает Маис.

Я киваю. Эту присказку я тоже уже успела услышать от кого-то. Подразумевается, что армяне – народ немногочисленный, но их можно найти по всему земному шару, чуть ли не во всех населенных пунктах.

– А мы в 90-ые годы жили в Украине, в городе Николаев.

Мое сердце тоскливо сжимается, как и всякий раз, когда упоминается Украина. В который раз я думаю про Женьку – свою одноклассницу, свою лучшую школьную подругу, которая еще подростком переехала с семьей в Херсонскую область. Как они там? Я знаю, что у нее трое детей и внучка. Где они сейчас? А как тысячи других семей? Как переживают ужас войны?

Я пытаюсь заглушить свои мысли. Спрашиваю:

– Вы уехали из Еревана в Николаев?

– Да! Здесь же невозможно было в те годы!

Я удивленно вскидываю брови, и Маис поясняет:

– Магазины пустые, электричества нет, транспорт не ходит, газ дают на пару часов в день. Зима, жуткий холод в квартире!

– А... почему?

– Энергетический кризис. Советский Союз распался. Война в Арцахе. Азербайджан перекрыл поставку газа в Армению.

– Перекрыл поставку газа? – изумленно повторяю я и замолкаю.

Мне неловко, я этого не знала. Несомненно, я слышала о национальном конфликте в Нагорном Карабахе (здесь этот район называют Арцахом), о войне Азербайджана и Армении. Но это были для меня просто новости: где-то далеко происходит что-то ужасное. Я тогда училась в институте и была погружена в свои дела и в решение проблем, которых в те переломные годы хватало с избытком.

Маис мягко продолжает:

– Спали в одежде, кутались, укрывались чем только можно. А однажды утром, помнишь? – он смотрит на жену и та кивает, – стеклянная бутылка с кефиром лопнула от мороза. Она на столе стояла. И все, это была последняя капля. Я сказал: «Что мы тут делаем? Нужно уезжать».

– Это все политики! – яростно восклицает Грета, поднимая указательный палец вверх. – Им что, есть дело до простых людей?! Это они все затевают, все эти войны и вражду народов. Простые люди хотят мира, жить спокойно... А вообще знаешь – во мне есть азербайджанская кровь!

– Да?

– Да! Я в больнице в Николаеве лежала, мне делали... как это? – она протягивает руки вперед ладонями вверх и пальцем одной руки стучит по вене другой.

– Переливание крови.

– Вот, точно, переливание! Моя соседка по палате, азербайджанка, дала мне свою кровь. Сказала: «Мы же с Кавказа, мы сестры».

Я улыбаюсь:

– Ну надо же! Какая история!

– Да! Азербайджанка дала мне свою кровь, – медленно, со значением повторяет соседка. – Как я могу ненавидеть всю ихнюю нацию? Это же глупо. Люди разные везде, в любом народе: есть плохие, есть хорошие.

И практически сразу, без паузы:

– Ешь, джана, ешь!

Грета накладывает мне в тарелку то одно, то другое. Ей непременно хочется, чтобы я попробовала все, что на столе. А когда я уже собираюсь уходить, она отрезает мне с собой чуть ли не половину пирога.

– Вот, возьми! Сыну и мужу отнесешь.

В конце лета мы на пару недель летим домой, в Россию, и снова возвращаемся в Армению. На паспортном контроле в ереванском аэропорту я радостно здороваюсь:

– Барев дзес! Здравствуйте.

Пограничник приветливо улыбается. Открывает паспорт, называет мое имя и фамилию с вопросительной интонацией.

– Да, – говорю я.

Для меня это странно, как будто он спрашивает, я ли это на самом деле. Но я заметила, что это происходит на любом паспортном контроле, в любой стране. Наверное, протокол такой.

– Ну, армянка, – скорее утвердительно, чем вопросительно говорит пограничник.

В его интонации я слышу невысказанное: «...несмотря на русскую фамилию». Я непроизвольно улыбаюсь еще шире. Думаю: «Вот, две недели, пока была в России, не слышала этой фразы». Набираю в легкие воздух, собираюсь сказать свои чуть ли не наизусть заученные предложения: «У меня папа армянин, но мы здесь никогда не жили. Вот сейчас со своей семьей я приехала в Ереван». Но вместо этого я почему-то обреченно выдыхаю:

– Да.

– Добро пожаловать домой! – на страничку паспорта громко шлепается штамп о въезде в страну.

Я чувствую свою улыбку на пол-лица.

– Шноракалутюн. Спасибо.

Туристический дух уже полностью захватил нас: мы ездим по Армении, посещаем другие города и села, исторические места, памятники архитектуры, музеи. Мы любуемся нерукотворной красотой гор, ущелий, озер и водопадов. Я чувствую как с каждой поездкой я напитываюсь вдохновением, как эмоции переполняют меня, рвутся из самого сердца, наружу, и выплескиваются слезами восторга. Я вглядываюсь в пейзажи, я словно вбираю их в себя и становлюсь частью этих гор, и ущелий, и равнин, и водопадов, и озер... И солнце ласково улыбается мне: барев, джана. Здравствуй, дорогая.

Я прикасаюсь к хачкарам – крестам, высеченным в камне, провожу пальцами по ажурным орнаментам, уникальным, неповторимым, несущим память о мастере-каменщике. Я смотрю, как закатное солнце окрашивает горы, и как розовый цвет вливается в насыщенную синеву озера Севан. Я слушаю тягучую мелодию дудука, словно поднимающую меня с поверхности земли и манящую за собой... И распахивается душа, и комок подступает к горлу.

Постепенно, живя в Ереване, я начинаю понимать всю остроту и боль национального вопроса. Я узнаю о геноциде со стороны Османской империи в конце 19 – начале 20 веков, о страшных кровавых событиях и зверских преступлениях против армянского народа. Я узнаю о массовых убийствах, о сотнях тысяч замученных, растрелянных, сожженных, повешенных, растерзанных. Я узнаю о беженцах, которым чудом удалось избежать смерти, спастись, найти пристанище в других странах.

«Нас мало, но мы везде». Как по-другому воспринимается эта фраза, когда погружаешься в события столетней давности! Может быть, поэтому армяне так по-детски непосредственно и открыто расспрашивают собеседника о его национальности. Этот вопрос не кажется им каким-то неловким или неуместным. Наоборот, рассеянные по всему свету, они с радостью узнают в окружающих представителей своего многострадального народа. Словно капельки разбрызганной воды тянутся они к единому источнику, чтобы, вливаясь в него, зашуметь полноводным потоком.

А как много иностранных туристов, имеющих армянские корни, приезжают в Ереван! Даже те из них, кто родился в других странах, считают Армению своей Родиной и чувствуют жизненную потребность посетить страну и познакомить с ней своих детей.

В начале осени мы едем в Тбилиси. Дни стоят еще по-летнему солнечные, жаркие, приятные вечерней прохладой, когдасолнце уже склоняется к горизонту. В столице Грузии мы с двумя моими одноклассниками спланировали встречу. Рустам с женой прилетели из Азербайджана, Алексей с женой – из Израиля.

Шумные восклицания, радостные объятия, знакомство семьями, долгие посиделки в кафешках... Мы гуляем по городу, заглядываем в туристические места, заходим в музеи. В одном из них смотритель даже проводит нам небольшую экскурсию, а в конце спрашивает:

– Вы откуда?

– Мы приехали сюда из разных мест, – улыбается Лешка. – Я из Израиля.

– Я из Баку, – подхватывает Рустик.

– Ереван, – говорю я.

Густые брови мужчины удивленно взлетают вверх.

– Азербайджан... Армения... Это как?

Мы все мгновенно понимаем вопрос. Он имеет в виду, что эти страны давно, десятилетиями, враждуют друг с другом. Что, несмотря на общую границу, после распада Советского Союза между ними нет никаких сообщений – ни железнодорожных, ни авиа. Что в недавнем прошлом было уже две войны за Карабах: десятки тысяч смертей, сотни тысяч беженцев с обеих сторон. Что взаимная настороженность, а зачастую и враждебность настолько сильна, чтокажется невозможным увидеть представителей этих двух народов вместе, в одной компании.

– Мы – одноклассники, – говорит Рустам. – В Баку вместе учились.

Грузин понимающе кивает.

– А! У настоящей дружбы нет национальности.

И у меня перехватывает дыхание от простоты и точности формулировки. Да, именно так. Дружба, как и любовь, не имеет национальности.

Говорят, что необходимо знать свои корни, чтить традиции своего народа, помнить свою историю. Говорят, что не помня прошлого, мы обречены, и у нас нет будущего. Но ведь, возможно, именно знание своего прошлого и интерпретация исторических фактов зачастую перечеркивает нам мирное спокойное будущее. А национальное самосознание как раз и проводит ту неумолимую черту, которая разобщает людей.

В каждой стране с детства прививают любовь к родному краю и гордость за достижения своего народа, но вместе с этим на плечи новых поколений перекладывается груз ошибок поколений прошлых, груз нерешенных этнических и территориальных проблем, груз взаимных претензий и амбиций по восстановлению исторической справедливости.

Я пытаюсь представить себе мир, в котором нет деления на национальности. Может быть, тогда и не было бы поводов к межэтнической вражде. Может быть, человечество было бы более сплоченным и осознавало бы Землю как общий дом.

Наш небольшой отпуск в красивой столице Грузии пролетает в несколько мгновений. В последний вечер мы все собираемся за большим столом в одном из уютных ресторанов. Рустам и Чинара летят домой уже этой ночью, Леша и Фаргана – утром на следующий день, у нас с мужем и сыном – завтрашний вечерний поезд в Ереван.

Я смотрю на нашу компанию, и думаю о том, как легко и радостно льется общая беседа. Сквозь большие окна в ресторанчик заглядывает вечернее солнце. Его лучи мягко падают на пышные зеленые растения на подоконниках, скользят по нашим бокалам, добавляя в них золотистые оттенки. Мы поднимаем тосты за замечательно проведенное время в Тбилиси, за здоровье и благополучие, за успех и удачу, и конечно же – за будущие встречи.

Мы пока еще не знаем, какие новые потрясения ожидают всех впереди.

Уже очень скоро, через пару недель, Россия объявит о мобилизации – боевые действия в Украине выйдут на новый этап. Десятки тысяч смертей, миллионы беженцев, разрушенные населенные пункты. Огромная волна горя и страданий. И надежда на мир. Мир между русскими и украинцами.

Через 3 месяца, в середине декабря, Азербайджан начнет блокаду Арцаха, а в сентябре следующего года – боевые действия. Эта третья Карабахская война продлится два дня и окончится победой Азербайджана и ликвидацией Нагорно-Карабахской Республики. А далее – массовый исход армян, более ста тысяч беженцев Арцаха покинут свои дома и прибудут в Армению. Огромная волна горя и страданий. И надежда на мир. Мир между азербайджанцами и армянами.

Через год с небольшим, в октябре, исламистская группировка Хамас вторгнется на территорию Израиля. Палестино-израильский конфликт в секторе Газа вспыхнет с новой силой. Тысячи смертей, беженцев, заложников. Разрушенные населенные пункты. Огромная волна горя и страданий. И надежда на мир. Мир между евреями и арабами.

Всему этому и многому другому еще предстоит случиться. Но мы пока этого не знаем, мы все находимся в солнечном тбилисском сентябре 2022 года. Я улыбаюсь, обвожу взглядом сидящих за столом и поднимаю бокал за дружбу и любовь. У которых, как известно, нет национальности.

Январь – сентябрь 2025

Как вы?

Декабрь 1989г.

Надя весь день ждала, когда подруга расскажет, в чем дело. Временами ей казалось, что она все сама себе напридумывала и что с Верой все как обычно: та все также отвечала на уроках, когда ее спрашивали и все также смеялась на переменах, участвуя в общих разговорах. Но что-то все-таки было другим: на уроках Вера отвечала так, словно ей было неважно, что ей поставят, на переменах смеялась, но в глазах не было веселья, в общих разговорах участвовала, но как-будто думала о чем-то своем. В общем, вроде была здесь, но мыслями где-то далеко.

Надя, зная характер подруги, не задавала вопросов – Веру не надо расспрашивать, не надо подталкивать и вытягивать информацию. Она сама поделится, и поделится ровно тогда, когда сочтет нужным, и девочка заставила себя набраться терпением. Но на последнем уроке все-таки не выдержала.

– Да что стряслось-то?

Вера, до того рисовавшая карандашом заостренные елки в тетради, на пару секунд остановилась и продолжила с новым нажимом. На листе в клеточку разрастался сумрачный еловый лес.

– Записываем тему урока, – сказала историчка и по совместительству классная, классный руководитель.

Надя заерзала, ее выматывало напряженное ожидание ответа. Перед елками постепенно стал проявляться набросок деревенского домика. Линия. Еще одна. Еще и еще. Прямоугольник. Треугольник сверху, это крыша.

– Экономическое положение СССР накануне второй мировой войны, – где-то далеко звучал голос учительницы.

Вера подняла голову и всем корпусом повернулась к Наде: глаза подозрительно блестят, уж не слезы ли?

– Мы переезжаем.

– Что-о?

Спросила слишком громко, классная сделала паузу, строго посмотрела на девочек и продолжила своим четким размеренным голосом:

– К началу 1939 года Советский Союз...

– Это точно? – прошептала Надя.

Вера кивнула. На крыше нарисованного домика появилась труба и из нее кольцами повалил серый дым.

– Папу переводят.

– Когда?

– Да вот уже...

Еловый лес на рисунке разрастался все больше, деревья упорно строились шеренгами, их острые макушки угрожающе тянулись вверх к самому небу.

– Папа говорит, чтобы мы уже собирались потихоньку. Он любит все заранее чтоб было готово. Говорит...

– Последняя парта! – прогремела учительница.

Надя схватила ручку и начала поспешно списывать с доски тему урока. Вера принялась окружать домик мрачными елями.

– Индустриализация страны была одним из самых значимых и масштабных преобразований...

Мария Сергеевна прохаживалась вдоль доски, громко и медленно роняя тяжелые предложения. Она то останавливалась, давая классу время записать особенно важную мысль, то брала мел и аккуратно выводила на доске даты, названия и фамилии.

Надя пригнула голову к парте и зашептала:

– Как же так? А куда?

– В Херсон.

– Куда?

– Украинская ССР, город Херсон. Даже не в город, в какой-то поселок.

Вокруг домика уже почти сомкнулось еловое кольцо, но от очередного нажима сломался карандаш. Он уткнулся в лист и беспомощно замер.

Надя никак не могла поверить, что она останется в этом классе, в этой школе, в этом городе – останется одна, без лучшей подруги. Как это так? Так не должно быть!

– А на сколько времени вы едете?

– Я не знаю... Я думаю, надолго. Может быть, навсегда. Мама говорит, у нас там будет свой дом и сад, и климат там хороший, тепло. Говорит, там школа есть, не нужно в другой поселок ехать. А я вообще-то...

– Вера! Надежда! Дневники на стол!

– Марья Сергевна, извините! Мы больше не будем, – поспешно сказала Надя.

Учительница выразительно подняла левую бровь, немного помолчала и наконец обронила:

– На следующем уроке вы обе рассказываете этот параграф.

Надя кивнула, Вера равнодушно пожала плечами. Мария Сергеевна повернулась к доске. Надя, улучив момент, придвинула к себе Веркин рисунок и написала «когда?». И чуть шею не свернула, в ожидании ответа.

Подруга ручкой заштриховала крышу домика, добавила квадратные окна и прямоугольную дверь. Потом провела две волнистые линии, изображающие тропинку – от двери, мимо здоровенных колючих елей, к самому краю листа. И наконец написала «на зимних каникулах».

Июнь 1990г.

«Дорогая Надя!

Поздравляю тебя с днем рождения! Желаю здоровья, счастья и исполнения всех желаний!

Как вы поживаете? У нас все хорошо. Мы через месяц собираемся в Москву, вернее, к бабушке в Железнодорожный. У нее будет юбилей, 85 лет. Мы поедем на неделю. Я, конечно, хотела бы на побольше, но нельзя надолго оставить кур и огород. Мама договорилась с соседкой, она присмотрит.

В общем, Надюх, через месяц увидимся! Давай встретимся в Москве, погуляем. Я могу приехать из Железки, а ты из Чехова. Жду-не дождусь! Мне так хочется тебе кое-что рассказать! Писать не буду, при встрече поговорим!

До скорого!»

Апрель 1991г.

«Верка, привет!

У меня потрясная новость! Родители разрешили! Все подробности, конечно, нужно будет обсудить по телефону. Закажем межгород. Но самое главное – я еду к тебе!!! Мама говорит, что не нужно гостить больше недели, что это обременительно для хозяев. Но я сказала, что вы приглашаете меня на все лето!

Ты спрашиваешь, как мы поживаем. Нормально, как обычно. Особенно и рассказать нечего. Я тут болела, две недели с температурой валялась! Ужас! Погода классная, а я дома. А потом вышла в школу и меня в первый день почти на всех уроках спрашивали! Это был ад! Я получила четверку, двойку и две тройки. Теперь нужно срочно исправлять!

А как ты? Как твои дела? Пиши, жду ответа, как соловей лета. Я так рада, что мы летом увидимся!»

Июль 1991г.

– Алло, алло! Меня слышно?

– Да, да! Надька!!! Привет!!!

– Привет, подруга!!!

– Тебя так хорошо слышно!

– Да, тебя тоже! Как вы?

– Замечательно! Ждем тебя в гости!

– Я прилетаю 25-ого в 16.30.

– 25-ого?

– Да, в следующий четверг!

– Мы тебя в аэропорту встретим! Круто! Поверить не могу, уже через неделю увидимся!

– Да, Вер, я тоже!

– Ты до конца лета?

– Нет, что ты! Родители не разрешили. У меня обратный билет на 12 августа.

– А... жаль. Это на сколько дней получается?

– 17.

– Ясно. Ну ладно, хотя бы так, на 17 дней. Я тебе экскурсию по Херсону устрою, покажу свое училище.

– Да! И по Тавричанке!

– Ну, Тавричанка – село небольшое, пару раз пройдешься и все запомнишь, не заблудишься. А в Херсон мы несколько раз съездим, погуляем. Еще знаешь что, чуть не забыла... возьми купальник. Папа сказал поедем на море на машине.

– Ух ты! Круто!

– Да, круто! Там база отдыха. Будем жить в домике прямо на самом берегу. Прикинь?

– Да ты что? Это как – выходишь и перед тобой море?

– Вроде бы да. Так родители говорят.

– Классно!

– Ага!

– Ой, Вера! Время заканчивается. Мама просила передать твоим родителям большое спасибо. Ну, за приглашение и за хлопоты.

– Да ладно тебе! Какие хлопоты? Дом большой, места много. Значит, самолет 25-ого. Во сколько, ты говоришь, прилет?

– В 16.30

– Хорошо, я поняла!

– Ладно, скоро увидимся. Пока.

– Пока, Надюх! До скорого!

Август 1991г.

На большом огороде развели костер, дали ему прогореть и занялись картошкой. Промытые сырые клубни положили в ведро и поставили его вверх дном прямо на разворошенные угли. Наде было ужасно интересно, она никогда раньше такого не видела. А когда картошка была готова, то поняла, что никогда такого и не пробовала. Восхищенно промычала:

– Ммм!

Она дула на горячую картофелину, откусывала, слегка обжигалась, дула снова. Пальцы и подбородок были перепачканы в угле, впрочем, как и у всех. Вера согласно кивнула:

– А то!

Шесть человек уютно расположились вокруг костра. Тетя Люба, мама Веры, ласково улыбалась, глядя на подругу дочери. Дядя Леша, папа, вместе с Андрюшкой, младшим Вериным братом, ворошили угли. Оля, старшая сестра, крупно нарезала огурцы и помидоры.

– Какая вкуснятина! – сказала Надя.

– Да, все свое! Вкус совсем другой, не то, что из магазина, – не отрываясь от дела, ответил дядя Леша.

Оля протянула Наде тарелку с овощами и зеленью.

– А у вас нет дачи?

– Нет.

Надя подумала, что, конечно, вот это все: и овощи с огорода, и плодовые деревья, и смородина с крыжовником, и свежие яйца из-под наседки – все это, конечно, хорошо, а вернее – всем этим хорошо пользоваться. Но сколько же труда требуется! Ежедневно, с утра до вечера! Полей, прополи, собери, кур покорми, там подправь, тут прибери. И так до бесконечности!

Гостью работой совсем не нагружали, но она сама бралась, сама предлагала помощь и вместе с остальными детьми выполняла посильные поручения. Вчера, правда, оказалось сложнее, чем представлялось. Дядя Леша зарезал двух кур, ошпарил их кипятком и посадил девочек ощипывать птицу. Надя прислушалась к ощущениям и немного удивилась на себя – ни ужаса, ни отвращения она не испытала. Просто села рядом с подругой и под смех и разговоры принялась выполнять рутинную работу.

У Оли и Веры дело спорилось. Глядя на их быстрые уверенные движения создавалось впечатление, что дело-то нехитрое: знай себе дергай перья. Но у Нади так не выходило. Мокрые перья скользили, не ухватывались как надо, а выдернутые постоянно прилипали к пальцам и не хотели стряхиваться. Надо же, подумалось Наде, как девчонки наловчились! Значит, часто этим занимаются.

Темнело. Костер уже практически потух. Пустую посуду отнесли на кухню, черные от угля руки отмыли.

– А кто-нибудь хочет сегодня спать под открытым небом? – предложила тетя Люба.

– О! – радостно вскрикнула Вера, ответила и за себя, и за Надю. – Мы хотим!

– И я! – подхватил Андрюшка.

Ольга по-взрослому снисходительно покачала головой и обронила:

– Я в дом.

Пока располагались на ночлег – с толстыми матрасами и теплыми одеялами, мальчик крутился рядом, скорее мешал, чем помогал. А потом вдруг внезапно передумал.

– Нее, я не буду. В дом пойду.

От земли, от тлеющего костерка шло тепло. Ночные шорохи, шелест деревьев, стрекот насекомых и вверху – нереально близкое распахнутое звездное небо – все это необъяснимым образом трогало Надю, трогало до слез. Она лежала на спине, как и Вера, и все не могла насмотреться на яркие крупные звезды, и почему-то хотелось плакать от счастья.

– Як же гарно, – прошептала подруга.

– Да, очень красиво, – откликнулась Надя и вдруг, неожиданно для себя, спросила, – Вер, как ты тут вообще?

Вера повернулась на бок и положила руку под голову.

– Да нормально.

– Не скучаешь по Чехову, по Москве?

Подруга помолчала.

– Сейчас уже нет. Может, вначале чуть было. По тебе вот скучаю.

Надя по голосу поняла, что Вера улыбается. Улыбнулась тоже и тоже повернулась на бок, лицом к подруге.

– И я по тебе.

Вера немного подумала и продолжила:

– Мы ведь в Чехов из Душанбе переехали.

– Да, в четвертом классе.

– А до этого в Калининабаде жили. Понимаешь, может поэтому я быстро привыкаю к новым местам.

– Но здесь столько работы! Дом, огород, куры... Совсем другая жизнь. Тяжело, наверное?

– Да нет, не сказать. Ничего, нормально.

– Мне кажется, я бы не смогла в деревне, только в городе, – призналась Надя. – И вообще, я бы хотела в Москве жить. Вот поступлю в медицинский и, как ты, перееду в общежитие. Сложно вообще?

– Да не, не очень. Мы втроем с девчонками живем, помогаем друг другу. И общага рядом с училищем, удобно. Ну, ты видела.

– Да... Слушай, а как же твой Валерка-то? Тоскует, небось? Ты же только по выходным домой приезжаешь?

– Да ну тебя! – Вера улыбнулась, пихнула подругу в плечо. – Ничего он не мой!

– Ходит постоянно вокруг, вздыхает, прямо сохнет по тебе, – продолжала подначивать Надя, – Симпотный парень-то!

– Вот и забирай его себе, раз нравится, – в тон ответила Вера, – Балабол он!

Надя вздохнула. Может, и балабол, но вот у нее такого поклонника нет. А хотелось бы.

Ласковый ветерок шебуршал в кронах деревьев, где-то вдали вяло тявкали собаки – то одна, то другая, то несколько разом. Надя повернулась на спину, любуясь на звезды. Сон уже вплотную подступил к ней, но она его отгоняла. Уж очень хотелось продлить эту дивную ночь, впитать в себя все эти шорохи и звуки вокруг, и это безумное звездное небо, и это острое ощущение счастья, разделенное с лучшей подругой.

– Надюх, приезжай в следующем году.

– Конечно, – ответила Надя, подумала немного и добавила, – А давай пообещаем друг другу кое-что? Давай пообещаем встретиться в 20 лет!

Вера приподнялась на локте.

– Ты чего?! Через четыре года только?

– Да нет. Я конечно же приеду следующим летом. Это просто на всякий случай. Вдруг что-то случится и мы не сможем увидеться все эти годы. Давай хотя бы в 20 лет встретимся.

– Ну, давай... Хотя... Ну вот что такого глобального может случиться?

Сентябрь 1991г.

«Вера, привет!

Сегодня пришло от тебя письмо, спешу ответить. Я тебе неделю назад писала, ты, наверное, не получила еще. Вот ты снова спрашиваешь, что у нас происходит, но я по-прежнему ничего не понимаю. Родители все время говорят о политике, да и все вокруг как будто с ума посходили. Что-то обсуждают, спорят, кричат. Только и слышно: Ельцин, Горбачев, путч, суверенитет... Ну сколько можно об одном и том же?!

Мы собирались в воскресенье 1 сентября поехать в Царицыно погулять. Ну, как бы отметить начало учебного года. В прошлом году так ездили с Машкой, Лизой, Игорем и Ромиком. Ну вот, а сейчас, представляешь, родители не разрешили! Говорят, в Москве непонятно что, митинги. При чем тут митинги? Не понимаю! Мы же не в центр собираемся! Говорю – мы просто на электричке до Царицыно доедем и дальше в парк, даже в метро не зайдем! Но нет! Папа говорит: погуляйте по Чехову, зачем в Москву ломиться? Ага, по Чехову! Очень, блин, интересно! Потом оказалось, Маше и Игорю тоже не разрешили. А Лизка с Ромой ездили – и ничего! Все нормально. Так обидно было!

Ну ладно, напиши, как у вас дела. Вы в училище как-то отмечали 1 сентября? Как там тетя Люба и дядя Леша? Тоже политику обсуждают? Передавай всем привет! Оле и Андрюшке прямо горячий и персональный!

Всех обнимаю! Пиши!»

Июль 1992г.

«Здравствуй, Надюха!

Извини, что долго не писала. Получила твое поздравление прямо в день рождения! Так классно! Все вокруг позравляют, а тут еще один подарок – письмо от тебя! Я все хотела ответить, но как-то не получалось, времени не было.

А я поздравляю тебя с поступлением! Ну и что, пусть не в мед.! Знаю, что ты мне сейчас скажешь – что всю жизнь мечтала врачом быть. Ну и ладно, не страшно. И вообще в медичный очень трудно поступить.

Так что родители тебе правильно посоветовали идти в педагогический. Английский у тебя всегда лучше всех в школе был! Да, я согласна с тобой – я бы тоже не хотела работать учителем, я понимаю тебя. Но ведь можно пойти переводчиком. Сейчас много разных фирм, мне кажется, тебе работу нетрудно найти будет.

У нас все хорошо. Мы завели кроликов, папа давно хотел. Оля встречается с парнем, переехала к нему в Херсон. Работает бухгалтером, хорошо зарабатывает и помогает нам деньгами. Андрюшка пойдет в первый класс. Мама говорит, такой лентяй и шалопай, как учиться будет?

Все передают тебе и твоей семье большой привет. Пиши. Жду ответа».

Май 1995г.

«Надя, привет!

Как ты? Как родители? Давненько не было от тебя писем. Да, я знаю, что ты скажешь. Ты скажешь, что я сама тоже не пишу, то так.

Надюх, вот нам через месяц уже и по 20. Помнишь, как ты в школе часто говорила, что старше меня на 12 дней? Вот веселые деньки были когда-то!

А ты помнишь, что мы пообещали друг другу, когда ты приезжала в гости? Мы пекли картошку на костре, а потом заночевали прямо на огороде. А какое небо было, все в звездах, помнишь? И мы пообещали друг другу обязательно встретиться в 20 лет. Я думала – ну, когда это еще будет, так долго! А вон как быстро время пролетело! Я даже и не верила, что мы за эти годы не увидимся.

Ну, в общем, приезжай! Тем более и повод есть. Я выхожу замуж!!! Помнишь, я писала тебе про своего парня, Славу? Ну вот, мы собираемся пожениться. Он очень хороший, я его ужасно люблю! Свадьбу хотим сыграть в августе или сентябре. Мы когда подадим заявление в ЗАГС, я тогда тебе точную дату сообщу.

А как у тебя на личном фронте? Встречаешься сейчас с кем-нибудь? Или после этой сволочи Ваньки все никак не отойдешь?

Все время помню про тебя, хоть и пишу очень редко. Обнимаю, целую, жду на свадьбу!»

Октябрь 1995г.

Надя нетерпеливо разорвала край почтового конверта, судя по плотности там должна лежать фотография. И точно, ожидания не обманули – на девушку смотрела Вера в длинном свадебном платье и прозрачной фате, откинутой назад, невероятно красивая, смеющаяся, под руку с мужем, таким же радостным и улыбающимся.

– Будь счастлива, подруга, – прошептала Надя и погладила глянец.

Она испытывала странное смешанное чувство радости и чего-то необъяснимого, какой-то непонятной ноющей тоски. Прочитала небольшое письмо, глянула на новый адрес на конверте – подруга переехала в Херсон к мужу.

– Мам, посмотри, фотка со свадьбы.

– Ой, это же Верочка! – мама всплеснула руками. – Подожди, я очки надену... Как же она повзрослела, как расцвела! И мальчик какой хороший, жених ее.

– Слава.

– А, Вячеслав. Ну, дай Бог им счастья! Очень красивая пара!

Женщина вернула дочери фото, заглянула ей в лицо.

– Надюш, ты чего?

– Да так, – Надя наклонила голову и слегка отвернулась, – ничего. Просто.

– Все переживаешь, что не поехала?

Девушка вздохнула. Сколько уже слез было выплакано, сколько всего проговорено с родителями, и что – опять теперь это обсуждать, опять снова-здорово?

– Мам, я все понимаю. Нет у нас денег на билеты и на свадьбу. Да-да, знаю – нужно было бы еще выходное платье мне купить, а где платье, там и туфли. И еще не с пустыми же руками ехать – конвертик подарить, с какой-нибудь хорошей круглой суммой. Да, я все это понимаю!

Женщина обняла дочь, и Надя еле сдержалась, чтобы не разреветься.

– И я тебя понимаю, – мягко сказала мама. – Это же твоя лучшая подруга. Ты очень хотела быть рядом в ее важный день.

Надя кивнула. Справилась со слезами, немного прокашлялась, чтобы они не звенели в голосе и сказала:

– Ничего. Найду работу, заработаю кучу денег и поеду к ней в Херсон.

Мама бросила на дочь быстрый взгляд.

– Закончи институт сначала.

Это тоже был их давний разговор. У Нади перед глазами стояли два воплощенных примера успешной жизни. Одна однокурсница нашла работу секретарем-референтом в одну фирму, другая – переводчицей в другую. Обе девушки в короткий отрезок времени кардинально изменились: модные дорогие вещи, прически, макияж. Обе стали пропускать большинство занятий, так как невозможно было совмещать работу и учебу. Причем, одна из них собиралась перейти на вечернее отделение, а другая вроде как совсем бросить институт.

Но, удивительным образом, несмотря на очевидные финансовые затруднения, Надины родители и слышать не хотели, чтобы их дочь пошла работать. Мы не бедствуем, говорили они. Да, лишних денег нет, но ничего, выкручиваемся, учись спокойно, погоня за большими деньгами до добра не доводит.

– Зачем еще два года учиться, если я уже сейчас могу найти работу? – в очередной раз начала девушка. – Я не понимаю! Посмотри как мы живем – твоей и папиной зарплаты еле-еле хватает! Вот я тоже начну зарабатывать, разве плохо?

– Надежда! Нет! – непреклонно сказала мама. – Нужно получить высшее образование! А поработать еще успеешь.

– Да я в институте хуже всех одеваюсь!

– Зато лучше всех учишься!

Надя поперхнулась возмущением, и мама поспешно спросила:

– А как Вера? Я подзабыла, ты же рассказывала, она в техникуме училась?

– В училище, – буркнула девушка, но она тоже была рада переменить тему. – Сейчас на заводе работает, производство тканей.

– Ах, да, вспомнила. В цехе, на станках.

– Ну да.

Женщина вздохнула.

– Тяжелая работа, все время на ногах. И очень шумная, скорее всего.

– Да, шумная. Вера писала, что в цехе друг друга не слышно, кричать надо. Но она говорит, ничего, нормально, постепенно привыкаешь. И платят очень хорошо.

На последних словах мама снова бросила на дочь быстрый тревожный взгляд, но Надя больше ничего не добавила.

Декабрь 1996г.

«Дорогая Вера!

Поздравляю всех вас с наступающим Новым годом! Пусть он принесет вашей семье здоровье и благополучие! И пусть Машенька растет умницей и красавицей, на радость тебе и Славе!

У нас все нормально. Родители работают, а мне не разрешают. Это у нас шутка такая в доме. В общем, они прям боятся, что я брошу институт и останусь без высшего образования! Я могла бы перевестись на вечернее, а днем работать, но они против и такого расклада. Слушают всякую фигню, все эти жуткие истории про бандитские разборки, про нелегальные фирмы, про девочек-секретуток. Знаешь такое слово? У вас так говорят?

Ну, в принципе, мне всего полгода осталось. Защищаю диплом, сдаю ГОСы – и все! Кстати, уже сейчас у меня появится подработка. Вот на нее родители согласились.

Я закончила курсы гидов-переводчиков, на днях сдала экзамены! Буду теперь водить туристов по Кремлю, Новодевичьему и Коломенскому. Там главное, что ты сам выбираешь день, я собираюсь работать в субботу или воскресенье. Вот уже послезавтра моя первая экскурсия! Будет маленькая группа из Австралии. В общем, пожелай мне удачи!

Очень хочется узнать как вы. Как родители, Ольга, Андрей? Оля же тоже живет сейчас с мужем и дочкой в Херсоне, да?

Я понимаю, что с новорожденной малышкой тебе вообще не до писем. Но все равно, я буду ждать. Может, найдешь полчасика черкнуть пару строк.

Крепко обнимаю, целую!»

Июль 1999г.

– Алло! Алло!

– Да, Надька, привет!

– Алло, Вера! Очень плохо слышно!

– Надя, привет! Сейчас слышишь меня?

– Да, да! Верка, привет! Ты телеграмму получила?

– Да. Получила! Я тебя поздравляю, подруга! Желаю вам с Артемом счастья!

– Вера! Вы что, не приедете?

– Надь, едва слышно тебя... Я звоню сказать, что мы не сможем приехать. Надь, мы ждем ребенка! У меня срок в середине августа.

– Да ты что! У вас второй уже будет! Поздравляю!

– Да, спасибо! Тоже девочка. Надь, мне так жаль...

– Что? Что ты говоришь?

– Очень жаль, что я не погуляю на твоей свадьбе!

– Да, мне тоже. Ну ладно, ничего... что делать...

– Приезжайте вы как-нибудь к нам.

– Да, спасибо. Как вы там? Как родители?

– Все хорошо. Родители с Андреем в Тавричанке, Оля с семьей здесь, в Херсоне, как и я. Надь, а ты как? Как твои родители?

– Да все нормально.

– Что? Связь плохая, прерывается.

– Я говорю, все хорошо! Вер, я напишу тебе, разговаривать невозможно!

– Да, давай! Красивой вам свадьбы! Присылай фотки!

– Обязательно! Пока, подруга! Тебе тоже всего самого хорошего! Пусть роды легко пройдут!

– Спасибо! Пока!

Февраль 2012г.

Надежда снова и снова перечитывала короткое послание – руки прижаты к губам, в глазах слезы. «Привет! Только что зарегистрировалась здесь. Рада, что тебя нашла».

– Боже мой! Верка!

Артем оторвался от книги и посмотрел на жену.

– Ты чего?

– Тёма, Вера написала! Помнишь? Подруга моя школьная, я тебе рассказывала, в Украине живет.

– Эээ... да, помню.

Надя задумчиво смотрела в экран монитора. Столько разных мыслей, столько разных эмоций бушевало внутри!

– Ну? Как там твоя Вера? Что пишет? – спросил Артем.

– Да пока ничего... Просто пока «привет» написала, рада, что меня нашла.

– Ааа.

Мужчина снова погрузился в чтение, а Надя застучала по клавишам: «Верочка!!! Здравствуй, дорогая! Я тоже тебя искала! И как раз совсем недавно думала о тебе.

В прошлую субботу в школе был вечер встречи. У нашего выпуска юбилей, 20 лет! Обалдеть, как время летит, да? В этом году было много народу. Мария Сергеевна, классная наша (помнишь?) все также работает, все такая же, совсем не меняется. И, главное, помнит нас всех! Уж сколько лет прошло!

Слушай, я так рада тебе! Расскажи о себе, семье, работе. Как вы? Где сейчас живете?

Мы с Артемом и дочкой живем в Москве. Полине 10 лет. Родители по-прежнему в Чехове».

– Папа! – раздался звонкий голос девочки (надо же, Надя и не заметила, как та вошла в комнату), – Поможешь с математикой?

– Угу.

– Сейчас надо!

– Можно и сейчас, – Артем с некоторым сожалением захлопнул книгу и пошел вслед за Полиной в ее комнату.

На экране мелькнуло новое сообщение, и Надя принялась жадно читать. «У нас все хорошо, мы все там же, в Херсоне. Маше 16, Ане 13, Богдану 2. Муж работает, я пока дома с малым. Я рада, что у тебя тоже все хорошо. Ну вот, ты живешь в Москве. Ты всегда так хотела». И радостный смайлик в конце строки.

Надя улыбнулась, пальцы запорхали над клавиатурой. «Ой, да, и не говори! Артем – москвич, мы, когда поженились, жили с его родителями и братом. Квартира, хоть и трехкомнатная, но народу много, непросто было. Родственники у меня чудесные, никогда никаких ссор, но все равно – хотелось отделиться. Хотелось свое собственное жилье. Много работали, накопили на первый взнос и взяли двушку в ипотеку!».

Женщина перечитала написанное, слегка нахмурилась. Подумалось «Что это я так разболталась, расхвасталась? Вера же ни о чем таком не спросила даже».

Она полностью стерла сообщение и начала заново. «Да, мы 6 с половиной жили вместе с родителями и братом Артема, а потом удалось взять ипотеку. Переехали в собственную квартиру».

Снова перечитала. Подумала, решила оставить. Хотела было отправить, но спохватилась, что ничего не спросила про жизнь подруги. А вопросов было достаточно.

«Вер, как дела у родителей? Также живут в ... ». Пальцы замерли над клавиатурой. Надя растерянно глянула в окно, потом в монитор, потом перевела взгляд на диван. В дверях появился Артем.

– С нашей торопыжкой не соскучишься! Схватывает на лету, голова-золото! Сама все свои задачки решить может! А вот читать внимательно никак не научится!

– Что? – рассеянно переспросила Надя.

– «Читай условие задачи медленно, не спеши!» Ну сколько можно это повторять?

Надя улыбнулась.

– А! Ясно. Как всегда. Слушай, Тёма, я не помню название села.

– Какого села?

– В Украине, где Вера жила раньше. Как такое может быть? Я ведь была там, приезжала к ней в гости. Помнишь, рассказывала?

Артем сел на диван и раскрыл свою книгу.

– Ну, так это ж когда было? Невозможно все держать в голове, мозг убирает ненужную информацию.

– И письма часто писала, адрес на конверте: «Херсонская область, село ...» – Надя напряженно нахмурилась. – Как же так? Почему я не помню?

– Ну хочешь, погуглим? Карту откроем. Увидишь знакомое название – сразу вспомнишь.

– Да, можно. Но попозже. Сейчас я хочу закончить, отправить уже.

Она снова изменила написанное, получилось «Вер, напиши про родителей, а также про Олю и Андрея».

Ну, что еще сказать? Хотелось восхититься, что вот у подруги трое детишек, что в третий раз она мамой стала не так давно, 2 года назад. Хотелось узнать о ее работе – да, сейчас она в декретном отпуске, ну, а до того? Так и работала на фабрике? Или это был завод? (Кстати, а какая разница? И там, и там производство). В общем, так она и трудится всю жизнь на производстве? Что-то там было связано с тканями. Кажется.

Хотелось рассказать о себе, о своей работе переводчика; о том, что по окончании ВУЗа планировала пойти на курсы синхронного перевода, но так и не пошла. Сначала не было лишних денег, курсы-то платные. Потом не было времени – вкалывала, вместе с мужем пахали как две лошадки, зарабатывали на собственное жилье. А потом поняла, что быть синхронистом – тут призвание нужно, не факт, что потянула бы, нагрузка колоссальная. И ответственность, особенно если на международных конференциях работать.

Хотелось рассказать об Артеме, таком любимом и надежном; об умненькой непоседливой Полише, об ее талантах и успехах...

Как много можно было написать! Но Надя ничего больше добавлять не стала, просто нажала на «энтер», и сообщение отправилось. Успеется еще, подумала она. Если Вера спросит, тогда и расскажу.

Уже лежа в кровати, думая о завтрашних делах и задремывая под тихое посапывание мужа, Надя вдруг поняла, что название неожиданно само всплыло из глубин памяти. Село Тавричанка!

***

После маминого вкуснющего обеда Артем напомнил Наде:

– Ты хотела свой старый альбом полистать.

– Ой, да! Мам, пап, представляете, Вера нашлась! Помните ее?

– Вера? – переспросила мама. – Конечно же помню! Как она?

– Да все хорошо. Трое детей, две девочки и мальчик. Могу фотографии показать, у нее на странице есть.

– Это где? На какой странице?

– На сайте «Одноклассники».

– Кто-кто нашелся? – не понял папа.

Они вместе с Полиной начали шахматную партию.

– Подружка моя школьная, Вера.

– А что же она, терялась?

– Ну... – замялась Надя, – как сказать... Когда она только в Херсон уехала, мы очень интенсивно переписывались. А потом как-то...

– А, это та самая серьезная девчушка! Ты к ней одна летала в 91-ом.

– Ну надо же, папа! Ты даже год помнишь.

– Ай, деда! – закричала Полина. – Коня не сюда! Неправильно поставил!

– Ох уж этот деда! – засмеялась бабушка. – За ним глаз да глаз нужен!

– Ничего подобного! Это я Полишку проверял, заметит или нет! – невозмутимо заявил дед, потом повернулся к Наде, – Конечно, год помню! Ты только вернулась, буквально на следующий день в стране путч начался.

– Ого! – воскликнул Артем.

Надя изумилась:

– Правда, что ли? Прям на следующий день?

– Конечно! – кивнула мама. – Ой, столько волнений было! Что, как, почему – ничего не ясно, смута, по-другому не скажешь! Мы с отцом прямо перекрестились – слава богу, ты уже дома. Ты что же, не помнишь?

– Деда! Ходи! – потребовала Полина.

Все еще недоумевая и пытаясь восстановить в памяти те далекие события, Надя открыла книжный шкаф, вытянула тяжелый альбом. Артем пристроился рядом на диване.

Да, давно она не пересматривала эти потускневшие от времени фотографии! Вот всем классом на школьном крыльце, а вот вдвоем с Верой – две девочки-подростка в школьной форме, застенчиво улыбающиеся в камеру. Вот маленькое черно-белое фото на паспорт, присланное Наде уже из Херсона – подруге 16 и смотрит она строго, как и полагается выглядеть на документе. А вот они вдвоем на берегу моря, в том же возрасте, в 16 лет, но обе такие счастливые, в самом расцвете юности, стоят в обнимку, улыбаясь и слегка прищуриваясь от солнца, а в углу снимка красный оттиск: «фото-экспресс Геническ».

Подбежала Полина, вытянула шею, разглядывая снимок.

– Это мы с моей подружкой на Азовском море, – пояснила Надя.

Подошла мама с вазой конфет в руках, присела на диван рядом с дочерью, улыбнулась, глядя на фотографию.

– Ой, мам, ты уже на чай накрываешь? Помочь?

– Нет-нет, сидите, отдыхайте!

– Сейчас партию закончим и поможем бабушке, – делая очередной ход, сказал дед. – Вот только выиграю...

– Это я выиграю! – возмутилась Полина и умчалась обратно к шахматной доске.

Через несколько страниц альбома Вера выходила замуж. И снова Надю кольнуло, как всегда, когда она рассматривала эту фотографию. Кольнуло несильно за прошествием лет, но все равно...

– Я тогда так и не поехала к ней.

– Да, – вздохнула мама. – Ты так рвалась, дом ходуном ходил. Но не было у нас возможности тебя отправить.

– Мам, но ведь можно было занять денег, как-то выкрутиться.

– Что ты! – не поднимая головы от шахматной доски сказал дед. – У кого занять? И потом, так опасно было в те годы! Ехать одной...

Надя от изумления поперхнулась словами.

– Что?! Да я же уже летала одна! Мне вообще только 16 было, и вы отпустили! А в 20 лет опасно?

Артем успокаивающе обнял жену.

– Вы просто... не хотели. Я поня... ла... – медленно переводя взгляд с папы на маму, проговорила Надя.

Мама встала с дивана, поставила вазу на стол.

– Надюша, мы боялись. Времена были очень неспокойные.

Папа кивнул.

– В 91-ом я, кстати, тоже был против твоей поездки. Это мама меня уговорила. Мы тебя сажали на самолет, а в Херсоне встречали. И наоборот, тебя там проводили – мы здесь встретили. Но самое главное, чувствовалась стабильность. Уверенность, что все будет хорошо. А в 95-ом, когда ты собралась лететь туда на свадьбу... – мужчина поджал губы и покачал головой. – Там уже другая ситуация была. Советский Союз распался, это получалось ехать в Украину, в другую страну...

– Да какая разница?!

– И вообще... Как вспомню тот период... Обстановка криминальная. Как можно было тебя отпустить? Ну, и денег, конечно, тоже лишних не было.

– Деда, тебе мат! – ликующе закричала Полина. – Я деду мат поставила!

Артем улыбнулся дочке, поднял вверх большой палец. Надя с мамой зааплодировали.

– Урааа!

Дед с радостью переключился на внучку.

– Умница моя! Увидела мою слабую позицию! Какой блестящий ход ферзем! А теперь давай бабушке поможем накрыть на стол. Будем пить чай с разными вкусняшками.

– И мы еще торт привезли!

– Конечно, как можно про такой шикарный торт забыть?

Посмеиваясь и подшучивая, шахматисты убрали игру и направились в кухню вслед за бабушкой. Артем по-прежнему обнимал жену, слегка поглаживая ее плечо.

– Родители есть родители, – сказал он наконец. – Папа прав. Я бы Полишку тоже одну никуда не отпустил бы.

Надя молчала.

– Ну, что ты, малыш? До сих пор обижаешься на них?

– Да нет. Нет, конечно... Ты знаешь, я все пытаюсь понять, почему наша с Верой переписка прервалась. Когда было последнее письмо, и чье? Она все там же живет, в той же квартире... Это значит я перестала писать... Да и она тоже, выходит, не писала. Я переехала к тебе в Москву, но родители-то по-прежнему здесь, в Чехове, адрес не менялся.

– Не вижу ничего удивительного. Постепенно друзья расходятся по жизни, особенно, когда еще живут в разных городах, или странах, как вы.

Надя вздохнула.

– Да... Я точно помню, что посылала ей наше свадебное фото. Хотя... уже тогда, мы, видимо, редко писали друг другу. Я же ей отправила телеграмму, приглашала на нашу свадьбу, помнишь, нет? – Надежда повернулась к Артему. – Думала, они вдвоем с мужем приедут. Оставят ребенка с бабушкой на несколько дней... и приедут.

Артем ждал продолжения, но Надя замолчала, глубоко задумалась.

– Ты обиделась, что они не приехали?

– Нет-нет, что ты! Вера была глубоко беременна второй дочкой. Там вообще никак не получалось. Ты не помнишь, скорее всего... Мы женились 28 августа, а родила она... что-то... 15-18-ого... где-то в этих числах. Мы же с ней в июле разговаривали по телефону, она звонила, еще связь была ужасная, еле слышно, что-то там все время шуршало.

Надя закрыла альбом и вернула его обратно в книжный шкаф. Артем непонимающе смотрел на жену.

– Ну? Так что ж тебя задело?

– Понимаешь, я ей заранее отправила телеграмму, за месяц до свадьбы. А она уже тогда была на девятом месяце. А я не знала. Вот это меня задело, то, что я не знала даже. Подруга ждет второго ребенка, а я ни сном, ни духом. Просто она мне не сообщила. Не посчитала нужным сообщить... В принципе, она всегда такой была. Немного скрытной.

За чаем разговор снова вернулся к Вере.

– Как они там, в Украине? – спросил папа.

– Да все хорошо, вроде бы.

– Чем она занимается?

– Она работала на заводе, а потом производство встало. Вообще Вера очень деятельная. Говорит, поступила в институт, отучилась на экономиста, но по специальности работала мало. Поняла, что не ее это. Еще попутно ходила на курсы кройки и шитья, и флористом успела побывать, и в компании по дизайну интерьера тоже работала.

– Творческая личность!

– Да, очень.

– Главное, чтобы в доме был мир и гармония, – сказала мама. – Судя по ее фотографиям, у них счастливая семья. Я очень за нее рада.

Март 2012г.

«Надя, привет! Поздравляю тебя, Полину и твою маму с 8 марта! Желаю всем вам красоты, любви и здоровья!

Передавай маме большой привет. Как она? Я очень хорошо помню ее, помню как она водила нас в Пушкинский музей в Москве. Мы тогда жили уже в Украине, приезжали на неделю в Железнодорожный к бабе Кате на юбилей. Помнишь, как мы встретились на Курском вокзале? Так классно время провели тогда! Гуляли целый день, мороженое ели в ГУМе, в музее побывали!»

«Привет! Вера, я тоже поздравляю тебя и всю женскую половину вашей семьи с праздником! У тебя такие дочки-красавицы, дай бог им счастья!

Да, тот день в Москве я тоже очень хорошо помню! И музей тоже, и мороженое, и Красную площадь! И еще в кафе сидели, ели что-то горячее в горшочках... Боже, как же давно это было!

Почти 2 недели назад у мамы был день рождения, мы ездили в Чехов. Говорили о тебе, вспоминали мою поездку к вам в Херсон. Я нашла наши фотки: и школьные, и с моря, потом свадебные... Так и хочется сказать – как быстро летит время!

Родители тоже передают тебе большой привет. И ты своим родителям передавай от нас все самые добрые пожелания. Как у них дела? Как Андрей и Ольга?

Я тут подумала, почему-то никогда раньше не спрашивала: в Железнодорожном бабушка твоя, это была папина или мамина мама? Сейчас там живет кто-нибудь из ваших родственников?»

«Баба Катя – то папина тетя, сестра его мамы. Тогда ей исполнялось 85 лет, и приезжали все родственники. И баба Маня, папина мама, из Душанбе приезжала. Сейчас уже никого из моих бабушек-дедушек нет в живых, к сожалению. А в Железке какая-то дальняя родня есть, но я их не знаю.

Родители живут в Тавричанке, все хорошо. Мама иногда на сердце жалуется, у врача была, вроде бы ничего серьезного.

Папа все время возится со щенком, обучает и воспитывает его. Был у них Буран много лет, очень умный пес! Но он умер в конце января, старенький был уже.

Оля в Херсоне. У них с мужем дочка и сын. Они с мужем учудили: развелись в 2005, а через год снова поженились и родили сыночка.

А Андрей пока не женат, живет в Казани. Приезжает редко, но мы созваниваемся».

Сентябрь 2016г.

«Приветик! Увидела твои новые фотографии! Это Богдан уже в первый класс пошел? Такой серьезный и взросленький: в костюме, с букетом! Желаю ему успехов в учебе!»

«Салют! Да, он уже первоклашка! У него школа только начинается, а у Анюты заканчивается – этот год выпускной. А Маша наша вообще замуж собралась!

А как Полина? В каком сейчас классе? Как вы вообще?»

«У нас все без изменений, работаем. Полина в седьмом. В конце прошлого года у них в школе было деление на профильные классы. Полиша очень хорошо сдала экзамен по математике, попала в математический класс. Она так и хотела. Так что дочка моя в мужа, не в меня! Хотя с английским у нее проблем нет, но лингвистический класс – это точно не ее!»

Ноябрь 2018г.

«Дорогая молодая бабушка! Поздравляю тебя и Славу с рождением внучки! У вас такая замечательная семья! Желаю вам всем счастья!»

Апрель 2020г.

«Вера, привет! Как вы? Мне очень тревожно из-за ковида. Полно вокруг страшных историй. Но пока никто из наших не болеет (тьфу-тьфу-тьфу).

Школы перешли на онлайн-обучение, какая-то фигня происходит, если честно. Некоторые учителя, похоже, не знают как проводить занятия. Полишка в своей комнате, как в норке, сидит целый день за компом! А у нее год-то выпускной! Как ЕГЭ сдавать будут? Что с поступлением? Очень все непонятно и волнительно.

Мы все дома из-за локдауна, что очень непросто в двухкомнатной квартире. Представляю, как тяжело тем, у кого жилищные условия намного хуже! Напиши, как вы».

«Привет, Надюш! У нас все так же, как и у вас. Слава Богу, не болеем. Дуже тривожно за Машутку, она ждет второго, будет у нас со Славкой внучок в сентябре.

Здесь тоже все занятия перевели на онлайн, но вроде привыкаем. Анюта в колледже, Богдан в школе, справляются. Родители предлагали к ним в дом перебраться, места намного больше. Но мы решили остаться в городе. Все-таки здесь интернет получше будет.

Славка работает из дома, ты ж знаешь, он программист. А вот я пока без работы – ювелирный магазин, где я работала, закрылся. Хозяин говорит, на время, но кто ж знает, как все будет дальше? Скорее бы уже этот коронавирус закончился!

Полине желаем хорошо завершить учебный год. Удачи ей на экзаменах! Думаю, к лету ситуация с короной улучшится, все будет хорошо».

«Спасибо, мы тоже на это надеемся.

Слушай, Верка, ты же такая рукодельная! У тебя потрясающие работы в фотоальбоме «Хобби»! Ты ведь и шьешь, и вяжешь, и какие-то оригинальные поделки придумываешь! Это прямо невероятный творческий талант!

Ведь это все можно продавать! Подумай, тем более пока сейчас ты не работаешь. Можно разместить все эти фото в Инстаграмме или создать свой Телеграмм-канал. В общем, подумай над этим. У тебя классные работы, я уверена, они будут пользоваться спросом.

Рада, что в семье у вас все хорошо. Да еще и пополнение предвидится! Классно».

Февраль 2022г.

Надя бросила быстрый взгляд на часы. Подзадержались они в гостях, завтра же рабочий день! Хорошо Полишке в университет к третьей паре ехать, поспит подольше. Вон, сидит в кресле, уткнулась в свой телефон, заскучала совсем. Да и 15-летний племянник такой же: склонился над своим телефоном в кресле напротив.

Но прервать последовательную аргументацию Теминого папы никак не представлялось возможным. Это ж надо было Сергею под конец вечера вбросить тему отношений России с Украиной! Кстати, интересно, надо будет у Веры спросить, что у них там про Россию по телеку говорят.

Темина мама все пыталась успокоить мужа, напоминая ему про скачущее давление, но мужчина лишь отмахивался и продолжал свой эмоциональный монолог.

– Это все пустое бряцание оружием! – завершил он наконец длинную тираду. – Ничего серьезного не будет! И быть не может!

– Папа! – спокойно произнес Сергей. – Россия стягивает к границе войска.

– Да ты ж меня не слушаешь! Сынок, повторяю: это все пустое, все показуха только! Артем! – повернулся он к старшему сыну, – Скажи хоть ты ему.

– Пап, я согласен с Серегой: выглядит все очень странно. Но! – предупреждающе поднял он обе руки. – Предположить, что между Россией и Украиной будут военные столкновения – это вообще абсурд. Безумие.

Сергей пожал плечами. Помолчав, кивнул.

– Да, абсурд.

– Михал Михалыч! – поспешно сказала Милана, жена Сергея. – Спорить вообще не о чем. Тем более, что вы друг с другом согласны. Давайте выпьем за сегодняшний праздник, за день защитника Отечества! За мир и процветание обеих стран!

Март 2022г.

Надежда проснулась еще затемно. Полежала немного в тишине раннего утра, потом тихонько выбралась из-под одеяла. Последние недели она спала очень плохо: то заснуть никак не удавалось, то сон обрушивался урывками, на час-полтора, и потом снова приходилось маяться, переворачиваясь с боку на бок, то вот как сегодня – проснулась в такую рань, еще и семи нет, а казалось бы – суббота, можно было поспать подольше.

Женщина накинула халат и бесшумно вышла в кухню. Здесь на подоконнике ее ждала книга. Она читала ее уже вторую неделю, вернее, пыталась читать во время этой жуткой бессоницы, когда, опасаясь потревожить чуткий сон мужа, глубокой ночью выходила из комнаты.

Но читать получалось плохо. Глаза скользили по строчкам, быстро преодолевая целые абзацы, но смысл повествования ускользал и приходилось начинать заново, перечитывать, а потом перечитывать еще раз. Мысли роились и шебуршали где-то далеко – и от книги, и вообще от этой московской квартиры.

В этот раз текст тоже не нашел пути к сердцу. За окном прогрохотал грузовик. Надежда вздрогнула и закрыла книгу. Грузовик... А где-то далеко стрельба и взрывы, у кого-то рушатся дома, у кого-то погибают родные...

Нет, нет покоя, мир перевернулся. Уже почти месяц, а все никак не привыкнуть, все кажется сном, кошмаром, от которого можно взять и проснуться. Нужно проснуться, вот только как? Как сказал Тема, заядлый любитель фантастики: «Это не наша реальность, надо вернуться в свою».

И снова подумалось про Веру, про ее большую дружную семью, про детей, про двух, нет, уже трех внуков, младшая дочь Аня ведь тоже вышла замуж и не так давно родила. Где они все сейчас? Уехали, успели эвакуироваться? Там же детки маленькие, малыши совсем, как они? А старшая сестра Ольга со своей семьей? А родители Веры? А родные ее мужа? Написать бы подруге, спросить, узнать... Только как напишешь? Что сказать?

Надежда встала, тряхнула головой, отгоняя слезы. Нужно занять себя делом. Кекс, что ли, испечь? Закрыла поплотнее дверь в кухню, чтобы звук миксера не разбудил домашних, и начала готовить тесто.

Но мысли никак не хотели отгоняться. Руки привычно выполняли знакомую работу, а думалось об Украине, об обычных жителях, о Милане, жене Теминого брата Сергея, о том, что у нее, у Миланы, тетка и двоюродные брат с сестрой в Мариуполе, думалось о свекре и свекрови, у которых много друзей живет в Киеве, о папе, который постоянно смотрит новости, который никогда раньше не пил, а теперь не обходится без стопочки за обедом, о маме, прячущей от него алкоголь, думалось о разговорах на работе и еще больше о гнетущем молчании и об этой новой, постоянно встречающейся аббревиатуре – СВО.

«Ты очень впечатлительная. Не смотри и не читай новости» сказал Артем. Не получается. Можно прятаться от них, но они все равно настигают тебя.

Надежда поставила форму с тестом в духовку. Дверь в кухню открылась.

– Ой, Тема! Я все-таки разбудила тебя?

– Нет, я сам проснулся. О! У нас кексик будет? – мужчина радостно потер руки, потом глянул на жену, – Это во сколько ж ты встала?

Подошел, обнял ее.

– Что, малыш, опять не спалось?

Надя молчала.

– Так нельзя, нужно все-таки к врачу обратиться... Может, выпишет что-нибудь...

– Да нет, все нормально. Тема, – Надя посмотрела мужу в глаза, – я все время думаю про Веру.

– Ты так и не написала ей?

– Как написать? И что написать? Мир рушится, а я такая – «как ваши дела»?

Артем вздохнул.

– Просто скажи, что тебе не все равно, что с ними происходит.

– Это просто слова... Я помочь никак не могу.

– Слова поддержки тоже важны. Очень важны.

Апрель 2022г.

«Верочка, здравствуй, дорогая. Только сейчас нашла в себе силы спросить, как вы и где вы. Пожалуйста, напиши. Крепко обнимаю».

Ноябрь 2022г.

– Алло, Надюша, привет.

– Привет, мам. Как дела? Как папа?

– Да ничего, все нормально. Вы как? Полишка?

– Тоже все нормально, как обычно.

– Надь, ты новости смотрела?

– Нет, мы же телевизор не смотрим. Но если ты про Херсонскую область, то я знаю. Там снова ... – Надежда хотела сказать «бои», но сказала другое, – ...неспокойно.

Мама молчала, и дочь прекрасно понимала это молчание, как и то, что последует дальше.

– Ты про Верочку что-нибудь знаешь?

– Нет, мам. Ты уже спрашивала, ничего нового сказать не могу.

Надежда поскорее перевела разговор на другую тему, но шершавый осадок остался. Он беспокоил ее весь вечер, омрачал мысли, мешал участвовать в общем разговоре с мужем и дочкой. Полина что-то рассказывала за ужином, про какой-то предмет в ВУЗе, и Надя слушала, но не очень запомнила, о чем была речь. Кажется, про зачет автоматом.

В «Одноклассниках» за несколько дней ничего не изменилось: от Веры, по-прежнему, ответа не было. Надя зашла к подруге на страничку, чтобы в который раз увидеть все ту же надпись под ее именем «была 27 марта в 18:43». И все, с тех пор на сайт не заходила.

Глаза скользнули вверх, на предыдущее сообщение, последнее от Веры – такое радостное и бодрое поздравление с Новым 2022 годом, а потом еще выше, и еще. Сама не зная почему, Надя рассеянно крутанула колесико мышки. Лента сдвинулась, уводя женщину в переписку прошлых месяцев и лет. Надежда принялась жадно читать, читать все, что писала когда-то сама и все, что получала от Веры. Это было так захватывающе и так сюрреалистично: время двигалось вспять.

Вот конец ноября 2021 года – у Ани родилась девочка, и Надя поздравляет Веру с рождением еще одной внучки. А вот снежный январь 2021-ого – Аня выходит замуж, и подруга выкладывает красивые фотографии со свадьбы младшей дочери.

Вот лето 2020-ого – Вера поздравляет Надину дочку Полину с поступлением в ВУЗ и желает ей успехов. А вот и Надино сообщение несколькими днями ранее – она радостно рассказывает о поступлении Полишки в Бауманку.

Волнения, переживания, радостные восклицания, улыбающиеся смайлики, фотографии, открытки, грустные новости, хорошие новости, слова поддержки, слова сочувствия, слова благодарности, поздравления, пожелания... Надежда крутила колесико мышки и уходила все дальше во времени, назад, назад, во все многочисленные «привет», «как дела?», «что нового?», «как настроение?», с упоением читая десятилетнюю переписку, вяло текущую, но все же не прекращающуюся, вспоминая и будто заново проживая все значимые события в своей семье и в семье Веры.

А вот и самое начало, 2012 год. «Надюх, давай как-нибудь созвонимся в Телеграмме. Вот мой телефон» и дальше длинный украинский номер. Ну надо же, как же Надя могла забыть? Конечно, вот она ответила, что будет очень рада, написала свой российский номер. И все. Они так и не созвонились.

– Может, что-нибудь посмотрим?

Надежда рассеянно глянула на мужа.

– Что?

– Ты там скоро закончишь? Предлагаю сериал посмотреть. Или фильм какой-нибудь.

– Я... нет... то есть да, скоро... Тема, слушай, у меня же Веркин телефон есть. Я же позвонить могу. Или написать.

Артем подошел к столу и заглянул в монитор.

– Да. Можно позвонить. Или написать. Но... – он помедлил немного, потом все же закончил фразу, – будь готова.

Надя посмотрела мужу в глаза. Не нужно больше ничего говорить. Все понятно, все и так понятно.

Будь готова, что Вера прочтет и не ответит.

Будь готова, что ответит кто-то другой и скажет, что у подруги все плохо – так, стоп: нужно остановиться, не думать, что именно «плохо» может быть.

Будь готова, что Вера обматерит, осыпет проклятиями. Твоя страна разрушила мирную жизнь ее страны, ее города.

События 24-ого февраля провели черту, раскололи жизнь людей двух соседних стран на «до» и «после». Рушились не только здания – рушились казавшиеся прочными узы, молниеносно и сокрушительно разрывались взаимоотношения. Непримиримыми врагами становились члены семьи, близкие друзья, коллеги, знакомые, соседи. Находящиеся по разные стороны конфликта, придерживающиеся противоположных взглядов, одинаково обвиняющие друг друга в предательстве.

Невозможно предсказать каким будет ответ подруги, невозможно ни в чем быть уверенной. Будь готова абсолютно ко всему.

Надежда ввела в телефон украинский номер, добавила Веру в список контактов и вошла в Телеграмм. Вдруг подумалось, что Вера повторила жизненный сценарий своих родителей: ее сестра Ольга на 3 года старше, а брат Андрей на 10 лет младше. Практически абсолютно также сложилось и в ее семье: две дочки с разницей в возрасте в 3 года и сын, младше своих сестер на 14 и 11 лет соответственно.

Да и у самой Нади, как это удивительно, та же история! Как-то раньше это не приходило в голову. Она – единственный ребенок у родителей, также, как и Полина – единственный ребенок у них с Артемом.

Женщина отогнала посторонние мысли. Поняла, что просто тянет время. Что очень волнуется и никак не может сосредоточиться на деле. Ну, что же ты медлишь, прикрикнула на себя, пиши!

«Вера, привет. Это Надя. Я в Одноклассниках писала тебе весной». Нет, не так, не это важно.

«Здравствуй, подруга, это Надя. Что там у вас?» Нет, так тоже плохо. Что значит «что там у вас»? Взрывы там у них, боль, смерть, страх, отчаяние.

«Верочка, дорогая, это Надя. Вот нашла твой номер, а то в Одноклассниках от тебя нет никаких сообщений». Вообще не то, ерунда.

«Здравствуй, Вера. Это Надежда». Все, так и надо оставить. Коротко и ясно. И посмотреть, каким будет ответ.

– Я готова!

Надя сказала это вслух, набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула. Повторила:

– Я готова ко всему.

Сообщение отправилось. Женщина глядела на два своих коротких предложения, и ей хотелось думать, что вот прямо сейчас, за тысячи километров отсюда, Вера прочитает и непременно сразу же ответит.

– Родители! Мы сегодня смотрим что-нибудь? – вклинился в ее размышления требовательный вопрос дочери.

– Да-да, конечно!

Весь фильм Надежда держала телефон в руках или на коленях. Дважды она получала сообщения, но оба раза не от Веры. От Веры пришло только назавтра, в середине загруженного рабочего дня. «О, привет! Неожиданный приятный сюрприз!» написала подруга.

И Надя от облегчения чуть не расплакалась. Ей даже показалось, будто внутри, где-то в области грудной клетки, лопнула натянутая тревожная струна ожидания. Не медля и не сомневаясь, она быстро набрала «Как вы?» и не отрывала глаз от экрана, пока на том конце Вера писала короткий ответ.

«Все живы».

Октябрь – декабрь 2025